Детство Тины

Второй день не прекращались обстрелы…

– Бух! Бух! Бух! – очень громко и очень близко застучало с запада. «Что-то сегодня совсем рядом бьют», – прислушалась Валентина. Уже несколько дней было совсем тихо и нате вам, опять зарядили». Не зажигая света и помня о снайперах, пожилая женщина с трудом протиснулась к подоконнику, заставленному горшками с кактусами, и всмотрелась в темноту. Никаких отблесков от разрывов в хмуром январском небе не наблюдалось, но это ровным счетом ничего не значило. Начаться могло в любую секунду. Она проверила, включено ли радио в спальне, на всякий случай, чтобы не пропустить сообщение от служб МЧС о том, что нужно срочно спускаться в подвал.

Вдруг она почувствовала, что зябнет, хотя с утра ходила в толстом махровом халате. Потрогала батарею, и пальцы наткнулись на обжигающий холодом металл. «Так, отопление отключили. Интересно, из-за аварии или по более серьезной причине. Свет и вода пока есть. Пойду-ка еще раз проверю «тревожную» сумку». С этими мыслями, промелькнувшими в секунду, Валентина задернула поплотнее шторы и пошла на лоджию, в противоположную сторону квартиры, откуда окна смотрели прямо на восток. Достала из-под старого стула, доживавшего свой век в качестве этажерки, большую дорожную сумку на колесиках и переместилась в спальню. С этой стороны квартиры свет можно было включать без опасений, что она и сделала. Расстегнула молнию и стала, не спеша, перебирать тщательно упакованные вещи первой необходимости: аптечку, деньги, консервы, крупы, документы, белье. «Так, а это что у нас?», – Валентина осторожно размотала скрученное в комок полотенце и извлекла на свет … древнюю куклу, с лысой, облупившейся от старости опилочной головой и тряпичным туловищем неопределенного цвета, без одежды.

– Смотри-ка, – удивилась про себя Валентина, – и ее подружку я, оказывается сюда сунула. На счастье, больше полувека зачем-то ее храню. Хотя от судьбы все равно не уйдешь, какими талисманами не запасайся. И опять весь этот ужас повторяется.

– Бабуля, бабуля, ты где? В спальню вбежал девятилетний правнук Ваня. – Бабуля, я боюсь, почему так сильно стреляют, я рисунок рисовал о зиме. А потом стрелять начали, я испугался и к тебе прибежал! Я, наверное, буду плакать. – Ванин бурный поток эмоций заполнил небольшую комнату и вернул Валентину в реальность. А мальчишка тем временем прошмыгнул на холодную лоджию и, прыгая, как Маугли, по тумбочкам и шкафчикам, теснившимся впритык друг к другу, подобрался к окну и уткнулся лицом в темное стекло.

– Бабулечка, не ругайся, я только посмотрю, что там и сразу слезу, – горячо и быстро забормотал мальчик. Валентина, тем временем, уже полностью пришла в себя и строгим «бабушкиным» голосом приказала:

– Быстро слезь с окна и иди в свою комнату. На всякий случай переоденься, может опять придется спускаться в подвал.

– А что, а зачем? А в наш дом что, может попасть снаряд? И что тогда будет? Нас всех убьют? – Очередная порция Ваниных вопросов- утверждений обрушилась на Валентину. Она видела, что мальчик на грани истерики. Нужно быстро успокоить и отвлечь мальчика.

– Ваня-Ванюшка, ну что ты такое говоришь! Не бойся, ничего с нашим домом не случится! Один раз в это место бомба уже попала и все-все разворотила. А второй раз бомба, как известно, в одно место не попадает. Так что все будет хорошо.

– Как второй, как второй? – Ваня уже полностью переключился на новую информацию и огромными горящими глазами смотрел на бабушку. – А когда первый был, бабуля? А тогда тоже обстреливали? А ты тоже вещи в сумку складывала? А я где был? Наверное, я был маленький и ничего не помнил?

– Нет, детка, – пробормотала Валентина, – это было, когда я была маленькой и все-все помню. Помолчала и еще тише добавила:

– В начале жизни помню я войну…

… Жила-была девочка, звали ее Тина. Косички вразлет, курносый нос в веснушках, на круглом лице огромные распахнутые глазища. Вообще-то полное ее имя было Валентина, но была Валя девочкой непоседливой, быстрой во всем, в том числе, и в имени. Поэтому, когда ее спрашивали: «Девочка, как тебя зовут?», она сквозь зубы быстро, чтобы поскорее отстали, отвечала: «Тина» и мчалась прочь. К тому же ее старшую сестру звали Таня, и все знакомые и друзья так о них и говорили: «Тина и Таня». «Пошли к Тине и Тане, вчера встретила Тину и Таню, и т.д.». Таня, наоборот, была девицей обстоятельной, решительной и властной. Она любила верховодить, и чтобы ее слушались и не спорили. А Тина и не спорила, потому что Таня была на целых два года старше и знала таблицу умножения на восемь.

Жили Тина и Таня в небольшом степном городе с шахтами и заводами. Мама Тины и Тани работала в школе учительницей начальных классов, папа – главным бухгалтером в городском коммунальном хозяйстве. В общем, жили – не тужили. Осенью Тина готовилась пойти в первый класс. Ей уже исполнилось шесть лет. Вообще-то в школу Тина не рвалась, ей жалко было расставаться с вольной жизнью и ходить все время в одном и том же коричневом платье. Но зато Тина очень любила читать. А мама пообещала, что в школе у Тины будет много книг для чтения. И Тина согласилась в сентябре идти в школу. Папа подарил Тине по случаю этого грандиозного события калейдоскоп. Тина то и дело заглядывала одним глазком в эту волшебную трубочку. А в ней, чуть встряхнёшь, вспыхивают разноцветные картинки: серебристые, красные, зеленые… Так и жизнь представлялась маленькой Тине в буйных красках, вроде этих калейдоскопических картинок. И не думала, не гадала она, что скоро в два цвета окрасится все вокруг …

А еще Тина любила лето. Нет, весну и начало осени она тоже любила, но меньше. А вот зиму ненавидела. Из-за многочисленной одежды, которую нужно было носить несколько месяцев подряд. Из-за холода и ветра, который так и норовил залезть во все мыслимые и немыслимые отверстия одежды, отчего приходилось напяливать ненавистный шарф. А летом – красота! Бегаешь целыми днями в легких маркизетовых платьицах, горячий степной ветер обдувает со всех сторон, а вечером после долгих походов с мальчишками в дальние балки и карьеры отдыхаешь на крылечке в ласковой прохладе! Красота!

Календарный год так и рисовался в Тинином воображении таким себе неправильным прямоугольником. Боковые грани – это весна и осень, верхняя – зима, а нижняя – любимое лето. Так вот, если боковые грани были примерно одинаковыми, нейтральными по любви, то нижняя – лето, была длинной-длинной, прямо-таки бесконечной. А вот полоска зимы у Тины была короткой, которую надо быстрее пережить, чтобы, легко перемахнув через весну, очутиться в бесконечном лете. Так Тина в детстве представляла себе круговорот природы.

А пока шло жаркое лето 1941 года, и семья собиралась в гости к папиному брату Михаилу, который жил неподалеку в небольшом греческом селе с громким названием Константинополь.

Вообще-то Тинины родители жили раньше на Кубани. Когда в тридцатые годы прошлого столетия в селах начались одновременно коллективизация и раскулачивание1, мамин дедушка – зажиточный казак, приказал им срочно уехать подальше и затеряться в толпе. И правильно сделал, потому что всю их семью вскоре угнали на Соловки. После войны, они, правда, вернулись.

А Тинины родители прямиком направились в степь Донецкую, куда в те времена стекались толпы людей со всей страны, потому что здесь началась, наоборот, индустриализация, когда вместо мелких мастерских и фирм начали строить большие заводы, фабрики и, конечно, шахты. Вокруг них построили дома, школы и больницы, поэтому требовалось много работников. Папа закончил курсы бухгалтеров. Мама и так все знала, потому что еще до революции училась в женской гимназии в Краснодаре, тогда он назывался Екатеринодар. А здесь она стала учительницей начальных классов. Потом в шахтерские края подтянулись и папины братья. Расселились в окрестностях. Но маленькая Тина была уверена, что самое лучшее место для жизни – это их Город. Потому что бабушки на лавочках в сквере рассказывали, что в Городе ничего плохого произойти не может, потому что его защищает сам Святой Георгий на коне и с мечом. Кто такой Георгий, маленькая Тина не знала, потому что воспитывалась в семье атеистов, но представляла его таким себе дядькой с длинной белой бородой, сидящим на небе и зорко всматривающимся оттуда в их Город. Все ли там в порядке? Не надо ли кого-нибудь защитить?

… Выезд в село на отдых наметили на воскресенье, 22 июня. Утром семья собралась завтракать в большой комнате, где всегда было включено радио. По случаю выходного дня мама испекла пирожки с абрикосами. Тина уплетала их, запивая большой кружкой холодного молока. Жизнь казалась прекрасной и удивительной. Вдруг мама замерла, вслушиваясь в голос диктора, а потом заплакала и сказала: «Война началась, Киев уже бомбили …». Тина не поняла, что означают эти мамины слова и мамины слезы, но настроение отчего-то испортилась сразу.

Правда, планы насчет поездки не поменялись, ведь война была далеко, а «Красная Армия всех сильней…!». На трамвае доехали до железнодорожной станции Землянки, оттуда поездом до безымянного полустанка, потом на попутной бричке до самого Константинополя. Там их встретил дядя Миша – высокий, чернобровый, усищи, как у Буденного на портретах во время первомайской демонстрации. И понеслись прекрасные летние дни полной свободы и счастья. Тина целыми днями носилась по лугам и полям, собирала землянику, купалась в речке. А дома ждали мама и вкусная еда. Тетя Люба, жена дяди Миши, работала на молокозаводе, рядом с домом, и по вечерам в окно было видно, как она возвращалась с работы с кувшином вкуснейших сливок в руках. Тина залпом выпивала полную запотевшую кружку и валилась без сил на кровать. Раздевалась во сне. Таня потом все подсмеивалась, вспоминая, как Тину ставили к стенке, чтобы снять одежду, а она тут же сползала на пол.

Счастливый месяц в деревне быстро пролетел, и Тина вернулась в Город. И не узнала его. На Город опустилось несчастье. Люди на улицах не улыбались. Они собирались в молчаливые группки в городском сквере и хмуро слушали сводки с фронтов, доносящиеся из репродуктора на столбе. Магазины тоже стали неинтересные, в них почти ничего не продавалось. Хлеб стали выдавать по карточкам, но это был уже не прежний душистый каравай с хрустящей верхней корочкой, на который Тина так любила намазывать толстый слой масла, а сверху еще абрикосовым вареньем, а землистый комок без цвета и вкуса, трещавший на зубах. А любимые Тинины плюшки, посыпанные сахаром, вообще исчезли. Тине хотелось все время плакать от того, что прежняя счастливая жизнь уходит куда-то вместе с летом. Ей казалось, что никогда больше не будет, как раньше…

Но наступило первое сентября, и школы, как обычно, распахнули свои двери для новых учеников, в том числе, и для Тины. Война на время отступила, и Тина с упоением ринулась в школьную науку. Проучилась она в первом классе «Б» ровно месяц. Первого октября немцы подошли вплотную к Городу. Объявили срочную мобилизацию мужчин на фронт и эвакуацию для всех остальных жителей. Тининого папу в армию не взяли, потому что у него была «бронь», как у ценного работника – он готовил к эвакуации городское хозяйство. Школу закрыли. Теперь все, кроме папы, сидели целыми днями дома и не знали, чем заняться.

Настоящая война пришла страшно и внезапно. Просто как-то посреди ночи Тинин двор затрясло: началась бомбежка. Сначала все заметались по комнатам, потом мама сообразила:

– Все быстро давайте в подвал! Кто в чем спал, спотыкаясь и толкая друг друга, посыпались в подвал. Грохотало до самого утра, один из разрывов показался особенно страшным. Всех так тряхнуло, будто на школьном батуте подпрыгнули. Канонада стихла только утром. Когда все опомнились от страха и вылезли наверх, то увидели прямо посреди двора глубокую и ужасную черную воронку. Осколком убило дворового пса – симпатягу Тузика, которого Тина и Таня подкрамливали леденцами. А в самом доме повылетали все стекла. Тут уж Тина не выдержала и заплакала. Она сама не знала, от чего. То ли от жалости к Тузику, то ли к разрушенному дому, то ли от ого, что старая уютная жизнь окончательно закончилась.

Окна папа кое-как заделал слюдой, холод ушел, но зато в Тинином сердце прочно поселился страх. Ей все чудились взрывы и выстрелы. От этого стала постоянно болеть голова. Тина решилась сказать об этом маме. Та заволновалась и стала отпаивать Тину каждый день чаем из брусники и зверобоя. Тане тоже за компанию наливали кружку.

Папа, наконец, погрузил на поезд все имущество, которое ему поручили вывезти из Города, и дал команду маме и девочкам собираться. А двадцатого октября в Город вошли немцы. Во время уроков кто-то вбежал в класс и закричал, что по улице идут немцы. Все высыпали в школьный двор. Вдоль школы шла трасса на Ростов. По ней и двигалась колонна немецких солдат, хмурых и запыленных. Немцы молча смотрели на людей, стоявших вдоль дороги, люди – на немцев. Немцы прошли lдальше. Через несколько недель по этой же трассе, но в обратную сторону, гнали наших военнопленных. Учителя и ученики опять выбежали на дорогу и пытались давать солдатам еду, а охранники отгоняли и кричали.

Вскоре к Тине в дом наведались немцы, вероятно, искавшие жилье для постоя. Тина и Таня от страха залезли под кровать. Из своего убежища они наблюдали, как две пары грязных сапог потоптались по маминым цветным половикам, протопали на кухню, а оттуда на веранду, потом вернулись и направились к входной двери. Видимо слюдяные окна и низкие потолки немцам не приглянулись, так как никто больше не появлялся. Однако, неизвестность и страх с того дня прочно поселились в доме.

Приближалась зима. В Тинину школу вселился немецкий госпиталь, а на первом этаже устроили конюшню. Во дворе валялись разбитые наглядные пособия из кабинетов. Мамина знакомая учительница биологии попросила Тину и Таню помочь спрятать уцелевшие заспиртованные препараты различных зародышей. Тине было жутковато ходить по двору перед ставшими вдруг враждебными окнами. Ей все казалось, что из дверей вот-вот выскочит немец и начнет в них стрелять. Но никто, кроме огромной лошади с волосатыми ногами, не вышел. Девочки быстро покидали разбросанные пробирки в пустой аквариум и пулей помчались на пустырь, начинавшийся за школой. Там и спрятали в развалинах недостроенного дома.

– Спасибо, дорогие, это ненадолго, когда придут наши, мы выкопаем эти ценные пособия и вернем в школу, – растроганно поблагодарила учительница Тину и Таню. Тину просто распирало от гордости за свой поступок. Она не струсила и оказалась полезной такой взрослой женщине. Пыталась поделиться своими чувствами с Таней, но та о чем-то крепко задумалась и никак не отреагировала на Тинин душевный подъем.

Тем временем по Городу стали расползаться слухи, один ужаснее другого. Тинина одноклассница с вытаращенными глазами рассказала жуткую историю. Будто-бы немцы отлавливают детей и ставят над ними опыты в их же бывшей школе. Ее младшую сестру поймали, когда дети катались на самокатах, отвели в раздевалку спортзала, и там какая-то немка в белом халате делала всем уколы под лопатку, а потом спрашивала, кто где живет. Маленькая девочка сразу слегла и заболела. Вскоре к больной девочке наведался немецкий врач. Он назвался Гансом, осмотрел ее, что-то записал в блокнот и оставил какие-то порошки, хлеб и сливочное масло. Маме подружки он сказал: «Дошка» теперь будет всю жизнь мучиться». Тина слушала, а сердце замирало от страха. Несколько дней после этого она боялась выйти на улицу.

Танины подружки принесли новости еще ужаснее. Что всех жителей по очереди выгоняют из домов и гонят в Северный парк, где заставляют смотреть, как закапывают коммунистов из городского комитета партии. А еще они видели, как из бывшей гостиницы, где расположилось гестапо, вывели моряка в одной тельняшке и повели в городской сад, а потом оттуда донеслись выстрелы…

А вскоре на заборах немцы расклеили объявления, где предлагали всем взрослым жителям работу в городской управе за деньги. Хотя Тинин папа и был бухгалтер, он не захотел работать на немцев. Но без работы не было и денег, угля для печки – тоже. На шахте, расположенной прямо за домом, Тина и Таня собирали уголь, который научились выбирать среди пустой породы. Вечерами, сидя с книжкой перед теплой печкой, Тина ловила обрывки разговоров родителей, из которых следовало, что впереди их ожидает голодная и холодная зима. В животе щекотало от страха …

И вот папа собрал семейный совет чтобы решить, как жить дальше. Таня и Тина мечтали опять вернуться в то самое село, где провели такое чудное лето. Родители опасались, что дядя Миша не особо будет рад, если родственники приедут к нему опять. И к тому же непонятно было, а на что в селе они станут жить? Допустим, мама могла пойти работать в сельскую школу. А папа? Ведь он категорически отказывался работать на немцев. Взвесив все «за» и «против», решили все-таки ехать в Константинополь, рассудив, что на земле всегда легче прокормиться, чем на асфальте.

Папа соорудил из велосипеда тачку на колесах, погрузил в нее вещи, не забыл и швейную машинку «Зингер», и пошел вперед – готовить место для жилья. Мама с девочками вышли через несколько дней. На себя надели все лучшее – Тина и Таня – беличьи шубки и меховые шапки с длинными ушами, под ними – маркизетовые платья. Летние вещи не брали, потому что собирались только перезимовать у родственников, а весной вернуться в Город. Тина в последний момент запихнула в мешок свои любимые туфельки, совсем новые – чтобы не пропали в пустом доме (когда от голода стали менять вещи на продукты, туфельки ушли первыми).

Перед самым отъездом Таня, улучив момент, когда взрослые паковали узлы с постельным бельем, таинственно прошептала Тине на ухо:

– Через час встречаемся возле будки Тузика, возьми свою лопатку, если придешь первая – начинай копать. Тина послушно выполнила указание и, сгорая от любопытства, поджидала старшую сестру перед выкопанной ямкой внушительных, на ее взгляд, размеров. В ожидании старшей сестры девочка успела сгрызть ногти на обеих руках. Вскоре появилась Таня, держа что-то под мышкой и оглядываясь по сторонам.

– Что это у тебя? – затеребила сестру Тина, пританцовывая от нетерпения.

– Валя, лаконично ответила Таня. – Будем закапывать. С собой брать не будем, вдруг потеряется, а когда вернемся – откопаем, как те школьные препараты. С этими словами она деловито развернула сверток, внутри которого был железный ящик, раньше стоявший перед печкой, куда складывали бумагу на растопку. А в ящике лежала красавица кукла Валя, – папин подарок. Валино туловище розовое, мягкое, тряпичное. Голова – из прессованных опилок. Шелковые волосы, огромные нарисованные глаза, румяные щечки. Одета в роскошное кружевное платьице. И вся она такая мягкая, уютная, самая любимая и верная подружка.

Тина собралась было всплакнуть из-за предстоящей потери, но Таня строго прикрикнула, и девочка взяла себя в руки. Пошмыгивая носом, она взялась помогать старшей сестре аккуратно укладывать дорогую реликвию в землю. В ящичек также сложили Валину посудку – алюминиевую кастрюльку и сковородку. Ямка оказалась как раз по размеру. Быстро забросали землей, сверху стояла собачья будка, так что ничего не было заметно. Тина немного успокоилась и привычно подумала, какая Таня умная и предусмотрительная. Ей бы подобное никогда не пришло в голову. Скорее, она бы тайком от мамы запихнула свои ценности куда-нибудь в чемодан. А так все устроилось наилучшим образом. Война скоро закончится, они вернутся, а верная Валя их тут уже поджидает! Сразу поднялось настроение, и ужасная война не представлялась такой уж бесконечной…

Вышли на рассвете. Тина думала, что к вечеру придут в село, а оказалось, что поход растянулся на много дней и ночей. По ночам уже стало подмораживать, но никто еще не мерз – все еще были тепло одеты. Вскоре закончились взятые в дорогу продукты и деньги, а дороги – ни конца, ни края. Мама повздыхала и сняла свою замечательную каракулевую шубку. Взамен получили ведро картошки, кусок сала и каравай хлеба. На этом продержались неделю. Следующими ушли за еду любимые беличьи шубки. По этому поводу Тина пролила не мало горьких слез.

Вначале ей категорически не нравились ночевки в п…