Длинные тени грехов

Ван Келлер удивлённо приподнял брови и хотел было возмутиться, но что-то в лице солдата его насторожило, он кивнул и аккуратно сложил все бумаги в ящик бюро, запер их, ключик на цепочке спрятал в карман чёрного камзола. В полном молчании голландец и Крайнов добрались до нужника, после чего Степан отпустил гвардейца.

— Вот, извольте ли узнать, сударь мой, — бывший денщик поведал мажордому о синяке на лбу Перпетуи, точно описал его форму, после чего указал на кустарник. Ван Келлер слушал внимательно, не перебивая, по ходу рассказа Степана мрачнея всё боле.

— И ты думаешь, что это и есть та вещь, которой старуху по головье ударильи? — спросил он.

— Да похоже на то. Посмотреть бы надо, что за штука, — после чего Крайнов извлёк из куста небольшой, но очень тяжёлый предмет, — ух, это же называется… как бишь его?

— Сие называется «пресс-папье», — голландец внимательно осмотрел находку, — и вещьичка мне знакомая, — кивнул он, убедившись в правильности своей догадки.

— Эк, сударь, тоже мне открытие! — хмыкнул Степан, — я и сам множество раз видал штучку на столе у его сиятельства.

— Да, она из набора, — согласился мажордом, — князю подарен в прошлом годе послом английским. Но как пресс-папье тут оказалось? Кто-то украл оное из кабинета его сиятельства! Что за дела творьятся в этом доме? Кругом разбойники и воры!

— Но зачем тащить сюда пресс-папье это самое? — пожал плечами Крайнов, — И бить им по голове несчастную бабку?

— А мы ещьё проверим — им ли ударили, — решительно заявил Ван Келлер, — надо приложить его к синьяку. После этого станем делать выводы, так?

Степан вынужден был согласиться, что так. Скрипучий и нудный голос голландца раздражал его, как, впрочем, и всех остальных. Но нельзя было не признать, что мыслил тот довольно здраво.

Через двадцать минут вернулись они во дворец с новыми сведениями, и осознанием масштабов происшедшего. Оба были напуганы, хоть по разным причинам. А выходило вот что: Перпетую ударили по голове тяжёлым пресс-папье, взятом со стола в кабинете Александра Даниловича, После чего столкнули в яму. И теперь, вернувшись в дубовый кабинет, Ван Келлер приказал подать горячий шоколад и не только не стал по своей старой привычке гнать Степана прочь, но и снизошел до того, что предложил тому сесть.

Шоколад, терпкий и обжигающий, поданный в крохотных чашечках голландского фарфора, до некоторой степени примирил бывших недругов и заставил обратиться к проблеме насущной, от решения коей зависело ближайшее благополучие и будущее практически всех обитателей огромного дворца.

— Вот, стало быть как, сударь, — покачал головой Степан, — ударили Перпетую по голове, убили, выходит. Баба она, надо сказать, сквалыжная была, но чтобы так…

— И тем не менее, факт мы установьили, — хмуро ответил мажордом, осторожно поставив чашечку на блюдце, — её убьили. Как — поньятно. Но вот зачьем?

— Так я же вам, сударь, об чём толкую? — Крайнов нахмурился, — Баба она была… — он замолчал и посмотрел на вскинувшего брови Ван Келлера, — Ну да, верно, мало ли на свете бабёнок стервозных — не убивать же за это… И зря погрешили вы на блаженную нашу — никому она зла не сделала.

— Что не доказано фактами, а является лишь гипотезой, на веру принимать не дòлжно, — согласился мажордом, но заметно было, что недоволен он, что-то беспокоит его, тревожит.

— Есть ещьё вопрос немалый, — голландец достал из ящичка свои бумаги, — не мне, конечно, приказы его сиятельства обсуждать, но некий… Аким Зотов ведь повадьился ходить к вам, и даже по дворцу его как будто водьили — немыслимо! Так?

— Водили, а что же, — согласился бывший денщик, — но тут дело такое: как только этот самый Акимка у нас появился, так и началось…

— А, про то знаю, — поджал губы Ван Келлер, чтобы Степан не подумал: может для него что-то пройти незаметным во дворце, — госпожа кастелянша мне сказывала.

— Да, Анна Николаевна изрядное беспокойство по поводу торговца этого ушлого выказывала.

— И, тем не менее, мне доложьила только постфактум, — в голосе мажордома прозвучало негодование.

— Что, простите, доложила? — удивился Степан.

— Не важно. Юношу сего взял я на заметку. Но мог ли он убить старуху?

Крайнов подумал, вспоминая всё, что на Акимку собирал в памяти своей.

— Ну, сударь, положа руку на сердце — зачем ему было её по голове бить? Он же к ней дорожку протаптывал, зачем-то Перпетуя наша ему понадобилась.

— Вот! — Ван Келлер поднял вверх указательный палец, — в старухе союзницу искаль, она ему живая нужна. И мог ли он во дворец пробраться ночью?

— Допустим, сама Перпетуя его и могла пустить тайно, — помял затылок старый солдат, — для каких-то целей неблаговидных. Ну, так, а её-то тогда какого чёр… зачем убивать? И потом, я давно за ним наблюдаю — нет, не нашёл он ещё сюда ходу.

— И что это всё значит, а? — вопрос подразумевал, что доводы бывшего денщика мажордом принял.

Степан растерялся — он ещё не до конца понял, куда клонит упрямый голландец, но смутные подозрения сходного толка уже тревожили его честное сердце.

— Понимаю, сударь, понимаю… Так выходит, что ударил Перпетую по голове кто-то свой, домашний…

— Именно так, герр Крайнов, — подвёл неутешительный итог Ванн Келлер, впервые удостоив старого солдата обращением благородным, — я опрошу всью прислугу, досконально опрошу, бьез всяких увьёрток! Надобно выяснить, кто посмел взять вещь со стола его сиятельства. Вижу в сём поступке злой умысьел!

— Да-а-а, — крякнул Степан, — это ни в какие ворота! Неужто хотели… страшно сказать… на князя нашего тень кинуть?

— Это смьешно! — пожал плечами голландец, — Зачьем князю бить по головье жалкую старуху? Самому! Когда стоит ему только пальцем пошевельить — и… — он провёл рукой вдоль своего горла над белоснежным воротником. — Это нелогьично, так?

Крайнов глубоко выдохнул, потому что возмущению его не было предела: рассуждать об Александре Даниловиче, как о любом ином! Спасибо, хоть догадался не обвинить кормильца.

— И мыслю я так, что у человьека этого просто не было времени искать что-то другое. В саду камней нет — это всьем известно. В доме взять что-либо незамьетно сложно. Ничего из своих вещьей он использовать не мог. Вот и схватьил то, чем можно ударьить, и пропажу чего не сразу заметьят. Моё пресс-папье — нет, человьек знает, что я аккуратен и слежу за вещьями, но князь… — голландец пожал плечами, давая понять, что безалаберность Александра Даниловича, увы, выходит за пределы его понимания и круга обязанностей.

Поразмыслив, Степан согласился с мажордомом, хоть и не без оговорок, ибо по-разному видели если не саму картину происшествия печального, то её трактовку.

Ван Келлер предложил осмотреть закуток Перпетуи, пока княгиня не распорядилась всё там убрать. Пользуясь властью, мажордом выгнал оттуда всех любопытствующих, шнырявших в поисках, чем можно бы поживиться из добра приживалки.

Копаться в вещах бабских неприятно было старому солдату, но он чувствовал, что в чём-то голландец прав — жизнь блаженной оборвалась неожиданно, а за этим стояли какие-то дела мутные. Баночки и скляночки понюхали, в руках повертели, да собрали вместе в кладовую. Перерыли перины пуховые, подаренные княгиней, и среди них внимательный Ван Келлер нашёл смятый листик, будто вырванный из какой-то книги. Между строчками печатными от руки был вписаны буквы — вкривь вкось.

— О, ничьего не понимаю, — покачал головой мажордом, — не разберёшь ли, Степан?

— Так я, батюшка мой, не силён в чтении да письме, вот дочка моя — та больно шустра, — не без гордости ответил Крайнов.

Вызванная Катюша, сильно притихшая и заплаканная, опустив очи, предстала перед строгим мажордомом.

— Читай, девьица, что тут сказано, в сих каракулях?

— По одному золотнику мелиссы, мяты и цикория, да столько же корицы и на шкалик заведённого цикория, а жасмина щепоть, — медленно продираясь через малопонятные значки, сообщила Катя, — ах, это, наверное, какие-то снадобья, у тётеньки Перпетуи их было множество. Да вот ещё что-то приписано, — девушка наморщила лобик, — дабы отвратить мужа сего от недостойной девы в чай добавлять и такие слова говорить… — Катюша залилась краской, — тут дальше уже совсем буквы расплылись.

— Ишь ты, — усмехнулся Степан, — блаженная наша отвороты делала. Интересно — кому?

— Что есть «отворот»? — заинтересовался Ван Келлер.

— По молодости, помню, девки да бабы сим баловались, — Степан взял у дочери листок и повертел в руках, — чтобы значит, мужиков держать при себе, чтобы на сторону не глядели, на других баб, в смысле.

— А-а-а, — догадался мажордом, — суеверия варварские. Просил ли кто её, ли по своей охоте творила такие дела покойница?

— Могу ли я идти, — поджала губы Катюша, — надо до вечерней службы ещё многое успеть.

Ван Келлер отпустил её, а сам аккуратно сложил листок и спрятал в карман камзола.

— Вот видьишь, Степан, баба всякие зелья варила, добавляла куда-то. А как они на человьека подействовать могут?

— Так всё, что Катерина назвала — безобидно весьма, вреда от этого никакого нету. Разве только слова тайные могут чары навести.

— Че-пу-ха! — отрезал голландец, — слова ничьего не могут! Но зелья — вполне. Могла покойная особа девку опоить, что та скончалась.

— Нет, сударь, тут другой замах. Фроська-то наша чая не понимала, так и не пила никогда. А мы все — от общего котла брали. Это надо смотреть, кому у нас чай отдельно подают?

— Мне — негромко ответил голландец, — и, разумеется, его сиятельству. Более — никому, из мужчин. А на листке ясно написано: «дабы отвратить мужа». Я неправ был, когда о девице говорил. Покойница зелье подливать должна бы особе мужеского пола, так?

— Ну, не князю же! — возмутился Степан, но призадумался, — А ведь Перпетуя могла подумать, что к Фроське всё же князь ходит, а не чёрт, вот и готовила всякую дрянь…

— В ваших тёмных душах разобраться трудно, — сквозь зубы процедил Ван Келлер, — но надобно из хаоса поряьдок создать — вижу в сём свой долг. Потому как зло множит зло, а так продолжаться не может.

— Ваша правда, сударь, вздохнул старый солдат, — да только по мне бы больше, чтоб никто не погибал смертью лютой — и то хорошо. А что неладно во дворце, и сам вижу. Эх, кабы всё скорей завершилось бы! О том и Бога молить стану.

Степан направился на вечернюю службу в город вместе с некоторыми слугами, с заплаканной Катюшей и спокойной Анной Николаевной. В храме он молился об упокоении души несчастной приживалки, о том, чтобы жизнь вернулась в прежнее русло — такое мирное, спокойное, чтобы никто больше не погибал под сенью дворца ужасной и загадочной смертью. И не помнил Крайнов, когда последний раз столь горячо молился, кажется, со дня кончины супружницы своей, а тому, почитай, пять лет минуло.

Молился Степан, слушал батюшку, причастился, как положено. Храм святого Пантелеймона небольшой, а народу много, выходили медленно, и толпа разделила меншиковскую прислугу. Крайнов мял шапку в руках, оглядываясь в поисках дочери. Заметил её неподалёку — Катюша тоже постепенно продвигалась к выходу, а за руку её держал… Аким! Возмутился старый солдат — да что же это на белом свете делается? И девка ведь у него послушная, никогда слова поперёк не смела молвить, а тут — глядите люди добрые, любезничает с первым попавшимся проходимцем!

— Катька! — негромко позвал недовольный отец. Да куда там — люди тихо беседуют, а эхо к высокому своду возносится.

Пришлось потолкаться, не замечая обиженных и сердитых взглядов и шипения. Подобрался вплотную к голубкам и схватил Катюшу за рукав тулупчика.

— Ты что же творишь, девонька? — но смотрел Степан в этот момент на коробейника.

А тому — как с гуся вода. Только поклонился в знак приветствия да руку девицы отпустил.

— Вот скажи, Аким, как там тебя по батюшке, — зашептал горячо Крайнов, — и чего тебе неймётся? И за каким лешим пристал ты к нам как банный лист? И не знаешь разве, что девка просватана? — руки чесались у солдата, хоть и немолод, а показал бы юнцу нахальному почём пуд соли. Да нельзя — место неподходящее.

— Здравия вам, Степан Иванович, — как ни в чём ни бывало ответил торговец. Одно только отличало Акима от прежних встреч — он не улыбался, и глаза его светились печалью, — вот, пришёл на службу, хотел с тётенькой Перпетуей словом перемолвится. А Катерина Степановна поведала мне, что страшное случилось прошлой ночью — погибла добрая женщина.

До слуг почти ничего не дошло из того, что выяснили Ван Келлер со Степаном. Правда, скрыть, что погибла Перпетуя от удара по голове, не удалось — и старухи растрезвонили про синяк, и вопросы мажордома наводили на разные догадки, в основном, далёкие от истины. Но Степан весь день строго следил за тем, чтобы никакие сведения не дошли до ушей Катюши — молода ещё о всяких страстях рассуждать, и так немало в последнее время свалилось на её неокрепший умишко: Васятка да Фроська — пусть уж думает, что Перпетуя просто утопла, тоже радости никакой.

— Да, нас преследуют несчастья, — хмуро согласился Степан, оттесняя дочь от коробейника.

— Соболезную вам и вашему дому славному, — опустил глаза Аким, и тут все они вышли на улицу. Там, прижавшись к стене, чтобы не затолкали, стояла кастелянша, ожидая своих.

— И Анна Николаевна здесь, — прошептал коробейник, немедленно сдёрнув с головы только что натянутую шапку, — подойду поздороваюсь.

— Батюшка, дозвольте мне заказать помин по тетушке Перпетуе, — попросила Катюша, — завтра ведь похороны, и я сюда не попаду.

— Ладно, дитя, возьми монетку, и от меня тоже, — Степан подумал, что все же Перпетуя не заслужила такой ужасной кончины, хоть и терпел её старый солдат с трудом, но помянуть, знамо дело, надобно.

— Засим, всего хорошего, — вдруг громко произнесла Анна и, гордо вскинув голову, обошла Акима, склонившегося перед ней и бубнившего свои соболезнования по поводу смерти доброй женщины. Имя Перпетуи то и дело долетало до ушей Степана.

— Этот человек мне неприятен, — обратилась кастелянша к Степану и взяла его под руку, как бы говоря: «А вот ты — наоборот». Во всяком случае, Крайнову очень хотелось так думать, и он приосанился рядом с малороссийской красавицей, бросая на покрасневшего молодца презрительные взгляды. Тому ничего не оставалось, как удалиться, поджав хвост — ему ясно дали понять, что без Перпетуи его привечать не станут.

Так и добрались домой — по семейному. Правда, в людской настроение ему подпортил повар Гийом, который напропалую любезничал со всеми женщинами: шлёпнул Глафиру по широкому заду, ущипнул Катюшу за щёчку, а самое неприятное — маслеными глазками пялился на кастеляншу. Но Анна Николаевна, желая спокойной ночи, впервые пожала руку Степану и улыбнулась ласково.

Бывший денщик растаял и даже не стал особенно ругать Катюшу, но все же перед сном по-отечески попенял ей за кокетство с Акимом Зотовым.

— Ах, что вы, батюшка! — расстроилась девушка, — ничего такого и в помине не было. Аким Фомич со мной беседовал совсем не так… — она покраснела, — мы разговаривали, как… добрые знакомые.

— Никакого знакомства с этим прохиндеем больше не будет! — твёрдо заявил Крайнов, — и что это за новшества такие — девка с парнем, с позволения сказать, «беседы разговаривают»?

— А так вот! — вдруг вскинула голову Катюша и тряхнула густой косой своей. — Никто меня дома не слушает, все за дитя неразумное держат. А Аким Фомич — он понимает! Говорит со мной, как со взрослой, не считает, что каждое моё слово — лепет глупый!

С этими словами девица присела перед оторопевшим отцом и резво убежала в свою комнатку, расположенную по соседству с покоями кастелянши.

«Эк, что делается! — огорчился Степан и впервые подумал, что пора девке и замуж, ой, пора. Пусть-ко Харитон далее думку думает, как бабу свою к порядку призвать.

Спал Степан беспокойно, что-то чудилось ему во сне, то шорохи какие-то, то голоса. Всё от череды непонятных событий: то забывался тяжёлым сном, то просыпался. И сон проклятый снова привиделся: кровь, крики, смерть. Вырываясь ненадолго из ночного кошмара, думал о том, что не к добру это, не приведи Господи, ещё что случится! Так издёргался — сил нет, и уж порадовался, когда рассветать стало. Притопал тяжело в «чёрную» кухню, зевая, стал ждать, когда печь разожгут. Мальчишка, взятый в дом вместо покойного Васятки, поклонился Крайнову и побежал в подвал, где дрова сложены были поленицей. А подвалы во дворце князя под всем первым этажом, приспособлены для разных хозяйственных нужд. Ван Келлер строго следил за тем, что помещения запирались. И только одна дверь всегда была открыта — к поленице, а она ближе всех располагалась к кухне, понятное дело.

Мальчишка убежал, да что-то назад не торопится, шалопаи, все как один, эх, прав Ван Келлер! Степан поднялся, чтобы пойти, парнишку шугануть, небось, ворон считает. И тут в кухню влетел сам мальчонка: глаза выпучены, трясётся весь, аж зеленющий.

— Там… — пробормотал он, указывая пальцем в пол, — там… такое!

— Да что с тобой, говори дело, — рассердился бывший денщик, который терпеть не мог расхлябанности и считал, что сызмальства парней надо учить выправке.

Мальчик сглотнул и произнёс уже более внятно:

— В подвале… Там, где дрова… Там дядька лежит. Кажись, мёртвый…

Немедленно Степан послал за мажордомом, и вдвоём они спустились в подвал. К концу зимы поленьев сильно поубавилось, и в помещении стало довольно просторно. Как и во всех подвалах под дворцом, здесь под сводом зияло окно, с внешней стороны стены находящееся на уровне земли. Эти окошки были необходимы не только как источник света, но в большей степени — как способ защиты от плесени. Ван Келлер велел, чтобы раз в день окошки открывались и подвалы проветривались.

Тело мужчины лежало прямо под окном, предательски открытым. Прямо в сердце ему был воткнут тонкий нож. Крови на каменном полу почти не было, только изо рта стекала тоненькая струйка.

— Та-а-ак, — протянул Ван Келлер, посветив на лицо покойного, — грабитьель?

Когда свет от свечи мажордома добавился к тусклому оконному, Степан вздрогнул и схватил голландца за локоть.

— Это же Аким Зотов! Тот самый торговец!

— Ну, вот, наконьец, я увидьел сего молодца, — поморщившись, мажордом освободился от мощной хватки Крайнова.

— Выходит, Акимка вор и грабитель, — голос бывшего денщика дрожал от негодования.

Ван Келлер не ответил: он осматривал помещение. В углу, ближнем к окну, стоял чурбан, на котором, если требовалось, разрубали поленья. Но сейчас на нём лежал аккуратно свернутый тулуп. Голландец перевёл взгляд на тело Акима — коробейник был в рубахе. Указав пальцем на тулуп, мажордом повернулся к Степану.

— Ага, его тулупчик, Акимки, — кивнул солдат, истолковав движение Ван Келлера по-своему.

— И что же? — от сурового взгляда главы меншиковской челяди, казалось, невозможно скрыться даже в темноте.

— Значит это, сударь, что вор и разбойник Аким Зотов забрался ночью в подвал через окно и… — он замолчал и внезапно понял, что хотел сказать настырный голландец, — Нет, этого не может быть! — выкрикнул он, но неуверенно, со страхом, понимая в душе, что прав, прав чёртов иноземец.

Ван Келлер подошёл к двери и громко крикнул:

— Начальника стражи ко мне! Немьедленно!

После подошёл к телу погибшего коробейника.

— Вот что, герр Крайнов, вы ведь имьели дела с ранами. Надобно нож достать и поньять, откуда он, чей, так?

Как во сне Степан выдернул нож и положил его в свой носовой платок, подаренный дочкой на Рождество. Эх, жаль, славная вещица, Катюха старалась, вышивала!

Следующие полчаса Степан пытался привести свои мысли в порядок, но крем уха слышал, как Ван Келлер холодно общался с начальником стражи, который поначалу-то ерепенился, но, увидев труп Зотова, сник и согласился выполнить указания мажордома, вторгшегося не в свой огород. А приказал мажордом следующее: закрыть все двери и ворота, из дворца никого не выпускать, оцепить весь периметр, обыскать всё: каждый уголок сада и улицы вдоль ограды.

Князь как уехал с вечера, так и не вернулся, и никто не ведал, когда же хозяин вернётся домой. Княгиня с сестрой гостили у императрицы. Дело со смертью коробейника требовало вмешательства «расправной палаты», как называли по сию пору только что созданную канцелярию, о которой в народе никто ещё ничего не знал — указ вышел аккурат после Святок. Голландец и начальник стражи пришли к единому мнению: без князя никаких чужих людей во дворец не допускать, ждать его указаний. Но и самим покамест кое-что предпринять необходимо.

— Итак, сударь мой, что же получается? — сухо спросил мажордом, когда они с Крайновым поднялись наверх, в рабочий кабинет Ван Келлера.

Степан сглотнул и с трудом разжал рот.

— А выходят дела как сажа бела. Пустил кто-то лиходея во дворец. Тот, кто в сговор с ним вошёл.

— Так, — голландец открыл бюро и достал свои записи. Всё было как обычно — будто собирается проверять счета, только лёгкое дрожание руки выдавало волнение Ван Келлера, — сие мы установьили. Но вора убили. Отсюда у менья вопросы: кто его убил? Когда убьили? И почьему его убьили?

— Почему? — бывший денщик потёр небритый подбородок. — Да-а-а. Если кто-то заметил и таким образом остановил негодяя, то отчего человек этот молчит? Почему тревогу не поднял?

— Всьё верно, — поджал и без того тонкие губы мажордом, — известно, что князь наградьил бы щедро верного своего слугу. А значьит, тут что-то иное. И мыслю я так: пустил человьек Зотова через окно в подвалье, а подготовьил всё заранее. Указал, как мимо стражи проскочьить, окно открыл, помог злодею.

— Это вы, сударь про тулуп толкуете? — Степан хотел что-то ещё добавить, но вдруг схватился за сердце и чуть сознание не потерял. Перед глазами его стояла картина, кою прогнать не мог никакими усилиями: дочка Катенька медленно идёт к выходу из церкви, а за руку её держит Аким Зотов. Поверить в том, что его плоть и кровь могла… Могла?

Бывший денщик выпил воды, которую ему в стакане подал Ван Келлер — сам из графина хрустального налил, не стал лакея звать.

— Вам, герр Крайнов, сейчас надобно сердце в сторону отставьить, ибо оно плохой совьетчик. — Он постучал пальцем по своему лбу, — Всьё — вот здьесь, здьесь, — он приложил руку к левой стороне камзола, — пусто должно быть.

Мажордом приоткрыл створку высокого окна. С заднего двора донёсся свист бича и звонкие удары. Потом крики, стоны и басовитый рык начальника княжеской стражи:

— Я вот вас, бездельники! О смерти, чер-р-р-ти, молиться станете!

— Хоть кто-то заньят делом, — философски пожал плечами Ван Келлер и прикрыл окно, — кажется, тебье лучше, — он вернулся на место.

— Вопрос «кто» — есть самый важный. И мы должны человьека найти. Вернётся князь, а дома что? Убитый в подвале, злодей неведомый в доме, а? Так мы хотя бы его найдём — князь довольен будет.

— Ага, — вяло согласился Степан и невесело усмехнулся, — только ведь, сударь, и я могу тем человеком оказаться? А вы меня вот в доверенные лица произвели.

— Не так, — махнул рукой голландец, — ты не мог. Ты есть преданный пёс его сиятельства. Да и правду сказать, Зотова убить-то, пожалуй, и убил бы, но вот старуху… Да и сам за разбойником этим следил, с князем разговор имел — нет, сие не ты свершил.

— Верно, господин хороший, не я. А ножичек, которым Акимку прирезали, вот, извольте ли видеть, — Крайнов осторожно положил нож в платке на стол. Голландец брезгливо поморщился, — признал я его. У нас таких отродясь не бывало.

— Почьему? — преодолевая отвращение, Ван Келлер наклонился к окровавленному оружию.

— А вот, смотрите: тоненький ножик, с ручкой серебряной. Я бы, пожалуй, и не знал, что таким делают, да случаем видал, как повар Гийом им рыбу разделывал. Его это нож, и привёз он его из самой Франции.

— Так-так, — мажордом застучал пальцами по столу.

— А может, он Акимку и того? — обрадовался Степан, что может указать на человека, к которому мало испытывает душевного расположения. О других он и думать не хотел, особенно о дочери родной. — Надо его допросить и под замок посадить!

— Под замок? — вздёрнул брови Ван Келлер, и глаза его вдруг блеснули. — Что ж, пожалуй. Нож его — не отвертится!

Приведенный в кабинет здоровым гвардейцем француз выражал своё возмущение на трёх языках, в том числе, ругаясь самыми бранными словами на русском. Предъявленный нож повар опознал, согласился, что принадлежит ему, но отрицал, брызгая слюной, что общался тайно с Акимом Зотовым, что впустил его ночью в подвал и, тем более, что убил названного Зотова.

— Нож могли у меня просто взять! — привёл последний довод разгорячённый Гийом.

— Вот как? — Ван Келлер растянул губы в улыбке, но глаза его оставались серьёзны. — На вашей кухне что твориться? Кто угодно может зайти, да?

— Нет, не кто угодно! Не кто угодно! — бушевал повар. — Но всё же заходят. Я не могу вспомнить, кто мог взять нож.

— А вот посидите под арестом в своих покоях, может, и вспомните. — мажордом призвал гвардейца, приказал запереть француза в его апартаментах и поставить стражу за дверью и под окном.

— Я никого не убивал! Не мог убить! — долго разносились крики разъярённого Гийома по дворцу.

— Он зарезал Акимку, — уверенно заявил Степан голландцу, — не знаю — зачем, но чувствую — он. Увёртливый французик! И в сговор вошёл, чтобы навести вора на княжеское добро — вон всего сколько! — солдат махнул рукой, описав круг, в который попали и часы дорогие, и подсвечники чистого серебра, и иные безделушки, коих было у Светлейшего в неисчислимом количестве.

— Сие возможно, да, — вздохнул Ван Келлер, задумчиво глядя в окно.

Его размышления прервал один из стражников, который доложил, что возле ограды в саду нашли присыпанный снегом короб, в котором носят товар.

Короб внесли, открыли, и Степан опознал лоток Акима. Мажордом отослал стражников и внимательно осмотрел деревянный ящик. Они с Крайновым высыпали на пол незатейливый товар, который неизменно привлекал женское внимание: платочки, гребни, простенькие украшения. Бывший денщик потряс короб и почувствовал: под дном что-то болтается. Кулаком он разбил дно ящика, оцарапав руку, и выломал его с корнем.

Заглянули внутрь Ван Келлер и Степан — и ахнули. Короб-то с двойным днищем оказался! В небольшом простенке лежала какая-то баночка, из тех, что аптекари выдают с лекарствами разными, мазями да притираниями.

Посмотрели друг на друга старые враги, коих свела вместе нужда. И поняли они, что идти им вместе до конца, и узнать правду придётся. И что правда эта принесёт, пока неясно, но жизнь многих людей изменит она невозвратно.

— А ведь мы, Степан, кое-что упустьили, — неодобрительно покачал головой голландец, — недопустьимо! Ты солдат, скажи, чего мы не сделали?

— Мы не осматривали тело, отсюда не ведаем, было ли у злодея какое оружие, — почти сразу ответил бывший денщик.

Упущение было устранено бравыми гвардейцами, они и принесли в кабинет Ван Келлера кинжал, который нашли за голенищем сапога Акима.

— Хм, — потёр подбородок голландец, — мы имеем два ножа. И на какие мысли это наводит?

— Ну, сударь, сдаётся мне вот что: открыл супостат окошко, Акимка в него сунулся — тулуп мешает. Скинул он его и передал, стало быть, сообщнику. Тот свернул и положил на чурбан. Зотов пролезает в окно, и в этот самый момент сообщник его закалывает ножом — вот этим, — Крайнов указал на серебряный нож француза, — Зотов падает вниз, на пол и почти сразу умирает. Нож — он в голенище плотно сидел, потому убивец его не приметил. Возможно, нагнулся, проверил — дышит ли, и ушёл. — Степан, расхрабрившись, плеснул себе воды из графина голландца. Тот только повёл рыбьими глазами, но замечания делать не стал.

— И почьему один злодей убил другого, когда тот в окно лез? — спросил мажордом.

— Так это как раз и понятно, — усмехнулся бывший денщик, — Акимка-то — парень здоровый, с ним, вон, наши стражники на Масленицу вдвоём еле справились! А ежели его убивать — так только этот случай и был у… — Степан осёкся, понимая, что рано или поздно должно у таинственного убийцы появится имя, и имя, хорошо им с Ван Келлером знакомое. «Только не Катя! Не могла она вот так всё рассчитать!», — убеждал себя Крайнов, но кто-то, не иначе, злой дух, лукаво подсказывал голосом, похожим на нудный скрип мажордома: «А, может, убийц было двое, а?».

— Поньятно, — принял доводы компаньона голландец, — так выходит, что убийца заранее всё продумал и знал, как он будет от Зотова избавльяться. И ведь экий у нас злодей-то аккуратный: тулуп торговца сложил. Непохоже на ваших людьишек — все как один бездьельники и воры!

Хотел Крайнов вступить в спор с упрямым голландцем, поставить его место, рыбину мороженую, да мысль иная его озарила.

— Вот, сказано же — Гийом и есть убийца! — воскликнул солдат, — Надо этого сукина сына допросить!

— Допросим, — охотно согласился Ван Келлер, но пусть немного поволнуется, посидит под замком. А пока мы можем приньять пищу, — добавил он спокойно.

— Да мне кусок в горло не полезет, — возмутился Степан, — такое в доме делается, а вы, сударь, завтракать собрались!

— Приём пищи есть необходимое условие для жизни человьека, — пожал плечами голландец, — и отказываться неразумно — нам ещьё силы понадобятся.

— Да вот он мне где уже — разум ваш-то! — не на шутку рассерженный Крайнов резко рубанул рукой воздух. — Нельзя же так вот!

— Не хотьите — как хотьите, — и пока Степан рассматривал хорошо знакомый пейзаж за окном, Ван Келлер съел завтрак.

Он как раз вынимал из-за ворота салфетку, когда гвардеец доложил, что француз «из себя зело вышедши и просются поговорить с господами, потому как имеют, что сказать».

Пока ходили за поваром, Ван Келлер поставил рядом с оружием баночку, найденную в фальшивом днище.

— И что же сия вещица значит, а?

Степан потёр лоб.

— Ну, сударь, это вы хоть режьте меня, а я вам не скажу, за каким лешим Акимка таскал с собой лекарствие.

— Но было оно для торговца важным, иначе зачем бы ему хранить банку тайно, — мажордом внимательно рассматривал все предметы, разложенные на столе, как будто ждал от них ответа.

— А вот ещьё, один предмет, хотя мы не знаем, есть ли связь, — пробормотал вдруг голландец и достал из ящика бюро пресс-папье, которым ударили Перпетую. Задержал руку над столом, как шахматист, делающий ход в партии — и поставил пресс-папье стороне от всего остального.

— Вы полагаете, сударь, что смерть Перпетуи и Акимки — они суть одно? — нахмурился Крайнов.

— Мы должны думать, много думать, расспрашьивать людей — всех, без искючьенья и делать выводы. Пока не знаю, но ведь, согласитьесь, что так быстро, один за другьим…

— Ага, вы ещё добавьте сюда то, что на нечистую силу уже списали: Васятку с Фроськой, всё в одну кучу! — скептически буркнул Степан.

— Сие пока есть загадка, — не заметил насмешки мажордом, — и оснований нет всьё в одну кучу, как ты сказал. Но кто знает…

Рассуждения голландца прервал шум за дверью, который нарастал, Ван Келлер вздохнул, понимая, то фейерверк неизбежен:

— А вот тебье, герр Крайнов, ещьё одно доказательство, что голова должна быть над сердцем, — он махнул рукой, разрешая впустить француза.

— Я добьюсь, чтобы вас всех в работы сослали, навечно! — вопил Гийом, непонятно к кому обращаясь, и уже в кабинете, увидев Степана, выбрал его:

— Мсье Крайнов, вы же разумный человек, вы не допустите самоуправства! — услышав, что один европеец отказывает ему в разуме, а другой — напротив, считает его носителем оного, бывший денщик не смог сдержать улыбку.

— Тише, тише, господин Гийом, — вмешался мажордом, — мы должны вести себья пристойно, какие бы обстоятельства…

— Я не с тобой разговариваю, чучело протестантское! Почему меня заперли, не дают работать, не пускают в кухню! Я что князю скажу? Что?

— Вы, сударь, сами признали свой ножик, — смог наконец вставить слово Степан, — а у нас, понимаете ли, ночью в подвале человека убили…

— Так почему вы не спросили меня, где я ночью был? — бушевал француз, — Я могу представить доказательства своей невиновности.

— И где же вы пребывали, господин Гийом? — вежливо спросил Ван Келлер.

— В своих покоях, отведённых мне его сиятельством, — гордо выпрямившись, ответил повар.

Солдат и мажордом переглянулись и пожали плечами, категорически отказываясь принять «пребывание в покоях» доказательством невиновности. Француз помолчал и многозначительно добавил:

— Не один. У меня находилась… дама.

— Кто именно, сударь, ибо дама сия должна быть допрошена немедленно, — как ни в чём не бывало ответил голландец.

— Вы знаете, истинный кавалер не может трепать имя… женщины! — Гийом одёрнул камзол и нервно взбил жабо. — Вы должны поверить мне на слово.

— Увы, — покачал головой Ван Келлер, — не можем. Убийство — дело серьёзное. И ваши… забавы, сударь, могут иметь к нему отношение.

Повар замялся — его душа разрывалась между правилами политеса и инстинктом самосохранения.

— Хорошо, — сдался он в конце концов, — только… я бы хотел, чтобы мсье Крайнов покинул ваш кабинет.

— С чего бы вдруг? — обиделся Степан. — Ни за что не уйду — мало ли что вы тут наплетёте!

— Ваше право, но… — на всякий случай француз отодвинулся подальше от окна, поближе к двери. — Со мной сей ночью была мадемуазель Катрин.

— Кто? — не понял Крайнов. — Ты об чём, мил друг, толкуешь?

— Полагаю, — совершенно серьёзно заметил Ван Келлер, — что господин Гийом говорит о вашей дочьери, так?

— Это так, — опустил голову повар, — можете спросить её сами.

Степан молчал так долго, что голландец забеспокоился. Но когда бывший денщик поднялся со стула, лицо его было краснее свёклы.

— Ты лжёшь, собака! — прохрипел он, и если бы мажордом не позвонил в колокольчик, вызывая стражу, Гийому пришлось бы туго. — Этого не может быть, чтобы моя Катюша! С этим! — Крайнов рухнул обратно, сжав голову руками.

— А чем это я хуже иных? — удивился француз, и сомнений в его искренности не возникло — он действительно не понимал, из-за чего столько шума.

— Уведьите его, — приказал Ван Келлер, — а призовите ко мне Катерину Крайнову да проследите, чтобы госпожа Анна не вмешивалась, — строго добавил он.

— Не единому слову этой крысы не верю, — простонал Степан, — он нас в заблуждение вводит, дабы себя обелить.

— Думаю, сейчас всьё разъясниться, — показалось или нет, но в небольших глазках мажордома блеснуло сочувствие.

Катюша тихо вошла и прикрыла за собой дверь, присела в книксене и встала посреди кабинета, делая вид, что не замечает отца.

— Скажи-ка, девица, верно ли поведал нам повар Гийом, что ты… — Ван Келлер поёрзал на стуле и вдруг покраснел, не зная, как продолжить.

Катя ждала, изучая рисунок на изразцовой печи, как будто впервые увидела этакое чудо.

— Катерина, это что же делается? — не выдержал Степан. — Да как же так? Неужели этот… негодяй правду говорит?

— Не пойму, батюшка, о чём это вы? — тихо ответила дочка.

— Так ведь… Вот говорит, что ты с ним ночью в его комнатах была! — Крайнов с трудом заставил себя понизить голос, чтобы кто за дверью не услышал.

— Кто сказал, с того и спрашивайте! — вздёрнула голову девушка.

Степан беспомощно развёл руками и посмотрел на мажордома.

— Ты, девица, должна понимать: ежели были вы вместе и в том поклясться можете, то ни повар, ни ты ни в чём не виноваты… Кроме, конечно, беспутства и разврата. — обратился к Катюше голландец. — Но в убийстве Акима Зотова вас обвинить никто не вправе.

Катя отшатнулась и вскрикнула.

— Акима Фомича убили? Бог мой! Ночью?

— Здесь, в подвале. Зарезали ножом с кухни Гийома, вот этьим, — как будто говоря о повседневных делах, Ван Келлер показал на стол.

Раскрыв глаза от ужаса девушка смотрела на нож со следами крови и плакала.

— Я бы никогда Акима Фомича не убила! Он был так добр ко мне!

— Добр? — порычал её отец. — И с ним ты тоже! Распутница!

— Добр! Да он был добр и ко мне, и ко всем остальным! — зарыдала Катюша. — А вы, батюшка, вы ничего не хотите знать и видеть! Вам бы только в покое жить-поживать!

— Да ты что? — у Крайнова подкосились ноги. — Да я ли о тебе не заботился? Не баловал тебя? Подарками не задаривал? Как ты смеешь?

— Смею! — дочка повернулась к нему, щёки её полыхали огнём, она упёрлась обеими руками в поясницу. — Подарки — это хорошо! Но вы ни слова не сказали, когда меня Александр Данилович для потехи своей выбрали! Когда полюбовницей сделали, а после, натешившись, прочь отослали и за Харитона просватали! У меня никто не спрашивал! А вы, батюшка, и рады: приданое мне обещали знатное, понятно, что молчали!

У Степана всё поплыло перед глазами, он не помнил, на каком свете находится. Сан Данилович? Как же так?! А он ничего не знал? Или Катя права — не хотел знать? Он вспомнил странные намёки, вспомнил злой укор Фроськи, намёки Перпетуи. И похлопывание по плечу князем верного слугу приобрело иной оттенок. И твёрдое обещание княгини позаботиться о Катюше — вот она господская доброта!

Очнулся Крайнов от волны свежего воздуха — Ван Келлеру пришлось ещё раз открыть окно. Катюша тихо плакала, сидя на стуле и припав головой к столу мажордома.

— Я, конечно, сочувствую тебье, Степан, — покачал головой голландец, — увы, нравы людские испортились, и порок процветает. Но мы должны идти дальше. Девица сия и французский повар более не могут быть нам интересны в связи со смертью торговца Зотова. Их следует отпустить и дозволить выполнять их обьязанности.

— Алёна, Алёнушка, люба моя, — шептал бывший денщик, — прости, не исполнил наказ твой. Не доглядел за дочкой.

Ван Келлер вздохнул и замахал Кате рукой, мол, пошла отсюда. Та встала, вытерла слёзы, и взгляд её упал на стол.

— Ох, а это у вас откуда? — удивлённо спросила, показывая на баночку.

— Так-так, — оживился мажордом, — а вещичка сия тебье знакома?

— Да, это баночка Перпетуи, — девушка шмыгнула носом, — она такая необычная, видите? — На маленькой крышечке красовался узор, похожий на тот, каким расписывают шкатулочки, — Эту баночку тётенька отдала Акиму Фомичу, когда он её навещал. Аким Фомич сказывал, горло у него болит, вот она и подарила, чтобы он лечился.

— Поньимаю, — Ван Келлер потёр ладони друг о друга, — но зачеьм? — прошептал он и потёр голову под париком.

— Ах, — вдруг Катюша прикрыла рот ручкой, — о, господин Ван Келлер, простите меня!

— За что? Или ещьё за тобой грехи имеются?

— Вы заругаетесь на меня, знаю, но, право слово, я совсем не виновата! Я ведь хотела сразу же вернуть!

Степан вышел из забытья, поднялся и присоединился к мажордому и дочери, тоже недоумевая, о чём та говорит.

— Да об этом же! — девушка приподняла над столом пресс-папье, — нельзя было его брать, но у меня под рукой ничего другого не оказалось.

Всё, что успел сделать Ван Келлер — это быстро передвинуть стул, иначе Степан Крайнов рухнул бы прямо на мраморный пол.

— Так, девица, — мажордом занял своё место и устроился поудобнее, приготовил бумагу, поправил чернильницу, — слушаю тебья. Ты должна рассказать нам всё о том, как ты взяла пресс-папье, что сделали с ним.

Степан, не отрываясь смотрел на дочь, впервые видя не маленькую девочку, находящуюся под его опекой, а взрослую женщину, которую, положа руку на сердце, он совсем не знал.

— Но я же не хотела! — Катюша заломила руки, в отчаянии глядя на бумагу, коя должна с минуты на минуту превратиться в обвинительный документ, — Да и что такого — не в первый же раз?

— То есть? — нахмурился Ван Келлер, — Как я поньял, ты не в первый раз взяла пресс-папье?

— Конечно. А что делать? Когда мне приказали в ночь орехи колоть? Щипцы только у господина Гийома, но он их никому не даёт. А я брала уже со стола Александра Даниловича, когда… Ну, когда он меня к себе в кабинет вызывал, — щёки её покрылись румянцем, — удобно потому что орехи бить.

— Допустим, согласьен — удобно, хотья не могу поньять, как можно колоть орехи вещью, для сего не предназначенной, — проскрипел голландец, — но ещё менее предназначена она, чтобы бить ею по голове старуху.

— Это как же, сударь? — пролепетала Катя. — Не понимаю я вас…

— Скажи, дочка, ты Перпетую по голове ударила вот этой… этим «прессом»? — Степан внезапно обрёл речь и понял, что будет бороться за своё дитя, как хищный зверь — отцовское сердце не могло смириться с мыслью, что его дочь — убийца.

— Да что вы, батюшка? — взвизгнула девушка, — как я могла бы? Конечно, нет! Не было того, чем хотите, поклянусь — памятью матушки поклянусь!

— Так, старуху ты не убивала — это ты сказать хочешь, а? — Ван Келлер приподнял пресс-папье, — но вещь взяла ты. Как это сопоставьить?

— Не знаю, — прошептала Катенька, — я не знаю, как это сопо… Не убивала я! Тётенька Перпетуя шпыняла меня, ругала, но это ей ведь за Дарью Михайловну было обидно — я ее понимала! Она полагала, что я Александра Даниловича нарочно прельщала. Неправда, но она не верила мне. Она хотела его сиятельство от меня отвратить — всякие собирала рецепты, вы сами у неё нашли. Но убивать! Это же грех смертный, ужасный. Как я могла бы? Да ведь и оставил меня князь, Перпетуя думала, что подействовало на него снадобье. Меня и не так она мучила, как за Харитона просватали.

Мажордом внимательно смотрел на девушку, как будто пробуя на вкус её уверения. Потом повернулся к Степану:

— Пожалуй, чадица твоя не смогла бы так ударьить старуху. Склонен снять с неё обвинения.

— Спасибо вам, сударь, — облегчённо вздохнул Крайнов, — что верите нам.

— Вера — это хорошо, но здравый смысл — лучше. Бабу ударили, как припечатали, сверху вниз, с силой немалой. Твоя дочь не годьится, чтобы так бить, и зарезать торговца она тоже вряд ли могла бы. Роста — небольшого, хрупкая, силы не те. А вот скажи-ка, девица, кто видел у тебья эту вещь? Кто знал, что ты её взяла, да и не в первый раз?

Катя задумалась:

— Пожалуй, Глафира и Анна Николаевна — они ко мне заходили. Мог знать и Харитон, но я не уверена. Господин Гийом — нет, он не знал.

Ван Клер кивнул и отпустил измученную девушку — ушла, не повернув головы к отцу, как чужая. Сжалось сердце Степана, не винил ее за грехи, в коих призналась. Знал, каков это мир, так виновата ли девка? А кто виноват — тут, может статься, лучше и не задумываться.

— И что же выходит у нас, сударь? — покачал головой бывший денщик. — Не могли же Глафира или Анна Николаевна ударить Перпетую. Француз вроде как не виноват. Остаётся Харитон — вот никак не возьму в толк, зачем ему убивать Перпетую? Акима — ещё понятно. Но опять же, почему тревогу не поднял, не объявил себя героем?

— Харитон… Харитон — шельма и пройдоха. И, как у вас говорьиться, не семи пядей, — голландец постукивал пальцами по столу, — Он мог шутить с той девкой, которая умерла, мог и старуху ударить — вроде как в шутку, конечно, мог и зарезать Зотова, пожалуй.

— Он, как есть он, — стукнул кулаком по спинке стула Степан, — надо его спросить, как следует.

— А нож? — вдруг бросил мажордом, — Нож повара? Как его Харитон мог получьить?

— Украл, — уверенно ответил Крайнов, — потому что ловкий вор. Вон, сам же хвастался на Масленице, что у князя душистую воду подворовывает…

— Вот как? — рассеянно спросил Ван Келлер, — Водица — одно дело, но нож… Наш господин Гийом в свою кухню никого не пускает, а?

— Да, но то и дело там то Глафира, то ещё какая баба крутится. Знаете же, слаб он по этой части, вот и не гонит их.

— Бабы… бабы, — бормотал мажордом, — всё времья бабы… — и вдруг вскочил и лихорадочно начал расхаживать по кабинету.

— А что с бабами? — удивился Степан.

— Смотри-ка, сударь: Зотова зарезали — ты сам сказывал — в тот момент, когда он был незащищён, так? — Крайнов кивнул. — Дальше: тулуп аккуратно свёрнут — так мог сделать Харитон? Нет, это женщьина. И нож у повара бабе взять легко — надо улыбнуться и всьё. И ещьё — вот это, — Ван Келлер поставил перед Степаном баночку с мазью Перпетуи.

— Зачьем Зотов прятал эту вещь в обманном ящике, а? Это важно, и мы должны поньять, в чьём ценность? — он открыл крышечку, понюхал и с отвращением отвернулся. — Мерзость экая! Но для кого-то имеет значение. Это небольшие вопросы, но есть и другие: зачьем убили старуху? Она кому-то угрожала?

— Да всем, — Крайнов вспоминал позапрошлый вечер, — и мне угрожала, но теперь я понимаю — она о Катерине говорила. Да, ещё вроде бы всех выведет на чистую воду. Кто-то что-то сделал… Болтала, как всегда.

— А может статься, и не болтала? И кто-то поньял, что она узнала о чьих-то проделках. От кого?

— Так… — бывший денщик прищурился, — так выходит, что только от Акимки — она же с ним беседу вела после службы. Опосля ни с кем не говорила — они во дворец возвращались: уже стемнело, реку переходили — не до разговоров-то.

— Угу, — согласился голландец, — и она его должна была к нам впустить, ибо были они в сговоре. Но её убьили. Что оставалось злодею Зотову?

— Искать того человека и заставить его сделать дело вместо Перпетуи, — после того, как дочь более не подозревалась в убийствах, мыслить Степан стал яснее.

— Так. А человьек тот не хочет иметь дела с торговцем, но у того находится управа какая-то на упрямца, он заставляет. И если всё сложьить, то выходит, что банка эта — есть довод Зотова, иначье в ней нет смысла.

— А может, и нет, — развёл руками солдат, — ну, засунул просто так, забыл…

— В обманном ящике? Сударь, Зотов собьирался забраться во дворец князя. Ничьего случайного, ничьего просто так — у него всьё было продумано, каждая мелочь. Кинжал в сапоге, короб присыпал снегом, но так, чтоб можно было легко найти. Нет, не забыл он про банку эту… Что с ней не так?

— Ох, что же выходит? — Степан постарался привести все сведения в порядок. — Акимка искал подход к нашим, чтобы забраться во дворец ночью. Сговорился с Перпетуей — уж как-то он ей голову заморочил. Попутно поведал ей о ком-то опасные мысли, она и вошла в раж — собралась с этим человеком поговорить. Её убивают, поджидая после службы, убивают этой прессой, которую взяли у моей Катерины. То есть, человек использовал, как оружие, и бросил в кусты. Неужто, на дочь мою тень хотел бросить? Ну, а Аким догадался, что произошло, заставил человека его впустить, тот его и зарезал. И заранее знал, что так сделает, потому как нож у Гийома забрал. А мазь… Так Перпетуя с этими мазями носилась, всем их совала, вот и Фроске тоже, и Акимке…

— Так. Что-то про мазь Зотов поньял. Что-то опасное для человьека того — мог помешать ему, все надежды порушить. А значит, герр Крайнов, надо на эту банку его поймать, ибо никаких иных доказательств его вины у нас нет.

— Соглашусь с вами, сударь. Только думается мне, что всё же это Харитон. Что к чему связать не могу, но чую — это он.

— Ох, Степан, и упрямый же ты человьек, — вздохнул Ван Келлер, — честный и порьядочный. Но упрямый. Я же тебье доводы представил и разложил, а ты твердишь всьё одно. Так выходьит, что только один человьек мог это быть, по всем вещьям — только один. Подумай сам.

Бывший денщик и мажордом смотрели друг на друга, ни один не отводил глаз. Молчание нарушил Степан:

— Нет, я не верю, этого просто не может быть.

— Ты знаешь, что это так, — сквозь зубы произнёс голландец, — знаешь, но не хочьешь верить, потому что выше ставишь сердце своё глупое, а не ум.

— Это Харитон, — набычился солдат, — да, вижу, что складывается всё одно одному. И всё же — как-то молодец исхитрился и запутал нас. В расправной палате допросят — всё расскажет, как миленький.

— И другой человьек — тоже, — сухо ответил мажордом, — пошли, и так боюсь, до возвращения князя не успеем. Говорить со всеми станешь ты — тебе от людей больше веры будет. Если на звук дудочки придёт Харитон — я тебье обещаю съесть свой парик.

Невесело усмехнулся Степан и согласился с Ван Келлером. Тот велел собрать всю челядь без исключения в охотничьем зале — в последнее время князь там редко появлялся и мажордом пользовался этим помещением для общего сбора прислуги.

Бывший денщик выступил вперёд и в двух словах объяснил, как было найдено тело Акима Зотова, о том, как связан был убитый торговец с Перпетуей, и то, что погибла приживалка от той же руки. А в конце добавил, что сбежать из дворца никто не сможет, и вскорости станет личина убийцы для всех понятна.

— Злодей, именуемый себя Акимом Зотовым, угрожал кому-то тем, что хранил у себя вещь, опасную для этого человека. Но он хотел обмануть своего убийцу — спрятал ту вещь около дворца. Мы её нашли, а там, в его коробе, есть и письмецо для Александра Даниловича. Вот мы его дождёмся, отдадим бумагу, и пусть его сиятельство решает, какого наказания достоин лиходей — сам его князю и отдам. Так что, ежели кто хочет сознаться добровольно — то лучше это сделать сейчас, снять грех с души, покаяться и молиться.

В огромном зале повисло молчание. Степан, внимательно следящий за двумя людьми, мог поклясться, что ни у одного из них даже бровь не шевельнулась. Затем он отпустил всех, а Ван Келлер велел заниматься своими делами, потому как сами они не сделаются.

А Степан, пообедав на чёрной кухне под испуганными взглядами Глафиры, посетовал на усталость, на то, что прошедшей ночью почти не спал. Но особенного сочувствия у обычно доброй кухарки не вызвал, потому что на лавке развалился Гийом, с жалобным видом, с компрессом на голове. Всё внимание Глафиры было посвящено повару — хлопотала над ним, как над ребёнком малым да недужным. Махнул рукой Крайнов и пошел к себе, приказав немедленно доложить ему, если Александр Данилович вернётся.

Хоть и весна уже пришла — март, но темнело ещё довольно рано, да и погода испортилась — потянуло влажным сырым воздухом, не иначе, как к потеплению. Степан проветрил комнатку свою, закрыл окошко и прилёг на койку, чего много лет себе не позволял — экое барство днем разлёживаться на перине! Свечу зажигать не стал — слабый закатный свет ещё скудно освещал скромные покои старого солдата. Он прикрыл лицо рукой и погрузился в невеселые размышления.

Тихо скрипнула дверь, из коридора, и вовсе тёмного, кто-то прошмыгнул в комнату.

— Кто здесь? — сонно спросил Крайнов, — Ты, что ль, Катерина?

Шорох юбки, такой спокойный, такой мягкий — совсем не страшный, но Степан открыл глаза и успел выбросить вперёд руку. Это и задержало удар — над ним завис нож, огромный — из тех, что в чёрной кухне хранились для забивки свиней под Рождество. Хоть и ослаб старый солдат в последние несколько спокойных лет жизни, но всё же не давался без борьбы, Неизвестно, сколько продержался бы он, если бы не вломились в дверь гвардейцы, быстро оттащившие нападавшего прочь от Степана. Ван Келлер, вошедший вслед за молодцами, зажёг на подсвечниках несколько свечей. В комнате стало светло и тесно.

— Вот тебье, герр Крайнов, твой Харитон, — холодно усмехнулся мажордом и посветил в лицо преступнику.

Степан тяжело выдохнул и отвернулся — на него с ненавистью смотрела кастелянша. Её черная коса вовремя борьбы расплелась и упала на плечи, а щёки пылали необычным для неё огнём.

— Ты сам знал, что это госпожа Анна, — обратился к бывшему денщику Ван Келлер, — всё указывало на неё.

— Зачем, Анна Николаевна? Я могу понять убийство Акимки, вернее — принять. Но зачем вы убили Перпетую? Это жестоко, а вы не можете быть бессердечной…

— Жестоко? — зло рассмеялась кастелянша, — Вы смеете рассуждать о жестокости и бессердечии? Вы? Ничего вам не скажу — делайте со мной, что хотите. Пусть казнят, четвертуют, но не скажу ничего.

— Хорошо, не говорьите, — согласился голландец, — нам ясно, что старуху вы убьили, потому что она от Зотова что-то о вас узнала. Зотова убьили — это тоже ясно. У вас была какая-то цель. Но ведь тепьерь вы всьё равно не достигнете оной. А что-то вы хотьели сделать, очень хотьели… — мажордом достал из внутреннего кармана камзола баночку с мазью. Это оно, да?

— Что ж, жаль, — разжала зубы Анна Николаевна, — жаль, что не удалось. Потратила десять лет, но все зря. А смерти я не боюсь, давно бы нашла её, если бы…

Вдруг Степан тяжело подошёл к ней. Кастелянша пошевелила связанными за спиной руками, будто хотела вцепиться в него смертельной хваткой. В глазах её плескалась ненависть.

Оглядел её бывший денщик, как чужую, и отстранённо сказал:

— Что ж, пусть, меня вы ненавидите. Не знаю, за что, но, видно, виноват я перед вами. Но скажите хотя бы, что нет на вас греха в смерти Васятки и Фроськи!

Ван Келлер хотел вмешаться, но передумал, пожал плечами, что-то пробормотал о неразумных русских и занял место у двери.

Кастелянша не выдержала честного взгляда Крайнова и отвернулась к окну. По щекам её побежали слёзы.

— Только о нём сердце и рвёт, — тихо сказала она, — за то на Страшном Суде мне ответ держать — мальчонка пропал ни за что.

— Вы, сударыня, его чем-то отравили? — голландец не столько спрашивал, сколько утверждал. — И дьевушку тоже. Зотов это поньял и поведал старухе. Что это было?

Анна молчала — ни пытки, ни даже страх смерти не заставил бы её говорить.

Степан нахмурился и сурово спросил:

— Почему? Ну, что мы вам сделали? Жили вы себе в Чернигове… — замолчал, поражённый догадкой.

— Вы сказали, что потратили десять лет… Десять лет, — прошептал он, — стало быть, с осьмого года. Вы… Вы… — он присел на кровать. Ван Келлер заинтересованно посмотрел на него.

— И что же? Что в том году такого? — спросил он.

— Чернигов, ваши бумаги были из Чернигова — это я помню. Вы родом оттуда, но ведь это совсем недалеко от…

Анна вскинула голову и закусила нижнюю губу. К подбородку потекла тонкая струйка крови.

— Да об чём вы, сударь? — рассердился мажордом — впервые он чего-то не понимал, чего-то, что было понятно бывшему денщику и кастелянше.

Степан повернулся к голландцу и хрипло ответил:

— А было то, что мне до сих пор в ночных кошмарах снится — Батурин, вот, что было. Вы там жили, Анна? — он подошёл к женщине и распутал верёвки, сделав знак гвардейцам.

Она потёрла полные белые руки и тихо сползла по стенке на пол.

— Родом я из Чернигова, — она наклонила голову, и волосы упали ей на лицо, — а замуж вышла в Батурин. Там и жила девять счастливых лет — всё, что у меня было. А потом… поехала проведать тётку, в тягости была третьим ребёнком. Сыновья с мужем остались, им было восемь и шесть — пора в учёбу. Вы — звери! — вдруг закричала она, вытянувшись вперёд, и не в силах более сдерживаться, зарыдала. — Вы убили всех! И малых детей! Ваш князь собственными руками младенцев зарезанных в ров сбрасывал! Вы не можете отрицать — это было! — она схватила Степана за руку и потянула вниз. — Не можете лгать!

— Это было, — ответил старый солдат, не вырываясь, — война всегда жестка.

— Вы знали! И всё оправдывали! А малому Сашеньке вы об этом рассказывали? Он знает, каков богатырь его отец?

Крайнов молчал, только горько усмехнулся — никогда не избавится ему от тех картин страшных, но Анне он об этом рассказывать не стал.

— Мои тоже были убиты. Муж — лучший человек на свете, и оба моих мальчика. Когда узнала, потеряла третьего, а сама осталась жива. А зачем мне было жить? Значит, Господь хотел, чтобы я осталась на этом свете. Выжила, чтобы отомстить.

— Вы хотели убить Александра Даниловича? — спросил бывший денщик.

— Убить? — кастелянша долго хохотала. Ван Келлер неодобрительно взирал на сцену, а два гвардейца стояли по стойке смирно, глядя в стену, и было непонятно, испытывают ли они какие-то чувства.

— О, нет! Смерть — слишком лёгкое для него наказание, вы так не думаете? — зло спросила Анна. — Умереть — и всё! Это так просто. Но я хотела, чтобы он мучился, страдал, испытал адские муки.

— Поньятно, — вставил голлндец, — а вот Аким Зотов — тот хотьел именно убить, так?

Кастелянша не удостоила его взглядом, не повернулась в его сторону — она не сводила глаз со Степана. Кого она видела в нём — достойного противника или единственного человека, способного её понять?

— Можьете не отвечать, — пожал плечами мажордом, — сия часть как раз вполне ясна. Аким Зотов хотьел убить князя, для этого ему нужно было пробраться во дворец. Он расположил к себе глупую старуху, и она согласилась. Зотов догадался, что вы виноваты в смерти мальчик и девицы. Как он это поньял? Очевидно, воспользовавшись той самой мазью. Навьерное, сперва он подумал на старуху, но потом, поговорил с ней и узнал, что вы ей помогали. Дабы тётка вас не выдала, вы её ударьили пресс-папье, которое было в комнате девицы Катерины — она неоднократно его брала. Больше ничьего вы не могли найти поздним вечером. Но Зотов вас не оставил в покое, а вынудил пустить его во дворец. Вы его зарезали. Зачьем? Чтобы он не убил князя и не помешал вам отомстить более страшно?

— Зотов — сторонник царевича, он какой-то родственник боярам Д… им. Когда пришёл сюда в первый раз, то хотел только разузнать, нельзя ли как-то воздействовать на князя, — кастелянша отпустила руку Степана и поднялась с пола, гордо отказавшись от помощи старого солдата, — а потом — отречение, царевича арестовали, его сторонников стали хватать, дела их совсем пошли плохо. Зотов надумал убить главного, как он считал виновника — князя. Что ж, не мне его судить, да, пожалуй, и прав был наш торговец.

— Но что вы хотели сделать с князем? — спросил Крайнов, в душе которого царил сумбур. — И что случилось с Васяткой и Фроськой?

Анна помолчала, вытерла ладонью кровь с лица и свернула волосы в узел на затылке.

— Отвечу, если дозволите выйти отсюда — воздуха свежего глотнуть. Плохо мне. Не захотите — ничего не скажу.

Ван Келлер был против, но Степан убедил его — какая опасность, тем более, что с ними выйдут и стражники.

— Только пусть идут сзади. Я с вами, Степан Иванович поговорить хочу, — кастелянша улыбнулась, как будто речь шла о совместной прогулке перед ужином.

Подошла она к воротам, вдохнула воздух с Невы и небрежно заметила:

— Потеплело. Как рано в этом году.

Крайнов стоял рядом и ждал.

— Степан Иванович, — Анна повернулась к нему, — вы не злой человек, у вас есть сердце. Но вы слепец — не видели ничего и знать не хотели. Кто такой ваш князь? Ведь он злодей, убийца, он вашу дочь в разврат втянул, а потом решил осчастливить — за Харитона замуж отдать и приданым одарить! И ведь уверен, что поступил честно, порядочно. Неужели же вы ничего не понимали?

— Нет, — грустно ответил Степан, — не знал и не понимал. Думал, князь ради меня такую честь нам оказывает. А оказалось… — он махнул рукой.

— Послушайте, вы должны понять и сделать то, что не удалось мне, не получилось, не успела! А у вас получится! Отомстите за дочь свою поруганную, за предательство подлое! Мне кое-что удалось.

— Что вы хотели сделать?

— Свести его с ума. Мне бабка сказывала — жёны так делают, чтобы избавиться от постылых мужей. Никто ничего доказать не сможет! Настойку дурмана надо добавлять в пищу или в притирания разные. А тут Перпетуя надумала князя от Катерины отваживать, отвороты делать. Я ей в помощь-то и вызвалась, она мне доверяла, думала, что знания мне свои передаёт, блаженная наша и не ведала, пока Аким ей не объяснил — он мазь спробовал и догадался, что к чему, решил себе на пользу повернуть.

— Но почему Васятка и Фроська? — Степан сжал ладони, которые повлажнели при мысли, что он…

— Да потому что неизвестно, как и на кого подействует. Я боялась — от слишком большой дозы может наступить смерть. Наши стражники — здоровые мужики, на них и хотела испытать, добавляла в еду. А тут Васятка… Я его старалась не пускать в кладовую, даже сама забирала понемногу, чтобы ему отдавать, но он меня обманул. Для него оказалось слишком много… Он, бедное дитя, умер от ужасных видений.

— И Фроська тоже?

Анна небрежно повела бровью.

— Фроська — глупое существо! Она завидовала Катерине, что её князь приметил, мечтала, чтобы он и с ней… Ничтожная, пустая! Я отказалась от мысли добавлять настойку в еду, это и сложнее — вмешать можно было в тесто для хлеба и пирогов да в напитки. Проще же — в мази и притирания. Бабка мне говорила, что тогда видения могут быть и о плотских радостях… поначалу. А потом человек просто сходит с ума. Так с Фроськой и вышло. Старая дура Перпетуя видела то, что хотела видеть — нечистую силу, от которой Фроська будто бы отбивалась.

— Послушай, Степан, — она приблизила лицо своё к нему и горячо зашептала, — я добавила настой дурмана в ароматную воду князя. Рано или поздно он будет ею пользоваться, и она подействует. У меня в покоях есть ещё — добавь ему, и ты будешь отомщён!

— Так вот, какая напасть одолела Харитона! — протянул Степан. — Понятно, с чего это он в нечистую силу поверил!

— Ты найдёшь настой в моей комнате — в шкатулочке у кровати, — сказала Анна, — хорошо?

— Допустим, найду, — кивнул Степан.

— Вот и ладно, — улыбнулась Анна и нежно поцеловала Крайнова в щёку, — а теперь, прощай, Степан Иванович, не поминай лихом!

Она рванулась к воротам и побежала к реке. Гвардейцы кинулись за ней, но Степан вроде как запутался в створке и помешал им. Анна пробежала десять метров до реки и прыгнула на лёд. Недалеко от берега чернели проруби, которыми пользовались для забора воды — в хозяйстве дворца необходимой, прачки ходили к полыньям для стирки вещей прислуги.

Крайнов видел, как Анна подбежала к полынье, а далее всё поплыло, размылось. Когда бывший денник пришёл в себя, Ван Келлер стоял рядом и сурово качал головой.

— Ты, Степан, так ничьему и не научился! Упустил злодейку. А ведь я тебье говорил: всё — вот тут, — он постучал пальцем указательным по лбу, — а вот тут — должно быть пусто, — он положил ладонь на левую фалду камзола.

— А иди-ка ты, сударь, знаешь куда! — резко ответил старый солдат, — Живи себе одним умишком, коль здесь, — он прижал руку к сердцу, — пусто, и радуйся… Если сможешь!

Голландец отступил с видом оскорблённого достоинства и пропустил Степана во двор. Тот побрёл, ссутулившись и шаркая ногами — жить-то надо, когда ещё его час настанет?