Детский эротический фольклор

Хорошо быть кисою,

хорошо — собакою:

где хочу пописаю,

где хочу покакаю.

Выкопаю ямку,

положу какашку,

вытру попку язычком

не нужна бумажка

Мяу-мяу, гав-гав-гав,

едет маленький удав.

Если ты раздвинешь ножки,

он найдёт к тебе дорожку!

Жених и невеста,

тили-тили тесто,

по полу катались,

крепко целовались.

Тесто засохло,

а невеста сдохла,

а жених заплакал

и в штаны накакал.

Вдруг раздался звонок,

а жених без порток.

Один американец

засунул в жопу палец

и думает, что он

заводит патефон.

И вытащил оттуда

говна четыре пуда.

— Есть, товарищ командир!

Я в уборную сходил.

Дайте мне бумажки,

вытереть какашки!

Поезд едет, рельсы гнутся

под мостом попы ебутся.

Самый маленький попок

удирает без порток.

Жили-были дед и баба,

ели кашу с молоком,

рассердился дед на бабу

хлоп по пузу кулаком.

Баба тоже не стерпела,

полну избу напердела.

Дед подумал, что пожар,

снял портки и убежал.

Баба тоже не стерпела,

поворёжкою огрела.

Старик тоже не стерпел,

прямо в кашу напердел.

Восьмое марта близко-близко.

Расти, расти, моя пиписька!

Козёл нашёл в говне пятак,

но не оставил дело так

пошёл козёл в кооператив,

купил козёл презерватив.

Потом пошёл на скотный двор

и показал козе прибор.

Коза на радостях была,

козлу попробовать дала.

Коза сказала: «Не хочу!»

Козёл сказал: «Озолочу!» (Я заплачу!)

Коза не дурочка была

и сразу хвостик подняла.

В гондоне дырочка была,

коза козлёнка родила.

И вот идёт народный суд,

гондон на палочке несут. (козлят в корзиночке несут.)

Кто виноват? Кооператив,

что выпустил такой плохой презерватив.

Мораль той басни такова:

в гондоне дырочка была.

У попа была коза

через жопу тормоза

Поп на ней говно возил

через жопу тормозил.

Если едешь на Кавказ,

солнце светит прямо в глаз.

Возвращаешься в Европу

солнце светит прямо в жопу.

Хуй, завёрнутый в газетку,

заменяет сигаретку.

На палубе матросы,

курили папиросы,

а бедный Чарли Чаплин

окурки подбирал.

Матросы увидали,

по морде надавали,

а бедный Чарли Чаплин

заплакал и сказал:

— Когда я был мальчишкой,

носил я брюки клёш,

соломенную шляпу,

в кармане финский нож,

я мать свою зарезал,

отца я погубил,

сестрёнку-гимназистку

в уборной утопил.

Поехал я на дачу,

и что там натворил,

я тётушке Арине

полсиськи откусил.

Мать лежит в больнице,

отец в сырой земле,

сестрёнка-гимназистка

купается в говне.

Сижу я за решёткой

и думаю о том,

как дядю часового

пристукнуть кирпичём.

(Мать моя актриса,

отец мой капитан,

сестричка гимназистка,

а сам я хулиган.

Я мать свою зарезал,

отца я погубил,

сестричку-гимназистку

в сортире утопил.)

Пошла я раз купаться

за мной следил бандит.

Я стала раздеваться,

а он мне говорит:

«Какие ваши ляжки,

какие буфера!

Нельзя ли вас полапать

за рубчик-полтора?»

А парень он хороший,

и как ему не дать.

Легла я на песочек,

а он меня ебать.

Ебёт, ебёт — отскочит,

об камень хуй поточит,

газетку почитает

и снова начинает.

Пришла я раз домой

с разорванной пиздой.

А мать меня ругать:

«Ах ты, сука, ах ты, блядь!

Ты кому дала ебать?!»

Не твоё, мамаша, дело!

Не твоя пизда терпела!

Кому хочу, тому и дам

свой мохнатый чемодан!

(Двадцать пятого числа

Таня в школу не пошла.

Говорит она: «Ну, вот,

у меня растёт живот».

«Ах ты сука, ах ты блядь!

Ты кому дала ебать?!»

«Не твоё, мамаша, дело!

Не твоя пизда терпела!

А мой чёрный чемодан

кому хочет, тому дам!»)

На кладбище ветер свищет,

сорок градусов мороз.

На кладбище нищий дрищет,

там пробрал его понос.

Вдруг из гроба вылезает

мертвец, весь в говне и говорит:

— Как ты смел в такую пору

навалить такую гору?!

Вдруг из гроба вылезает

весь обосранный мертвец,

очень громко восклицает:

«Обосрал меня, подлец!»

Нищий долго извинялся,

пальцем жопу затыкал,

а мертвец расхохотался,

свиснул, дриснул и пропал.

— Бэлла, Бэлла,

не ты ли так набздела?

— Нахал,

ты сам насрал!

— Не верю!

Повесить такую засерю!

Так Бэлла погибла из-за маленькой кучки говна,

величиной с индийского слона.

Раз в московском зоопарке

зверям выдали подарки.

Рано утром встали звери,

потянулись, попиздели

и решили не умыться —

пойти в город похмелиться.

Раки — жареные сраки,

слон без хуя после драки,

мандовошки, шмокодявки

и все прочие козявки.

Только вышли из трамвая

на углу стоит пивная,

а в пивнухе яркий свет

так и манит на обед.

(Вот зашли, заняли столик,

самый ярый алкоголик,

престарелый лев морской

говорит быку с тоской:

«Вот запью я, затоскую!»

Бык сказал: «Пошёл ты к хую!

Здесь не время тосковать,

веселись, ебёна мать!»

Тут ворвался царь зверей:

«Дайте денег поскорей!»

Кто усрался, кто уссался,

только слон не растерялся

и сказал, прищурив глаз:

«На хуй нищих — бог подаст».

Лев окрысился — и в драку,

но ударом мощным в сраку,

опрокинутый слоном,

очутился под столом.)

Лев как главный алкоголик

занимает главный столик,

объявляет: «Не ебаться!

Не свистеть и не пиздеть!

Главное — не матюгаться!»

Только он проговорил,

как козёл козе всадил!

Лев хотел вмешаться в драку,

но ударом мощным в сраку

очутился под столом,

где нашли его потом.

Тут пошла херня такая:

задавили попугая,

а бесстыжая горилла

на комоде хуй дрочила

и спускала молофью

прямо в носик соловью.

Соловей как рассердился,

вынул хуй — и застрелился.

(Соловей хлебал-хлебал,

захлебнулся и упал.)

А газели так набздели,

что все окна запотели.

Разноцветный какаду

ссал и серил на ходу.

Глухо пёрднул дикобраз,

и сейчас же свет погас.

Свет, конечно, починили,

а ему пизды вломили.

После этой мощной драки

на полу валялись сраки,

хуй коня, пизда мартышки

и кусок залупы мышки.

(Собрались в избушке звери,

чтоб решить, кто всех сильней,

почесались, попердели,

лев рыгнул: «Я царь зверей!»

Но ударом мощным в сраку

очутился под столом,

опрокинутый слоном.

Дико пёрднул дикобраз,

и в избушке свет погас.

За окном кричали утки,

суки, бляди, проститутки.

А нахальная горилла

на комоде хуй дрочила

и спускала молофью

прямо на нос соловью.

Соловей тут рассердился

вынул хуй и застрелился.)

(На полянке под сосной

собрался народ лесной:

мошки, блошки, мандавошки,

пиздюки-сороконожки

и очковая змея

в общем, было до хуя.

Белка бегала по лесу,

срала, делала завесу,

чтобы волка обкрутить,

чтобы целку сохранить.

А мохнатая горилла

на поляне хуй дрочила…)

Гром гремит, дорога суха

на печи лежит старуха,

на старухе старичок

запускает червячок.

Хуй и пизда

играли в поезда.

Хуй споткнулся,

в пизду воткнулся.

Здравствуй, жопа Дед Мороз,

борода из ваты.

Ты подарки нам принёс?

педераст горбатый?

— Я подарков не нашёл,

денег не хватило.

— Так чего же ты пришёл,

ватное мудило?

… Мы ограбили всю шхуну,

много золота нашли,

а в последнем нижнем трюме

негритянок молодых.

Мне досталась негритянка

лет под восемьдесят пять,

я раздел её до пупа

и начал её ебать.

Чёрножопая скотина

хуй зажала между ног,

половину отдавила

я заржал, как носорог.

Я в Америке родился,

много девушек ебал,

а на эту навалился

и полхуя потерял.

Одиныжды один —

идёт господин.

Дважды два —

шла его жена.

Трижды три —

в комнату вошли. (комнату запри.)

Четырежды четыре —

свет потушили.

Пятью пять —

легли на кровать.

Шестью шесть —

дёргали за шерсть. (всунули по шерсть.)

Семью семь —

задёргали совсем. (всунули совсем.)

Восемью восемь —

врача просим.

Девятью девять —

врач едет.

Десятью десять —

ребёнок лезет.

Кто-то пёрднул как-то раз

развалился унитаз.

Дед подумал, это газ

и одел противогаз.

Это не джаз, это не джаз,

это наш Гога скребёт унитаз.

Мама сшила мне трусы,

хороши да хороши.

Все мальчишки приставали:

«Покажи да покажи!»

— Ну, а ты, дурак большой,

что не приставаешь?

У меня трусы в горошек,

разве ты не знаешь?

Осень настала, холодно стало,

какая-то блядь забор обоссала,

выйдешь, бывало, откроешь ебало:

— Ну и погодка, еб твою мать!

(Осень настала, хлеба не стало,

птицы говно перестали клевать,

чья-то корова забор обоссала.

Ну и погодка, ебить твою мать!)

Цикл, цикл мотоцикл,

всю дорогу обосцикал,

а поехал самосвал

всю дорогу обосрал.

Хорошо в деревне летом,

пристаёт говно к штиблетам,

выйдешь в поле, сядешь срать —

далеко-о-о-о тебя видать.

(Жопу чешет одуванчик,

Ах, какая благодать!

Поднасеришь, поднабздишь —

как в малиннике сидишь.

А потом пойдёшь, пойдёшь

и говно своё найдёшь.)

Хуй, согнувшись, мочит травку,

в жопу колятся цветы,

хорошо в деревне летом,

приезжай сюда и ты.

Хорошо в краю родном —

пахнет сеном и говном.

Посмотрите, дети, это слон,

он у нас чемпион,

стоя спать умеет он,

у него, как у китайца,

вырасли большие яйца.

Яша, Яша, не балуй,

а то слон откусит хуй.

Худо будет без хуя.

— Хулиган ты, Яшка, -

кричит ему Наташка.

Хуй поставьте в уголочек,

пизду повесьте на крючочек

и ложитесь на кровать

папа будет вас ебать.

Надень кроссовки «Адидас» —

тебе любая баба даст.

Кто носит фирму «Адидас»,

тот настоящий педераст.

Дождь идёт, мальчишку мочит,

а мальчишка пипку дрочит.

Крошка сын к отцу пришёл,

и сказала кроха:

«Пися в писю хорошо,

пися в попу плохо».

Девушка в красном,

дай нам несчастным,

много не просим,

палок по восемь.

В детском саде номер восемь

раздаются голоса:

Блядь, пизда, отдай игрушку,

а то выколю глаза!

— Петь, не надо!

— Надо, Маш!

— Петь, не надо!

— Надо, Маш!

— Вот и всё, а ты боялась,

только юбочка помялась

и животик потолстел.

Я ебал тебя в лесу —

хочешь, справку принесу?

Я ебал тебя на пне —

вот и справочка при мне.

На горе стоит козёл —

золотые рожки.

Парень девушку ебёт

за кило картошки.

Что-то стало холодать,

что-то девок не видать,

будем делать, как вчера,

я не дамся никогда.

Эх, ёб твою мать,

родила ребёнка,

три ноги, четыре хуя,

пятая пиздёнка.

Папа мой как вертолёт: пузо — вот

а писька — вот

Моя мать, как вертолёт: всем даёт,

а папе — вот

Дело в шляпе,

шляпа на папе,

папа на маме,

мама на диване,

диван в магазине,

магазин в Берлине,

Берлин в Европе,

Европа в жопе,

жопа в теле,

тело в деле,

дело в шляпе…

Обезъяна Чи-чи-чи

продавала кирпичи,

за верёвку дёрнула

и случайно пёрднула.

(а рабочие пришли,

напердели и ушли.)

Шёл хуй по хуёвой дорожке,

видит хуй, на хуёвой ножке.

Думает хуй — на хуя мне хуй

я и сам хуй.

Взял хуй хуя за хуй и выкинул на хуй.

Шёл я лесом-камышом,

вижу бабу голышом.

Баба, Хау-ду-ю-ду!

Покажи свою пизду!

22-ого июня,

ровно в четыре часа

немцы бомбили,

нам объявили,

что началася война.

Папка родимый на фронте,

мамка ебётся в тылу,

папка родимый приедет,

всё я ему расскажу.

Папка родимый приехал,

всё я ему рассказал.

«Врёшь ты, негодный мальчишка!», —

он мне со злостью сказал.

«Честное слово, папаня,

честное слово, не вру,

в старом сарае

есть ещё дырка,

где я за ними слежу.

Дяденька в белых кальсонах

мамку насилил в углу,

лапал за сиськи,

трогал пиписьки,

честное слово, не вру!»

Зайчишка где-то спиздил грош,

навстречу ему еж:

— Врёшь, падла, не уйдёшь,

меня опохмелить давно ты собирался,

и всякий раз ты, сука, обрывался.

Теперь уж — хуй, не объебёшь!

Зашли в шалман и столик заказали.

В шалмане джаз,

медведь пердит на весь шалман,

лиса хуячит на гитаре,

а кошка пиздит в барабан.

Зайчишка наш как сел,

так сразу охуел

и ну давай на всех ругаться,

и льва нечаянно задел.

— Постой, — сказал кирнувший еж, —

ни за хуй пропадёшь,

наставит лев тебе рогов,

ведь он недано вышел из грехов.

— Да я, да мы, да мне ль его бояться?!

Ебал его я в рот, пошёл он на хуй — верно, братцы?!

На ту беду в шалман и лев зашёл.

Услышав бред кирнувшего зайчишки,

он хвать зайчишку за хуишко:

— Так это ты, косая блядь,

задумал в рот меня ебать!?

— Да я, да мы, позвольте объясниться,

ругая вас, я вас хвалил

и ваших львят, и вашу львицу.

Услышав столь нахальное враньё,

лев хвать косого за сраньё

и, надавав ему пиздей,

он выбросил косого без мудей.

Мораль сей басни такова:

коль ты ебёшь, еби же с толком

и не хуй языком болтать,

коль не пришлось тебе ебать.

(…Лев целый день костями срал,

на хуй накладывал примочки…

Мораль сей басни такова,

что зайцы вместе пиздят льва,

а лев их — в одиночку.

что кодла зайцев хуй кладёт на льва.)

Я сижу под липою

и играю пипою,

пипа выпала моя

и убила муравья.

Пизда пизду пизданула,

пизда ноги протянула.

Пизда пишет протокол:

посадить пизду на кол.

Октябрёнок, мальчик Петя

захлебнулся при менете,

и посмертно, говорят,

исключён из октябрят.

Вышел заяц на крыльцо

почесать своё яйцо.

Сунул руку — нет яйца,

так и ёбнулся с крыльца.

Рыжий пёс

насрал в овёс

и в Америку повёз.

А в Америке сказали

мы говно уже видали.

Тёмная ночка,

комарики кусаются.

Царь с царицей

на лавочке ебаются.

— Чёрт с тобой

живи с другою,

я же не собачка,

чтоб бегать за тобою…

Расцвела в саду моём акация,

радуется вся моя семья.

У меня сегодня менструация,

значит небеременная я.

Я вынимаю из широких штанин

хуй размером с консервную банку.

Смотрите, завидуйте, я гражданин,

а не какая-нибудь гражданка.

Она смотрела в потолок,

он в потолок смотреть не мог.

С дуба падают листья ясеня

ни хуя себе, ни хуя себе.

Посмотрел наверх и действительно

охуительно, охуительно.

Сколько в море капель,

а на небе звёзд?

Сколько у цыганки

на пизде волос?

Столько в море капель

и на небе звёзд,

сколько у цыганки

на пизде волос.

Прохожу по росе,

я в ней ноги мочу,

я такой же как все,

я ебаться хочу.

Приходи ко мне за баню,

там тебя отбарабаню.

Приходи ко мне на пляж

и со мною рядом ляжь,

Мы будем строить новый дом,

ты будешь первым этажом.

(Я пойду с тобой на пляж

на меня ты сразу ляжь,

буду первый я этаж,

а ты — второй этаж.)

Трали-вали

кошки срали,

а котята подтирали.

Распустила Дуня косы,

а за нею все матросы,

развязала Маша ленты,

а за нею все студенты.

Мой дядя самых честных правил

когда не в шутку занемог,

он тёте Маше так заправил,

что долго вытащить не мог.

(Своей старухе так заправил,

что дворник вытащить не мог.)

Забил заряд я в жопу друга

И думал: «А не слишком туго?»

— Поссать! — сказал Суворов.

И тысячи залуп сверкнули у забора.

— Отставить! — крикнул Суворов.

Но было поздно:

забор плыл, качаясь на волнах.

(забор плыл, на нём Суворов.)

(Пред тем, как победить французов

— Поссым! — сказал Кутузов

………………….

Поплыл забор, на нём Кутузов

поплыл громить французов.)

Солнце, воздух и вода —

это, дети, ерунда.

Только частый онанизм

укрепляет организм.

(Солнце, воздух, онанизм

укрепляют организм.)

Иду — темно,

гляжу — пятно.

Зырь-зырь — черно,

лап-лап — тепло,

гам-гам — вкусно,

нюх-нюх — говно.

Прошёл хохол,

насрал на пол.

Прошёл кацап,

зубами цап.

Тридцать три весёлых атамана

девушку поймали у фонтана.

Быстро трусики стянули,

белый шарик натянули,

начинается весёлая игра.

… Очередь тридцатого настала,

девушка без памяти лежала,

сиськи порваны (платье порвано) до пупа,

из пизды торчит залупа,

а из жопы льётся малофья.

(И кончается весёлая игра.)

Если дядя с дядей спит,

то у дядей будет СПИД.

Наша Маша заболела,

ничего не кушала,

в жопу радио включила,

передачу слушала.

На берегу лежат два трупа.

У одного торчит залупа,

а у другого есть дыра

в три аршина ширина.

А сегодня наша мама

отправляется в поход,

потому что нашу маму

папа больше не ебёт.

Ветра нет, кусты трясутся.

Что там делают? — Ебутся!

Ты не порти анекдот,

там медведь малину жрёт.

Набираю высоту

и пикирую в пизду.

Прямой наводкой

по хую сковородкой.

Запас кармана не дерёт,

ни есть, ни пить не просит.

Монах монашку не ебёт,

а хуй в кармане носит.

Ты корова, а я бык,

Я тебя тыдык-тыдык.

В лесу раздавался топор дровосека.

Им дровосек отгонял гомосека.

Шли из лесу дровосеки,

оказались гомосеки.

Дождь покапал и прошёл

и сказала кроха:

«Пися в писю — хорошо,

пися в попу — плохо».

Говорила кошке кошка:

— Я покакала немножко.

Я какашек не боюсь —

обосрусь и подотрусь.