2. Паломничество

2.1 В двух тысячах лет от дома

Холстен Мейсон начал просыпаться в кошмар клаустрофобии, но подавил ее почти сразу же, как она на него навалилась. Опыт позволил ему понять, где он находится и почему это не повод паниковать, но древние обезьяньи инстинкты все-таки получили свое мгновение славы, огласив коридоры его разума воплями: «Ловушка! Ловушка!»

«Гребаные обезьяны». Он был весь ледяной и находился в пространстве, где едва помещался, ощущая, как чуть ли не тысяча иголок выходят из его серой онемевшей кожи, а трубки выдергиваются из еще более интимных областей, и все это делалось абсолютно без заботливой бережности.

Обычное дело для стазис-камеры. Ему хотелось бы думать, что он искренне ненавидит стазис-камеры, но в настоящий момент ни один представитель человеческой расы не мог себе такого позволить.

На мгновение ему показалось, что это все: его будят, но не выпускают, навсегда оставив за промерзшим стеклом, неуслышанным и незамеченным в огромном и пустом корабле с замороженными трупами, направляющемся в никуда сквозь глубокий космос.

Первобытная клаустрофобия навалилась на него второй раз. Он уже пытался поднять руки, чтобы ударить в прозрачную крышку над собой, когда с шипением началась разгерметизация и тусклый рассеянный свет сменился ослепительными лампами корабля.

Глаза у него даже не моргнули. Стазис-камера начала готовить его тело к пробуждению задолго до того, как соизволила включить его сознание. Он запоздало подумал, не случилось ли чего. Существовал весьма ограниченный перечень обстоятельств, при которых его разбудили бы. Однако сигнала тревоги он не услышал, а ограниченное табло статуса, доступное внутри камеры, состояло исключительно из нормальных голубых полосок. «Если, конечно, именно оно не сломалось».

Корабль-ковчег «Гильгамеш» был построен так, чтобы прослужить очень и очень долго, с использованием всех умений и знаний, которые цивилизация Холстена смогла вырвать из холодных, иссушенных вакуумом рук своих предков. Тем не менее такая возможность оставалась, ибо как можно верить, что какой-то механизм – любой механизм, любое творение рук человеческих – сможет выдержать те ужасающе долгие сроки, которых потребует это путешествие?

– С днем рождения! Теперь ты – самый старый человек в истории! – произнес резкий голос. – А теперь поднимайся-ка на ноги, ленивый ты забулдыга! Ты нам нужен.

Глаза Холстена остановились на лице – формально женском. Оно было жестким, морщинистым, с костлявым подбородком и выпирающими скулами, а волосы у нее были таким же коротким ежиком, как у него. Стазис-камеры человеческих волос не любили.

Иза Лейн: старший бортинженер основной команды «Гильгамеша».

Он попытался придумать какую-то шутку насчет того, как не ожидал, что окажется ей нужен, но слова у него не выговаривались, так что он бросил. Она поняла достаточно, чтобы одарить его презрительным взглядом.

– «Нужен» не значит «желанен», старик. Вставай. И застегни костюм: у тебя жопа вываливается.

Чувствуя себя столетним инвалидом, он сгорбился, поерзал и выбрался из похожей на гроб капсулы, в которой он покоился… сколько?

«Теперь я самый старый человек в… где?» Слова Лейн вернулись к нему уколом осознания.

– Эй, – сказал он хрипло, – сколько? Как далеко?

«Мы хоть вышли из Солнечной системы? Должны были, раз уж она сказала такое»…

И словно получив способность видеть сквозь эти тесные, давящие стены, он внезапно ощутил бесконечную пустоту, которая должна находиться за корпусом – пустоту, в которую не проникал ни один человек со времен доледникового периода, с тех дней Старой Империи, много тысяч лет назад.

Стазис-отсек основной команды был тесным, едва вмещая их двоих и ряды гробов: его собственный и еще два были открыты и пустовали, а в остальных лежали не совсем трупы других жизненно важных членов экипажа – на тот случай, если им понадобится возобновить активное участие в функционировании корабля. Лейн пробралась к люку, распахнула его и только потом ответила, глядя на него через плечо уже без всякой насмешки:

– Одна тысяча восемьсот тридцать семь лет, Мейсон. По крайней мере, так говорит «Гильгамеш».

Холстен плюхнулся на порог стазис-отсека: ноги внезапно отказались его держать.

– И как… как он держится? Ты?.. – Вопросы рассыпались у него в голове. – Сколько ты не спишь? Ты проверила… груз, остальных?..

– Я не сплю уже девять дней, пока тебя любовно облизывали, готовя к побудке, Мейсон. Я все проверила. Все удовлетворительно. Они хорошо, надежно сработали, когда строили этого парня.

– «Удовлетворительно»? – Он ощутил неуверенность этого слова. – Тогда все…

– «Удовлетворительно» в том смысле, что у нас четыре процента отказов камер для груза, – бесстрастно сообщила она ему. – Я считаю, что для почти двух тысячелетий это удовлетворительно. Могло быть хуже.

– Точно. Да, конечно.

Он снова поднялся на ноги и прошел к ней. Пол холодил его босые ступни. Он попытался понять, они разгоняются, тормозят или это просто командный отсек вращается вокруг своей оси ради силы тяжести. Определенно, что-то позволяет ему стоять на полу. Однако если и существовал какой-то орган чувств, способный распознать тонкие отличия между всеми оттенками искусственной тяжести, его предки почему-то не озаботились его развить в процессе эволюции.

Он постарался не думать о том, что означают эти «четыре процента», как и о том, что удобно обезличенное слово «груз» означает очень значительную часть выжившего человечества.

– И вообще, для чего я понадобился?

Ведь большинство остальных остались спать! Тогда что же за странные обстоятельства могли потребовать его присутствия, когда большая часть командного состава, ученых, охраны и инженеров по-прежнему заключены в ледяном стазисе без снов?

– Поймали сигнал, – объяснила Лейн, внимательно следя за его реакцией. – Да, я так и подумала, что это заставит тебя зашевелиться.

Он сыпал вопросами, пока они шли по коридору к связистам, но Лейн задала предельную скорость и игнорировала его, предоставляя шататься и спотыкаться из-за того, что ноги постоянно пытались его подвести.

Фрай Гюин оказался третьей ранней пташкой, как и догадывался Холстен. Какой бы ни была чрезвычайная ситуация, для нее потребовались присутствие командира «Гильгамеша», его старшего бортинженера и классициста. Сказанное Лейн отлично это объясняло. «Сигнал». И что это могло означать в этой дали? Либо нечто совершенно чуждое, либо осколок Старой Империи, а в этой области Холстен был экспертом.

– Он слабый и сильно искаженный. На самом деле «Гильгамеш» долго даже не понимал, что это такое. Надо, чтобы ты попробовал его разобрать.

Гюин был щуплым низеньким мужчиной, но нос и рот у него словно пересадили с гораздо более крупного лица. Холстен припомнил, что его стиль командования – это смесь агрессивной мотивации и умелого делегирования. Казалось, Холстен всего несколько дней назад стоял под этим суровым взглядом, собираясь забраться в свою стазис-камеру, но когда он покопался в воспоминаниях, пытаясь определить, сколько же дней назад это было, то обнаружил непреодолимую серую область, смутное ощущение того, что его чувство времени не работает.

«Похоже, две тысячи лет дают о себе знать». Каждые пару минут он заново поражался тому нелепому везению, благодаря которому они все вообще здесь находятся. «Удовлетворительно», как сказала Лейн.

– А откуда он исходит? – спросил Холстен. – Именно оттуда, откуда мы думали?

Гюин молча кивнул. Лицо у него было спокойным, но Холстен ощутил восторженный трепет. «Она здесь! Это все-таки была правда».

«Гильгамеш» не просто наугад улетел в пустоту, спасаясь от конца всего того, что они оставили позади. Настолько самоубийцами они все-таки не были. Они шли по картам и маршрутам Старой Империи, собранным с отказавших спутников, с осколков кораблей, с разбитых скорлупок орбитальных станций, наполненных мумифицировавшимися в вакууме трупами бывших хозяев Земли. Вакуум и стабильные орбиты хранили их, пока планету внизу уничтожал лед.

И среди этих останков оказались звездные карты, изображавшие те участки галактики, где ходили древние.

Ему показали сигнал, полученный приборами «Гильгамеша» издалека. Это было относительно короткое послание, которое непрерывно повторялось. Явно не оживленная радиоболтовня процветающей колонии за пределами Солнечной системы: на это, конечно, не стоило надеяться, с учетом того, сколько времени прошло.

– Может, это предупреждение, – предположил Гюин. – Если это так и если имеется какая-то опасность, нам нужно знать.

– А если есть какая-то опасность, что именно мы станем делать? – негромко спросил Холстен. – Разве мы можем сейчас хотя бы изменить направление так, чтобы не попасть в эту систему?

– Мы сможем подготовиться, – практично сказала Лейн. – Если это какое-то грандиозное происшествие, которого мы не заметили и которое не уничтожило передатчик, то мы могли бы попробовать изменить курс. Если это… эпидемия, или враждебные инопланетяне, или еще что-то, то… ну, это было давно, я думаю. Наверное, сейчас это уже не важно.

– Но у нас есть карты. В крайнем случае мы можем проложить маршрут к следующей планете, – добавил Гюин. – Просто пролетим мимо их солнца и отправимся дальше.

К этому моменту Холстен перестал его слушать: он сгорбился в кресле, слушая через наушник передаваемый «Гильгамешем» сигнал и глядя на визуальные отображения частот и закономерностей, выводя из корабельной библиотеки справочники.

Он отлаживал интерпретацию сигнала, проводя через все известные дешифровочные алгоритмы, которые использовались той давно погибшей цивилизацией. Он уже множество раз этим занимался. Очень часто сигнал был закодирован так, что не поддавался возможностям современной криптографии. Иногда получалась нормальная речь, но на одном из тех проблемных языков, которые никому не удавалось разгадать.

Он слушал и применял свои дешифровки – и к нему полетели слова из того официального древнего языка ушедшей эпохи чудес и изобилия… и ужасающих способностей к разрушению.

– Имперский С, – уверенно заявил он.

Это был один из самых распространенных известных языков, и, если бы ему удалось заставить свои мозги заработать как следует, вычищенное послание перевести можно было бы запросто. Оно содержало сообщение, которое наконец раскрылось перед ним, словно цветок, высыпав свое краткое, сжатое содержание на языке, который умер еще до наступления льда.

– Что?.. – раздраженно начал Гюин, но Холстен вскинул руку, требуя тишины, снова проигрывая все сообщение и наслаждаясь своим кратким моментом триумфа.

– Это сигнал бедствия, – объявил он.

– Бедствия в смысле «Не приближайтесь»? – уточнила Лейн.

– Бедствия в смысле «Прилетите за мной», – сообщил им Холстен и, встретившись с ними взглядом, увидел в их глазах тот первый проблеск надежды и изумления, который почувствовал и сам. – Даже если там никого нет – а там почти наверняка никого нет, – там осталась техника, работающая техника. Что-то дожидалось нас там тысячи лет. Только нас.

На мгновение это известие оказалось настолько весомым, что их невнятная подспудная неприязнь к нему почти исчезла. Они – три пастыря, ведущие свое человеческое стадо в новую землю обетованную. Они – родители – основатели будущего.

А потом Гюин хлопнул в ладоши.

– Отлично. Прекрасная работа. Я распоряжусь, чтобы «Гильгамеш» разбудил ключевой персонал для начала торможения. Мы в этой рискованной игре выиграли. – Ничего не было сказано о тех, кто остались позади, кому даже не дали шанса сделать ставки. Не были упомянуты и другие корабли-ковчеги, ушедшие по другим курсам: Земля выплевывала последние комки своих обитателей перед тем, как отступить перед поднимающимся ядовитым приливом. – Вы оба возвращаетесь в свои ячейки.

Между ними и источником сигнала все еще оставался как минимум век безмолвного, смертельно-холодного пути.

– Дайте мне хотя бы полвахты бодрствования, – автоматически проговорил Холстен.

Гюин гневно посмотрел на него, внезапно вспомнив, что не хотел включать Холстена в основную команду: слишком стар, слишком самовлюблен, слишком сильно гордится своим драгоценным образованием.

– С чего бы?

«С того, что холодно. С того, что это – как смерть. С того, что я боюсь не проснуться – или что вы меня не станете будить. С того, что мне страшно».

Однако Холстен беззаботно пожал плечами:

– Я же еще успею поспать, так ведь? Дайте мне хотя бы посмотреть на звезды. Всего полвахты, а потом я лягу. Кому от этого станет хуже?

Гюин презрительно хмыкнул, но неохотно кивнул.

– Дашь мне знать, когда пойдешь. Или если будешь последним, то…

– Погашу свет, да. Я помню процедуру.

На самом деле эта процедура представляла собой сложную дублирующую проверку корабельных систем, но почти все сложные элементы «Гильгамеш» выполнял самостоятельно. Всех членов основной команды обучили ее проведению. Процедура была почти такой же простой, как зачитывание списка: и обезьяна справилась бы.

Гюин удалился, качая головой, а Холстен покосился на

Лейн, однако та уже проверяла технические показатели: профессионал до мозга костей.

Однако позже, когда он сидел в наблюдательном куполе и смотрел на чуждую россыпь звезд – за две тысячи лет от тех созвездий, которые могли знать его предки, – она присоединилась к нему и оставалась рядом неуютные пятнадцать минут, ничего не говоря. Ни один из них не смог облечь свое предложение в слова, но благодаря выгнутой брови и незаконченному взмаху руки они в результате оказались без корабельных костюмов, прижимаясь друг к другу на прохладном полу под плавно вращающейся над ними вселенной.

2.2 Другие дети Земли

Имя, на которое она отзывается, имеет две формы: простую и сложную. Простая состоит из ряда последовательных жестов, точное движение педипальп передает ограниченное количество информации. Более длинная форма включает также притоптывание и дрожь, добавляя тонкий вибрационный подтекст к примитивному размахиванию и меняясь с настроением, временной формой высказывания и с тем, к кому она обращается: к доминантной или подчиненной самке или к самцу.

Нановирус усердно трудится, делая все, что позволяет этот неожиданный материал. Она – результат многих поколений направленной мутации, ее существование безмолвно свидетельствует обо всех тех неудачниках, которые так и не дали потомства. Зовите ее Порцией.

Движение по лесу – это движение по высоким путям, с ветки на ветку, где каждое дерево – это мир в миниатюре. Переходы происходят там, где ветви соприкасаются, то вверх тормашками, то в нормальном положении. Подъемы по вертикальным стволам, а потом прыжки там, где веток нет, увлекая за собой страхующую нить и надеясь, что взгляд и разум правильно определили расстояние и угол.

Порция крадется вперед, оценивая дистанции: ее ветка выдается в пропасть, так что она целую минуту тщательно прикидывает, получится ли у нее перепрыгнуть на следующую, – и решает, что не получится. Выше крона переходит в переплетение тонких веточек, которые ее веса не выдержат. Порция намного крупнее своей крошечной предтечи: полметра от клыков до прядильного органа, настоящий кошмар арахнофоба. Ее экзоскелет усилен внутренними хрящами, которые прежде служили только для крепления мышц. Ее мышцы тоже стали эффективнее, а часть из них расширяет и сокращает ее брюшко, активно прогоняя воздух через легочную книжку, так что теперь она не просто пассивно забирает кислород. Это позволяет ускорить метаболизм, регулировать температуру тела и быстро и длительно двигаться.

Внизу находится лесная почва, по которой нельзя безопасно перемещаться. Там водятся хищники покрупнее Порции, и, хотя она уверена в своей способности их перехитрить, на это уйдет время, а уже близятся сумерки.

Она осматривается и обдумывает варианты своих действий. У нее великолепное зрение, которое она унаследовала от той крошечной охотницы, с которой началась эволюция. Большие темные круги ее основных глаз значительно крупнее, чем у любого из людей.

Она поворачивает тело, чтобы видеть своих спутников, полагаясь на то, что периферийные глаза предупредят ее об опасности. Бьянка, вторая самка, по-прежнему остается позади, у ствола, она следует за Порцией и готова ей довериться. Бьянка крупнее, но Порция – лидер, потому что размеры и сила уже очень давно перестали быть самыми ценными качествами их вида.

Третий ее спутник, самец, расположился ниже Бьянки и, широко расставив лапы, висит на дереве, глядя вниз. Возможно, он считает, что стоит на страже, но Порции представляется, что он просто задумался. Очень жаль, потому что он ей нужен. Он меньше нее, он может прыгать дальше и приземляться на более тонкие ветки.

Все трое уже пятьдесят дней как вышли за пределы своей территории. Представителям их вида свойственно любопытство. Именно то качество, которое помогало их крошечным предкам создавать мысленную карту окружающего их мира, превратилось в способность фантазировать, спрашивать, что находится за лесом. Народ Порции – прирожденные исследователи.

Она поднимает педипальпы белой стороной вверх, давая сигнал: «Иди сюда!» Называть его по имени нет нужды. Самки не зовут самцов по имени. Он замечает движение боковым зрением и дергается. Он постоянно дергается, пугаясь собственной тени, жалкое создание. У нее сложилось четкое мнение о нем, и гораздо более благоприятное – о Бьянке. Ее мир состоит из более ста личностей – преимущественно самок, – с которыми она поддерживает тщательно выверенные отношения. Нановирус усердно подгоняет ее вид к созданию социума. Хотя мозг у этого потомка первой Порции решительно меньше, чем у человека, она, как и ее далекая предшественница, умевшая добиваться удивительных результатов со своим крошечным узелком нейронов, обладает внушительной способностью решать задачи: физические, пространственные, теоретические, социальные. Ее вид оказался плодотворной почвой для работы нановируса.

Самец осторожно проползает под Бьянкой и перепрыгивает на ветку к Порции, волоча за собой белую страховочную нить.

«Перекинуть мост, – приказывает она ему, как только он оказывается достаточно близко для нормальной коммуникации, – быстро». Основная часть ее речи – визуальная, быстрое перемещение педипальп. Богатейший контекст (в основном ее общее недовольство им) передается вибрацией ее мелькающих лап.

Он коротко передает свое скромное согласие и выдвигается по ветке так далеко, как осмеливается, а потом снова и снова примеряет положение лап перед задуманным прыжком. Порция сигнализирует Бьянке свою досаду, но ее спутница наблюдает за чем-то, происходящим внизу. Нечто, похожее на ходячий коврик, ползет по лесной земле: это тоже паук, но из тех, кого нановирус смог одарить большим размером – но и только. Массивный, как полдюжины Порций, он убьет ее мгновенно… если сможет поймать.

Бьянке хочется есть. Она указывает на наземного ползуна и лениво предлагает прервать их путешествие именно сейчас.

Порция задумывается – и находит, что это предложение не лишено достоинства. Она дожидается, чтобы самец сделал прыжок, – что у него получается легко, несмотря на весь его трепет, – и оставляет его перемещаться обратно по его собственной нити, чтобы начать строительство моста. После этого она дает сигнал Бьянке, и они обе начинают спускаться.

Мохнатый охотник внизу сосредоточен на собственном желании поесть: на поверхности земли достаточно разнообразных видов добычи, многие из которых остались неудачными результатами работы нановируса. Выжило и несколько видов позвоночных: мыши, птицы, карликовые олени, змеи – но все попытки вируса воздействовать на них провалились. Эксперимент Керн требовал обезьян, и она позаботилась о том, чтобы избранники зеленой планеты не испытывали конкуренции со стороны близких родственников. Позвоночные, с которыми предстояло взаимодействовать обезьянам, были устроены так, чтобы отторгать вирус. Они почти не изменились.

Никто не принимал в расчет беспозвоночных – сложную экосистему крошечных ползающих созданий, которым предстояло стать всего лишь лесами, по которым будут подниматься ввысь отсутствующие обезьяны.

В огромном количестве случаев – как, например, с потомком тарантулов, за которым наблюдает Порция, – вирус хоть и смог спровоцировать рост, но искомая нейронная сложность не возникла. Часто не хватало давления экосистемы, которое обеспечило бы отбор по такой способности. Осознание своего «я» и способность осмысливать вселенную сами по себе не обязательно являются условиями выживания. Порция – это то редкое (хотя и не единственное) исключение, когда усилившиеся когнитивные способности обеспечили моментальное и подавляющее преимущество.

Похожий на коврик охотник останавливается, уловив еле заметные вибрации. Поверхность почвы покрыта его нитью, которая образует неопрятный, но чуткий орган чувств, сообщающий ему о движениях добычи. Против столь примитивного создания Порция и ее родня предпочитают использовать способы охоты, которые не менялись тысячелетиями.

Порция уже рассмотрела рисунок нитей внизу, проходящих по опавшим листьям, почти неразличимых взору, не обладающему ее остротой. Она опускает вниз переднюю лапу и аккуратно играет нитями, красноречиво разговаривая с помощью касания и движения, создавая призрачную добычу и придавая ей иллюзорные размер, удаленность и вес, полностью сфабрикованные ее умением. Она вторгается в примитивное сознание наземного охотника с такой точностью, словно действительно способна вживить в него свои мысли.

Он продвигается на несколько шагов, проверяя это ощущение, не до конца убежденный. Она предполагает, что ему уже случалось чудом спасаться от кого-то из ее родни. Огромное косматое брюхо поднято в готовности выбросить облако острых волосков, которые забьются Порции в легочные книжки и вызовут раздражение в суставах.

Она снова осторожно опускает лапу, дергая и подтягивая, показывая, что иллюзорная добыча удаляется и вскоре вообще уйдет. Ее тело такое же пятнистое и неровное, как у ее предков, и примитивные глаза наземного охотника ее не различили.

Он неожиданно заглатывает наживку – волосатым вихрем несется по перегною в никуда, а Бьянка падает ему на спину клыками вперед, вонзая их в то место, где лапы соединяются с туловищем, а потом отпрыгивает на несколько длин тела, чтобы не попасть под ответный удар. Охотник бросается за ней, но тут же спотыкается, резко потеряв твердость лап. Спустя несколько мгновений он уже дергается и трясется под действием яда, а две самки ждут, чтобы он перестал двигаться (хотя при этом останется жив), и не подходят питаться. В особенности Бьянка остается в напряжении, готовая отскочить в случае необходимости. Ее брюшко колышется, чуть сокращаясь и раздуваясь, прогоняя воздух через легочную книжку.

Сверху на них тоскливо смотрит самец и, когда Порция поднимает взгляд, чтобы его проверить, просит разрешения покормиться. Она приказывает ему сначала закончить работу.

Спустя мгновение он спрыгивает чуть ли не прямо на нее, заставляя инстинктивно отскочить. Она неудачно приземляется и падает на спину, а потом гневно поднимается. Бьянка чуть не убила самца, но тот топает и отчаянно жестикулирует: «Близко опасность! Опасность! Плевуны!»

И он не ошибся: идут ее древние враги.

Плюющиеся пауки, скитоды, шли одним темпом с родичами Порции с самых их крошечных истоков. Размерами они где-то между нею и наземным охотником, однако размер не был ключом к доминированию даже в довирусные времена. Сейчас она видит, как они настороженно подползают ближе, целый отряд: шесть… нет, восемь… особей, рассредоточившихся и бдительных. Они спустились со своей паутины на охоту. Они охотятся стаями, эти эволюционировавшие плевуны, и Порция понимает, что они – не животные, хоть и не достигли того уровня, какой получила она. Эти крупные шаркающие убийцы постоянно находятся на окраинах мира Порции – жестокие скрытные дикари, чье невидимое, но неизменное присутствие не позволяет молодняку удаляться от гнезда.

Если бы численность была равной, то Порция и Бьянка стали бы сражаться за свою добычу – ведь плевуны явно шли по следу того охотника. Однако восемь – это слишком много, даже с учетом тех дополнительных хитростей, к которым могут прибегнуть эти трое путешественников. Скитоды смогут разбросать свои липкие ядовитые нити слишком густо. Хотя зрение у них слабое, а Порция и ее родичи достаточно сообразительны, чтобы предугадывать, и достаточно подвижны, чтобы уворачиваться, при таком количестве сетей вероятность уйти будет слишком низкой.

Плевуны же прекрасно знают, какую опасность представляют собой собратья Порции. Эти два вида сталкиваются на протяжении жизней бесчисленных поколений, с каждым разом все лучше понимая противника. Сейчас и те и другие осознают, что их соперники нечто меньшее, чем родичи, но нечто большее, чем добыча.

Порция и Бьянка автоматически принимают угрожающие позы, поднимая передние конечности и демонстрируя клыки. Порция соображает, не уравновесит ли шансы ее новое секретное оружие. Ее разум проигрывает вероятные сценарии с участием самца и без него. Численность противника представляется ей слишком большой для уверенной победы, а ее задача стоит на первом месте. В ее сознании имеется некий метаплан, такой же, как нахождение пути от А к Б, который составляли ее дальние предки, – вот только теперь целью является не просто какая-то точка в пространстве, а нематериальные условия победы. Бой с плевунами скорее всего лишит ее возможности достичь того, что она наметила.

Она подает остальным двум знак отступить, делая свои жесты достаточно размашистыми и медленными, чтобы их смогли уловить менее зоркие глаза плевунов. Понимают ли они ее? Этого она не знает. Она даже не может сказать, есть ли у них какой-то способ общаться друг с другом, который был бы похож на ее собственный визуальный и вибрационный язык. Тем не менее они не приближаются: никаких плевков и только минимальная демонстрации угрозы – пока Порция со своими спутниками отступает. Лапы Бьянки отбивают фоновое ворчание досады и раздражения. Будучи крупнее Порции, она охотнее идет на физическую конфронтацию. Она сейчас здесь потому, что такое поведение тоже бывает полезно, но по той же причине осознает необходимость следовать указаниям Порции.

Они поднимаются обратно, понимая, что им снова придется охотиться, и надеясь, что клан скитод удовлетворится тем, что им оставлено. Порой плевуны идут следом, и тогда придется выбирать между быстрой схваткой или засадой.

До темноты они успевают завалить паука-кругопряда, а самец ловит зазевавшуюся мышь, но это нельзя назвать сытной трапезой. Активный образ жизни и модифицированная анатомия Порции означают, что в расчете на единицу веса ей нужно гораздо больше пищи, чем ее предкам. Если бы им пришлось жить одной только охотой, их путешествие заняло недопустимо долгое время. Однако в багаже у Бьянки есть четверка живых тлей. Она выпускает малюток присосаться к растениям, отгоняя самца на тот случай, если он забудет, что они не для поедания… по крайней мере, пока. С наступлением сумерек, когда Порция уже спряла в кроне временный шатер, дополнив его сторожевыми нитями, растянутыми во все стороны, тли дают клейкий нектар, который пауки могут пить, словно питательные разжиженные внутренности своей добычи. Прирученные тварюшки послушно возвращаются к Бьянке в паутину, зная только, что с ней они в безопасности, и не понимая, что в экстремальной ситуации сами станут трапезой.

Порция все еще голодна: нектар – это только способ выживать, в отличие от настоящей добычи не приносящий удовлетворения. Ей трудно оставаться на месте, зная, что поблизости есть тли… и самец, но она способна смотреть вперед и видеть, что ее долгосрочный план пострадает, если съесть их сейчас. Ее семейство всегда специализировалось на том, чтобы смотреть вперед.

И заглядывать еще дальше. Сейчас она пригнулась у входа во временный шатер, ставший их лагерем. Бьянка и самец примостились к ней ради тепла. Порция смотрит в прорехи кроны на огоньки, населяющие ночное небо. Ее народ знаком с ними, видит их тропы и их закономерности и знает, что они тоже двигаются. Порция понимает, что их небесные пути достаточно предсказуемы, чтобы ими можно было пользоваться для ее собственной навигации. Однако среди этих огней есть один особенный. Один огонек не проходит медленный путь по небу длиной в год, а спешит мимо: настоящий путешественник, как она сама. Порция смотрит вверх и видит, как эта крошечная искорка отраженного света идет в вышине: единственное подвижное пятнышко в бесконечной темноте – и ощущает свое родство с ним, одаряя эту кружащую по орбите точку той долей паукообразной индивидуальности, какую способна вообразить.

2.3 Варианты загадки

На этот раз из морга вышла вся основная команда. Холстен появился чуть ли не последним, спотыкаясь на онемевших ногах и дрожа. Тем не менее выглядел он лучше многих.

Его краткая вылазка – сущие мгновения личного времени и к тому же сто лет назад – немного его расслабила. Большинство из тех, кого он сейчас видел, в последний раз открывали глаза еще тогда, когда «Гильгамеш» бороздил Солнечную систему с распадающейся скорлупкой Земли.

Они набились в комнату для инструктажа: серые лица, бритые головы. Некоторые казались истощенными, некоторые – раздувшимися. Кое у кого на коже были бледные пятна: какой-то побочный эффект сна, и Холстен даже не пытался угадать, каким именно процессом он вызван.

Он заметил Гюина, который выглядел бодрее остальных присутствующих, и догадался, что глава миссии распорядился разбудить себя раньше, чтобы утвердить свою бодрую энергичную власть над комнатой, заполненной зомби.

Холстен проверил представленные подразделения: командное, техническое, научное – и, похоже, безопасность в полном составе. Он попытался поймать взгляд Лейн, но та только мельком на него взглянула, ничем не выдавая какую-то связь вековой давности.

– Так! – Резкий тон Гюина привлек всеобщее внимание, как только несколько отстающих наконец прошаркали внутрь. – Мы на месте. Добрались с пятипроцентной потерей груза и примерно тремя процентами поломок, как сообщили техники. Я считаю это величайшим подтверждением силы духа и воли человечества, какое только знала история. Вам всем следует гордиться тем, чего мы добились. – Однако интонации у него были враждебными, а не поздравительными, и действительно, он продолжил: – Однако настоящая работа нам только предстоит. Мы на месте, и, как вам всем известно, это якобы одна из тех систем, которые навещал космический флот Старой Империи. Мы направлялись сюда, потому что это были ближайшие координаты, по которым мы могли надеяться найти пригодную для жизни планету за пределами Солнечной системы, а возможно, даже пригодную к использованию технику. Вы все знакомы с планом: у нас имеются их звездные карты, и на относительно небольшом расстоянии отсюда расположены другие подобные точки – всего лишь в кратких перелетах по сравнению с теми расстояниями, которые мы уже прошли без несчастных случаев.

«Или всего с пятью процентами несчастных случаев», – подумал Холстен, но не стал произносить этого вслух. С точки зрения классициста заявление Гюина относительно масштабов присутствия империи в этой системе было исключительно гипотетическим, да и сам термин «Старая Империя» бесил своей неточностью. Большинство присутствующих, судя по их виду, все еще толком не пришли в себя и могли только слушать то, что им говорили. Он снова посмотрел на Лейн, но та, казалось, была полностью сосредоточена на капитане.

– Однако большинство из вас не в курсе, что по пути сюда «Гильгамеш» перехватил передачу, которая шла из этой системы и которую определили как автоматический аварийный маяк. У нас имеется функционирующая техника. – Он поспешил продолжить, пока никто не успел вставить какой-нибудь вопрос. – Поэтому «Гильгамеш» рассчитал такой курс, который затормозит нас на орбите этой звезды, и на выходе мы будем двигаться достаточно медленно, чтобы результативно пройти вблизи источника сигнала – планеты этой системы.

Тут его аудитория начала просыпаться, посыпались вопросы, но Гюин взмахом руки прекратил шум.

– Это так. Планета на отличной позиции, как нам и было обещано. Это было тысячу лет назад, но космосу все равно. Она здесь, и Старая Империя к тому же оставила нам подарок. И это может оказаться хорошо, а может – плохо. Нам придется соблюдать осторожность. К вашему сведению, сигнал идет не с самой планеты, а с какого-то спутника – может, просто с маяка. Мы попробуем установить с ним связь, но гарантий нет.

– А сама планета? – спросил кто-то.

Гюин жестом предложил ответить Ринес Вайтес, главу научного отдела.

– Мы еще не готовы давать определенный ответ, – начала женщина, которая тоже явно проснулась некоторое время тому назад, а может, просто была настолько хладнокровной. – Анализ, проведенный «Гильгамешем» по дороге, говорит, что она только чуть меньше Земли и находится примерно на том же расстоянии от звезды, что и Земля, и со всеми нужными компонентами: кислород, углерод, вода, основные элементы…

– Тогда почему бы не определиться? Почему бы не сказать?

Холстен опознал говорившего: великан Карст, глава команды безопасников. Подбородок и щеки у него были воспаленные, красные и жутко шелушились – и Холстен вдруг вспомнил, как этот человек отказался сбрить бороду перед стазис-камерой. Теперь он явно за это расплачивался.

«Помню, как он из-за этого ругался с техниками», – подумал он. Ему должно было бы казаться, что с тех пор прошло всего несколько дней (это соответствовало бы истории его нахождения в сознании), однако, как он заметил уже в прошлый раз, со стазисом было что-то не совсем так. Конечно, Холстен не мог ощутить всех тех столетий, что прошли с момента их отлета с Земли, но что-то у него в голове признавало это потерянное время: ощущение зияния, жуткой пустоши, воображаемого чистилища. Он обнаружил, что ему не хочется даже думать о новом погружении в стазис.

– Почему, если говорить совершенно честно? – жизнерадостно ответила Вайтес. – Все выглядит неправдоподобно хорошо. Я хочу проверить наши приборы. Эта планета так похожа на Землю, что такого просто не может быть.

Обведя взглядом внезапно скисшие лица, Холстен поднял руку.

– Но она и должна быть похожа на Землю! – заявил он.

Устремленные на него взгляды не радовали: кое-кто неприязненно скривился, но большинство были просто полны досады. «Что еще понадобилось этому чертову классицисту? Уже хочет стать центром внимания?»

– Тут же шло терраформирование, – пояснил он. – Если она похожа на Землю, это просто показывает, что оно было проведено полностью – или почти полностью.

– Нет никаких доказательств того, что древние вообще практиковали терраформирование, – сказала ему Вайтес, явно намереваясь поставить его на место.

«Давай я проведу тебя по архивам: в их трудах оно упоминается сотни раз». Но вместо этого Холстен только пожал плечами, оценивая разыгрываемый спектакль.

– Доказательство есть, – сказал он им. – Прямо здесь. Мы к нему летим.

– Так! – Гюин хлопнул в ладоши, злясь, что уже две минуты не слышит собственного голоса. – У всех есть свои обязанности, так что идите и готовьтесь. Вайтес, проведи проверку своих приборов, как и предлагала. Я хочу, чтобы мы при приближении провели полное исследование планеты и спутника. Лейн, внимательно следи за корабельными системами при приближении к гравитационному колодцу: «Гилли» уже долго двигался только по прямой. Карст, пусть твои люди потренируются со своим снаряжением, на случай, если вы понадобитесь. Мейсон, ты с моими людьми следишь за сигналом. Если там имеется нечто активное, что нам ответит, сообщите мне немедленно.

* * *

Спустя несколько часов Холстен остался в отделе связи почти последним, благодаря своему терпеливому упорству исследователя пересидев большую часть людей Гюина. У него в ухе сигнал – полный помех – по-прежнему передавал все то же сообщение. Теперь оно стало более четким, чем за пределами системы, но по-прежнему к нему больше ничего не прибавилось. Он регулярно отправлял ответы, пытаясь спровоцировать нечто новое в продуманной научной игре, формулируя запросы на официальном Имперском С, в надежде показаться именно тем контактом, к которому взывал маяк.

Неожиданное движение рядом заставило его вздрогнуть: на соседнее кресло плюхнулась Лейн.

– Как жизнь в техническом?

Он вынул наушник.

– Нам не полагалось заниматься людьми, – проворчала она. – Приходится размораживать около пяти сотен гробов из трюма, чтобы их отремонтировать. А потом придется сообщать пяти сотням только что разбуженных колонистов, что им надо возвращаться обратно в морозильник. Пришлось вызывать безопасников. Все отвратительно. Ну что, ты хоть понял, о чем там говорится? Кто терпит бедствие?

Холстен покачал головой.

– Это не совсем так. Ну… вообще-то так. Он говорит, что он – аварийный маяк. Он просит о помощи, но конкретики нет. Это – стандартный сигнал, который использовался для этого в Старой Империи: он должен быть ясным, настойчивым и безошибочно распознаваться… при условии, конечно, что ты принадлежишь к той культуре, которая его создала. Я знаком с ним только потому, что наши первые космонавты смогли реактивировать кое-что из того, что нашли на земной орбите, и экстраполировали назначение по контексту.

– Ну так скажи ему: «Привет!» Дай знать, что мы его услышали.

С глубоким вздохом раздраженного ученого он уже готов был разродиться педантичным: «Дело же не…», но, поймав ее хмурый взгляд, передумал.

– Это автоматизированная система. Она ждет такого ответа, который будет ей знаком. Это не похоже на те посты прослушивания, которые работали у нас за пределами системы, выискивая любой упорядоченный сигнал. Но даже и они… меня они никогда особо не убеждали: я не верил, что мы обязательно опознаем передачу чужаков. Это слишком прочно основано на нашей уверенности в том, что чужаки в чем-то будут похожи на нас. Это… ты знакома с понятием культурной специфичности?

– Нечего читать мне лекции, старик.

– Это… слушай, прекращай это, а? Я на сколько тебя старше? На семь лет? На восемь?

– Ты все равно самый старый человек во вселенной.

Слыша такое, он очень ясно осознал, что искренне не понимает, в каких они находятся отношениях. «А может, в тот момент я просто оказался последним мужчиной в мире. Или максимум это были мы с Гюином. Как бы то ни было, это, похоже, теперь значения не имеет».

– Ну а ты-то сколько бодрствовала до того, как меня разбудили? – поддел он ее. – Продолжай работать сверхурочно, и очень скоро меня догонишь, так ведь?

Лейн не нашлась с ответом, и когда он посмотрел на нее, то увидел задумчивое вытянутое лицо. «Так в цивилизации быть не должно, – подумал он. – Но, конечно, мы ведь сейчас нечто иное. Мы – цивилизация в процессе переезда, собирающаяся продолжиться где-то на новом месте. Возможно, здесь. Мы – последний черенок старой Земли».

Молчание между ними затянулось, и он понял, что не может его нарушить – пока Лейн резко не встряхнулась со словами:

– Значит, культурная специфичность. Поговорим о ней.

Он был ей глубоко благодарен за этот спасательный крут.

– Итак, я знаю, что это – аварийный маяк, но только потому, что мы прежде уже сталкивались с имперскими технологиями, и в достаточно широком контексте, чтобы сделать некие предположения, хотя некоторые все-таки могут оказаться ошибочными. И это не инопланетяне: это мы, наши предки. А они, в свою очередь, не обязательно распознают наши сигналы. Существует некий миф, будто продвинутые культуры окажутся настолько космополитичными, что без труда смогут разговаривать с младшими народами, так? Однако Империя не имела намерения сделать свои технологии в будущем совместимыми с примитивными расами – это я имею в виду нас. С чего бы она стала это делать? Как и все, они собирались разговаривать только друг с другом. Так что я говорю этой штуке: «Привет, мы здесь», но я не знаю, какие именно протоколы и шифры их система ожидает получить от того спасателя, с расчетом на которого ее создавали неизвестно сколько тысяч лет назад. Они нас даже услышать не могут. Мы для них просто фоновые помехи.

Она пожала плечами:

– Ну и что тогда? Долетим до места и отправим Карста с резаком, чтобы вскрывать его?

Он воззрился на нее.

– Забыла, сколько людей погибло в первые космические годы, пытаясь добраться до имперской техники? Даже с системами, сожженными электронным оружием, эти устройства находили массу способов нас убить.

Она снова пожала плечами, изображая женщину на грани полного утомления.

– Наверное, ты забыл, насколько я не люблю Карста.

«Забыл? А разве я это знал?»

Его посетило тошнотворное чувство, что он мог и знать, но что это знание незаметно выпало у него из головы за долгую холодную эпоху стазиса. И это действительно была эпоха. В истории человечества встречались отдельные периоды, которые длились меньше этого. Он обнаружил, что вцепился в пульт так, словно иллюзия гравитации, дарованная торможением «Гильгамеша», вот-вот исчезнет, и он просто соскользнет в каком-то непредсказуемом направлении, потеряв всякий контакт. «Это – все люди, которые остались»… и картина того помещения с почти незнакомыми людьми, которых он не успел узнать до того, как его запечатали в гробу.

«Это жизнь и общество, и контакты с людьми, сейчас – и до конца».

Похоже, на этот раз уже Лейн пришлось ощутить всю неловкость затянувшегося молчания, но она была женщиной практичной. Она просто встала, чтобы уйти, – и резко отстранилась, когда он попытался положить пальцы ей на локоть.

– Подожди! – Это получилось слишком умоляюще. – Ты здесь – и мне нужна твоя помощь.

– В чем?

– Помоги мне с сигналом – с сигналом маяка. Помех всегда было много, но, кажется… есть вероятность, что на самом деле тут накладывается второй сигнал на близкой частоте. Смотри. – Он вывел на экран несколько вариантов анализа. – Ты не могла бы это подчистить… убрать, если это помехи, или хотя бы… что-то? Я уже не знаю, что и пробовать.

Казалось, эта разумная просьба ее успокоила, и она села обратно. Следующие пару часов они молча работали бок о бок: она над своим заданием, а он – отправляя спутнику все более отчаянные запросы, остающиеся без ответа. В конце концов у него возникло чувство, что с тем же успехом можно было посылать полную тарабарщину, все равно ничего не менялось.

А потом Лейн изменившимся тоном сказала:

– Мейсон!

– М-м?

– Ты прав. Это – еще один сигнал. – Пауза. – Но он идет не со спутника.

Он ждал продолжения, глядя, как ее пальцы двигаются на пульте, проверяя и перепроверяя.

– Он с планеты.

– Вот дерьмо! Шутишь? – Тут он прижал пальцы к губам. – Извиняюсь. Прошу прощения. Не те слова, которые соответствуют серьезности и так далее, но…

– Нет-нет, момент и правда дерьмодостойный.

– Это сигнал бедствия? Он повторен?

– Он не такой, как твой сигнал бедствия. Гораздо более сложный. Может, это реальные переговоры. Тут нет повторов…

Холстен ощутил прилив ее надежды, наполнившей разделяющее их пространство неисчислимыми будущими возможностями, но в следующее мгновение она прошипела:

– Черт!

– В чем дело?

– Нет, это тоже повтор. Он длиннее и сложнее твоего сигнала бедствия, но это одна и та же последовательность. – Ее пальцы снова пришли в движение. – И он… мы… – Ее худые плечи поникли. – Он… кажется, он отраженный.

– Как это?

– Похоже, второй сигнал отражается от планеты. Я… Ну, самая вероятная гипотеза: спутник отправляет на планету некий сигнал, а мы получаем его отражение. Дьявол, как жалко. Я уже подумала…

– Лейн, ты уверена?

Она бросила на него взгляд, удивляясь, что он не разделяет ее разочарования.

– А что?

– Спутник связывается с планетой, – подсказал он. – Это не просто отражение сигнала бедствия: это нечто более длинное. На планету отправляется послание, отличное от того, которое предназначено остальной вселенной.

– Но оно тоже закольцовано, как и… – Тут она затормозила. – Ты думаешь, внизу кто-то есть?

– Как знать.

– Но они не отвечают.

– Как знать. Это – терраформированный мир, что бы там ни говорила Вайтес. Он был создан для того, чтобы на нем жили. И даже если сейчас спутник остался только сигналом бедствия, если они высаживали на эту планету людей… Может, они и правда дикари. Может, у них нет технологий, чтобы принимать или транслировать, но они все равно будут там… на планете, которая была специально подготовлена для жизни людей.

Она резко встала.

– Я пошла за Гюином.

Мгновение он смотрел на нее с мыслью: «Ты и правда первым делом подумала именно об этом?», но потом покорно кивнул – и она исчезла, оставив его подслушивать только что обнаруженный контакт между спутником и планетой и пытаться понять, что он означает.

К его величайшему изумлению, он очень быстро с этим справился.

* * *

– Это – что? – вопросил Гюин.

Новость привела в рубку не только капитана, но и почти всю основную команду.

– Ряд математических задач, – объяснил им всем Холстен. – Я не сразу разобрался только потому, что ожидал чего-то более… сложного, чего-то информативного, как маяк. Но это математика.

– И к тому же странная математика, – отметила Лейн, просматривая его расшифровку. – Последовательность становится довольно сложной, но пошагово идет от первых положений – базовых положений. Это похоже… Мейсон, ты упоминал станции слежения вне Солнечной системы?

– Да, это проверка, – согласился Холстен. – Проверка на разумность.

– Но ты сказал, что она адресована планете? – напомнил Карст.

– Да, что ставит самые разные вопросы. – Холстен пожал плечами. – То есть это очень старые технологии. Более древней работающей техники еще не находили. Поэтому то, что мы имеем, может быть просто результатом поломки, ошибки. Но… да, это заставляет задуматься.

– Или нет, – сухо бросила Лейн. Поймав устремленные на нее взгляды, она добавила привычно едким тоном: – Ну же, народ, я что – одна так подумала? Ну же, Мейсон, ты ведь сколько времени бьешься, пытаясь заставить эту штуку тебя заметить? Мы уже обогнули звезду по пути к планете, а у тебя по-прежнему пустышки. А теперь ты говоришь, что он отправляет планете какой-то математический тест?

– Да, но…

– Тогда отправь ему ответы, – предложила она.

Холстен какое-то время молча взирал на нее, а потом покосился на Гюина. – Мы же не знаем, что…

– Делай, – приказал Гюин.

Холстен аккуратно вывел составленные им ответы: первые задачи решались легко, на пальцах, но последние – только с посторонней помощью. Он уже много часов отправлял далекому спутнику тоскливые запросы. А достаточно просто было послать вместо них цепочку цифр.

Они ждали – вся основная команда. Послание шло получателю семь минут и еще несколько секунд. Люди шаркали ногами. Карст трещал пальцами. Один из научников закашлялся.

Спустя чуть больше четырнадцати минут после отправки ответов аварийный сигнал прекратился.

2.4 Бедные родственники

Народ Порции – прирожденные исследователи. Будучи активными хищниками, чей метаболизм требует намного большего, чем у их предков, скапливаясь в одном месте, они быстро выбили бы всю дичь на данной территории. Обычно их семейные единицы быстро делятся: самые слабые самки с небольшим количеством союзников уходят дальше, чтобы создать новые гнезда. Такие диаспоры образуются регулярно: хотя теперь они и откладывают намного меньше яиц, чем их предки, и, хотя заботливость у них намного ниже человеческой, так что смертность молодняка остается высокой, популяция этого вида проводит колоссальную экспансию. Они распространяются по своей планете, по одной отпочковавшейся семье за раз.

Однако экспедиция Порции – это нечто иное. Она не ищет места для гнездовья, и ее текущие планы включают возвращение домой. В ее разуме и речи этот дом именуется «Большое Гнездо у Западного океана», и там обитают несколько сотен особей ее вида, причем большинство, хоть и не все, состоят с ней в неком родстве. Одомашнивание тлей и их разведение позволило Большому Гнезду беспрецедентно разрастись без такой нехватки продуктов питания, которая спровоцировала бы миграцию или изгнание.

В течение жизни нескольких поколений социальная структура Большого Гнезда экспоненциально усложнялась. Были установлены контакты с другими гнездами, каждое из которых имеет свой собственный способ прокормить скромное множество своих обитателей. Возник непостоянный обмен, порой продуктами, но чаще – знаниями. Народ Порции неизменно интересуется дальними уголками своего мира.

Вот почему Порция сейчас совершает путешествие, идя по следу историй, слухов и рассказов, передаваемых через третьи руки. Ее послали.

Сейчас их троица входит на уже присвоенную территорию. Признаки безошибочны: не только регулярно ремонтируемые паутинные мосты и дороги через деревья, но и узоры и знаки, визуально и запахом сообщающие, что эти охотничьи угодья заняты.

Именно это Порция и искала.

Поднявшись как можно выше, путешественники видят, что на севере ранее бесконечный лес резко меняется. Густые кроны редеют, пятнами исчезают, открывая поразительные участки очищенной земли. Дальше опять начинаются деревья, но они уже другого вида и растут на одинаковом расстоянии друг от друга, что представляется наблюдателям неприятно-неестественным. Они пришли, чтобы увидеть именно это. Они могли бы просто обогнуть этот небольшой участок семейных угодий, на который натолкнулись, и идти к своей цели. Однако по плану Порции – поэтапному маршруту, который она проложила с точки старта до успешного завершения, – ей требуется собирать информацию. Для ее предков это означало бы тщательную визуальную разведку. Для нее это означает вопросы, заданные местным обитателям.

Они идут осторожно, но открыто. Есть вполне реальная вероятность, что местные их прогонят, однако Порция способна мысленно поставить себя на их место, представить себе, как она сама отнеслась бы к незваному гостю. Она способна достаточно хорошо продумать все варианты, чтобы понять: агрессивный или тайный приход увеличит вероятность враждебного приема.

Так и есть: местные обитатели достаточно бдительны, чтобы быстро заметить пришельцев, и достаточно любопытны, чтобы обозначить свое присутствие издалека, дав Порции и ее спутникам знак приблизиться. Их семеро: пять самок и два самца – и их опрятное гнездо подвешено между двумя деревьями в щедром окружении сторожевых нитей, которые предупредят о любом чересчур смелом госте. Там же присутствует выводок из примерно двух дюжин паучат различных возрастов, вышедших из общих яслей. Только вылупившись, они уже способны ползать, ловить живую добычу и владеть разнообразными приемами и понятиями, не нуждаясь в обучении. Зрелости достигнут, наверное, не больше трех-четырех из них. Народ Порции лишен младенческой беспомощности и материнской любви, которая с ней связана. Те, кто выживет, будут самыми сильными, самыми умными и лучше всего приспособленными к взаимодействию с другими представителями их вида.

Знаковый язык педипальп в ясную погоду обеспечивает общение на расстоянии более мили, но он не подходит для сложных переговоров. Более сложный язык топанья и вибрации не передается по земле или ветке достаточно далеко. Чтобы вести свободный и открытый обмен мнениями, одна из местных самок плетет паутину, которая растягивается между несколькими деревьями, – достаточно большую, чтобы все поставили несколько лап на ее многочисленные точки опоры и следили за ходом разговора. Одна из местных забирается на паутину, и, получив ее приглашение, Порция к ней присоединяется.

«Мы принесли вам приветствия от Большого Гнезда у Западного океана, – начинает Порция. Она имеет в виду: нас всего трое, но у нас есть друзья. – Мы прошли длинный путь и многое видели». Да, информация часто сама по себе бывает хорошим товаром.

Местные по-прежнему полны подозрений. За них говорит их самая крупная самка: она сотрясается на паутине и двигает лапами, говоря: «Какие у вас цели? Здесь вам не место».

«Мы не намерены охотиться, – заявляет Порция. – Мы не намерены здесь селиться. Мы скоро вернемся к Большому Гнезду. До нас дошли известия…» Это понятие выражается очень ясно: вибрации, идущие по туго натянутой нити. Они по природе своей мыслят в рамках информации, передающейся на расстояние. «Земля за вашей землей интересна».

Местные обеспокоены. «Туда не ходят», – говорит их предводительница.

«Если это так, то именно это мы пришли выяснить. Расскажете нам, что вам известно?»

Беспокойство усиливается. Порция понимает, что ее мысленная картина происходящего имеет какую-то дыру, потому что их реакция оказалась неожиданной.

Тем не менее их предводительница желает казаться смелой.

«С чего бы нам это делать?»

«Мы вам расскажем что-то в обмен. Или можем предложить в обмен Понимание». Для пауков простой рассказ и Понимание – это совершенно разные валюты.

По сигналу предводительницы местные сходят с паутины и сбиваются в кучку, продолжая следить за пришельцами. Идут негромкие переговоры – мягкой поступью, чтобы они не достигли гостей. Порция тоже отступает, и двое ее спутников присоединяются к ней.

У Бьянки никаких особых идей нет, не считая того, что она предвкушает стычку с предводительницей, которая заметно крупнее. А вот самец Порцию удивляет.

«Они боятся, – выражает он предположение. – Что бы ни было впереди, они боятся, что мы его растревожим и оно на них нападет».

Порция решает, что самцу естественно думать о страхе. И то, что она с ним согласна, еще больше убеждает ее, как важно выяснить правду относительно цели их похода.

Наконец местные возвращаются на паутину и переговоры возобновляются.

«Покажите нам ваше Понимание», – требует предводительница.

Порция делает знак Бьянке, которая разворачивает одну из послушных тлей, примотанных к ее брюшку, и демонстрирует ее к живому интересу местных. У животного сдаивают падь, после чего Порция делает хлюпающий сверток сладкого вещества и помещает в центр паутины, куда за ним приходят местные.

После того как они его попробовали и осознали, что Порция освоила этих животных, у них возрастает готовность заключить сделку. Ценность независимого источника пищи моментально становится очевидной, особенно с учетом таинственных северных соседей, которые вскоре могут стать угрозой для их охотничьих угодий.

«Что из этого ты отдашь?» – спрашивает местная предводительница, и ее движения ясно показывают ее нетерпение.

«У нас есть две такие твари для тех, кто даст нам полный отчет о том, что лежит за вашими землями, – предлагает Порция, понимая, что на самом деле местные хотят получить не это. – У нас есть и яйца, но выращивание и уход за этими созданиями требует умения, иначе они умрут рано и вы останетесь ни с чем».

Между предводительницей и остальными местными начинаются лихорадочные переговоры, и Порция ловит их обрывки на паутине. Они слишком возбуждены, чтобы соблюдать осторожность.

«Ты говоришь, что можешь меняться?» – вопрошает крупная самка.

«Да, мы можем обменять это Понимание, но потребуем за это много». Порция говорит не об обучении, а о чем-то более глубоком – об одном из секретов успешного выживания ее вида.

* * *

Сам вирус претерпевает изменения своей транскрипции. Он был предназначен для того, чтобы творчески достичь жестко прописанной цели: довести носителя до определенного уровня развития, заданного создателями, а после удовлетворения условиям победы прекратить дальнейшую помощь. Его создатели включили такие меры предосторожности, чтобы не дать своим подопечным продолжить совершенствование до сверхчеловеческих обезьянобогов.

Однако вирус был предназначен носителям-приматам, и потому итоговое состояние, к которому ему предписывалось стремиться, оказалось недостижимым для Portia labiata. Вместо этого нановирус все мутировал и мутировал в своем встроенном стремлении достичь невозможного – цели, которая оправдывает все мыслимые средства.

Более успешные варианты дадут более успешных носителей, которые в свою очередь передадут более удачно мутировавшую инфекцию. С микроскопической точки зрения нановируса Порция и все остальные пораженные им виды – это только переносчики для передачи эволюционирующих генов вируса.

Уже очень давно в истории эволюции народа Порции социальное развитие ее вида было значительно ускорено рядом мутаций главенствующей инфекции. Вирус начал транскрибировать приобретенное поведение в геном сперматозоидов и яйцеклеток, преобразовывая приобретенные мемы в генетически наследуемое поведение. Компактные, насильственно развитые мозги родичей Порции имеют больше структурной логики, чем случайно эволюционирующий мозг человека. Пути мышления могут транскрибироваться, сводиться к генетической информации, распаковываться в потомстве и записываться как инстинктивное понимание: иногда как конкретные навыки и мышечная память, но чаще – как целые массивы знаний с разлохмаченными краями из-за потери контекста, с которыми новорожденные будут медленно осваиваться на начальном периоде своей жизни.

Поначалу процесс был неуверенным, неидеальным, порой даже смертоносным, но становился все надежнее с каждым поколением благодаря выживанию наиболее удачных штаммов вируса. Порция в течение своей жизни узнала многое, но что-то было у нее сразу при рождении, а что-то проявилось по мере развития. Точно так же, как только что вылупившиеся паучата могут охотиться, подкрадываться, прыгать и прясть, каждая линька Порции приносила с собой внутреннее понимание языка и фрагменты жизненной истории ее предшественниц.

Сейчас это уже древняя история, способность, которой родичи Порции обладают со своих доисторических времен. Однако недавно они научились использовать усилившиеся способности нановируса – точно так же, как вирус в свою очередь использует их самих.

* * *

«У него есть это Понимание, – подтверждает Порция, взмахом одной педипальпы обозначив своего спутника-самца. – Но мы будем обменивать баш на баш. У вас есть Понимание, как жить здесь и какие меры предосторожности нужны. Это нам нужно».

В следующее мгновение она понимает, что зашла слишком далеко: крупная самка застывает на паутине – в явно охотничьей неподвижности, означающей открытую агрессию.

«Значит, ваше Большое Гнездо все-таки придет на наши земли. Вы здесь не для охоты, и все-таки завтра ваша родня собирается охотиться здесь».

Потому что такое обмененное Понимание ничем не будет полезно самой Порции, а только следующим поколениям – тем, чей геном еще не записан.

«Мы ищем Понимание всех мест», – протестует Порция, но на языке движений и вибраций притворяться сложно. Достаточное количество языка тела просачивается, подкрепляя подозрения крупной самки.

Местная предводительница резко вскидывается, высоко поднимая передние лапы и обнажая клыки. Это – животный язык, не менявшийся миллионы лет: «Смотри, какая я сильная». Ее задние лапы напряжены в готовности к прыжку.

«Смени решение. Сдай назад», – предостерегает ее Порция. Она и сама напряжена, но не демонстрирует ни покорности, ни готовности отступить, ни намерения сравнить свои лапы с лапами противницы.

«Уходи сейчас же или дерись», – требует разгневанная самка. Порция отмечает, что, похоже, у той нет единогласной поддержки товарок, которые встревоженно обозначают свою озабоченность и отправляют предостережения по нитям паутины.

Порция отползает в сторону и ощущает новые подергивания у себя за спиной: стремительное приближение Бьянки, которое служит также и неким боевым гимном. Местную предводительницу явно выбивает из колеи то, что переговорщица ее противников не оказалась также и их бойцом, и она чуть сдает назад, насторожившись. Более того: у Бьянки есть доспех.

Возможности одной особи наследовать Понимание от вируса функционально ограничены. Новая информация записывается вместо старой, хотя, возможно, способность хранения такого врожденного знания у каждого следующего поколения чуть возрастает. У этого отряда местных деревенщин наверняка есть горстка своих собственных хитростей, тщательно сохраняемых в ходе лет. Их индивиды могут учиться – и учить, – но их врожденная база знаний ограничена.

Более крупная община, такая как Большое Гнездо, имеет гораздо больший пул Пониманий, и различные кланы передают свои тайны по наследству и ведут обмен с другими. Различные открытия, приемы и умения можно соединять, с ними можно экспериментировать. Большое Гнездо больше, чем сумма его частей. Сама Бьянка – не ремесленник ни по обучению, ни по врожденному Пониманию, но на ней надеты плоды чужих трудов: выгнутые деревянные щиты, которые она приклеила к своим педипальпам, окрашенные в агрессивные, дисгармоничные цвета. Она встает на дыбы, меряясь лапами с большой самкой, а потом пригибается, подняв щиты.

Они сражаются, как положено их виду: демонстрируют, угрожают, показывают клыки. Они танцуют по паутине, и каждый шаг звучит как подначка. Местная самка крупнее, и она знает, как все обычно бывает. Ее более крупный размер убедит меньшую пришелицу осадить назад, потому что иначе она умрет.

У родичей Порции есть нечто общее с пользующимся орудиями человеком: они очень даже способны нанести друг другу урон. Они исходно были убийцами пауков, и их яд обездвиживает противника одного с ними вида с такой же легкостью, с какой обездвижил бы плевуна. Если дело доходит до его применения, то, как правило, победитель дает волю инстинкту и питается. Именно потому в их культуре заложено стремление избегать применения силы: ведь в любой стычке присутствует этот риск. Опасность, которую они представляют друг для друга, сильно повлияла на их цивилизацию – не меньше, чем ощущение родства, которым одарило их общее вирусное наследие.

Однако Бьянка не отступает – несмотря на явное преимущество своей противницы. Демонстрация угроз становится все более агрессивной: крупная самка скачет и мечется по паутине, а Бьянка уворачивается и поднимает щиты, готовая к удару, который должен быть нанесен.

Тем временем Порция прядет свою нить и готовится применить еще одно новшество Большого Гнезда: настолько недавнее, что ей пришлось ему учиться, хотя, возможно, она и сумеет вирусно одарить им свое потомство.

Крупная самка прыгает как раз в тот момент, когда Порция уже приготовилась. Бьянка принимает удар клыков на свои щиты, и столкновение опрокидывает ее на спину. Самка вздымается для нового удара: она в ярости.

Попавший в нее камень сшибает ее с паутины, заставив повиснуть на страховочной нити, конвульсивно дергаясь. Ее брюшко треснуло сбоку – там, где снаряд пробил его, – и потеря телесной жидкости сразу заставляет уцелевшие конечности непроизвольно поджиматься. Порция уже перезарядилась: праща из шелка туго натянута между широко расставленными передними лапами и мощными задними, сдвинутыми вместе.

Местные воззрились на нее. Пара особей поползла к раненой предводительнице, но Бьянка их опередила и упала вниз, чтобы вонзить клыки в треснувший панцирь своей жертвы.

Порция оценивающе смотрит на местных. Они приняли позы подчинения – они окончательно запуганы. Одна из оставшихся самок (не самая крупная, но, похоже, самая смелая) почтительно ступает на паутину.

«Чего вы хотите?» – вытанцовывает она.

«Отлично. Давайте меняться, – заявляет Порция, к которой уже снова присоединилась Бьянка. – Расскажите нам про ваших соседей».

Когда все закончено и обе стороны взвесили все, чем готовы поделиться с учетом предлагаемого, самец Порции взбегает на паутину и вкладывает свое Понимание ухода за тлями в аккуратно завернутую в шелк порцию сперматозоидов. Один из местных самцов выполняет ту же операцию в отношении своего знания повседневной жизни на территории своего семейства и сведений об его агрессивных соседях. Такое активное использование вирусной транскрипции не подсказано самим вирусом, а стало культурной традицией народа Порции: информация служит валютой, и при этом ее передача помогает вирусу распространять свой генетический код. В то же время у следующего поколения паучат возникнет родство, мостик с Большим Гнездом Порции, и это небольшое семейство станет частью громадной паутины родичей, которую можно отследить от общины к общине, по немалой части планеты.

То, что местные теперь рассказывают о севере, тревожит: это потенциальная угроза, с которой Большое Гнездо Порции вполне может столкнуться уже очень скоро. В то же время новые сведения любопытны, и Порция решает, что план требует от нее более пристального личного взгляда.

2.5 Все эти миры твои

Ответ, пришедший от спутника, не был преднамеренно зашифрован, но Холстену показалось, что он потел чуть ли не сто лет, пытаясь превратить радиосигнал в нечто понятное. В итоге послание раскрыло свои тайны под совместным напором Лейн, «Гильгамеша» и его самого, одарив их лаконичным строгим посланием на классическом имперском С, которое он хотя бы мог попытаться перевести.

В конце концов он откинулся на спинку своего кресла, ощущая, что все взгляды устремлены на него.

– Это предупреждение, – уведомил он. – Тут говорится, что мы ведем передачу с неправильных координат или что-то в этом роде. Говорится, что нам здесь запрещено находиться.

– Похоже, он прогревается, – заметил кто-то из ученых, снимавших показания с удаленного объекта. – Я наблюдаю быстрое увеличение использования энергии. Его реактор повышает мощность.

– Значит, он бодрствует, – провозгласил Гюин (довольно бессмысленно, по мнению Холстена).

– Думаю, это все еще просто автоматические сигналы, – предположила Лейн.

– Скажи, что мы реагируем на сигнал бедствия.

Холстен уже составил ответ в научном стиле, получившийся таким формальным, словно учебное упражнение, а потом предоставил Лейн и «Гильгамешу» переводить послание в тот электронный формат, который использовал спутник.

Неизбежное ожидание, пока сигналы летели через миллионы километров пустоты, вскоре начало действовать всем на нервы.

– Он называет себя «Второе сторожевое местообитание Брин», – в конце концов перевел Холстен. – Он, по сути, требует, чтобы мы изменили свой курс и не приближались к планете. – Не дожидаясь вопроса Гюина, он добавил: – И сейчас он не упоминает сигнал бедствия. Думаю, это потому, что мы подали ответ на тот сигнал, который был отправлен к планете, и сейчас мы взаимодействуем именно с этой системой.

– Ну так скажи ей, кто мы такие и что мы летим им на помощь, – приказал ему Гюин.

– Честно говоря, я не уверен…

– Просто сделай это, Мейсон.

– Зачем ему отправлять элементарные задачи по математике на планету? – пожаловалась Вайтес неизвестно кому.

– Кажется, я наблюдаю включение самых разных систем, – добавил ее подчиненный за сенсорной панелью. – Просто невероятно. – Ничего подобного никогда не видел!

– Я отправляю дроны к спутнику и к планете, – объявил Карст.

– Разрешаю, – бросил Гюин.

– Он нас не признает, – доложил Холстен, лихорадочно переводя новое послание от спутника, спотыкаясь на древней грамматике. – Он говорит, что нам тут не разрешено находиться. Он говорит что-то… про биологическую угрозу. – И, в ответ на дрожь, пробежавшую по всем присутствующим, добавил: – Нет, погодите: он называет НАС недопустимой биологической угрозой. Он… кажется, он нам угрожает.

– Еще раз: насколько эта штука большая? – вопросил Карст.

– Чуть меньше двадцати метров в наибольшем диаметре, – ответил кто-то из научной группы.

– Ну так пусть попробует!

– Карст, это же технологии Старой Империи! – рявкнул Холстен.

– Посмотрим, чего они стоят, когда туда доберутся дроны.

Поскольку «Гильгамеш» все еще пытался тормозить, дроны быстро его опередили: их собственные движки быстро несли их к планете и одинокому наблюдателю на ускорении, которое пилотируемый корабль не смог бы развить, не расплющив своих обитателей.

– Я получил еще одно требование изменить курс, – сообщил Холстен. – Слушайте, по-моему, мы в том же положении, что и с сигналом бедствия. То, что мы посылаем, система просто не распознает. Видимо, если бы нам положено было здесь находиться, у нас были бы нужные шифры или что-то такое.

– Это же ты у нас классицист, вот их и подбери! – огрызнулся Гюин.

– Это так не работает. Старая Империя ведь не имела одного общего… ну, пароля, вроде бы.

– У нас ведь есть архивы имперских передач? Тогда просто выведи из них какие-то протоколы.

Холстен адресовал Лейн взгляд, полный немой мольбы, но она старалась на него не смотреть. Без всякой надежды он начал вырезать идентификации и приветствия из старых имперских записей, дошедших до них, и наугад отправлять спутнику.

– У меня на экране есть сигнал с дронов, – доложил Карст – и спустя секунду они уже смотрели на саму планету. Она все еще оставалась просто искрой, едва отличимой от звездного поля, даже при самом сильном увеличении электронных глаз зондов, но было видно, как ее размер растет. Уже через минуту Вайтес указала на крошечную тень от луны, движущуюся по поверхности планеты.

– А где спутник? – вопросил Гюин.

– На таком расстоянии его не видно, но он как раз выходит с дальней стороны, используя атмосферу планеты, чтобы направить сигнал к нам.

– Отряды зондов разделяются, – доложил Карст. – Сейчас посмотрим на сам этот Брин.

– Новые предупреждения. До него ничего не доходит, – вставил Холстен, понимая, что сейчас его уже никто толком не слушает.

– Карст, не забывай: никаких повреждений спутника после контакта, – говорил Гюин. – Какая бы техника там ни была, она нам нужна целой.

– Без проблем. А вот и она. Начинаем процедуру прямо сейчас.

– Карст…

– Успокойтесь, капитан. Они знают, что делают.

Холстен поднял голову, чтобы посмотреть, как дроны закрепляют свою наводку на одной точке увеличивающегося зеленого круга.

– Вы только посмотрите на этот цвет! – выдохнула Вайтес.

– Нездоровый, – подтвердила Лейн.

– Нет, это… это цвет старой Земли. Зеленый.

– Вот оно! – прошептал один из инженеров. – Мы добрались. У нас получилось.

– Есть картинка от спутника! – объявил Карст, выделяя на экране крошечное светящееся пятнышко.

– Говорит «Второе сторожевое местообитание Брин», – настойчиво прочитал Холстен. – Эта планета принадлежит… чему? Какой-то «Программе возвышения»… и любое вмешательство запрещено.

– Возвышения чего? – резко спросила Лейн.

– Не знаю. Я… – Холстен ломал голову, пытаясь найти зацепки, снова вороша корабельные архивы. – Было что-то насчет того, что… Старая Империя пала, потому что опустилась до греховных путей. Вы помните цикл мифов?

Ответом было утвердительное хмыканье нескольких присутствующих.

– Возвышение животных – это был один из грехов древних.

У Карста вырвался изумленный возглас, и спустя несколько мгновений трансляция его направленных к спутнику дронов взорвалась помехами.

– Дерьмо! Все, что летело к спутнику, погибло! – взревел он.

– Лейн… – начал Гюин.

– Уже смотрю. Последние секунды… – Она продолжила работать в деловитом молчании. – Вот, это последнее – примерно за секунду. Вот: краткий всплеск мощности – и остальных дронов больше нет. А потом отключается и этот. Он просто взорвал наши дроны, Карст.

– Чем? И зачем ему нужно…

– Послушай, откуда нам знать: может, эта штука – серьезное военное устройство! – рявкнула Лейн.

– Или оно рассчитано на отслеживание и столкновение с объектом из глубокого космоса, – предположила Вайтес. – Может, на нем противоастероидные лазеры?

– Я… – Лейн хмуро смотрела на показания. – Не уверена, что он стрелял. Карст, насколько системы дронов открыты?

Главный безопасник выругался.

– Мы по-прежнему летим к нему, – напомнил всем Холстен.

Он еще не договорил, когда начали гаснуть экраны других дронов – тех устройств, которые Карст направил к планете. Спутник гасил их, как только огибал планету и мог их выделить.

– Что за хрень тут происходит? – вопросил Карст, стараясь взять ситуацию под контроль, отправив последнюю пару устройств к планете зигзагами. Спустя мгновение на спутнике произошел резкий всплеск энергии, огромная затрата мощности – и одного из оставшихся зондов не стало.

– А вот это был выстрел, – мрачно подтвердила Лейн. – Ублюдок просто распылил дрона на атомы.

Грязно ругаясь, Карст вводил инструкции своему последнему устройству, направляя его к планете по спирали и стараясь, чтобы между дроном и спутником находилась линия горизонта.

– Это оружие опасно для «Гильгамеша»? – спросил Гюин – и в помещении наступила тишина.

– Наверное, да. – Вайтес говорила неестественно спокойно. – Однако если учесть, какой объем энергии мы только что наблюдали, способность спутника его мобилизовать может быть ограниченной.

– Второй раз в нас стрелять ему не понадобится, – мрачно бросила Лейн. – Мы не сможем сойти с этого курса хоть сколько-то заметно. Мы уже тормозим на пределе допустимого: у нас слишком большая инерция. Мы планировали выйти на орбиту.

– Он говорит, чтобы мы улетали, иначе он нас уничтожит, – монотонно проговорил Холстен.

По мере того, как компьютеры «Гильгамеша» адаптировались, доступная пониманию запись сигнала приходила все быстрее, да и сам он заметил, что читает воспроизведение древнего шрифта почти бегло. Не дожидаясь приказа Гюина, он уже составлял ответ: «Путешественники в беде. Не начинайте враждебных действий. Гражданскому транспортному кораблю требуется помощь». Пока он его отправлял, Лейн критически смотрела ему через плечо.

– Он изменяет свое положение.

Это от научной группы.

– Нацеливается на нас, – заключил Гюин.

– Это неточное сравнение, но…

«Но – да», – по мнению всех присутствующих.

Холстен чувствовал, как у него отчаянно колотится сердце. «Путешественники в беде. Не начинайте враждебных действий. Гражданскому транспортному кораблю требуется помощь». Но сообщение не доходило.

Гюин открыл рот, чтобы отдать какой-то отчаянный приказ, но Лейн выпалила:

– Отправь ему его собственный сигнал бедствия, мать твою!

Холстен на секунду выпучился на нее, а потом издал вопль, полный каких-то невыразимых чувств – торжества, смешанного с досадой на то, что сам до этого не дошел. Спустя несколько мгновений это было сделано.

Следующие несколько мучительных минут они ждали реакции спутника, не зная, успели ли вовремя. Пока Холстен возвращал спутнику его собственный сигнал бедствия, выстрел уже мог лететь к ним через пространство – так быстро, что они даже не заметят его, пока он не попадет в цель.

Наконец Холстен облегченно осел у себя в кресле. Остальные столпились вокруг него, уставившись в его экран, но никто из присутствующих не имел классического образования, чтобы перевести ответ, пока он не прервет их тревожного ожидания.

– «Ожидайте дальнейших сообщений», – сообщил он им. – Или что-то в этом духе. Кажется… надеюсь… он собирается разбудить нечто более сложное.

У него за спиной негромко переговаривались, а он отсчитывал минуты до нового сообщения. Когда экран мгновенно заполнился символами, он на секунду возликовал, а потом раздраженно зашипел.

– Это какая-то тарабарщина. Просто сплошная чушь. С чего он?..

– Погоди, погоди! – оборвала его Лейн. – Это просто другой сигнал, вот и все. «Гильгамеш» сопоставил код с чем-то у тебя в архивах, старина. Это… Ха! Это аудио. Это речь.

Все снова замолчали. Холстен обвел взглядом тесное помещение, заполненное лысыми мужчинами и женщинами: все они выглядели далеко не здоровыми, их всех еще трясло от постэффектов невероятно долгого стазиса, им всем не удавалось справиться с новостями и эмоциональной травмой, вызванной текущей ситуацией. «Честно, даже не знаю, кто из них хотя бы продолжает следить за происходящим».

– Возможно, это по-прежнему автоматизированный… – начал было он, но замолчал, не находя в себе сил даже продолжить дискуссию.

– Так. «Гильгамеш» сделал все возможное для дешифровки на основе фрагментов из архива, – доложила Лейн. – Все хотят это услышать?

– Да, – принял решение Гюин.

То, что донеслось до них из корабельных динамиков, было отвратительно: искаженная, полная помех мешанина, в которой еле угадывался женский голос. Из шумов вырывались только отдельные слова – слова на языке, который мог понять один только Холстен. Холстен наблюдал за лицом командира, потому что он-то прекрасно знал, что они получали, – и поймал мимолетную гримасу ярости, с которой Гюин быстро справился. «Ох, это нехорошо».

– Мейсон, переводи.

– Дай мне время. И если это можно немного почистить, Лейн?..

– Уже пытаюсь, – проворчала она.

У них за спиной осторожно начали строить предположения остальные. Что именно говорило? Было ли это просто автоматизированное послание, или… Вайтес размышляла насчет якобы существовавших в Старой Империи разумных машин: не просто сложных автономных устройств вроде «Гильгамеша», а таких, которые способны были думать и взаимодействовать, словно люди. Или даже лучше, чем люди.

Холстен сгорбился над своим пультом, надев наушники, слушая постепенно улучшающиеся варианты, которые вычищала для него Лейн. Сначала ему удавалось разобрать только отдельные слова, замедляя передачу так, чтобы можно было сосредоточиться на маленьких отрывках, и при этом стараясь привыкнуть к совершенно неожиданной интонации и строю речи. К тому же тут было немало помех: странное, непоследовательное усиление и затухание шумов, которое вмешивалось в само послание.

– Я ввел дрон в атмосферу, – неожиданно объявил Карст. О нем уже почти забыли, а он тем временем управлял своим единственным уцелевшим дистанционником, не зная, пройдет ли очередное исправление траектории вовремя, не допустив его разрушения. Убедившись, что добился внимания большинства присутствующих, он добавил: – Кто хочет посмотреть на наш новый дом?

Изображения с дрона были зернистыми и искаженными: сделанные с огромной высоты съемки мира настолько зеленого, что один из ученых даже спросил, не подкрашена ли картинка.

– Вы видите именно то, что видит дрон, – заверил их Карст.

– Какая красота! – сказал кто-то.

Большинство просто молча смотрели. Это было за пределами их опыта и их ожиданий. Земля, которую они помнили, выглядела совсем не так. Подобные растительные взрывы были подавлены еще в доледниковые годы и после токсичного таяния не возобновились. Они прилетели с планеты, которая была неизмеримо беднее этой.

– Хорошо. – Разговоры у Холстена за спиной сначала были шумным обсуждением, но успели утомленно стихнуть к тому моменту, когда он справился с новой передачей. – Перевод готов.

Он отправил его им на экраны:

«Сторожевое обиталище Брин Два получило ваш запрос о помощи. В настоящий момент вы находитесь на курсе, который приведет вас к карантинной планете, и любое вмешательство в экологию планеты не будет допущено. Просьба предоставить все детали вашей чрезвычайной ситуации, чтобы системы обиталища могли провести анализ и дать рекомендации. Любое вмешательство в мир Керн встретит мгновенный ответ. Вам запрещены все контакты с данной планетой».

– Ну, это мы посмотрим! – заявил Карст. – Значит, про последний дрон он не знает. Я разместил его так, чтобы между ним и этой штукой всегда находилась планета.

Мейсон продолжал прокручивать послание, пытаясь понять, что за помехи в него вплетаются. Как и в случае сигнала бедствия, создавалось впечатление, что к сигналу спутника прицепилось еще одно сообщение.

– А он продолжает посылать сигнал к планете? – спросил он у Лейн.

– Да, но я ввела на это поправку. Тебе не должен был…

– Мир Керн? – заметила Вайтес. – Это название?

– «Керн» и «Брин» это сочетания звуков, – признался Холстен. – Если это слова, то их в моих словарных файлах нет. Что отвечать?

– Он поймет, если мы к нему обратимся? – настойчиво спросил Гюин.

– Я отправлю зашифрованное сообщение, как и раньше, – ответил ему Холстен. – Я… Что бы это ни было, оно не говорит на Имперском С именно так, как считалось в учебниках. Другой акцент, возможно – другая культура. Не думаю, что я смогу говорить достаточно хорошо, чтобы меня должным образом поняли.

– Отправляй вот это.

Гюин передал Холстену текст для перевода и шифровки.

«Мы – корабль-ковчег «Гильгамеш» с пятьюстами тысячами человек в стазисе. Нам крайне необходимо установить свое присутствие на твоей планете. Это – вопрос выживания человечества как вида. Нам необходима твоя помощь в сохранении нашего груза».

– Это не сработает.

Холстену показалось, что Гюин получил от спутника какое-то другое послание, потому что, на его взгляд, это не было должным ответом. Тем не менее он его отправил и вернулся к прослушиванию предыдущей трансляции, поручив Лейн попытаться выделить дополнительный сигнал, найти в нем нечто, поддающееся пониманию. И тут внезапно он начал его слышать, ловя между словами, – и неподвижно застыл, вцепившись в свой пульт, когда до него дошел смысл.

«Сторожевое обиталище Брин Два получило ваш запрос о помощи. В настоящий момент вы находитесь на курсе, который приведет вас к карантинной планете, и любое вмешательство в эту планету не будет допущено. Просьба предоставить все детали вашей чрезвычайной ситуации, чтобы системы обиталища могли провести анализ и дать рекомендации. Любое вмешательство в мир Керн встретит мгновенный ответ. Вам запрещены все контакты с данной планетой».

«Холодно как холодно как долго жду почему они не прилетают неужели их всех действительно не стало от дома ничего не осталось такой холодный гроб холодный гроб ничего не помогает ничего не помогает ничего не осталось Элиза Элиза Элиза почему ты мне не отвечаешь поговори со мной прекрати мои муки скажи что они прилетят и разбудят меня согреют от этого холода так холодно так холодно так холодно так холодно так холодно холодно холодно холодно».

– Э… – Мейсон резко отодвинул свое кресло назад, но тот голос продолжал нудеть и хрипеть у него в наушниках: совершенно тот же голос, что и в официально-деловитом главном сообщении, но искаженный жутким отчаянием. – Кажется, у нас проблема…

– Пришло новое сообщение, – объявила Лейн остальным, вопрошающим, что хотел сказать Холстен.

– Что мне делать с дроном? – вмешался Карст.

– Пока ничего. Скажи, чтобы он закрылся от связи с обиталищем, – проинструктировал его Гюин. – Мейсон…

Но Холстен уже занимался новым сообщением. Оно оказалось гораздо более коротким и резким, но одно слово застряло у него в голове. «Обиталище» – я так это перевел. Неужели древние имели в виду именно это? Не могли же они предназначить его для того, чтобы кто-то в нем жил! Двадцать метров в диаметре, неизвестно сколько тысячелетий? Нет, не может такого…»

– Он спрашивает, хотим ли мы говорить с Элизой, – выдавил он.

Естественно, кто-то не мог не спросить:

– А кто это – Элиза? – хотя никто из присутствующих на этот вопрос ответить не мог.

– Хотим, – решил Гюин, что было удачно, потому что Холстен уже отправил ответ.

Через несколько минут – задержка с каждым разом все уменьшалась, так как они приближались к планете, – с ними заговорило нечто новое.

Холстен узнал прежний голос, но он стал значительно четче, но по-прежнему сопровождался тем же ужасающим потоком сознания, которое пыталось пробиться наружу. Перевод для остальных он сделал быстро. По его мнению, к этому моменту он владел Имперским С свободнее кого бы то ни было в послеледниковом периоде.

Он переправил его остальным на экраны:

«Добрый вечер, странники, я Элиза Керн, композитная экспертная система Сторожевого обиталища Брин Два. Извините, но я, похоже, упустила смысл некоторых сообщений, которые вы уже мне направляли. Вы не могли бы кратко изложить то, что уже было сказано?»

Тут произошло любопытное разделение слушателей на две группы. Командный состав и безопасники остались более или менее спокойными, а вот научный и технический отделы внезапно затеяли спор: что именно голос имел в виду под «экспертной системой»? Холстен уверен, что это правильный перевод? Это действительно умная машина или только нечто, что ею притворяется?

Сам Холстен тем временем был занят расшифровкой того фонового послания, хотя оно нравилось ему все меньше. Сами слова и тон ужаса и отчаяния вызывали у него дурноту.

«Добрый вечер, странники, я Элиза Керн, композитная экспертная система Сторожевого обиталища Брин Два. Извините, но я, похоже, упустила смысл некоторых сообщений, которые вы уже мне направляли. Вы не могли бы кратко изложить то, что уже было сказано?»

«Что ты делаешь что ты у меня в голове забираешь забираешь забираешь почему я не могу проснуться что я вижу только пустоту и никто и ничто корабля нет почему корабля нет где нет никакой Элиза Керн украла меня украла мой украла мой разум»

Холстен повторно отправил последний объемный текст «Гильгамеша»: «Мы – корабль-ковчег «Гильгамеш» с пятьюстами тысячами человек в стазисе. Нам крайне необходимо установить свое присутствие на твоей планете. Это – вопрос выживания человечества как вида. Нам необходима твоя помощь в сохранении нашего груза».

И ответ:

«Извините вам нельзя приближаться или устанавливать какой бы то ни было контакт с миром Керн. Это категорически запрещено основами программы «Возвышение». Сообщите, могу ли я оказать вам какую-либо иную помощь».

«Аврана я обезьяны Авраны это главное если никого не осталось, то кого нам возвышать кроме самого возвышения никакого контактного загрязнения не может быть Серинг не победит мы возвысимся но почему так холодно медленно трудно думать»

– Те же слова от другого компьютера! – гневно бросил Гюин.

Лейн смотрела из-за плеча Холстена на его перевод второго, скрытого голоса. Он заметил, как ее губы беззвучно произнесли:

– Хрень?

– Мейсон, мне плевать, как ты это выразишь: можешь все как угодно разукрашивать. Пусть поймет, что мы – люди и нам нужна помощь, – потребовал Гюин. – Если есть какой-то стародавний способ откорректировать его программу, достучаться до чего-то там, то нам надо, чтобы ты его нашел.

«То есть давления нет». Однако Холстен уже обдумывал свой ответ. Это не было лингвистической проблемой, что бы ни думал Гюин. Проблема была в технологии, но такая, которую проще решить было Лейн, а не ему. Они говорят с работающей, автономной имперской системой. Взорванные электромагнитным импульсом остовы, вращавшиеся вокруг Земли, ничего подобного не содержали.

«Элиза, – ответил он, – мы в отчаянном положении. Мы проделали огромный путь от Земли, чтобы найти новый дом для той части человечества, за которую отвечаем. Если мы не найдем такого дома, то сотни тысяч человеческих существ умрут. Разве твоя система приоритетов позволяет тебе принять ответственность за подобный результат?»

В архивах «Гильгамеша» их не было, но Холстену казалось, что он где-то читал о каких-то филантропических правилах, наложенных на легендарные древние искусственные интеллекты.

«Извините, но я не могу допустить, чтобы вы нарушили эксперимент по возвышению на этом этапе. Я понимаю, что у вас есть иные проблемы, и мне позволено оказывать такую помощь, которая не противоречит моим приоритетам. Если вы попытаетесь повлиять на планету, то не оставите мне иного выбора, нежели принять меры против вашего корабля».

«Что за корабль дайте посмотреть корабль от Земли но чья Земля Серинга или моя или вообще Земли нет чтобы корабль прилетел безмолвно прекратили связь так давно так холодно так выпусти меня сука ведьма Элиза украла мой разум мое имя не можешь меня здесь держать дай мне проснуться дай говорить дай умереть дай хоть что-то»

«Не помогло», – понял Холстен.

– Это по сути то же, что и раньше. Мы ничего не добились, только…

– Что? – вопросил Гюин.

– Хочу попробовать кое-что косвенное, – объяснил Холстен.

– Нас из-за этого раньше времени не взорвут?

– Не думаю.

– Тогда пробуй то, что придумал, Мейсон.

Холстен собрался с духом и передал простой, сюрреалистический вопрос:

– А тут есть еще кто-то, с кем мы могли бы поговорить?

– Ты несешь чушь, – сказала ему на ухо Лейн.

– Есть предложение получше?

– Я техник. У нас идей не бывает.

Он выдавил слабую улыбку. Все остальные напряженно замерли в ожидании ответа, за исключением Гюина, который прожигал Холстена взглядом, словно его гневное внимание могло каким-то образом подвигнуть классициста на большие успехи в антикварианизме.

«Желаете говорить с моей сестрой?»

«.Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста»

Лейн снова выругалась, а Гюин уставился на свой экран. Еще одна волна растерянного недоумения поднималась вокруг них.

– Так, слушайте: у меня есть теория, – объяснил Холстен. – Мы все еще разговариваем с какой-то автоматизированной системой, явно, хоть она и запрограммирована реагировать похоже на человека. Но там есть и еще что-то. Оно… другое. Кажется менее рациональным. Так что можно попробовать проверить, не разрешит ли оно нам то, чего не позволяют основные экспертные системы. В самом худшем случае мы могли бы даже натравить его на главную систему… не знаю.

– Но что это за «оно»? – спросила у него Вайтес. – Зачем им понадобилось две системы?

– Для надежности? – предположил Холстен, потому что свои главные подозрения он решил оставить при себе.

– Попытайся, – решил Гюин. – Карст, мне нужны какие-то варианты на случай обострения. Наш нынешний курс приведет нас в поле тяготения планеты на нужной скорости, чтобы выйти на орбиту. Единственная альтернатива – прекратить торможение сейчас и просто пролететь мимо, а тогда… тогда – что? – Вопрос был явно риторическим: в тяжелой ситуации командир просто демонстрировал ход своих мыслей. – Тогда мы направимся к следующей точке на наших звездных картах, надеясь, что там окажется что-то иное? Мы уже увидели эту планету. Здесь будет наш дом. Мейсон, скажи ему.

«О да, Элиза, пожалуйста, позволь нам поговорить с твоей сестрой».

Холстен постарался подражать вежливой и официальной манере речи экспертной системы.

Он не знал точно, что они получат в результате, и был готов отключить коммуникаторы, если это окажется тот мучительный безумный лепет, потому что с этим никакой диалог невозможен: какие могут быть переговоры с внутренним ураганом сумасшествия?

– Нам приказано ждать, – сообщил он, получив эту инструкцию.

После этого долго ничего не происходило. «Гильгамеш» продолжал неуклонно приближаться к гравитационному колодцу планеты. Спутник все еще хранил молчание, когда Лейн с ее командой начали обеспокоенно наблюдать за корабельными системами: древний корабль-ковчег начал скрипеть и содрогаться из-за непредусмотренного возникновения внешнего источника массы, достаточно крупного и близкого, чтобы терзать конструкции корабля. Все присутствующие ощутили перемены: во все время их бодрствования ощущение силы тяжести создавалось за счет постепенного торможения. Сейчас к ним тянулась чужеродная сила, исподволь хватающая их бесплотными призрачными руками: первое прикосновение находящегося под ними мира.

– Все приборы говорят, что сейчас орбита стабильная, – кратко доложила Лейн.

Последовала комедия в замедленном движении: ускорение прекратилось и началось вращение, тяготение проползло по полу и угнездилось на новом месте у стены, а панели и мебель «Гильгамеша» затряслись, приспосабливаясь. В течение минуты точки отсчета не было: помещение заполнила толпа невесомых людей, пытающихся вспомнить свою давнюю подготовку, подтягиваясь друг об друга и спеша попасть на нужную поверхность прежде, чем их в нее впечатает. За суматохой, неразберихой и несколькими мелкими травмами вся история с близким уничтожением почти забылась.

– Новая передача, – сообщил им Холстен, регистрируя сигнал.

У него в ушах зазвучал все тот же женский голос, но ритм речи был совсем иным и уже не имел того полного муки фона.

«Я – доктор Аврана Керн, научный руководитель и директор Проекта возвышения Брин Два, – получился у него перевод. Даже пройдя сквозь фильтр архаичного Имперского С, голос оставался строгим и гордым. – Кто вы? Откуда вы?»

– Это не похоже на компьютер, – пробормотала Лейн.

– Конечно, это компьютер! – отрезала Вайтес. – Это просто более тонкая аппроксимация…

– Хватит! – оборвал их спор Гюин. – Мейсон?

«Мы – корабль-ковчег с Земли, – отправил ответ Холстен. – Просим разрешения основать колонию на Мире Керн».

Если то, с чем он разговаривает, хоть в какой-то мере человечно, то, по его мнению, немного лести будет только полезно.

«Но с чьей Земли? С Земли Серинга или с моей Земли?» – быстро пришел ответ.

Теперь, когда они оказались на орбите, задержки почти не было: получался почти настоящий разговор.

«Настоящий разговор с безликим машинным разумом», – напомнил себе Холстен. Он направил свой перевод присутствующим, надеясь на помощь, но никто не смог даже предположить, что имеет в виду спутник. Он не успел дать никакого ответа: пришло новое сообщение.

«Я вас не узнаю. Вы не люди. Вы не с Земли. Вам тут нечего делать. Элиза показывает мне то, что видит у вас, и в вас нет ничего с Земли, но почему я не вижу вас сама почему не могу открыть глаза где мои глаза где мои глаза где мои глаза».

Тут послание резко оборвалось, оставив Холстена в шоке: это ведь был он – моментальный срыв в голос безумия, без всякого предупреждения.

– По-моему, это не компьютер, – сказал он, но так тихо, что его услышала только Лейн. Та по-прежнему читала у него через плечо и очень мрачно кивнула.

«Наш корабль – это ковчег «Гильгамеш» с Земли. Этот корабль был построен не на твоей памяти», – подготовил и отправил он сообщение, с горечью осознавая, какое здесь содержится преуменьшение. Его пугало то, что они могут получить в ответ.

«Добрый вечер, я Элиза Керн, композитная экспертная система, меня проинструктировали требовать, чтобы вы возвратились в место отбытия».

«Отошли их не нужны мне если они говорят что с Земли пусть возвращаются возвращаются не хочу не буду не могу нет нет нет»

– Она совершенно безумна, – твердо заявил Карст, причем на основе только половины сказанного. – А нам нельзя держаться так, чтобы планета оставалась между нами?

– При сохранении стабильной орбиты – нельзя, – отчитался один из подчиненных Гюина. – Ты ведь помнишь, какие у «Гильгамеша» размеры! Он не сможет порхать, как твои дроны.

Холстен уже отправлял ответ, потому что Гюин перестал диктовать и решать приходилось ему самому. «Возврат на Землю невозможен. Элиза, разреши нам снова поговорить с твоей сестрой».

Он молил о выживании человечества на мертвом языке, и ему надо было выбирать между искусственным разумом и тем, кто, по его все более твердому убеждению, был настоящим человеческим безумцем.

Тот второй голос выдал тираду, которую он понял как: «Почему вы просто не можете вернуться назад? Вы люди Серинга? Мы победили? Мы вас вышвырнули? Вы здесь, чтобы завершить то, что он начал?»

– Что здесь случилось? – вопросила Вайтес недоверчиво. – Что такое Серинг? Военный корабль?

«Земля больше не пригодна для жизни», – ответил Холстен, хотя Лейн его предостерегла:

– Это ей точно снесет мозги, Мейсон.

Он отправил сообщение как раз в тот момент, когда она это сказала, и в следующий миг у него оборвалось сердце. «А она ведь права».

Однако в голосе доктора Авраны Керн было гораздо больше здравого сознания, когда пришел ответ:

«Чепуха. Объясните».

В архивах «Гильгамеша» были исторические хроники, но кто же мог ожидать, что их придется переводить на язык, который сейчас интересовал только ученых? Вместо этого Холстен сделал все, что мог: отправил начальный курс истории для заблудившегося путешественника во времени, основанный на догадках о том, что же на самом деле произошло до начала задокументированных событий, – в те времена, когда правила Старая Империя. На самом деле он мог сказать очень немного. Пропасть между тем, что должна была бы знать Керн, и самым ранним точным фактом, которому мог доверять Холстен, была поистине непреодолимой.

«Была гражданская война между группировками Империи, – объяснил он. – Обе стороны использовали оружие, природа которого мне непонятна, но которое успешно разрушило всю высшую цивилизацию Земли и полностью уничтожило колонии».

Он вспомнил виденные им разбитые скорлупки на Европе. Колонии внутри Солнечной системы все возникли раньше появившегося, похоже, позднее принципа терраформирования, которым владела Империя. Это были теплицы на планетах и спутниках, кое-как измененные, чтобы поддерживать жизнь, рассчитанные на биосферы, требовавшие постоянной отладки. На Земле люди снова скатились в дикарство. В других поселениях, когда отключилась энергия и электромагнитное оружие уничтожило жизненно важные устройства, или электронные вирусы убили искусственный интеллект, люди погибли. Они погибли в чужеродном холоде, в испортившейся атмосфере, под несущими смерть небесами. Зачастую они погибали, продолжая воевать друг с другом. Уцелело так мало!

Он все это набрал. Словно составляя реферат по истории, он с суховатой точностью ответил, что послевоенное индустриальное общество смогло продержаться почти век и даже, возможно, восстановить часть достижений своих предшественников, но тут пришли льды. Засоренная атмосфера, погрузившая планету в сумрак, закрыла солнце, что привело к полуночному ледяному холоду, который мало что оставил от этого неудавшегося возрождения. Глядя в колодец прошлого, Холстен не мог сказать ничего определенного о тех, кто остались, как и о наступившем затем ледниковом периоде. Некоторые ученые предполагали, что в разгар оледенения все сохранившееся население Земли не превышало десяти тысяч: оно жалось в пещерах и норах вдоль экватора, глядя на горизонт, скованный льдом.

Дальше он перешел к более надежным сведениям – к первым найденным записям тех, кого он действительно мог считать своим народом. Льды отступали. Человечество стремительно восстанавливалось, множилось, вело мелкие войны, заново создавало промышленность – постоянно спотыкаясь о напоминания о том, чего ранее добились представители их вида. Людские взоры снова устремились в небо, где было множество двигающихся точек света.

И он рассказал Керн, почему они не могут вернуться: из-за войны, имперской войны, шедшей тысячи лет назад. Очень долго ученые говорили, что чем дальше уйдут льды, тем лучше для мира – и никто не догадывался, какие яды и болезни попали в льды, словно насекомые в янтарь: наступающий холод уберег дрожащую атмосферу от последних крайних мер Империи.

«На Землю возвращаться нельзя, – написал он задумчиво молчащему спутнику. – В конце концов мы не смогли справиться с нарастающей токсичностью окружающей среды. И потому мы построили корабли-ковчеги. В итоге мы могли только следовать старинным звездным картам. Человечество – это мы. И мы не получали сообщений от других ковчегов, которые говорили бы, что они нашли, где поселиться. Доктор Аврана Керн, больше ничего у нас нет. Пожалуйста, можно нам поселиться на вашей планете?»

Поскольку он ориентировался на человеческие категории, он ожидал приличной паузы, чтобы его собеседник переварил краткий курс истории. Вместо этого кто-то из научников крикнул:

– Новые показатели энергии! Он что-то включает!

– Оружие? – вопросил Гюин.

Все экраны на мгновение погасли, а потом снова загорелись, но по ним бежала какая-то чушь: обрывки шифра, текста и просто помехи.

– Он забрался в систему управления «Гильгамеша»! – рыкнула Лейн. – Атакует нашу защиту… нет, прошел ее. Черт, мы вскрыты. У него полный контроль. Вот что он сделал с твоими дронами, Карст: теми, которые не испарил. Мы в заднице!

– Делай что можешь! – призвал ее Гюин.

– А что я, на хрен, могу сделать? Меня отключили. К свиньям твою «культурную специфичность», Мейсон. Оно в нашей гребаной системе, словно зараза.

– Как наша орбита? – спросил кто-то.

– У меня нет никаких показаний, вообще никаких данных. – Голос у Вайтес был чуть напряженным. – Однако я не ощутила никаких изменений тяги, а простая потеря мощности или управления не должны повлиять на наше положение относительно планеты.

«Как у всех тех пустых оболочек, вращающихся вокруг Земли, – беспомощно подумал Холстен. – Те прожаренные мертвые корабли с высушенными вакуумом телами экипажа остались на месте даже спустя тысячи лет».

Внезапно свет дернулся и мигнул, а потом на всех экранах возникло лицо.

Это было костлявое лицо с крупными челюстями – и не сразу можно было понять, что это – женское лицо. Постепенно проявлялись детали: стянутые на затылке темные волосы, кожа, потемневшая и неровная, глубокие морщины у губ и глаз. Не привлекательное по современным понятиям, но кто мог бы сказать, каким древним эстетическим критериям это лицо соответствовало? Это лицо принадлежало эпохе, обществу и расе, которые время уже уничтожило. Родство между ним и экипажем «Гильгамеша» казалось дальним, случайным.

Голос, зазвучавший в динамиках, был явно тем же, но на этот раз он говорил на знакомом команде языке, хоть движения губ и не были синхронизированы.

– Я – доктор Аврана Керн. Это моя планета. Я не допущу никакого вмешательства в мой эксперимент. Я увидела, что вы такое. Вы не с моей Земли. Вы – не мое человечество. Вы – обезьяны, всего лишь обезьяны. И вы даже не мои обезьяны. Мои обезьяны проходят через подъем, великий эксперимент. Они чисты. Они не будут совращены вами, всего лишь людьми. Вы всего лишь обезьяны низшего порядка. Вы для меня безразличны.

– Она может нас слышать? – тихо спросил Гюин.

– Если ваши собственные системы могут вас слышать, то и я могу, – отрезала Керн.

– Нам следует понять, что вы приговариваете последних представителей вашего вида к смерти? – Гюин говорил на удивление вежливо и терпеливо. – Потому что, похоже, вы сказали именно это.

– Я за вас не отвечаю, – заявила Керн. – А за эту планету – отвечаю.

– Прошу вас! – сказала Лейн, игнорируя поданный Гюином знак, требующий, чтобы она заткнулась. – Не знаю, кто вы, человек вы, или машина, или еще что-то, но нам необходима ваша помощь.

Лицо застыло, став на несколько ударов сердца неподвижным изображением.

– Лейн, ты… – начал было Гюин, но тут изображение Керн начало рассыпаться, искажаться и распадаться на экране: черты распухали, атрофировались, а потом исчезали.

Голос снова заговорил: жалобный шепот на родном языке, так что только Холстену было понятно, что он говорит: «Я человек. Я должна быть человеком. Я система? Я загрузка? От меня хоть что-то осталось? Почему я не ощущаю своего тела? Почему не могу открыть глаза?»

– Та вторая штука, которая Элиза, – она говорила о какой-то иной помощи, – прошептала Лейн, хотя, конечно, даже шепот мог быть услышан. – Нельзя ли попросить ее…

– Я вам помогу, – сказала Керн, снова перейдя на их язык. – Я помогу вам улететь. В вашем распоряжении вся вселенная, за исключением этой моей планеты. Можете отправляться куда угодно.

– Но мы не можем… – запротестовал Гюин.

Теперь его прервала Лейн:

– Контроль снова у меня. Проверка всех систем. – Понадобилась напряженная минута, чтобы убедиться в том, что как минимум корабельный компьютер говорит ей, что все продолжает работать. – Тут есть новые данные. На нас только вывалили целую кучу всего. Это… «Гильгамеш» опознал звездные карты. Мейсон, я получила что-то на этой твоей тарабарщине.

Холстен всмотрелся в путаницу данных.

– Я… э… не уверен, но это связано со звездными картами. Это… кажется, это… – У него пересохло во рту. – Другие проекты по терраформированию?.. Кажется, нам дали ключи к следующей системе. Нам указаны цели.

Он не стал озвучивать то, что подумал, понимая, что эта штука его слушает: «Она продала своих соседей. Она дает нам взятку, чтобы мы улетели».

– По-моему… где-то здесь могут быть даже коды допуска.

– Насколько это далеко? – вопросил Гюин.

– Меньше двух световых лет, – энергично отозвалась Вайтес. – Всего-то в одном шаге.

В долгом напряженном молчании они ждали решения Гюина. Лицо Авраны Керн снова вернулось на часть экранов, гневно глядя на них, дергаясь, искажаясь, формируясь заново.

2.6 Столица

Переговоры с местными прошли достаточно хорошо – теперь, когда Порция и ее спутники доказали свое превосходство: облеченные властью аборигены выделили трем путешественникам самца в качестве проводника по землям, лежащим севернее. Он оказался чуть мельче того самца, который сопровождает Порцию, но характер у него совершенно иной: смелый на грани нахальства, по оценке Порции. У него есть имя: зовите его Фабианом. Порция хоть и знает, что самцы дают себе имена, но у нее крайне редко возникает нужда знать хоть одно, даже при той концентрации представителей этого пола, которую можно обнаружить в Большом Гнезде. Она делает предположение, что в небольшом семейном объединении, таком как здесь, самцы более самостоятельны и потому более умелы и более независимо мыслят. Тем не менее она находит его дерзость отталкивающей. У Бьянки он, похоже, таких чувств не вызывает, и на пути на север Порция ловит Фабиана за брачным танцем, робко предлагающим в дар свою сперму. Бьянка пока не продемонстрировала готовность принять его предложение, однако Порция подмечает, что ее спутница его не гонит.

У самой Порции позади несколько кладок: самки редко покидают Большое Гнездо, не продолжив свой род, – к тому же, по ее ощущениям, это поведение отвлекает их от главной задачи. С другой стороны, Бьянка вышла ради нее на бой и, возможно, считает игру с этим новым самцом своим вознаграждением. Порции остается только надеяться, что Бьянка сможет сдерживать свои желания. С точки зрения дипломатии было бы лучше, чтобы Фабиан не оказался убитым и сожранным в порыве страсти.

Им не нужно идти далеко в северном направлении, чтобы увидеть, что именно растет там, на краю территории, привлекшей внимание Большого Гнезда. Вскоре они уже перебираются через завалы из деревьев, на чьих стволах видны следы почернения, обгрызания и на удивление ровных разрезов: часто эти стволы старательно разделены на куски. Нередко вырыта и вся корневая система, чтобы нового роста не возникло. Лес находится под массированным нападением, его края обкусывают. Фабиан сообщает, что помнит время, когда деревьев было больше. Расчистка земли продолжается из года в год, и унаследованное Фабианом Понимание подсказывает, что сейчас она идет быстрее, чем во времена его матери.

За этим неровным краем другие деревья – чужеродные деревья – стоят раздельными группами. Они небольшие, приземистые и узловатые, с мясистыми листьями и стволами, бугрящимися от выростов. Увеличенное расстояние между рощицами служит для предотвращения пожаров: с этим способом пауки очень хорошо знакомы. На их планете содержание кислорода выше, чем на Земле, и вызванные молниями пожары – это постоянная угроза.

То, что они видят, – не природное образование. Это – масштабная плантация, и трудящиеся на ней работники хорошо видны. Куда бы Порция ни бросила взгляд, она видит все новых, а если посмотреть за квадраты рощиц, то можно различить кучу с крутыми склонами, явно верхнюю часть колонии владельцев плантации, основные помещения которой скрываются под землей. Облако дыма висит над ней словно ненастье.

Родичи Порции прекрасно знают, что они – не единственные хозяева этого мира. Хотя они не могут знать, как именно нановирус тысячелетиями изменял здесь жизнь, они разделяют эту планету с некими видами, которые воспринимаются ими как нечто большее, чем животные. Плевуны – представители нижней части спектра, едва отошедшие от состояния животной природы, однако если заглянуть в их маленькие слабовидящие глаза, становится видно, что это – существо разумное, а следовательно, опасное.

Западные океаны, на которые выходит Большое Гнездо Порции, – это территория ротоногих, с которыми ее народ поддерживает осторожные ритуализированные отношения. Их предки были свирепыми и изобретательными охотниками с беспрецедентно острым зрением и смертоносным естественным оружием. Они жили колониями, где бытовали контракты на жизненную территорию. Они также оказались благоприятной средой для вируса и развивались параллельно с народом Порции. Возможно, из-за водной среды обитания, а возможно, потому, что они по природе своей склонны дожидаться появления добычи, их общество, по меркам Порции, простое и примитивное, однако этим двум видам не из-за чего конкурировать, так что на литорали они порой обмениваются дарами – плоды земли за плоды моря.

Гораздо большую озабоченность вызывают муравьи.

Порция понимает природу муравьев. Рядом с Большим Гнездом имеются их колонии, и у нее есть как личный, так и генетически закодированный опыт, на который можно опираться. Согласно коллективному опыту Большого Гнезда колонии муравьев – непростые соседи. С ними надо обходиться решительно: если их не трогать, они обязательно станут расширяться в ущерб всем тем видам, которыми сами муравьи не интересуются, и в их число, естественно, войдет и вид, к которому принадлежит сама Порция. Они могут быть уничтожены – в ее унаследованных Пониманиях содержатся хроники подобных конфликтов, – но война даже с небольшой колонией затратна и невыгодна. В качестве альтернативы их можно размещать и ограничивать, тщательно манипулируя их решениями.

Порция знает, что муравьи не похожи ни на ее народ, ни на плевунов, ни на ротоногов с западных отмелей. Она знает, что с отдельными муравьями нельзя договариваться или общаться, им даже угрожать нельзя. Ее понимание неизбежно ограничено, но близко к истине. Каждый муравей сам по себе не мыслит. Он обладает сложным набором реакций, основанных на широком диапазоне стимулов, многие из которых представляют собой химические сообщения, созданные другими муравьями в ответ на какие-то еще события. Внутри колонии нет разума, но имеется такая иерархия взаимодействующих и взаимозависимых инстинктов, что Порции представляется, будто за действиями и реакциями колонии стоит некая сущность.

С муравьями нановирус одновременно потерпел поражение и добился успеха. В системе реактивного принятия решений вирус создал стратегию экспериментов и исследований, которая близка к строгим научным методам, однако она не привела к возникновению интеллекта, который бы опознали люди или пауки. Муравьиные колонии эволюционируют и приспосабливаются, организуют новые касты, исследуют и используют ресурсы, создают новые технологии, совершенствуют их и устанавливают между ними связи – и все это без вмешательства чего-то похожего на сознание. Здесь нет коллективного разума – есть только громадный и гибкий механизм биологической дифференциации, самосовершествующееся устройство, предназначенное для поддержания самого себя. Оно не понимает, как именно работает то, что оно делает, однако постоянно расширяет свой поведенческий репертуар и опирается на те найденные методом проб и ошибок пути, которые оказываются плодотворными.

Порция понимает все это довольно смутно, но она знает, как муравьи действуют, а как – нет. Она знает, что муравьи по отдельности не могут создавать новое, а вот колония каким-то странным образом способна принимать нечто похожее на обоснованное решение. Применение силы и вознаграждения, сужение доступных колонии вариантов таким образом, чтобы предпочтительным стал именно тот, который желателен паукам, могут привести к тому, что колония примет границы своей территории и свое место в мире – и даже станет полезным партнером. Колонии – идеальные сторонники теории игр: они будут сотрудничать в том случае, если этот образ действия менее затратен и более полезен, чем другие стратегии, такие как война с тотальным геноцидом.

Колонии, с которыми она уже знакома – рядом с Большим Гнездом, – конечно, раз в десять меньше той, которую она сейчас наблюдает. Фабиан объясняет, что когда-то здесь было несколько враждующих колоний, но одна стала доминирующей. Вместо того чтобы довести более слабых соседей до вымирания, главенствующая колония включила их в собственную стратегию выживания, позволив сохраниться, но сделав своими частями, используя пищу, которую они собирают, и технологии, которые они разработали. Это – первое сверхгосударство планеты.

У Порции и ее спутников идет короткий возбужденный разговор. Эта сверхколония достаточно далека от Большого Гнезда, чтобы в настоящий момент ему угрожать, однако пауки способны заглянуть вперед и увидеть, что само ее существование в этом месте угрожает будущему их народа. Необходимо найти решение – но, чтобы оставшиеся дома родичи Порции могли продумать подобный план, им понадобится вся информация, какую она только сможет им доставить.

Им придется продолжить свое путешествие по землям муравьев.

Фабиан на удивление полезен. Он сам заходил дальше этого места: на самом деле такие походы в обычае его семьи. Это опасно, но они выработали способы свести к минимуму риск возникновения тревоги, и, когда добычи бывает мало, кладовые муравьев становятся последним средством спасения.

Прибыл новый отряд муравьев: они явились за древесиной. Пауки отступают в лес и смотрят, как насекомые принимаются разделять уже поваленные стволы на куски подходящего размера, используя кислоту и силу своих челюстей. Порция быстро замечает нечто новое: касту, которой она никогда раньше не видела. Ветки меньшего размера отделяют и уносят с виду непримечательные рабочие особи, а вот стволами занимаются муравьи с длинными изогнутыми мандибулами с зазубренной внутренней поверхностью. Они захватывают ими окружность ствола и чуть сдвигают ротовые части относительно друг друга, все углубляя и углубляя бороздку, чтобы отделить кругляш. Однако эти мандибулы не появились из яйца вместе с самим муравьем. Они сверкают на солнце незнакомым Порции блеском: жесткие зазубренные насадки, на удивление быстро раскусывающие и распиливающие дерево на части.

Возглавляемые Фабианом пауки нападают на заготавливающий древесину отряд муравьев, быстро и умело загоняя в ловушку и убивая. Потом они их обезглавливают и расчленяют, добывая ароматические железы. Эти муравьи мельче Порции – от пятнадцати до тридцати сантиметров в длину, – а при схватке один на один пауки оказываются сильнее и быстрее и сражаются более умело. Им только необходимо избежать общей тревоги, чтобы против них не мобилизовали большие отряды.

Муравьи общаются главным образом с помощью феромонов: острое химическое чутье Порции ощущает их скопление в воздухе. Путешественники используют запах муравьев для того, чтобы замаскировать свой собственный, а отсеченные головы забирают с собой, закрепив на брюхе. В экстремальной ситуации они смогут отвлечь внимание с помощью этих зловещих марионеток, манипулируя мертвыми усиками своих жертв в имитации общения.

Они перемещаются быстро. Их жертв вскоре хватятся, но первоначально реакция будет направлена туда, где они недавно были, а не туда, где они сейчас. Их дорога идет поверху. Они перемещаются по верхним ветвям муравьиной плантации, а у очередной противопожарной полосы один из них перебегает участок земли с нитью, которая становится основой временного моста. Спрятав собственный запах, они двигаются над головами муравьев и вне зоны их внимания.

Фабиан демонстрирует, что наросты на стволах выращиваемых муравьями деревьев можно пробивать клыком, выпуская сладкую питательную жидкость, похожую вкусом на падь тлей, которую муравьи обожают. Эта сельскохозяйственная плантация – явно полезный секрет, так что Порция заносит увиденное в список наблюдений, чтобы включить в отчет по возвращении домой.

Пока же они двигаются по направлению к куче главной колонии, избегая муравьев там, где можно, и быстро убивая их, где нельзя. Каждая небольшая тревога будет вносить вклад в общую настороженность всего гнезда до тех пор, пока значительные группы насекомых не будут отправлены на поиск незваных гостей, чье присутствие будет определено неотвратимой внутренней логикой колонии.

Цель Порции – обследование центральной кучи колонии, которая обещает новые тайны. Днем над некоторыми ее участками воздух мерцает, а из невысоких труб поднимаются струи дыма. По ночам часть муравьиных входов тускло светится.

В темноте своего жилища муравьи разводят огонь в богатой кислородом атмосфере. Пламя зажигают с помощью экзотермической реакции веществ, вырабатываемых некоторыми кастами. Сложная система внутренних переходов использует перепады температур, разгоняя воздушные потоки: согревая, охлаждая и обогащая кислородом их гнезда. А еще муравьи применяют огонь для расчистки земли и в качестве оружия.

Мир Порции – базовая геология, существовавшая до терраформирования, – богат неглубокими залежами металлов, а муравьи закапываются в землю, строя свои жилища. В этой колонии многие века горения привели к производству древесного угля, а случайные плавки были систематизированы до создания инструментов. Слепой часовщик хорошо поработал.

Входить в муравейник Порция не осмеливается, и ее тянет уйти с уже собранной информацией. Однако любопытство гонит ее вперед. На самом верху кучи, под нависшей пеленой дыма, находится шпиль, который блестит на солнце так ярко, что притягивает взгляд. Как и все ее сородичи, ее тянет исследовать все новое. Этот отражающий свет маяк служит вершиной муравейника, и Порции хочется узнать, что это такое.

Порция находит для своего отряда разведчиков наблюдательный пункт на плантации, которая расположена у самого муравейника, и анализирует пути, по которым следуют цепочки рабочих муравьев. В мозге, который заставил сильно увеличиться нижнюю сторону ее тела, идут процессы, которые опознала бы ее крошечная предшественница: создается внутренняя карта мира, которая затем раскладывается так, чтобы найти оптимальный путь туда, куда ей нужно попасть.

«Я пойду одна, – инструктирует она Бьянку. – Если я не вернусь, ты должна будешь идти домой и доложить».

Бьянка понимает.

Порция спускается по нити с дерева, служившего ей наблюдательным пунктом, и пускается в путь по маршруту, который она так долго составляла. Муравьи следуют определенными тропами, которые их постоянное движение вытоптало до ровных гладких дорог, обеспечивающих самые удобные подходы. Порция прокладывает осторожный, аккуратный путь между этими магистралями. Она передвигается прерывисто – останавливаясь, дрожа, а потом скользя дальше, оценивая легкие порывы ветерка и следя, чтобы ее продвижение совпадало с ними, словно она сама просто очень большой кусок переносимого ветром мусора. Вибрация ее движений тонет в энтропии окружающей среды. Замаскировав свой запах, она может пробираться мимо почти слепых муравьев, словно невидимка.

Когда Порция добирается до самого муравейника, дорога становится более сложной и опасной. Ее тщательно составленный план претерпевает постоянные уточнения, и несколько раз ее чуть было не обнаруживают. Один раз она использует отделенную голову одной из своих жертв для мимолетного поддельного контакта, чтобы сбить с толку бродячего уборщика, который уделил ей слишком много внимания.

Ее осторожное продвижение заняло многие часы – и солнце зашло. Закат приводит к снижению муравьиной деятельности и облегчает ей путь: только теперь она добирается до вершины.

Там муравьи воздвигли невысокий шпиль, как уже было видно издали, а на нем оказывается нечто новое: светлый кристалл, который прозрачно поблескивает в лунном свете. Она понятия не имеет, для чего он нужен, и потому выжидает в надежде, что сами муравьи ей это покажут.

Когда луна начинает опускаться к горизонту, они так и делают. Внезапно на вершину муравейника выползает множество муравьев, так что Порции приходится быстро отступать – и не останавливаться, пока не найдется такое место, которое они не собираются занимать, а для этого приходится спуститься довольно далеко по склону. Насекомые создают ковер, сеть из своих тел, соприкасаясь усиками и лапками. Порция в недоумении.

Кажется, будто они чего-то ждут: по крайней мере, так она интерпретирует их поведение. Оно не типично для муравьев. Ее это тревожит.

А потом еще одно насекомое вылезает из небольшой дыры у основания шпиля и забирается на него. Один усик он направляет на кристалл, а второй – вниз, чтобы соприкоснуться с массой, собравшейся под ним. Большие круглые глаза Порции собирают по максимуму лунный свет и фокусируются на этом новом пришельце – этом маленьком непримечательном муравье. У него на усиках протез, как и у дровосеков, но, в отличие от них, это чашечка из того же материала (металла, но Порция этого не знает), так что этот муравей касается кристалла тоненькой, нежной волосинкой-проволочкой.

И на глазах у Порции муравьи начинают танцевать.

Она никогда ничего подобного не видела. По всему муравьиному ковру пробегает дрожь, источником которой, похоже, служит контакт между металлическим щупиком и кристаллом, откуда движение распространяется по собравшейся толпе. Муравьи находятся в постоянном волнообразном движении, и каждый передает соседям какое-то ритмическое послание, которым поглощено все собрание.

Порция наблюдает за этим в тихом недоумении.

Она не математик. Она не улавливает арифметические прогрессии, ряды и преобразования, которые воплощаются в волнах движения, пробегающих по муравьям (как не улавливают их и сами муравьи), однако она способна заметить, что тут есть некая закономерность: в том, что она видит, присутствует некий смысл.

Она старается интерпретировать увиденное на основе собственного опыта и того опыта, который унаследовала, но в истории ее мира не обнаруживается ничего похожего. Муравьи тоже это ощущают. Их постоянное исследование возможностей привело к этому единичному контакту с чем-то огромным и нематериальным, и колония перерабатывает получаемую информацию и пытается найти ей применение – все больше и больше мощностей биологической обработки данных уделяется этой задаче, все больше и больше муравьев дрожат в такт волнам далекого радиосигнала.

Сосредоточившись на попытке найти смысл и закономерность в развертывающейся перед ней сцене, Порция жадным взглядом выхватывает еще один элемент и задумывается: «Это важно?»

Народ Порции, подобно людям, склонен видеть закономерности – порой там, где их нет. В результате этого она быстро находит связь, сочтя временной фактор слишком явным, чтобы быть случайностью. Когда сборище муравьев распадается и поспешно уходит – без предупреждения и все разом, – в этот момент путешественник, та быстро движущаяся звезда, путь которой по небу она часто наблюдала, уходит за горизонт.

Тут она составляет план – быстро и без раздумий. Она заинтригована, а ее раса стремится исследовать все новое, точно также, как и муравьи, хотя и совершенно иными способами.

Как только большинство муравьев ушли, она осторожно приближается к шпилю, стараясь не включить какой-нибудь сигнал тревоги. Подняв педипальпы, она позволяет ветерку колыхать ими, оценивая его силу и направление и подстраивая под него свои движения.

Она поднимается осторожно, пядь за пядью, пока не оказывается перед кристаллом. Он не кажется особо большим – по крайней мере, для нее.

Она начинает ткать сложную шелковую упаковку, придерживая ее задними лапами. Она остро ощущает, что находится в самом центре огромной колонии. Ошибка на этом этапе станет фатальной.

Она почти опоздала. Ее присутствие – за счет вибрации, создаваемой ее работой, – обнаружено. Из дырки у основания шпиля внезапно выскакивает тот мелкий муравей, который возглавлял сборище, и прикасается к одной из ее лап обнаженным усиком.

Он тут же сигналит тревогу: выделяет вещество, полное возмущения и ярости от присутствия чужака, вторгшегося сюда. Распространяемый запах ловят стражи туннелей и другие касты, остававшиеся вблизи поверхности. Сообщение идет дальше и усиливается.

Порция падает на оказавшегося под ней муравья и убивает одним укусом, отделяя его голову, как и у остальных, – хоть и знает, что здесь блефовать не получится. Вместо этого она снова влезает на шпиль, стараясь оказаться как можно выше, и срывает с него кристалл.

Она закрепляет оба трофея паутиной под брюхом, пока муравьи выбираются на поверхность муравейника. Она видит множество особей с инструментами и модификациями, но у нее внезапно пропало желание их исследовать.

Она прыгает. Свободный прыжок со шпиля привел бы ее прямо к муравьям, где ее жестоко зафиксировали бы, искусали и разодрали на части заживо. Однако в высшей точке прыжка ее задние лапы выбрасывают тщательно упакованную ткань, которая расправляется между ними тонким полотном, ловя тот ветер, который Порция недавно тщательно оценивала.

Ветер не относит ее прямо к Бьянке и остальным, но этим она управлять не в состоянии. В этот момент ей важно только вырваться, спланировав над головами разъяренных насекомых, которые вздымают свои заключенные в металл мандибулы и пытаются понять, куда она делась.

Потомки будут рассказывать историю о том, как Порция вошла в муравьиный храм и выкрала глаз их бога.

2.7 Исход

Гюин не спешил принять решение, пока «Гильгамеш» следовал по своему длинному изогнутому пути вокруг одинокого островка жизни в громадной пустыне космоса. Траектория постоянно балансировала между центробежной силой, готовой отшвырнуть его прочь, и гравитацией, стремящейся его притянуть.

Лицо доктора Авраны Керн – кем бы или чем бы она на самом деле ни была – мельтешило и расплывалось на их экранах, то нечеловеческое в своем стоическом терпении, то искажаемое безымянными непроизвольными эмоциями: безумная богиня зеленой планеты.

Зная, что Керн их слушает и отключить ее невозможно, Гюин не мог посовещаться с экипажем, но Холстену казалось, что он все равно не стал бы никого слушать: он – командир и ответственность лежит на нем одном.

И, конечно, ответ мог быть только один, как бы мучительно Гюин ни размышлял над проблемой. Даже если бы Сторожевое обиталище не обладало оружием, способным уничтожить «Гильгамеш», все системы корабля-ковчега оказались в распоряжении Керн. Шлюзы, реактор и все то множество устройств, с помощью которых они рассчитывали уберечь этот пузырек жизни от когтей пустоты, – Керн могла отключить все.

– Мы улетим, – наконец согласился Гюин, и Холстену подумалось, что не он один почувствовал облегчение, услышав эти слова. – Спасибо за вашу помощь, доктор Аврана Керн. Мы разыщем эти другие системы и попытаемся устроиться там. Мы оставим эту планету на вашем попечении.

Лицо Керн на экранах пришло в движение, хотя по-прежнему изменялось почти хаотически и совершенно независимо от слов.

– Ну еще бы. Забирайте отсюда свою бочку с обезьянами.

Лейн пробормотала на ухо Холстену:

– Что это за штука насчет обезьян?

Холстену и самому хотелось это понять.

– Обезьяны – это вид животных. У нас есть материалы относительно них: в Империи их использовали для научных экспериментов. Они выглядели немного похоже на людей. Вот, у меня есть изображения…

– «Гильгамеш» рассчитал курс, – объявила Вайтес.

Гюин посмотрел его.

– Пересчитай. Я хочу, чтобы мы прошли мимо вот этой планеты, газового гиганта.

– Пролет по касательной нам ничего полезного не даст…

– Выполняй, – рыкнул капитан. – Вот тут… выведи мне орбиту.

Вайтес чопорно поджала губы.

– Не вижу смысла в орбите…

– Просто сделай, – приказал Гюин, прожигая взглядом одно из изображений Керн, словно ожидая, что оно бросит ему вызов.

Они ощутили изменение сил: термоядерный реактор «Гильгамеша» снова подал тягу на двигатели, готовясь вывести громадную массу корабля-ковчега с комфортабельной орбиты, снова направив в открытый космос.

Без всякого предупреждения лицо Керн исчезло с экранов, и Лейн поспешно провела проверку всех систем, не обнаружив там ни следа незваной гостьи.

– Что, конечно, никакая не гарантия, – добавила она. – Нас могли нашпиговать шпионскими программами и запасными лазейками и еще неизвестно чем.

Она не стала добавлять: «Керн могла запрограммировать нам взрыв где-нибудь в дальнем космосе», что, по мнению Холстена, было очень великодушно с ее стороны. Он читал эту мысль у всех на лицах, однако у них не было никаких рычагов, никакого выбора. Только надежда.

«Все будущее человечества доверили надежде», – подумалось ему. Но, с другой стороны, разве сам проект с кораблями-ковчегами не был тем же самым?

– Мейсон, расскажи нам про обезьян, – предложила Лейн.

Он пожал плечами:

– Это только домыслы, но эта штука говорила о «программе возвышения». Возвышение животных, говорится в давних историях.

– Как можно возвысить обезьяну? – Лейн рассматривала архивные изображения. – Забавные тварюшки, правда?

– Сигнал планете и математика, – задумалась вслух Вайтес. – Они ожидают, что обезьяны ответят?

Ответа ни у кого не было.

– Ты рассчитала нам курс? – спросил Гюин.

– Естественно, – тут же отозвалась Вайтес.

– Прекрасно. Итак, вся вселенная наша, за исключением единственной планеты, на которой стоило бы жить, – заявил капитан. – Так что мы не будем ставить все на то, что окажется на том новом проекте, куда нас направили. Это было бы глупо: там может быть такая же враждебность, как и здесь. А может, и хуже. Я хочу, чтобы у нас – чтобы у человечества – остался здесь плацдарм, на всякий случай.

– Плацдарм – где? – вопросил Холстен. – Ты же сам сказал, что это – единственная планета…

– Здесь.

Гюин вывел изображение одной из других планет системы: полосатого раздувшегося газового гиганта, похожего на одну из внешних планет Земной системы, а потом переключился на ее бледный голубоватый спутник.

– Империя заселила несколько спутников в Земной системе. У нас есть автоматизированные базовые установки, которые могут выгрызть там дом для нас: энергия, тепло, гидропоника – необходимый минимум для выживания.

– И ты предлагаешь это в качестве будущего для всего человечества? – бесстрастно осведомилась Вайтес.

– Единственного будущего – нет. Но как один из вариантов, да, – сообщил им всем Гюин. – Сначала мы полетим проверить, продала ли нам эта Керн нечто стоящее: в конце концов, что бы там ни было, оно никуда не денется. Но мы не станем полагаться исключительно на это. Мы оставим позади действующую колонию – на всякий случай. Техники: базовый модуль должен быть готов к моменту нашего прилета.

– Гм, да… – Лейн уже вела расчеты, проверяя, что датчики «Гильгамеша» могут сказать относительно этого спутника. – Вижу замерзший кислород, замерзшую воду, даже приливный нагрев за счет притяжения газового гиганта, но… это все равно далеко не уютно. Автоматизированным системам понадобится много времени… десятки лет… чтобы все устроить так, чтобы кого-то там можно было оставить.

– Знаю. Составь расписание научникам и техникам, чтобы их регулярно будили для проверки хода работ. Разбуди меня, когда они будут близки к завершению. – Услышав общий стон, Гюин одарил всех гневным взглядом. – Что? Да, все снова идут по камерам. Естественно. А вы что думали? Единственное отличие в том, что у нас будет еще одна побудка перед уходом из системы. Мы максимально повысим наши шансы как вида. Мы закрепимся здесь.

Он смотрел на экраны, где все еще виден был удаляющийся зеленый диск Мира Керн. Не высказанное вслух намерение вернуться ясно читалось на его лице и в голосе.

Тем временем Вайтес вела собственную проверку моделей.

– Капитан, я понимаю ваши цели, но автоматизированные системы базы прошли ограниченную проверку, а среда, в которой они будут развернуты, представляется чрезвычайно…

– У Старой Империи были колонии, – заявил Гюин.

«Которые погибли, – подумал Холстен. – Все погибли».

Конечно, они погибли в ходе войны, но в первую очередь они погибли потому, что не были стабильными и самодостаточными, так что стоило прервать нормальное функционирование цивилизации – и они не смогли спасти себя сами.

«Меня там жить не заставите, если у меня будет выбор».

– Все осуществимо, – доложила Лейн. – Базовый модуль готов к запуску. Дайте достаточно времени – и кто знает, чего мы там только не сварганим? Настоящий дворец, наверное. С горячим и холодным метаном в каждой комнате.

– Заткнись и работай, – одернул ее Гюин. – Остальные готовятся к погружению в стазис.

– Но сначала, – прервал его Карст, – кто хочет посмотреть на обезьяну?

Все недоуменно уставились на него, а он ухмыльнулся:

– Я же продолжаю получать сигнал от последнего дрона, не забыли? Так что давайте оглядимся.

– А это точно не опасно? – подал голос Холстен, но Карст уже переправлял им на экраны картинки.

Дрон двигался над сплошным лесным пологом – невероятным растительным богатством, в котором им отказали.

А потом точка зрения стала опускаться: Карст направил дрона вниз, штопором ввинчивая в просвет между деревьями, аккуратно проводя по лабиринту ветвей. Открывшийся перед ними мир потрясал: сводчатый лесной собор, затененный сплетающимися наверху ветвями, – словно зеленое небо, поддерживаемое колоннами древесных стволов. Дрон скользил по этому громадному, похожему на пещеру пространству на равном удалении от почвы и крон.

Лица экипажа «Гильгамеша» отражали зависть и горечь от созерцания этого запретного наследия, рая, созданного не для человека.

– Что это впереди? – спросила Лейн.

– Ничего не определяется. Просто визуальный глюк, – ответил Карст, а потом вдруг картинка быстро качнулась и беспорядочно закружилась на месте в бесполезной инерции.

Карст выругался и стремительно заработал пальцами, пытаясь отправить новые инструкции, но дрон словно зацепился за что-то невидимое… или почти невидимое. На дергающейся и вращающейся картинке Холстен видел только какие-то отблески в воздухе.

Все произошло очень быстро. Только что они смотрели на пустое пространство впереди, куда дрона решительно не допускали, а в следующий момент экран заслонила громадная, похожая на руку тень. Они на мгновение увидели множество широко расставленных щетинистых лап, а потом два клыка, похожие на изогнутые крючья, яростно устремились к камере, стремительно и свирепо. После второго удара картинка погасла, сменившись помехами.

Долгое время никто ничего не говорил. Некоторые, в том числе и Холстен, просто уставились на мертвые экраны. Вайтес застыла неподвижно, и только в уголке рта отчаянно билась жилка. Лейн прокручивала последние секунды изображения, анализируя их.

– Исходя из размеров дрона и установки камеры эта штука была длиной около метра, – потрясенно проговорила она наконец.

– Это никакая не гребаная обезьяна! – буркнул Карст.

Позади самого «Гильгамеша» зеленый мир и вращающийся вокруг него страж исчезали, оставляя экипаж корабля-ковчега со смешанными чувствами… в лучшем случае.

Загрузка...