Дикие цветы

Пролог

Бросив мимолетный взгляд с улицы, прохожий едва бы различил в строении, утопающем в зарослях ежевики и вьюнка, старый жилой дом. Однако, когда двое мужчин прорвались сквозь стену диких цветов и ползучих трав, окружавшую здание, они увидели прогнившие до черноты ступени крыльца. На крыльце доживало свой век плетеное кресло, поблекшее до серебряно-серого оттенка благодаря неустанной работе ветров и моря и накрепко вцепившееся в полуразложившиеся половицы бордово-зелеными побегами дикого винограда. Снизу доносился нежный плеск волн. А если обернуться на шум моря, можно было увидеть бухту Уорт – протянувшийся на многие километры извилистый берег с кремово-желтым песком, бирюзовые воды и белые меловые скалы вдалеке.

Дейв Николс, стажер риелторской фирмы «Мэйхью и Файн», c раздражением наблюдал, как Фрэнк Мэйхью, остановившись на середине песчаной дороги, роется в карманах в поисках ключа. День стоял невыносимо жаркий, солнце жгло землю, не зная пощады. Мама и маленькая дочка в купальниках и с полотенцами в руках проскочили мимо, бросив на незнакомцев полные любопытства взгляды. Стоя в своем лучшем костюме перед прогнившей развалюхой, Дэйв чувствовал себя идиотом.

– Не понимаю, зачем нужна оценка, если старуха все равно не собирается продавать дом, – угрюмо сказал он.

Фрэнк неодобрительно поцокал языком.

– Старуха?! Для тебя она леди Уайлд, Дейв. К тому же ей уже недолго осталось – прояви уважение. Через несколько месяцев ее не станет, и семья скорее всего захочет продать дом – им он не нужен, это ясно. Тогда-то и появимся мы, понимаешь?

Он оглянулся, чтобы окинуть взглядом захватывающий вид на бухту. Потом снова посмотрел на своего ссутулившегося, недовольного стажера, сына старого приятеля по гольфу, и деликатно вздохнул.

– Если правильно разыграть карты, именно мы станем агентами, которые проведут эту сделку. Дома в бухте Уорт не так часто выставляются на продажу – их здесь всего-то с десяток. А этот дом, Боски, – объект пляжной недвижимости высшего класса.

Дейв пожал плечами.

– Этот дом – развалюха, – сказал он, глядя на обросшее мхом и ползучими растениями окно. – Посмотри на доски! Не удивлюсь, если они прогнили насквозь.

– Большинству покупателей на это плевать. Они просто положат новый пол и начнут все с начала. – Фрэнк отвел вьюнки и увядшие розы в сторону, вставил ключ в замок и с видимым усилием надавил на осыпающуюся дверь. – Хотя если начистоту, мне и самому жалко видеть все это. А каково леди Уайлд, застрявшей в доме престарелых вверх по улице, я вообще едва ли могу представить – ведь ей этот вид открывается каждый день. Черт побери, крепко эту штуку заклинило! Ну давай же!.. – Фрэнк навалился своим тучным телом на дверь, но ничего не произошло. Тогда он отступил назад и вбок, присматриваясь к одному из занавешенных окон.

– Хм-м… – протянул Фрэнк, покачиваясь на каблуках.

А спустя мгновение до ушей Дейва, рассматривающего пейзаж, донесся возмущенный возглас. Дейв с тревогой обернулся и обнаружил напарника, торчащего из дыры в деревянном полу. Тот провалился внутрь примерно на фут-деревянные доски просто растаяли, словно их сделали из масла.

Едва сдерживая смех, он протянул Фрэнку руку, и немолодой человек не без труда вытянул себя из провала.

– Эту ситуацию я, пожалуй, объясню леди Уайлд самостоятельно, – сказал Фрэнк, пригладив растрепавшиеся волосы. – А теперь помоги мне. Еще немного энтузиазма, и она откроется. Вот так…

Они налегли на дверь вместе, та с болезненным треском поддалась, и мужчины ввалились внутрь.

Когда теплый, пахнущий плесенью воздух дома пощекотал им ноздри, Фрэнк включил фонарик и принялся обшаривать его лучом коридор. С потолка свисал пожелтевший мертвый побег какого-то растения.

– Ну… – сказал Фрэнк, потянув за него. – Вот мы и здесь.

Дейв втянул носом затхлый воздух.

– Духи… Я чувствую запах духов…

– Не глупи, – ответил Фрэнк, но отчего-то его передернуло. Долгие годы никто из людей не дышал воздухом старого дома, и, казалось, за это время он насквозь пропитался чем-то необъяснимым.

Сразу налево от Фрэнка располагалась прихожая, а прямо перед ним – лестница, ведущая к спальням внизу. Справа была кухня, а слева от прихожей – гостиная с французскими окнами[1], выходящими на крыльцо.

– Для начала сделаем вот что… – сказал Фрэнк и, пройдя на кухню, распахнул выцветшие шторы песочного оттенка, о первоначальной расцветке которых мир давно забыл.

В углу комнаты стоял диванчик, обитый полинявшей серо-желтой тканью с узором и усеянный точечками тел умерших за десятилетие мух и ос. За ним была кухня, выходящая окнами на дорогу. Все полки и горизонтальные поверхности пустовали – ничего, указывающего на обитаемость дома.

Фрэнк пару раз щелкнул выключателем.

– Бесполезно… – Он принюхался. – Я тоже чувствую какой-то запах. Духи или цветы, или что-то еще… – Он одернул сам себя. – Ладно. Давай откроем окна. Проветрим, впустим свет, а потом можно будет спуститься вниз и осмотреть спальни.

Они принялись дергать ручки окон, но рамы слишком разбухли от сырости и не открывались. Спустя минуту мужчины сдались и вернулись в коридор.

– Спальни находятся внизу? – удивился Дейв.

– Да. Здесь все устроено вверх ногами. Все жилые комнаты сосредоточены сверху – там, где открывается вид на море. А спальни – снизу, ведь, когда спишь, все равно, куда смотреть, – ответил Фрэнк, пройдясь рукой по перилам. – Кстати, неплохая идея. Помнится, я мечтал об этом доме, когда был юнцом.

Дейв озадаченно посмотрел на него.

– Ты знал Уайлдов?

– Их все знали, – ответил Фрэнк. – Это была очень необычная семья.

Он направил фонарик на обитую деревянными панелями стену, и оба вдруг подпрыгнули на месте. Из темноты на них взглянуло лицо.

Фрэнк пришел в себя первым.

– Это просто фотография, – сказал он с легкой дрожью в голосе.

Изображение на стене поблескивало во мраке. Женщина с крупным носом в широкополой шляпе широко улыбалась, а из ее руки, между указательным и большим пальцами, свисал краб.

– Похожа на ведьму, – заметил Дейв.

Фонарик внезапно дрогнул в руке Фрэнка и выхватил из темноты еще пару лиц.

– Во имя всего святого, кто эти люди? – не выдержал Дейв.

Вместо ответа Фрэнк медленно повел луч фонарика вдоль стены, и им открылись новые лица, выглядывающие из рам. Это были смеющиеся, гримасничающие, деликатно улыбающиеся люди, компании, чокающиеся бокалами, танцующие дети – лица все новые и новые, некоторые черно-белые, некоторые в цвете. Еще здесь висели театральные афиши и газетные вырезки.

– Вот они, – сказал Фрэнк, указывая на изображения. – Это что-то, да?

Дейв вгляделся в ближайшие к нему фото. Красивая женщина с золотисто-каштановыми волосами и двумя девочками на коленях-темненькой и светленькой. Компания взрослых, расслабленно развалившихся на крыльце с сигаретами и бокалами в руках. Сияющая пара малышей, отплясывающих на пляже: мальчик и девочка. Еще несколько улыбающихся групп.

Мужчина и женщина с фотографий мелькали и в газетных вырезках – всегда очень элегантно одетые. На одной из них они держались за руки и смеялись, при этом женщина слегка повернулась к кучке зевак и махала им свободной рукой.

Дейв принялся рассматривать фото, освещая одно за другим светом фонарика в мобильном телефоне-искал ее. Найдя, он уставился на снимок, как загипнотизированный: она была самой красивой из всех женщин, которых он когда-либо видел.

– «Энтони Уайлд и его жена Алтея прибывают в „Роял-Корт“[2] на премьеру пьесы „Макбет“, – с трудом прочитал Дейв, поднеся телефон вплотную к надписи. – Спектакль завершился, но еще десять минут восторженная толпа стоя аплодировала мистеру Уайлду». Понятно.

Он обернулся к Фрэнку, который зачем-то полез в портфель.

– Кто, черт возьми, они такие?

– Не могу поверить, что ты никогда не слышал об Энтони Уайлде, – сказал Фрэнк, наводя извлеченный из портфеля лазерный дальномер на стену. – Два метра сорок сантиметров. Величайший актер своего времени. И его жена, Алтея. Уж ее-то ты знаешь, она снималась в «Хартман-Холл»-леди Изабелла.

Дейв покачал головой.

– Не слышал.

– Боже мой, как ты можешь ничего не знать о «Хартман-Холл»? Это шоу затмило даже «Даунтон»[3]. – Фрэнк вздохнул. – Ну а как насчет «На краю»? Ситком о старой леди, разговаривающей со своим отражением в зеркале? Это тоже была она.

– Может, что-то припоминаю… – Дейв снова взглянул на женщину: длинная шея, крупноватый нос, гипнотические зеленые глаза с крапинками орехового цвета. Она смотрела на него, и только на него, пока все вокруг тонуло во мраке. Он отвел от фотографии фонарик. Внезапно ему стало не по себе.

– Их называли «Дикими Цветами»[4], и каждое лето они проводили здесь. А люди, люди, что у них останавливались! Вот это шарм! Идешь мимо, возвращаясь с пляжа, и видишь их наверху: играет граммофон, у каждого в руках коктейль, женщины в красивых платьях, дети бегают туда-сюда по ступенькам – мальчик и девочка, слегка младше меня…

Глаза Фрэнка подернулись пеленой задумчивости.

– Что за жизнь у них была! Я смотрел, как они играют, по пути с пляжа… Отец орал на мать, мать опускала голову, пытаясь притворяться, что не знает, кто он такой… Оба пьяные, перебравшие эля и солнца… А я все бы отдал, чтобы оказаться там, наверху…

Он поскреб подбородок пальцем.

– В Лондоне они жили в огромном доме у реки. Она любила, когда рядом вода-ну или по крайней мере так говорят. А он был готов ради нее на все. Вообще на все. А дети… Черт возьми, счастливчики, да и только-каждое лето проводили здесь. Да, сэр Тони был лучшим из всех отцов. По-настоящему лучшим. Все время что-то затевал-веселье, игры…

Внезапно Фрэнк передернул плечами и сказал с раздражением:

– Ну все, хватит. Вынь руки из карманов и соберись. Займешься спальнями налево, а я возьму на себя остальные. Покажи наконец, что знаешь, как использовать лазерный дальномер по назначению.

Дейв неохотно последовал за Фрэнком в полумрак лестничного пролета, ведущего вниз. Он измерил спальни и ванные так быстро, как мог, все это время слушая, как снаружи дома скулит ветер. Здесь, внутри, все было приглушенным, жарким и мертвенно тихим.

– А что с ними произошло? – спросил Дейв своего босса, когда они поднимались по лестнице, возвращаясь. – Почему они больше не приезжают?

Фрэнк пригладил взъерошенные волосы на макушке, потеребил наручные часы, словно готовясь к выходу из дома.

– Что-то случилось. Лет с двадцать тому назад.

– А что?

– Точно не знаю. Семья распалась. Дочь – известная певица, точнее, бывшая, Корделия Уайлд. Сын – большой режиссер, снимал «Повелитель роботов».

Теперь Дейв действительно был впечатлен.

– Не может быть! Обожаю «Повелителя»!

– Ну вот, это он, Бен Уайлд. Он был женат… А что случилось с нею, я не знаю. – Фрэнк прищурился и сделал несколько пометок в записной книжке. – Так или иначе, его сестра, певица, больше с ними не разговаривает. Отличная девчонка была, сумасшедшая, как шляпник[5], но мне нравилась. Потом сэр Энтони умер, и через пару лет леди Уайлд распорядилась очистить дом. Здание вверх по улице, что тоже было когда-то летним домиком, – там тоже жила какая-то странная семья, – сделали домом престарелых, и леди Уайлд там поселилась. Она никогда не возвращалась. Никто не вернулся.

Через какое-то время мрак стал гнетущим. Казалось, что лица со стен в темноте наблюдают за каждым шагом незваных посетителей, заклиная их включить свет, чтобы хозяева смогли снова ожить, снова вернуться в зеленое лето. Дейв вздрогнул, когда Фрэнк аккуратно перешагнул дыру на крыльце у входной двери, и поспешно последовал за напарником, хватая ртом воздух.

– Свежий воздух, – с облегчением сказал Дейв, когда они вышли на улицу. Он достал телефон: – Смотри, и сигнал есть.

– Всего-то слегка пахнет плесенью. Я встречал и похуже. – Фрэнк закрыл дверь, но тут раздался громкий лязг, и какой-то предмет упал с притолоки входной двери, провалился в дыру в полу и ударился обо что-то.

– Господи. – Фрэнк нагнулся, просунул руку между треснувшими досками и вытащил рельефное панно с изображением девушки-ангела, увенчанное проржавевшим крюком. У ангела были широкие распростертые крылья, обнаженная грудь, огромные глаза и загадочная улыбка. Девушка смотрела прямо на Фрэнка, держа в одной руке сосновую шишку, а в другой – маленькую сову с большими немигающими глазами.

– Что это? – спросил Дейв.

– Садовый ангелочек или что-то подобное. – Он разглядывал свою находку. – Да, так и есть. Старушка, которая раньше жила здесь, была археологом.

– Какая старушка?

– Та самая, в широкополой шляпе. Она его тетя. Жила здесь вместе с сэром Энтони во время войны. Отец знавал ее, чуднáя была. А теперь… – Он потер подбородок. – Не могу вспомнить ее имени. А вот эту штуку помню с самых юных лет, помню, как она тут висела.

– Разве ей не место в музее? – спросил Дейв. Ему было неуютно под недобрым, казалось, сверлившим его взглядом огромных глаз ангела со зрачками разного размера.

– Не будь дураком. – Фрэнк с сомнением посмотрел на свою находку. – Это просто дешевая безделушка. Точно. Отдам эту фигурку леди Уайлд.

Он снова вгляделся в дыру в полу.

– Там, под половицами, есть что-то еще.

С трудом присев, он вытянул жестянку.

– А это что за штука?

В его руках очутилась жестяная банка, местами прогнившая настолько, что открыть ее не представило труда. В банке лежал квадрат черной пластиковой пленки, а внутри ее, после того как Фрэнк оторвал полоски клейкой ленты, скрепляющие сверток, оказалась толстая потрепанная тетрадка с резиновым шнурком на передней части, превращающим ее в папку. «Дневник наблюдений за Дикими Цветами Великобритании» – гласила надпись на обложке.

– Что это за чертовщина? – спросил Дейв.

Но Фрэнк, оторвавшись от тетрадки, только покачал головой и с нажимом сказал:

– Не знаю, мой мальчик. Не знаю и не хочу знать. Я просто передам все эти находки леди Уайлд.

Покачивая головой, Фрэнк завернул ангела в носовой платок, и Дейв услышал, как он бормочет:

– Грустно… Все это очень грустно…

После того, как Фрэнк убрал ангела и жестянку в портфель, Дейв с облегчением выдохнул.

– Знаешь что? Мне все равно, кто они такие, но здесь мне чертовски не по себе.

– Как я уже говорил, – ответил Фрэнк, в последний раз взглянув на деревянный дом, спускаясь по шатким ступенькам крыльца, – когда-то тут все было иначе.

Я кое-что натворила.

Дикие Цветы оставили эту тетрадку на крыльце, когда приезжали в прошлом году. Она для детей, и в ней есть фотографии всяких полевых цветов, которые ты можешь собрать в деревне. Еще тут кошелечек внутри и еще одна тетрадка, чтобы рисовать цветы (Корд уже рисовала). Через тетрадку протянут резиновый шнурок. Его потом нужно натянуть, чтобы все не развалилось.

Я украла ее. В школе сказали, что у меня хорошо получается писать, так что я и решила записывать тут всякие вещи, которые замечу. Вещи обо всей семье. Полезное дело.

В полу крыльца Боски болтается одна доска. Я нашла ее вчера, перед тем как они приехали. В конце лета я спрячу под ней жестянку с тетрадкой. Я позабочусь, чтобы внутрь не попала вода. Я оберну ее в пластиковую пленку и положу доску на место. Я уеду, и они тоже уедут, и банка будет в безопасности весь год. А потом я смогу записать, что заметила про них за год.

Они были здесь неделю, Алтея и двое детей. Он приехал прошлым вечером, и только на ночь, занят в пьесе. Я следила, как они приехали, и следила за ними всю неделю, а вчера вечером я следила больше всего. Все равно мне больше нечем заняться.

У меня все время болит живот. Я пыталась есть траву. Она мерзкая, но, наверное, это потому, что собака туда пописала. Я, конечно, снова попробую ежевику, только вот от нее мне еще хуже. Но папа не вернется до завтра, и я слишком боюсь привидений на кухне, чтобы туда пойти, а вся еда там. Ох, как же я скучаю по тете Джулс, так скучаю, что живот от этого еще сильнее сводит. Вот почему я люблю думать обо всяких других вещах и не люблю думать о том, что я сама по себе, и о призраках, издающих всякие звуки, и о голоде.

Корделия: новый комбинезон «ОшКош»[6] с розово-оранжевыми полосками. В прошлом году были голубые. Парусиновые закрытые сандалии с ремешком, те же, что и год назад. Она меня не помнит. А мне хочется сказать: «А я тебя помню! Мы играли с тобой на пляже два года назад!» И она очень громкая. Они называют ее Корд.

Бенедикт: махровая футболка в красную и желтую полоски, голубые хлопковые шорты до колен, парусиновые туфли на резиновой подошве, желтые носки. Носил эти же шорты и носки в прошлом году. Не так подрос, как Корделия. А еще таскал с собой везде книгу про корабли. «КОРАБЛИ и ЛОДКИ», так было написано на обложке. Они называют его Бен.

Мистер Уайлд (Энтони): костюм из какой-то клетчатой ткани блеклого серо-зеленого цвета с черными квадратами, очень заношенный. Был в нем же год назад. «Он денди», сказала мне как-то тетя Джулс, когда все еще хотела о нем говорить. «О, Энт такой денди!». ** Использовать это слово.** Коричневые туфли, желтая рубашка, красный галстук, фетровая шляпа c желтой отделкой. Надевал все это в прошлом году. А еще у него были очки от солнца. Не могу припомнить, чтобы вообще когда-нибудь видела человека в очках от солнца. Он уехал сегодня, чтобы вернуться в Лондон, в театр. Я слышала, как он сказал это утром в 11.46. Он привез их и теперь должен вернуться, чтобы играть в «Антонии и Клеопатре», это пьеса такая.

Миссис Уайлд (Алтея): красивое платье-рубашка, шелковое, глубокого «королевского синего» цвета, переливается и как будто чернеет на солнце. Эспадрильи или что-то вроде того, подошвы из пробки. Изящный поясок. Все новое. Она очень худая. И я очень худая. Отец называет меня Глиста. Или Стручок. У нее тоже солнечные очки.

Алтея очень добрая. Такой, наверное, была мама. У нее волнистые волосы, но, я думаю, они от природы такие. Они пышные и красивые, золотисто-рыжего цвета и собраны на макушке в огромный пучок, и ее глаза темно-зеленые и задумчивые и с искорками внутри. Ее щечки, как яблочки. Какая же она красивая! (Но она смотрит в зеркало слишком часто, и этого делать не надо, отец говорит, что это нескромно.) Они все такие веселые. Нам всем надо дружить. Но им больше никто не нужен, ведь они Дикие Цветы, и они не одиноки.

Я на самом деле не очень помню, что значит быть вчетвером, или по крайней мере я немного помню маму и совсем не помню малыша, так как он был на этом свете совсем недолго. Поэтому иногда я думаю, каково это быть частью четверки. Или быть частью их семьи-пятым. Мне нравится цифра пять, даже больше, чем четыре. Пять – это простое число.

Было бы здорово сидеть всем вместе, пока солнце опускается за утес, и пить какао из разноцветных кружек. У них есть свои кружки. Но я могу принести собственную, если они меня попросят.

У мистера У. – белая с какой-то надписью.

У миссис У. – голубая.

У Б. – пластиковый поильник, голубой.

Прошлым вечером у них был особый ужин. Я не могла…