История Великого Таморлана и дневник рассказов о путешествии посольства, составленный Руи Гонсалесом де Клавихо, по повелению могущественного короля Кастилии дона Энрике Третьего c кратким предисловием, сделанным Гонсалесом Арготе де Молина для лучшего понимания этой книги.

Посвящается уважаемому сеньору Антонио Пересу, советнику Его Величества и его государственному секретарю.

Напечатано с разрешения Его Величества в Севилье В доме Андреа Писциони год 1582

Жизнь и деяния великого Тамерлана с описанием земель его империи и зависимых, созданное Руи Гонсалесом де Клавихо, камергером великого и могущественного сеньора дона Энрике Третьего[32], короля Кастилии и Леона, с записями всего случившегося во время посольства, отправленного вышеупомянутым королем к названному князю, известному под другим именем Тамурбек[33], в год от Рождества Христова тысяча четыреста третий.

// Великий сеньор Тамурбек, убив императора самаркантского (самаркандского), захватил его земли, откуда и началось его господство[34], как вы позже услышите, потом завоевал всю землю Могальскую (Моголистан)[35], граничащую с названной империей и землями Малой Индии[36].

Потом покорил всю землю и империю Орасании (Хорасан)[37], а также всю землю Тахикинии (Таджикии)[38], называемую Рей[39], да кроме того, овладел всей Персией и Мидией[40] с империей Таурис (Тебриз)[41] и Солтания (Султания)[42]. Далее захватил владение Гилан (Гилян)[43] с землями Дарбанте (Дербент)[44] и завоевал владения Малой Армении[45] с землями Арсинги (Эрзинджан)[46], Асхерона (Эрзерум)[47], Аунике (Авник)[48] и подчинил своей власти империю Мерди (Мардин)[49] и землю Курчистан (Курдистан)[50], находящиеся в той же Армении. Победив в сражении владетеля Малой Индии[51] и получив большую часть его земель, кроме того, разрушив город Дамаск и подчинив своей власти города Алеп (Алеппо)[52], Вавилонию[53], Балдас (Багдад)[54] и разорив много других стран и владений и выиграв множество битв и завоевав многое, двинулся на Турка[55] Ильдрина Баязита (Йылдырым Баязид)[56], который был одним из самых могущественных царей, каких знал мир, — в турецкую землю, где дал ему бой у замка, называемого Ангури (Анкара)[57], и взял его в плен вместе с одним из сыновей; при этом сражении оказались Пайо де Сото Майор, Эрнан Санчес де Паласуэлос[58], посланники великого и славного сеньора дона Энрике, божьей милостью короля Кастилии и Леона, да хранит его Бог, отправленные, чтобы разузнать о могуществе Тамурбека и Турка Ильдрина, об их богатствах, численности войск, которые они противопоставили друг другу, а также чтобы они присутствовали при намечавшемся сражении. Об этих Пайо и Эрнане Санчесе узнал великий сеньор Тамурбек и из любви к великому сеньору королю Кастилии воздал им большие почести, пригласил к себе, устроив празднества и одарив подарками, получив при этом сведения о могуществе великого и славного сеньора государя Кастилии, о его владениях и великодушии, которым он славился среди христианских царей; и чтобы заручиться его дружбой, после выигранного сражения, приказал направить к нему посла, грамоты, подарок, дабы расположить к себе. // С этим посланником был один чекатайский (чагатайский) кавалер по имени Магомат Аль-каги[59], с которым он отправил дары, подношения и торжественные послания. Этот посланник прибыл к сеньору королю Кастилии и передал ему послание сеньора Тамурбека и подношения, и драгоценности, и жен, которых он прислал по своему обычаю. И его величество король, получив торжественные послания и дары, а также выслушав добрые пожелания Тамурбека в свой адрес письменно и на словах и увидев, как он к нему расположен, приказал подготовить подарок и отправить посланников к Тамурбеку для закрепления дружбы, предложенной ему, и повелел направить в это посольство посланниками Фра Альфонсо Паэса де Санта Мария, магистра богословия, и Руи Гонсалеса де Клавихо и Гомеса де Саласара, своего стражника, с ними он отправил грамоты и дары; а так как это посольство очень трудное и в отдаленные земли, необходимо и уместно дать описание всех тех мест и земель, по которым пройдут посланники, всего, что с ними произойдет, чтобы не позабылось это и чтобы обо всем можно было рассказывать и знать. И потому во имя Господа, в чьей власти все сущее, и во имя святой девы Марии, матери Божьей, я начал вести записи с того дня, когда посланники достигли порта Святой Марии, недалеко от Кадиса, чтобы подготовить кар-раку[60], на которой должны были отправиться [в путь], и с ними был тот посланник Тамурбека, которого он посылал к сеньору королю.

В понедельник, двадцать первого мая тысяча четыреста третьего года от Рождества Христова, прибыли посланники в порт Святой Марии и в тот же день приказали перенести на карраку, [на которой предстояло плыть], провизию, какая у них была, кроме того, другие припасы, доставленные из Севильи и Хереса[61], а также [ отправить туда ] некоторых из своих людей.

На другой день, во вторник двадцать второго числа того же месяца, отплыли на барке[62] вместе с господином Юлианом Сентурио, хозяином карраки, на которой предстояло плыть, и прибыли в порт Лас-Муэлас, что рядом с Кадисом, где находилась каррака. В следующую среду подняли паруса и каррака отправилась; погода стояла хорошая, и с наступлением ночи подошли к мысу, называемому Деспартель (Эспартель)[63].

На следующий день, в четверг, прошли мимо Танхара (Танжер) и цепи Барбарских гор, мимо Тарифы, Химены, Септы (Сеуты) и Альхесиры (Альхесирас) и Гибралтара и Марбельи[64], так близко, что при ясной погоде могли хорошо видеть все эти места, лежащие у подножия гор пролива; и в тот же день миновали горную цепь Фи[65].

В следующую пятницу, двадцать пятого мая, когда совсем рассвело, они были у Малаги, бросили якорь в порту и остались там до конца пятницы, когда прибыли, и субботу, и воскресенье, и понедельник, и вторник, потому что хозяин карраки должен был выгрузить на берег несколько кувшинов оливкового масла и другие товары. Малага расположена на равнине, один конец которой упирается в море; внутри города с одной стороны его возвышается замок с двойной оградой, а вне — стоит другой, более высокий, называемый Алькасаба[66], и от этого замка к другому идет двойное ограждение; а внизу, на другом конце города, рядом с морем и далее, находятся складские постройки и как раз около них начинается крепостная стена с башнями, идущая вдоль моря. // Внутри городской стены — множество прекрасных садов, а выше садов и города теснятся высокие горы, [по склонам] которых также есть дома, виноградники, сады; и между морем и городской стеной стоят несколько домов, где находится гостиный двор, а город очень населен.

В следующую среду, двадцать девятого мая, каррака продолжила путь мимо гор Малаги, сплошь покрытых виноградниками, садами и полями, [путешественники] проследовали мимо Велес Малаги[67], высокого замка, сооруженного в горах, далее миновали Альмуньекар, лежащий внизу у моря, и к ночи достигли Сьерры Невады.

На другой день, в четверг, миновали мыс Палос, около Картахены, а в пятницу были у гористого мыса Мартина — это уже в Каталонии.

В субботу, когда рассвело, поравнялись с островом Ферментера[68], необитаемым, вблизи другого острова, Ибиса (Ивиса)[69], и задержались здесь и тот день, [то есть субботу], и воскресенье, и понедельник, и вторник, плывя то вперед, то назад, и никак не могли обогнуть мыс, чтобы войти в порт Ибисы, потому что дул встречный ветер, и только во вторник поздно вечером достигли порта; это было пятого июня. Хозяин приказал снять привезенный товар и погрузить соль, и они простояли в этой гавани тот вторник, что прибыли, и среду, и четверг, и пятницу потому, что ветер был встречный и они не могли выйти из порта. В среду тринадцатого отчалили, а в четверг и в пятницу [на море] было безветрие, и они проплыли очень мало.

Этот Ибиса — маленький островок, в нем пять лиг[70] в длину и три в ширину. В тот день, когда посланники прибыли и сошли на берег, губернатор, поставленный королем Арагона[71], приказал предоставить им помещение для проживания и послал за ними людей и лошадей, чтобы привезти их в город. Остров горист и покрыт сосновыми лесами, город расположен на высоком холме возле моря, и в нем три стены, и за каждой из них живут люди. На самом высоком месте города стоит замок, обращенный к морю; он окружен стеной с высокими башнями. Городская церковь расположена рядом с замком, и у нее высокая башня, которая соединяется с замком; и город и замок окружены одной стеной. На этом острове имеются солеварни, где много соли, и каждый год добывается ее достаточно, мелкой и хорошей, из морской воды, которая в них заходит. Эти солеварни очень доходны; каждый год приплывает туда много кораблей с Востока за солью.

В городской стене также есть башня с помещением, которую называют башней Ависены (Авиценны), говорят, он уроженец острова[72]. В городской стене и башнях города видны следы ударов посланных метательными орудиями камней, которые приказал кидать король дон Педро[73], когда осаждал город.

В следующую субботу, восемнадцатого июня, в девятом часу проплыли остров Мальорку — так близко, что хорошо могли его различить; а в воскресенье поравнялись с островом, называемым Кабрера[74], на нем маленький замок; в понедельник и вторник продолжили свой путь, но прошли немного, так как ветер был слаб, и в среду вечером достигли Менорки и вошли в Лионский залив[75] и плыли по заливу четверг, пятницу, субботу; // все эти дни стояла хорошая погода, и в воскресенье, в день святого Иоанна, проплыли мимо острова, называемого Линера(Асинара)[76], он принадлежит к владениям вице-короля Арагона.

В понедельник, когда рассвело, проследовали между двух островов, которые называются один — Корсика, на нем есть замок, называемый [замком] Бонифацио, принадлежащий одному генуэзцу, а другой остров — Сардиния, на нем замок Луэсигосардо, владение каталонцев. И эти два замка на двух названных островах обращены к морю, как будто стоят на страже, а пролив между ними узкий и опасный, называется пролив Бонифацио (Бонифачо).

В следующий вторник вечером проплыли вблизи острова, называемого Понса (Понца)[77], теперь он необитаем, а раньше на нем жили люди и было там два монастыря. И поныне там сохранились большие красивые здания, построенные Вергилием, а за островом слева поднимаются высокие горы — это уже на материке, и называются они Монтекарсель (Монте-Кассино?)[78], а в них замок Сан-Фелисес, принадлежащий королю Лансалаго (Владиславу)[79]. Немного позже миновали другие горы, которые также на материке, а у их подножия город, называемый Тарасена (Террачина), владение Рима, до которого [отсюда] двенадцать лиг, а между морем и городом виднелись сады и высокие деревья; среди садов был монастырь, где раньше жили монахини, которых увезли берберские мавры[80].

В среду они продолжили плавание, и в следующий четверг, двадцать четвертого июля, k ночи достигли порта Гаэта и бросили якорь у самого города так близко, что могли перебросить мостили на городскую стену. И посланники сошли на берег и остановились на одном постоялом дворе недалеко от [монастыря] снятого Франсиска, за городом, и пробыли там шестнадцать дней, пока хозяин карраки и некоторые купцы не сгрузили разные привезенные товары и не погрузили оливковое масло.

Этот город Гаэта и гавань очень красивы, там вход в порт узкий, а внутри гавань широкая, окаймленная высокими горами, на которых виднеются замки, красивые дома и сады. А слева, как входишь в порт, будто бы стоит человек — расположен высокий холм и на вершине его очень большая башня, подобно сторожевой, о которой говорят, что ее построил Рольдан[81], и поэтому она называется башней Рольдана, а рядом с этим холмом находится другой и на нем многолюдный город, и ворота и дома идут по склону в сторону моря, по направлению к месту, где порт, и близко подходят к воде. Из стены выдаются две башни со своей стеной, уходящие в воду; расстояние от одной башни до другой равно полету стрелы, пущенной из самострела. От одной башни до другой протягивают цепь, когда необходимо, за этой цепью стоят галеры и барки[82] во время войны; а между холмом, на котором расположен город, //и другим, где башня Рольдана, поднимается [еще] башня с высокими башенками, перилами и зубцами, идущими от башни Рольдана вокруг другого холма, на котором стоит город, и холма, на котором башня Рольдана; эти стены возведены для защиты города. Со стороны моря нет опасности, так как [море] с двух сторон окружено стенами, а по берегу тянутся высокие скалы и нечего опасаться, что во время войны в порт войдут какие-нибудь корабли, и как раз от городской ограды начинаются другая стена, идущая вдоль берега моря, а внутри ее холм, окруженный с двух сторон морем, на нем много виноградников, садов, оливковых рощ, а между этим холмом и стеной, идущей у моря, пролегает улица со множеством домов и лавок. На этой же улице — церковь Благовещения, очень почитаемая и уважаемая прихожанами, а против нее — другая, также почитаемая, святого Антония, а выше церкви святой Марии — красивый монастырь святого Франциска; а там, где кончается улица, крепостная стена поднимается вверх по склону холма и доходит до другого [края] моря, так что она окружает весь этот холм. Эта ограда сделана для того, чтобы в случае опасности суда не могли пристать к берегу и нанести вред городу. В конце ограды, где соединяются обе стены, окружающие холмы, стоит церковь Святой Троицы, а вокруг нее расположились башни и дома, как крепости; возле церкви в скале — пещера, образованная расхождением скал в разные стороны, как будто сделанная специально, а в глубину она уходит почти на десять саженей, а в ширину будет до пятидесяти шагов[83] и [у входа] так узка, что в нее можно входить по одному. Внутри пещеры келья Святого Креста. Говорят, что в городе есть запись о том, что эта пещера возникла в тот день, когда Иисус Христос пострадал на кресте. Внутри ограды множество прекрасных садов, зданий, террас, много там апельсиновых, лимонных, цитронных, оливковых рощ и виноградников, все это очень приятно на вид. А вне ограды, у самого моря, пролегает очень красивая улица с домами, дворцами и садами, в которых проточная вода, она охватывает весь порт кругом, и эта многолюдная улица доходит до места, называемого Мола, и от города до него две лиги. Эта улица многолюдна и вся вымощена, а выше нее, на холмах, также видны дома и селения, и все это похоже на другой город и очень привлекательно.

Все это осмотрели посланники, пока находились там, а впереди за Молой видно предместье и высокий замок и много других [обжитых] мест на горе, а на ее вершине справа при входе в порт — высокая башня, наподобие сторожевой, называемая Карельяно. Ранее все эти места принадлежали графу Фонди, а теперь королю Лансалаго, который приобрел их в войне с королем Луисом (Людовиком)[84]. Дома города Гаэты очень красивы, доходят по склонам холма до порта, высоки и обращены к морю; самое красивое место в городе — это ровная улица, идущая берегом моря, другие же улицы узки, круты и неудобны для ходьбы. На этой главной улице осуществляется вся торговля // города, [здесь] каждый год продается много товаров.

Когда король Лансалаго вел войну с королем Луисом, то потерял все свое королевство, кроме этого города, и отсюда он поднялся и вернул все свои владения. Находясь в этом городе, король Лансалаго, будучи женатым на госпоже Констанце, дочери Момфрея Карамете (Манфред Кьярамонте)[85], отдалил ее от себя и выдал насильно замуж за одного своего вассала, сына сеньора Луиса де Капуа, и говорят, что сам король, находясь в той самой церкви Троицы, соединил их руки на глазах множества народа, присутствовавшего там, и потом устроил свадебное пиршество; еще говорят, что король сам на свадьбе взял за руку свою бывшую жену и танцевал с ней. И [бывшая] жена потом говорила много дурного [о нем] на площадях и улицах, а также говорят, что король поступил так по совету своей матери госпожи Маргариты[86]. А после король женился на сестре кипрского короля, которую звали донья Мария, а король не имел детей от госпожи Констанцы, своей [первой] жены, хотя и состоял с ней в браке полтора года; а тот, кто женился теперь на ней, имел от нее детей; а у короля Лансалаго есть сестра по имени Хуанела, и выдал он ее замуж за герцога Стерлика (Штирии), который также герцог Бабера (Бабенберга)[87]. Говорят, что она очень красива.

В пятницу, тринадцатого июля, в полдень каррака подняла паруса и оставила порт Гаэту, продолжив плавание.

На следующий день, в субботу, прошли мимо острова, называемого Искла (Искья)[88], и мимо другого, по имени Прочеда[89]. Они оба необитаемы, и в тот же самый день миновали другой остров, называемый Трапе (Капри?), обитаемый, владение Неаполитанского королевства, на нем прекрасный город; тогда же прошли мыс Минервы[90] - он на материке - и мимо двух высоких гор, между которыми раскинулся город, называемый Мальфа (Амальфи)[91]. На горах виднелось несколько замков, а в городе Мальфа, говорят, хранится голова святого Андрея.

В тот же субботний день, в час вечерни, увидели, как упали с неба два столба дыма и достигли моря и вода поднялась по ним так быстро, так скоро и с таким шумом, что облака наполнились ею, а небо нахмурилось и потемнело. И они отошли подальше от этого места, так как говорят, что если бы столбы встретились с их карракой, то могли бы потопить ее.

В следующее воскресенье на рассвете миновали два необитаемых острова, плоских, без гор, которые называются один Арку (Аликуди), а другой — Фируку (Филикуди), и немного впереди по левую руку показался другой скалистый [остров], под именем Странголь (Стромболи)[92], в нем есть отверстие, из которого вылетает пламя и дым: ночью из него вырвалось большое пламя и огонь с невероятным шумом; а потом, по правую руку, они увидели другой остров, называемый Липары. Он обитаем и принадлежит к владениям короля Лансалаго. На этом острове хранится покров благословенной святой Агеды. Однажды остров горел, но заступничеством благословенной святой Агеды // пожар прекратился, так же как и на близлежащих островах, которые тоже пылали; и когда [жители] видят, что горят другие острова, то, чтобы огонь не перекинулся на них, выносят этот покров, и пожар тотчас прекращается.

В следующий понедельник утром прошли между необитаемыми островами, которые называются один — Салинас (Салина), другой — Странголин (Стромболи), а третий — Болькани (Вулькано), и из них выходил большой дым с сильным шумом; кроме того, прошли мимо двух других островов, тоже необитаемых, один зовется Паранеа (Панареа), другой — Панарин (Панарелли)[93].

В следующий вторник, семнадцатого июля, они все еще плыли между этими островами и никак не могли их миновать, так как [на море] было безветрие. А ночью, когда еще находились между ними, около трех часов пополуночи, началась страшная буря и подул сильный встречный ветер, не стихавший до самого утра.

В среду, около полудня, разорвало паруса на карраке, и весь день они плавали с голыми мачтами то в одну, то в другую сторону, считая себя в большой опасности. И продолжалась эта буря вторник и среду до двух часов ночи, и из двух отверстий упомянутых Странголя (Стромболи) и Больканте (Вулькано) при сильном ветре вырывались с шумом огромные языки пламени и дыма. А хозяин приказал во все время бури петь литании и просить у бога помилования. Когда молитва кончилась, а они все еще были посреди бури, показался как бы свет свечи на марсе мачты корабля и другой на бревне, именуемом бушприт, находящемся в передней части судна, и еще свет свечи на рее над кормой. И эти огни видели все находящиеся на карраке, потому что всех позвали посмотреть на них. И длилось это недолго, и все это время буря не утихала. Вскоре все ушли спать, кроме кормчего и нескольких матросов, стоящих на вахте. Кормчий и два вахтенных матроса услышали как бы человеческие голоса позади корабля, и кормчий спросил матросов, слышали ли они шум, и они ответили, что да. Все это время буря не стихала, и опять появились огни на прежних местах. Тогда разбудили всех людей на судне, и они все увидели свет, а кормчий рассказал, что слышал [голоса]. Огни держались столько [времени], сколько длится обедня, и потом буря прекратилась. И этот свет, что они видели, говорят, был святой Перо Гонсалес де Туй[94], которому они себя вверили. Утро следующего дня застало их на прежнем месте у названных островов в виду острова Сицилия при хорошей, ясной погоде.

И они плыли между этими островами до следующего четверга при полном безветрии.

В пятницу вечером они приблизились к острову Сицилия в виду одной башни, называемой башней Фаро, стоящей на изгибе [пролива] у входа в Мессину. При подходе в порт от сильного течения, идущего от Фаро, и при слабом ветре не смогли в тот день войти в пролив, чтобы достичь порта Мессины. В ночь ветер усилился, и лоцман, прибывший из города Мес//сины, чтобы провести судно через пролив, приказал поднять паруса; и проходя мимо башни Фаро, каррака села на мель, а руль сорвался со своего места. Они уже считали себя обреченными, но подул слабый ветер, и на море начался отлив, и они подтащили карраку в воду одним концом, и как только сошли с мели, бросили два якоря и так простояли до утра, а когда наступил день, начался прилив, усилился ветер, они подняли паруса и вошли в порт Мессины. Против той башни Фаро лежит земля Калабрии, а между Калабрией и Сицилией напротив той башни пролив так узок, что не шире одной лиги. А на этой башне Фаро ночью всегда горит фонарь, чтобы проходящие суда могли различить вход в пролив. [Земля] Калабрии в этом месте казалась распаханной и засеянной хлебом, и много там садов и виноградников.

Город Мессина лежит у самого моря, и также у моря проходит городская стена со многими искусно возведенными башнями. Дома в [городе] красивые, высокие, из известняка и камня и со стороны моря особенно привлекательны: их большие окна смотрят на море, а главные улицы также идут у моря. В городе пять или шесть ворот, которые также выходят к морю. На [одном] конце города лавки, торгующие съестным, и рядом, вне его, монастырь черных монахов, носящий имя Спасителя. Они молятся и совершают богослужение так же, как и греки. В городе есть сильно укрепленный замок.

В следующий понедельник, двадцать второго июня, подняли паруса и отплыли [из Мессины] при хорошей погоде. По правую руку показался остров с кратером Мончибле (Этна)[95]; они прошли мимо Калабрии, где виднелся город Реголь (Реджо-ди-Калабрия?), и вошли в Венецианский залив и плыли по нему вторник, среду и четверг. В пятницу вечером поравнялись с землями Модон[96], относящимися к владениям Венеции. Также прошли мимо острова под названием Сапиенсия (Сапьендза) и другого, называемого Бенетико (Венетико), и третьего под названием Черне (Схиза)[97]. Миновали мыс Гало[98], и опять показалась земля, называемая Корон[99]. В следующую субботу были они против мыса под названием Мария Матапан (Тенарон)[100] и мыса Сан-Анжело[101], что на земле венецианских владений. А к полудню подошли к населенному острову под названием Сетуль (Китира?)[102]и проплыли между островом и высокой скалой, именуемой Лобо. На этом острове Сетуль виден маленький замок с высокими башнями, выстроенный на высокой скале, обращенной к морю, а внизу у моря стоит сторожевая башня, охраняющая вход туда. А несколько дальше, на повороте острова, в равнинной части виднеются развалины стены и обвалившихся башен. Говорили, что там был храм, который разрушил Парис, когда похитил Елену и разбил Идола, в то время как его отец, царь Приам, послал [его] воевать в Грецию. У конца этого острова они прошли между тремя скалами, называемыми Тройка, Двойка, Туз.

В воскресенье, двадцать девятого июля, около третьего часа поравнялись с одним необитаемым островом, // называемым Секило (Фальконера?)[103], гористым, где водятся соколы. Корабль хотел пройти между этим островом и высокой скалой, находящейся рядом с ним, но в этом месте течение бурное, и оно погнало их к земле, и когда они хотели изменить курс, то не смогли это быстро сделать, и каррака шла так близко к земле, что маленькие соколята, сидящие на скале, закричали. [Путешественники] посчитали себя в опасности, так что кормчий, несколько купцов и матросов почти разделись. А когда вышли на открытое место, все согласились, что Бог оказал им большую милость.

В следующий понедельник они были между двумя обитаемыми островами, которые называются один — Нилло (Мило), другой — Антинилло (Антимило)[104]. Раньше они принадлежали к герцогству Архипелаг[105], а теперь — венецианцам; они очень богаты скотом. Вторник и среду еще находились между этими островами, так как нельзя было продолжать плавание из-за безветрия. В четверг поравнялись с тремя обжитыми островами, также принадлежащими к герцогству Архипелаг, которые называются один — Mo (Иос), другой — Сентуриона (Санторин), а третий — Христина. К полудню приблизились к другому острову по имени Нексия (Наксос)[106]; он велик и самый главный в герцогстве.

В пятницу третьего августа, когда рассвело, поравнялись с одним населенным островом под названием Каламо (Калимнос)[107], где виднелось много полей, засеянных пшеницей. И плыли около него довольно долго, пока не дошли до острова под именем Ланго (Кос?)[108]; он заселен подданными острова Лерос, и им владеют рыцари Ордена[109]. С левой стороны от них была турецкая земля, называемая Нисари (Нисирос) и Лукрио (Крио)[110], а эти острова расположены так близко от земель Турции, что они не решались плыть между ними ночью, пока не наступит день, боясь сесть на мель. Потом прошли между другими островами, принадлежащими Родосу, находящимися против турецкого побережья и называемыми Пискания (Тилос?)[111], Сант-Николао де Каркини и Пимия (Алимния?)[112]. В тот же самый день вечером подошли к городу на острове Родос и каррака вошла в порт.

Как только посланники прибыли в порт, они послали в город узнать, есть ли там великий магистр. [Вскоре] к ним пришли с известием, что магистр с несколькими галерами и большим числом людей, кроме того, с карраками и галерами генуэзцев, капитаном которых был Мосен Бучикате (Бусико)[113], отплыли на сторожевом судне воевать с Александрийским царством[114].

В следующую субботу посланники сошли на берег и отправились в большой родосский дворец к наместнику, оставленному великим магистром, чтобы переговорить с ним. Наместник и монахи, находящиеся там, узнав, что прибывают посланники, вышли их встретить и сказали, что, несмотря на то что великого магистра, их сеньора, здесь нет, из уважения к сеньору королю Кастилии они готовы сделать все, что им будет угодно. Тогда // посланники сказали, что приняли решение сойти на берег, чтобы получить какие-нибудь сведения о Тамурбеке и разузнать, что их интересует. Им предоставили помещение в доме одного рыцаря ордена, где была и церковь святой Каталины. [Посланники] перебрались туда в воскресенье, что пришлось на пятое число августа месяца, и пробыли там до четверга тридцатого августа, но никаких достоверных известий не смогли получить, кроме тех, что рассказывали некоторые [люди], прибывшие из флотилии со стороны Сирии, а также пилигримы, шедшие из Иерусалима. Они рассказывали, что Тамурбек намеревался идти на Сирию, чтобы покорить султана Вавилонии[115], и что он уже отправил туда своих послов, которым, говорят, приказал сказать ему, [султану], чтобы он в своей земле чеканил его монету, принял его герб в войске и платил ежегодную дань, а если султан Вавилонии не захочет этого сделать, то великий Тамурбек подождет только, пока не наступит весна и не пойдут первые дожди, чтобы не было недостатка в воде, и тогда придет в Сирию. Говорили, что этого боятся все мавры Иерусалима и его страны, но об этой войне ходят только слухи, поэтому посланники эти сведения не посчитали достоверными.

В то время, пока они были [на Родосе], пришли четыре большие карраки и два генуэзских корабля из флотилии и привезли новости. Говорили, что флот и его командиры направились прямо к Канделору, одному замку в Турции, и что его обложили и простояли там двенадцать дней, пока не пришел к нему на помощь владетель его, и моряки сразились с ним. Он взял у них пятнадцать лошадей, и погибло при этом несколько французов и генуэзцев, и они ушли оттуда и прибыли к Рипули (Триполи), городу в Сирии, и напали на него. Жители города соорудили на реке, протекавшей рядом, запруду, и когда увидели [людей], сходящих с кораблей, пустили на них реку и причинили им много вреда, так что заставили их против воли искать спасения на судах. После этого начальники флота собрали совет, чтобы обсудить, что предпринять, и решили следующее: так как карраки и [другие] корабли более быстроходны, чем галеры, то пусть идут вперед курсом на Александрию (Александретта)[116]и когда приблизятся [к ней], то пусть подождут девять дней, пока галеры с начальниками флотилии нападут на Баруте (Бейрут), город в Сирии, [и] порт Дамаска, лежащий от него в двух днях пути. Карраки пошли к Александрии, а галеру с начальниками флотилии к Баруте и вошли в него и сожгли город. Карраки, подошедшие к Александрии, прождали девять дней, не имея никаких известий о галерах, и так как у них начался падеж лошадей из-за нехватки воды и было мало [запасов] еды возвратились на Родос. Карраки вернулись на Родос до того, как посланники отбыли оттуда. Так как все это время посланники не смогли получить достоверных сведений о великом Тамурбеке, кроме тех, что услышали, то решили направиться // в Карабаки (Карабаг)[117], место в Персии, где государь обычно проводит зиму, чтобы там узнать о нем поподробнее.

Этот город Родас (Родос) не очень велик и расположен на равнине у самого моря. [Так же называется и] остров, на нем большой замок, стоящий особняком и окруженный оградой и валом со стороны города, так же как и снаружи. Внутри его — отдельное отгороженное место со стеной и башнями, и там находятся крепость и дворец главного магистра и его братьев-[монахов], также монастырь и прекрасная церковь и большой приют для немощных. Отсюда, из этой крепости, братья не могут отлучаться без разрешения старшего.

Порт города велик и хорошо защищен городской стеной, у него как бы два очень прочных основания, называемых молами, выходящих в море, а внутри их расположен собственно порт, где стоят суда. На одном из этих молов сооружено четырнадцать ветряных мельниц. За городом множество домов и прекрасных садов, много яблонь, лимонных и апельсиновых рощ и других плодовых деревьев. Жители острова и города в своем большинстве греки и исповедуют греческую веру. Этот город — большой торговый центр, куда товары прибывают с разных сторон, потому, что любой корабль, плывущий в Александрию, Иерусалим или Сирию, заходит на остров или же проходит близко. А турецкая земля так близка, что ее хорошо видно. На острове есть [и] другие города и замки кроме города Родеса (Родоса).

В пятницу, тридцать первого августа, посланники наняли корабль для поездки на остров Хио (Хиос). Хозяином его был генуэзец по имени господин Леонардо Гентиль. И отплыли они с острова Родес, хотя погода была неблагоприятная. А путь от острова Родес до Хио полон опасностей, так как турецкая земля находится справа и надо плыть близко к ней, а с другой стороны множество островов, населенных и необитаемых, а это очень опасно при ночном плавании, а еще больше при плохой погоде.

В ту пятницу, когда отплыли, и в субботу, и воскресенье, и понедельник, и вторник был встречный ветер, судно качало с бока на бок, и они никак не могли обогнуть один мыс на турецком берегу. В следующую среду, пятого сентября, поравнялись с островом Ланго (Кос)[118] и так как не могли плыть вперед из-за встречного ветра, то вошли в порт этого острова и простояли там весь день, сделав запас воды и пищи.

Остров Ланго относится к владениям острова Родаса (Родоса). Город расположен на равнине вблизи моря, и в нем — маленький замок, а между городом и замком вклинилась морская лагу- на, через которую перекинут мост, ведущий к подземному хо//ду в замок. Вокруг города множество садов, виноградников, домов. На этом острове постоянно находятся сто монахов с Родеса и комендант, в чьем ведении замок и город.

В следующий четверг, шестого сентября, вышли оттуда и плыли весь день; прошли немного, так как дул слабый встречный ветер; на другой день в пятницу также прошли немного из-за встречного ветра, делая множество небольших поворотов из-за обилия островов и близости турецкой земли. Весь этот день они лавировали [между островов] и продвинулись вперед ненамного. Около полудня были у острова под названием Звериный; ветер крепчал и погнал корабль к берегу острова, так что они считали себя обреченными. Бросили якорь [у острова] и простояли там весь день. Этот остров необитаем, на нем нет [пресной] воды и гор. В следующее воскресенье в полдень они отплыли и целый день плыли между безлюдных островов и прошли мимо одного обитаемого, владения Родеса, называемого Каламо (Калимнос)[119].

В понедельник, когда рассвело, они были не очень далеко от того места, где их настигла ночь. В полдень приблизились к городу, что на турецком берегу, который называется Новая Палация (Милет?)[120]. В этом городе, говорили, некоторое время был Тамурбек, когда победил Турка и отнял у него Турцию.

Во вторник утром подошли к одному обитаемому острову, принадлежащему Родесу, по имени Берро (Лерос)[121], и так как ветер не был попутный и чтобы не утратить пройденного, бросили якорь в порту острова и запаслись водой.

На этом острове Берро был город и большой внушительный замок со множеством строений, но поврежденный. Им правил один родосский монах, а жители острова были греки. Говорят, что турки из Палации (Милет?) многое разрушили и повредили на острове и что уже в этом году небольшая галера мавров из Палации приходила туда и они увезли с собой много скота и людей, занятых на жатве хлеба.

В четверг выехали оттуда и в пятницу утром на рассвете приблизились к населенному острову по имени Мадреа (Макрониси)[122]. На нем — пастбища для скота и пресная вода. В тот же день подошли к другому острову, под названием Форно (Фурни?)[123], и еще одному под именем Татанис (Патмос?)[124], населенному греками. На другой день были у большого острова, называемого Хамо (Самос) и населенного турками, а вдали виднелся другой остров под названием Микареа (Икария)[125], населенный и принадлежащий одной сеньоре, на вооружении его — одна галера. На нем виднелось много распаханных полей. В тот день прошли мимо многих больших и малых островов.

Следующую субботу, пятнадцатого сентября, и воскресенье плыли между этими островами и не могли далеко уйти из-за безветрия. Вечером подул попутный ветер, но ненадолго. И только в понедельник утром поравнялись с одним мысом турецкой земли, под названием Ханто. И оттуда уже был виден остров Хио.

Во вторник утром, около [часа] обедни, вошли в порт Хио, и в тот же день посланники сошли на берег и приказали выгрузить с корабля все, что привезли.

// Этот город Хио — маленький, и остров также невелик. Он принадлежит генуэзцам. Он расположен на равнине у самого моря и имеет два пригорода, с одной и с другой стороны. На [острове] много садов и виноградников, а рядом с [ним] лежит турецкая земля, которую хорошо видно. На острове — селения и замки, и вся окружность его занимает не более ста двадцати лиг. На этом острове добывают жевательную смолу с некоторых деревьев, похожих на мастиковые. Город хорошо укреплен стеной с башнями, несмотря на то что лежит на равнине. В то время как посланники были там, пришло известие, что старший сын Турка, побежденный Таморланом[126], который должен был наследовать турецкое царство, скончался и что его братья начали борьбу за власть[127].

Посланники тотчас хотели отбыть с Хио, но не нашли там готового к плаванию корабля и остались на этом острове Хио тот вторник, когда прибыли, среду, четверг, пятницу, субботу, воскресенье и вплоть до следующего воскресенья, тринадцатого сентября, когда нашли небольшой кастильский корабль, хозяином которого был один генуэзец по имени господин Бокира де Марта. В то самое воскресенье корабль оставил порт в полночь: подняли паруса и отплыли. Ветер дул им в корму, и когда наступил рассвет следующего дня, приблизились к населенному острову, лежащему справа около турецкой земли; он называется Метелла (Митилена)[128]. Кроме этого они миновали два других обитаемых острова, с левой стороны [по курсу], называемых Пихара (Псара) и Антипихара (Антипсара)[129], а вечером прошли мимо одного мыса на турецком побережье, под названием мыс Святой Марии (Баба Бурун)[130]. К ночи ветер так усилился, что порвал паруса и сбросил их в море. Так как пролив, называемый Романским (Дарданеллы), был близок, а ветер усиливался и надвигалась ночь, то, чтобы не пропустить вход в залив, хозяин корабля принял решение остаться на этом месте, пока не наступит день. Около полуночи началась буря, и когда рассвело, оказались возле острова Марди (Маден)[131] при подходе к турецкой земле. И тогда приняли решение плыть на остров Метеллин (Митилена) для починки паруса и чтобы взять лоцмана, которого с ними не было. До того как достигли порта на острове Метеллин, увидели замок под названием Молленос и немного дальше — другой, по имени Куарака. Около полудня вошли в порт города Метеллин (Митилена) и остались там вторник, когда прибыли, среду, четверг, пятницу; [там] починили паруса и взяли лоцмана.

Город Метеллин выстроен на высоком холме, рядом с морем, которое подходит к нему с двух сторон, и в обеих частях там есть гавани. Он окружен хорошей стеной со множеством башен, а за ним расстилается большое предместье. Этот остров имеет триста миль в окружности, и на нем много поселений и замков. Вокруг города множество садов и виноградников. На острове, вблизи города, много больших строений, домов, церквей. Похоже, что ранее этот остров был очень населен. На одном конце города, на равнине, рядом с источниками и садами // — развалины больших дворцов, внутри которых лежат сорок белых мраморных колонн, положенных четырехугольником. Говорят, что ранее на этих колоннах покоился зал, в котором собирались на совет жители города. Население острова — греки; ранее им владела империя Константинополя, а теперь он собственность одного генуэзца по имени господин Хуан де Катулас, а его отец был женат на одной из дочерей константинопольского императора. О том, как он стал владетелем острова, рассказывают чудеса: говорят, что лет двадцать тому назад на острове однажды ночью случилось землетрясение. Этот сеньор, его отец, мать и два брата спали во дворце замка; замок обрушился, и все погибли, за исключением его, спасшегося прямо в своей колыбели, которую нашли на другой день в винограднике, у подножия высокой скалы, на которой стоял замок. Это спасение посчитали великим чудом. Когда посланники прибыли на остров [Метеллин], застали там юного императора Константинополя[132], изгнанного из империи, как позже будет рассказано. Он был женат на дочери метеллинского правителя, в доме которого нашел приют. Незадолго перед этим тесть и зять отправились на двух галерах и пяти галеотах[133] брать город Салоники — владение старого императора Константинополя. Причина, заставившая их отправиться туда, заключалась в следующем: молодой император проживал у Турка Мурата (Мурада)[134] и однажды, находясь в одном турецком городе по имени Соломбрия (Селимбрия)[135], был схвачен губернатором Генуи сеньором Бучикате[136], прибывшим туда с десятью галерами, и доставлен в Константинополь для примирения со [старым] императором, обещавшим дать ему в вотчину город Салоники. А о причинах ссоры между этими двумя императорами будет рассказано позже в соответствующем месте. А сеньор Бучикате, примирив их, взял с собою старого императора и отправился с ним во Францию просить помощи у короля, оставив молодого правителем, пока он не возвратится из Франции[137]. Пока старый император находился во Франции, молодой договорился с Муратом, готовящимся к битве с Тамурбеком, что если Турок выиграет сражение, то он ему сдаст город Константинополь и будет платить дань. Когда же старый император возвратился и узнал о замыслах племянника, то пришел в ярость и приказал не показываться ему на глаза и покинуть его владения; отнял у него город Салоники и дал взамен остров Есталимен (Лемнос)[138]. А так как ему ранее был обещан город Салоники и не дан, то он и его тесть отправились брать его силой, если будет возможно. А владетель острова [Метеллина] сеньор Хуан (Гаттелузи)[139] направил одну галеоту к сеньору Бучикате с послом, чтобы он сказал ему, что прежде старый император обещал его зятю город Салоники, а теперь не хочет дать и жалует остров Ескалинес (Лемнос), поэтому он просит его, как только он выедет из Александрии (Александретта), помочь // ему взять этот город с тем флотом, что у него есть, а они ждут его на острове Ескалинес. Еще посланники были на острове Метеллин, когда возвратилась отправленная с посольством галеота, но нельзя было понять, что за ответ она привезла; только узнали, что Бучикате с флотилией возвратился на Родес и что вскоре они отплыли оттуда в неизвестном направлении.

В субботу, шестого октября, на рассвете подняли паруса и отбыли оттуда и легли на тот курс, которым прибыли к Метеллину, и поплыли между турецкой землей и названным островом до мыса Святой Марии, что на турецком побережье. В воскресенье утром они уже обогнули мыс Святой Марии, и теперь с левой стороны [по курсу] показался остров, ранее обитаемый, под названием Тенио (Тенедос)[140]. Далее возник другой — обитаемый, владение Константинополя, под названием Нембо (Имброс). В тот день ветер был встречным, вначале слабый, но постепенно усиливающийся вплоть до самой ночи, так что прошли они небольшое расстояние. Так как остров Тенио был близко, то хотели войти в его порт, но не смогли из-за встречного ветра и течения, поэтому стали на якорь между турецкой землей и этим островом, там, где сужается пролив, носящий название Романского. Прямо против [пролива] находился знаменитый город Троя[141], от которого остались разрушенные здания и остатки обвалившихся стен, показывающие их направление, и обломки крепостных башен. Все эти развалины замков, стен и зданий указывали на местонахождение города. Город начинался на равнине, несколько удаленной от моря, и доходил вглубь до высоких гор, как казалось по тому месту, где проходил защитный вал, охватывая много миль. За городом виднелась большая горная цепь, высокая и острая, там, говорят, был замок под названием Елион (Илион). А этот остров Тенио, расположенный против города, где стал на якорь корабль, ранее был его портом, где приставали суда, прибывающие в город. Этот остров заселил царь Приам и выстроил на нем замок, называемый Тенедон, для защиты кораблей, прибывающих в город. Ранее остров был населен, а теперь необитаем. Когда корабль стал [на якорь], то на остров отошла лодка за водой и дровами, необходимыми для судна, и некоторые из людей посланников поехали посмотреть остров. Они походили там и увидели много виноградников, садов, деревьев, источников, засеянных пшеницей полей. Виноградники там хороши и обильны, а также там прекрасная охота на куропаток и кроликов. Еще там есть большой разрушенный замок. А причина, почему этот остров необитаем, следующая: говорят, года двадцать два тому назад император Константинополя, владевший этим островом, обещал его генуэзцам за помощь галерами в войне с Муратом, но не выполнил обещания и продал его венецианцам с правом владения[142]. Они заселили его, так как остров не был обитаем, и укрепили город и замок. А генуэзцы, как узнали, что венецианцы получили этот остров, сказали, что он принадлежит им, так как // император дал в этом обещание за оказанную ему услугу в совместных трудах, и что он не мог его ни продавать, ни дарить кому бы то ни было. После этого начались раздоры между венецианцами и генуэзцами, так что и те и другие собрали большой флот из галер и [других] судов и опустошили большую часть острова и имели значительные потери убитыми с обеих сторон, а прибыв в Венецию, заключили мир на условии, чтобы город и замок — разрушить, увезти все население с острова и чтобы на нем не селились ни те, ни другие; и таким образом он стал необитаем. Это послужило одной из причин, почему по сей день продолжается вражда между венецианцами и генуэзцами[143].

В следующую среду [посланники] намеревались отплыть [с острова], но не смогли, так как ветер был встречным, и они остались там четверг, пятницу, субботу и следующее воскресенье, так как нельзя было отправиться. В воскресенье вечером вошел в порт Тенио купеческий корабль, прибывший со стороны Константинополя. Они послали спросить, откуда он, и узнали, что из Галиполи (Галлиполи)[144], владения турок на греческой земле, и плывет он, груженный пшеницей, в Хио (Хиос). Говорили, что в этой местности Галиполи была большая смертность от чумы, а ветер был встречным, и они задержались там, [на острове], тринадцать дней из-за невозможности плыть. Оттуда, с острова Тенио, где задержались, с левой стороны виднелась высокая гора — это уже в греческой земле, — называемая Монтесто(Афон)[145]. Говорят, что там монастырь греческих монахов; они ведут праведную жизнь: не допускают туда ни женщин, ни собак, ни кошек, ни других домашних животных, дающих потомство, и не едят мяса. Этот монастырь приносит большой доход, и говорят, что от подошвы горы до верха, где расположен монастырь, два дня пути. Кроме этого монастыря на горе будто бы находятся еще пятьдесят или шестьдесят монастырей[146], монахи которых носят черные власяницы, не едят мяса, масла, рыбы, в которой есть кровь, не пьют вина. Это рассказали какие-то греки, оказавшиеся на корабле и ранее бывшие на Святой горе (Афон). То же самое рассказывали хозяин и другие люди, бывавшие там.

В среду, двадцать второго октября, задул попутный ветер, хотя и слабый; они подняли паруса и отплыли; так что пробыли они в проливе между островом Тенио и турецкой землей пятнадцать дней. В день отплытия, в среду, около полудня поравнялись с одним необитаемым островом, называемым Мамбре[147].В следующий четверг [на море] было безветрие и они не смогли ни миновать этот остров, ни войти в пролив, который, казалось, был близко; а в пятницу около часа вечерни задул попутный ветер и они вошли в Романский пролив, вход в который был узок, — казалось, не более восьми миль в ширину[148]. И сразу же при входе справа показалась турецкая земля, а на возвышенности, вблизи моря, высокий замок и вокруг него большой город, стена которого повреждена и кое-где обрушена. Говорят, что года полтора тому назад прибыли сюда восемь генуэзских галер, взявших и разграбивших [город], а замок называется Конец пу//тей[149]. И когда эллины из Греции пришли разрушить Трою, то здесь, в этом замке, стали лагерем и перед ним вырыли большие рвы в сторону Трои, чтобы, если жители города нападут на них врасплох, они не смогли добраться до войска. Этих рвов было три, один за другим. По левую руку на греческом берегу в сторону армянского замка, у моря, находился другой, под названием Хетея (Садд аль-Бахр)[150]. Казалось, что эти замки были сооружены, чтобы охранять вход в Романский пролив. Несколько далее на турецком берегу показались две большие башни, у подножия которых теснилось несколько строений; это место называется Дюбек. Говорят, что от мыса Святой Марии до этого места растянулся город Троя на шестьдесят миль. Вечером при заходе солнца подплыли к одной башне на греческом берегу, у самого моря, называемой Витуперио.

На следующий день, в субботу, прошли мимо местности Галиполи, замка и города на греческой земле, владения Мусальмана Агалали (Сулейман Челеби)[151], старшего сына Турка, оставшегося в живых. В этом Галиполи Турок держит весь свой флот из галер и [других] судов. Там значительные складские помещения и стоят [у причала] почти сорок галер. В замке достаточно припасов, людей и стражи. Этот Галиполи — первое приобретение турок на греческой земле[152]. А получили они его из-за генуэзцев. От этого места до турецкой земли не более десяти миль, что составляет три лиги[153]. С помощью этого замка турки овладели всеми теми местами и землями, которые они захватили у Греции[154], и если бы потеряли эти владения, то утратили бы все приобретенное в Элладе, так как здесь у замка они держат свои суда, а турецкая земля близко, и [при надобности] всегда можно получить людские подкрепления. Без этого замка Турку не удержать в повиновении греков. От начала Романского пролива до этого города Галиполи [пролив] очень узок, так как море тянется здесь узкой полосой между греческими и турецкими землями, а далее — немного расширяется. А потом за местностью Галиполи показались два замка, один называется Саторадо, а другой — Эскамилле. Отсюда турецкая земля представляется всхолмленной и гористой, а греческая — равнинной, засеянной пшеницей. К ночи подошли они к одному мысу на турецкой земле по имени Кинизико (Сизикус)[155]; говорят, что когда Тамурбек одолел Турка, то некоторые с поля боя бежали на этот мыс в поисках спасения и пытались сделать его островом и обнести валом.

На следующий день, в воскресенье, подошли к населенному острову по имени Мармара[156]. С этого острова были взяты яшма, мрамор, каменные плиты, встречающиеся в Константинополе. В тот же день вечером приблизились к вотчине [константинопольского] императора под названием Редеа, а с турецкой стороны показался остров Калонимо [Калолимни)[157], потом — залив Трилла (Тирилье)[158], где расположен торговый порт для плывущих в Бурску (Брусса)[159], большой город в Турции. И следующий понедельник застал их недалеко от этих мест, так как было // тихо и безветренно. Во вторник подул слабый ветер и погода изменилась, они плыли к греческой земле и бросили якорь в двух милях от берега. До Константинополя оставалось пятнадцать миль, и оттуда посланники направили гонцов в город Перу для подготовки им помещения и чтобы сообщить императору, что они едут.

В следующую среду, двадцать четвертого октября, [посланники] приказали сложить все свое вещи в большую лодку, сели в нее и поплыли в Перу, где им уже было подготовлено помещение. Так пришлось сделать потому, что дул встречный ветер и корабль не мог войти в порт, а им было необходимо все поскорее обдумать и приготовить для продолжения путешествия, а времени оставалось немного.

В следующее воскресенье, двадцать восьмого октября, император Константинополе передал приглашение посланникам, и они на лодке из Перы приплыли в Константинополь и нашли много народу, пришедшего их встречать, подготовленных коней и направились к императору. Застали его во дворце[160], дослушивающего обедню; он был в окружении народа. Принял он их очень хорошо и удалился с ними в особое помещение. Император восседал на небольшом возвышении, устланном маленькими коврами, на один из них была брошена шкура леопарда, а на спинке лежала ковровая подушка золотого шитья. Пробыв с посланниками достаточно времени, [император] отослал их в подготовленное помещение и велел отнести им большого оленя, привезенного охотниками; вместе с императором [на приеме] была императрица, жена его[161], и три маленьких сына[162], старшему из которых было около восьми лет. В следующий понедельник император отправил к послам нескольких своих придворных, через которых передал ответ на то, о чем ранее говорили.

В следующий вторник, тридцатого октября, послы отправили к императору сказать, что им хотелось бы посмотреть и полюбоваться городом, увидеть его святыни и церкви, которые в нем имеются, а также нижайше просить о возможности все это показать. И император приказал своему зятю, которого звали господин Иларио Генуэзец[163], женатому на его незаконнорожденной дочери, а также некоторым из своих приближенных, чтобы показали им все, что они захотят увидеть.

Первое, что им показали, была церковь Иоанна Крестителя[164], называемая Святым Иоанном Каменным, находящаяся рядом с императорским дворцом. При входе [в церковь] над первой дверью было богатое изображение святого Иоанна, выполненное мозаикой; рядом с этой дверью была капитель, покоящаяся на четырех сводах, под которой проходят в самую церковь, а верх этой капители и все стены покрыты прекрасными мозаичными изображениями; а эта мозаика сделана из очень маленьких кусочков, оправленных в чистое золото, а также голубой, белой, зеленой, красной и других цветов эмали, нужных для изображения фигур, ликов и узоров, выполненных там. Вид всего этого достоин удивления. /10а/ Вне этой капители расположен большой двор, окруженный помещениями с надстройками и портиками; там много деревьев и [среди них] кипарисов. При входе в церковь — прекрасный источник под навесом, опирающимся на восемь белых мраморных колонн, углубление же источника сделано из белых мраморных плит. А внутри церковь круглая, вверху — высокий свод, покоящийся на колоннах из зеленой яшмы, прямо против входа стоят три маленьких алтаря, в которых три престола; тот, что посередине, — главный, и двери этого алтаря покрыты серебром с позолотой. У этих дверей у алтаря стоят четыре маленькие яшмовые колонны, а по ним идут серебряные позолоченные полоски, переплетающиеся в виде креста, а в них вделано множество камней разными способами; у дверей этих алтарей имеются занавески из шелковой ткани, задергивающиеся от одной стороны до другой. Эти занавеси используют для того, чтобы, когда священник входит служить обедню, его не было видно; а свод церкви богато украшен мозаикой. В самом верху изображение Бога Отца, и стены этого алтаря украшены такой же мозаикой донизу, а внизу — плиты зеленой яшмы, а пол выложен плитами разноцветной яшмы с причудливым рисунком. Этот алтарь окружен деревянными резными креслами хорошей работы, и между каждыми двумя креслами стоят как будто медные жаровни, куда люди плюют, чтобы не марать пол. Там также много серебряных и стеклянных лампад. Здесь, в этой церкви, [собрано] много святынь, ключи от которых хранятся у императора. В тот день им была показана левая рука, от плеча до кисти, святого Иоанна Крестителя. Эта рука настолько усохла, что являла собой кожу с костями, а локтевой сустав был украшен золотом и драгоценными камнями. В этой церкви хранилось много святынь от Иисуса Христа, которые не были показаны [посланникам] в тот день, так как император уехал на охоту и оставил ключи императрице, своей жене, а она, когда отдавала их, то забыла дать те, что были от этих святынь; но на следующий день они были им показаны, о чем я позже скажу и опишу [их]. К этой самой церкви примыкает мужской монастырь, где на верхнем этаже расположена трапезная, посередине которой стоит стол из белого мрамора, длиною в тридцать шагов, а перед ним множество деревянных кресел, а [на столе] разложены двадцать одна белая каменная плитка в виде подставок для блюд и кушаний; кроме этого здесь были еще три маленьких каменных стола. Внутри монастыря — сады и виноградники и много другого, чего нельзя описать кратко.

В тот же день осмотрели другую церковь — святой Марии, называемой Перибелико (Перивлепта)[165], при входе во двор которой растут кипарисы, орешник, вязы и многие другие деревья, а сама церковь снаружи вся расписана фигурами и узорами, тонкой работы, из золота, лазури и других цветов. А при входе в церковь с левой /10б/ стороны изображено много фигур, [посреди] которых святая Мария, а рядом с ней с одной стороны император, с другой — императрица[166], а у подножия образа святой Марии нарисованы тридцать замков и городов, и название каждого из них дано по-гречески. Говорят, что эти замки и города были даны этой церкви как пожалование одним императором, по имени Романе (Роман), который там и погребен[167]. А у подножия этого были подвешены грамоты, выписанные на металле, скрепленные восковыми и свинцовыми печатями, в которых говорилось о правах этой церкви на названные города и замки.

Внутри церкви — пять алтарей. Она круглая, большая и высокая, воздвигнутая на яшмовых разноцветных колоннах, а пол и стены также облицованы яшмовыми плитами. Центральная часть [церкви] обрамлена тремя нефами, составляющими с ней как бы единое целое, а общий свод покрывал и церковь и нефы; он был изукрашен богатой мозаикой. С левой стороны в конце церкви находится гробница из цветной яшмы, где покоится император Романо. Говорили, что эта гробница была покрыта золотом и в него было вправлено много драгоценных камней. Но когда латиняне взяли этот город, около девяноста лет тому назад[168], то разграбили ее. В этой же церкви была и другая гробница из яшмы, где покоился другой император[169], а также вторая рука благословенного Иоанна Крестителя, показанная послам. Это была правая рука, от локтя до кисти, вполне крепкая и свежая, хотя и говорят, что все тело благословенного Иоанна ссохлось, кроме одного пальца правой руки, которым он указывал, говоря: это агнец Божий. И эта рука выглядела живой, она была окаймлена тонкой золотой проволокой, и в ней не хватало большого пальца. А почему его не было, монахи говорили следующее: в городе Антиохии, во времена язычников, был дракон, которому жители, как принято, каждый год на съедение отдавали человека. Бросали жребий, и кому он доставался, [тот] не мог избежать участи быть съеденным драконом. Однажды жребий пал на дочь одного доброго человека, и когда он увидел, что нет возможности спасти дочь от дракона, то печаль вошла в его сердце. И с болью в сердце за дочь он пошел в церковь монахов-христиан в этом городе и сказал им, что не раз слышал, как Господь совершал многие чудеса через святого Иоанна, в которые он уверовал, и хотел бы поклониться этой руке его, хранящейся у них.

Он молился, чтобы вдобавок к тем чудесам, которые совершает Господь Бог наш, /11а/ через него, [Иоанна], явил божескую милость и сделал так, чтобы его дочь не погибла злой смертью, будучи съеденной зверем, и избавил ее от этой опасности. Монахи, разделяя его горе, показали ему [священную] руку, и он перед ней преклонил колени в молитве и стенаниях о дочери, [потом] захватил зубами большой палец руки благословенного святого [Иоанна] и оторвал его, спрятав во рту так, что монахи не заметили. Когда же пришло время отдавать девушку дракону и [чудовище] открыло пасть, чтобы съесть ее, этот человек бросил в его рот палец благословенного святого Иоанна Крестителя, и тут же дракон сдох, что было великим чудом, а этот человек обратился к вере нашего Господа Иисуса Христа[170].

Кроме того, в этой самой церкви им показали маленький крест, величиной в пядь, с золотым подножием, золотыми наконечниками по краям и с маленьким распятием, вставленным в золотое углубление, откуда его можно было достать и обратно убрать. Говорили, что он сделан из дерева животворящего креста, на котором был распят наш Господь Иисус Христос. Цветом он темен и был исполнен тогда, когда благословенная святая Елена, мать Константина, заселила этот город[171], доставила сюда, в Константинополь, в целости и сохранности животворящий крест из Иерусалима, где его обнаружила и выкопала. Также им были показаны мощи благословенного святого Георгия, целые и невредимые.

Рядом с церковью находится крытая галерея, где множество хороших картин на темы [священной] истории, среди которых родословное дерево [пророка] Исайи, из рода которого и пресвятая дева Мария. Оно было выполнено мозаикой, такой чудесной, роскошной и искусной, что я уверен, что никто, видевший ее, не встречал ничего более впечатляющего. При церкви много монахов, которые и показали посланникам все это. Они также им показали большую и высокую трапезную, в центре которой стоит стол белого мрамора, отшлифованный, искусной работы, длиною в тридцать пять пядей. Пол был также [сделан] из мраморных гладких плит. В конце этой трапезной стояли еще два маленьких стола белого мрамора, а весь потолок был мозаичным. Стены также были покрыты мозаикой на сюжеты [священной] истории: начиная от Благовещения святого Гавриила пресвятой деве Марии до Рождества Христа, нашего Господа, и после его странствия по свету с учениками и вся его благословенная жизнь до того, как он был распят. В этой трапезной было много белых каменных подставок, разложенных по отдельности, чтобы на них ставить посуду и кушания. В этом монастыре много помещений, где проживали монахи, очень удобных, окруженных садами, источниками, виноградниками, так что казалось, что [здесь] мог уместиться большой город.

В тот же день им была показана другая церковь, носящая имя святого Иоанна[172]. Она принадлежит монастырю, где проживает много монахов, и у них есть /11б/ настоятель. Первая дверь церкви высокая и искусной работы, перед ней — большой двор, а за ней — сама церковь. Церковь круглая, без углов и обрамлена тремя большими нефами, общий свод накрывает их и самую церковь. В ней семь алтарей; свод, стены и нефы отделаны прекрасной мозаикой на темы [священной] истории. Двадцать четыре колонны из зеленой яшмы поддерживают свод. Над нефами проходы, соединяющиеся с самой церковью. В них также стоят двадцать четыре колонны зеленой яшмы. Верх самой церкви и стены отделаны мозаикой, а проходы над нефами поднимаются выше самой церкви, и там, где должна быть решетка, стоят маленькие яшмовые колонны. Рядом с церковью прекрасная часовня, украшенная искусной мозаикой, и в ней богатое изображение святой Марии; и ясно видно, что в ее честь была воздвигнута эта часовня. В этом монастыре также большая трапезная с огромным столом белого мрамора; стены ее украшены мозаикой, изображающей тайную вечерю, где наш Господь Иисус Христос сидит за столом в окружении учеников. В этом монастыре много удобных помещений, садов, источников и прочего.

На другой день им показали место, называемое Иподиамо (Ипподром)[173], где проводятся турниры и состязания. Оно окружено белыми мраморными колоннами, такими толстыми, что разве что три человека смогут обхватить их, а высотой в два копья, если не больше. Эти колонны поставлены кругом, одна за другой, а всего их было тридцать семь, а покоятся они на белых мраморных опорах, очень больших, а вверху все они соединяются арками, так что можно ходить кругом по их вершинам. А ходы защищены с обеих сторон решеткою с зубцами, и эта верхняя ограда так высока, что будет человеку по грудь. Все это сделано из белых мраморных плит и колонн, поставленных в проходах, где обычно располагались благородные женщины, дамы и девицы, во время турниров и состязаний, которые там происходят. Перед [первыми] колоннами идет [еще один] ряд колонн, а на расстоянии двадцати или тридцати шагов [от них] находится возвышение на четырех опорах, наверху которого стоит кресло белого мрамора, окруженное сидениями, а за ними четыре мраморных изваяния в человеческий рост. На этом кресле обычно восседают императоры, когда присутствуют на турнирах и состязаниях[174]. Рядом с этими колоннами возвышаются два огромных белых камня, один /12а/ на другом, каждый высотой в копье, если не больше, а на них четыре четырехугольные медные плиты, а наверху — огромный камень, суживающийся, кверху и очень острый на конце, высотой не менее шести копий. Этот камень покоится на плитах без какого-либо крепления, так что достойно удивления, как такая громада, острая и тонкая, могла быть поднята туда, какой изобретательностью и какой силой нужно было обладать, чтобы поднять и укрепить ее. Она так высока, что с моря видно это сооружение, а потом уже город. Говорят, что это сооружение было поставлено в память какого-то важного события, случившегося в то время; на постаменте [памятника] есть надпись, в которой говорится, кто велел поставить этот камень и по какому случаю, но она сделана на латинском [и] греческом языке, а было уже поздно, и [посланники] не могли задержаться, чтобы прочесть ее. Но говорили, что [памятник] был поставлен в честь какого-то великого подвига, совершенного в то время[175]. От этого места и далее следует ряд мраморных колонн, но не таких высоких, как первые, и на них высечено и начертано о деяниях и подвигах, совершенных рыцарями и благородными мужами. Среди этих колонн стоит скульптурное изображение из меди и других металлов трех змей, сплетенных между собой в жгут, с тремя торчащими в разные стороны головами и открытыми пастями. Говорили, что это изображение змей было установлено здесь для заговора[176]. Когда-то в городе водилось много змей и иных вредных животных, умертвлявших и жалящих людей. Царствовавший в то время император велел заколдовать их этим изваянием, и с тех пор никогда змеи не причиняли вред людям в городе. Эта площадь [ипподрома] большая и окружена амфитеатром ступеней, поднимающихся вверх и сделанных для того, чтобы простой народ— мог. наблюдать [состязания], а под этими ступенями располагались помещения с выходом на площадь, где облачались в доспехи и снимали их рыцари, собиравшиеся для турниров.

В тот же день посланники отправились осматривать и церковь, называемую Святой Софией[177]. Святая София по-гречески значит истинная мудрость и означает Сына Божьего. Потому и сооружена эта церковь. Она самая большая по величине, более всех почитаемая и обладающая большими правами по сравнению с другими церквями города; при ней состоят каноники, называемые калогерами[178], и служат там, как в соборной церкви. Там же пребывает патриарх, которого греки называют марполлит (митрополит).

На площади перед церковью высятся девять огромных мраморных колонн, самых больших и самых внушительных, какие, я думаю, можно увидеть. Сверху их видны плиты, и говорят, что на них ранее покоилась большая палата, в которой обычно собирались на совет патриарх и духовенство. На этой самой площади перед церковью высилась удивительно высокая каменная колонна, а сверху на ней — медный конь, /12б/ огромный и высокий, как бы увеличенный по сравнению с обычным вчетверо. На нем фигура вооруженного всадника, также из меди, с очень большим султаном на голове, напоминающим павлиний хвост. Через [фигуру] коня продеты железные цепи, крепящие ее к колонне и держащие на месте, чтобы она не упала и чтобы ее не опрокинул ветер. Этот конь, очень хорошей работы, сделан [в позе] готовности к прыжку вниз, с передней и задней поднятыми ногами. Всадник, сидящий на нем, держит правую руку высоко поднятой вверх, с открытой ладонью, а в левой у него поводья коня и круглый позолоченный шар. Этот конь и этот всадник так велики, а колонна так высока, что [на них] нельзя смотреть без удивления. И эта удивительная фигура всадника, поставленного на колонну, говорят, изображает императора Юстиниана[179], который построил этот монумент и эту церковь и совершил в свое время великие и замечательные подвиги против турок.

При входе в церковь, под аркой, по эту сторону двери, укреплен навес на четырех колоннах, а под ним — маленькая часовня, богато украшенная и красивая, а перед часовней дверь в церковь, очень высокая, большая и покрытая латунью, рядом — маленький дворик с высокими ходами; затем — другая дверь, также покрытая латунью, как и первая, и за этой дверью идет очень широкий и высокий ход, крытый деревянным навесом. С левой стороны — большой двор, вымощенный яшмовыми плитами и с колоннами из разноцветной яшмы; а с правой стороны этого крытого хода за второй дверью начинается сама церковь. В ней пять больших и высоких дверей, покрытых латунью; средняя — самая большая и высокая. Через них входят в самую церковь. [Внутри] церковь округлая, и я думаю, что нет другой такой богатой и красивой в мире. Округлая часть [ее] занимает середину и сообщается с тремя большими и широкими проходами, смежными с самой церковью и не разделенными между собой.

Сама церковь и проходы имеют над собой хоры, доходящие до главной части ее, так что с них можно слушать обедню и часы. Эти хоры соединяются между собой и покоятся на колоннах из зеленой яшмы, а [общие] своды покрывают их вместе с самой церковью. Но купол центральной части поднимается выше сводов хоров; это круглый и очень высокий купол, на который трудно смотреть снизу вверх. Церковь в длину занимает сто пять, шагов, а в ширину — девяносто три. Она опирается на четыре очень больших и толстых основания, облицованные плитами разноцветной яшмы; от опоры к опоре идут большие и высокие арки, поддерживающие середину здания и покоящиеся на двенадцати колоннах из зеленой яшмы. Между ними располагаются четыре большие колонны по две с левой и правой стороны, выкрашенные специальной краской, изготовленной из порошка, называемого порфиром; а своды /13а/ этой церкви покрыты прекрасной, богатой мозаикой, а в центре ее над главным алтарем огромное многоцветное мозаичное изображение Бога Отца. И так велико это изображение Бога Отца, что снизу оно кажется величиной в человеческий рост или немного больше, а между тем оно так велико, что, как говорят, расстояние между глаз равно трем пядям. А смотрящему на него [снизу] кажется, что оно в человеческий рост, и это происходит из-за расположения его на огромной высоте.

В середине церкви установлено подобие кафедры, опирающееся на четыре яшмовые колонны, облицованные плитами разноцветной яшмы. Эта кафедра как бы целиком покрывается капителью, сооруженной на восьми колоннах разноцветной яшмы, откуда произносятся проповеди и по праздникам читается Евангелие. Стены церкви и боковых ходов, так же как и пол, выложены плитами разноцветной яшмы, отполированной до блеска. Все это отделано рисунками и узорами, привлекательными на вид. Часть стен арок, поддерживающих главный свод, сделана из очень красивых белых плит, на которых высечено много различных фигур. Такая отделка из резных каменных плит идет от пола до высоты человеческого роста, а выше — богатая и прекрасной работы мозаика. Хоры над боковыми ходами охватывают всю церковь, кроме той части, где находится главный алтарь; все это интересно посмотреть. А эти хоры около девяноста шагов в ширину[180], а в длину по кругу почти четыреста десять шагов. Эти верхние хоры и их своды покрыты мозаикой, очень красивой и искусной. На одной из стен этих ходов, как поднимаешься наверх, прямо слева, вделана в стену между других огромная белая плита, на которой сами по себе, без участия живописца или ваятеля, появились изображения [с одной стороны] пресвятой девы Марии с господом нашим Иисусом Христом на святых руках и с другой — преславного Предтечи его, святого Иоанна Крестителя; а эти изображения, как я уже сказал, не были ни нарисованы, ни написаны какой-либо краской, ни высечены, а сделались сами по себе, так как сам камень родился таким, со знаками и прожилками, которые хорошо видны, и сами собой образовались на нем эти изображения. Говорят, что когда этот камень был обработан и привезен, чтобы быть поставленным в этом священном месте, то заметили на нем эти удивительные святые изображения. И увидев это таинственное и великое чудо, привезли этот камень сюда, так как эта церковь должна была быть главной в городе. Эти изображения /13б/ казались как бы подернутыми слабой дымкой, подобной легкому покрывалу, при ясном небе среди облаков. И это тем более удивительно, что представляется чем-то возвышенным, что Господь Бог хотел показать. У подножия этих образов стоит алтарь и маленькая часовня, в которой служат обедню. Тут же в этой церкви [посланникам] показали свежие мощи одного патриарха, которые сохранились полностью с плотью и костями.

Кроме этого им показали решетку, на которой сожгли благословенного святого Лаврентия. В этой церкви есть погреба, тайники, помещения, в которых хранятся изумительные творения, и много жилых построек и разных удобств. Но все это ветшает, а рядом с церковью — множество покосившихся пристроек и дверей, ведущих в нее, заколоченных и полуразвалившихся. Говорят, что если обойти все в церкви вокруг, то будет десять миль. Там же — огромное подземное хранилище для воды. Оно так велико, что, говорят, в нем могут поместиться сто галер[181]. Все это и еще многое другое видели [посланники] в этой церкви: так много, что этого нельзя рассказать, ни описать в немногих словах, потому что так велико это здание и так много в нем удивительных вещей, что и в долгое время всего не осмотришь. Даже если будешь каждый день ходить смотреть, то все равно [найдешь] что-то новое. А все крыши [собора] покрыты свинцом.

Эта церковь имеет особые права: любой человек, будь то грек или какого другого племени, совершивший преступление, грабеж, смертоубийство или воровство, находит там убежище, и его нельзя взять оттуда.

В тот же день [посланники] осмотрели другую церковь, [носящую] имя святого Георгия[182]. В этом храме сразу же за первыми воротами находится большой двор, в котором много садов и домов, а церковь расположена среди этих садов. Перед входом, снаружи, стоит купель для крещения, большая и красивая, а над ней навес, поддерживаемый восемью белыми мраморными колоннами, разрисованными фигурами. Здание церкви очень высокое и все украшено мозаикой, изображающей, как наш Господь Иисус Христос вознесся на небо. Пол в церкви — удивительной работы, так как составлен из разноцветных кусков порфира и яшмы, образующих чудные узоры. Так же отделаны и стены; в середине свода — мозаичное изображение Бога Отца. Над входом — животворящий крест, который показывает апостолам ангел, парящий средь небесных облаков, в то время как на них нисходит Святой Дух в образе огня; и все это прекрасной мозаичной работы. В этой церкви есть яшмовая гробница, покрытая шелковым покрывалом, и похоронена там одна императрица[183]. Так как приближалась ночь, то было решено, что посланники на другой день, в среду, прибудут в Константинополь к воротам, называемым Киниго[184], и там встретятся с господином Иларио и другими родственниками императора, которые /14а/ их сопровождали, и [получат] лошадей, чтобы ехать дальше осматривать город и то, что в нем имеется. Посланники возвратились в Перу, где остановились, а другие разошлись по домам.

На следующий день, в среду, посланники не смогли поехать в Константинополь, как было условлено, потому что в тот день пришло известие в город Перу, что венецианские галеры напали на галеры генуэзцев, возвращавшиеся под началом Мосена Бучикаде (Бусико) с войны с Александрийским царством[185]. Разбили их близ побережья Модон, многих убили, захватили часть галер и взяли в плен Шателя Морате[186], племянника Бучикаде.

После этого в городе случилось большое волнение: схватили каких-то венецианцев, оказавшихся там, и взяли несколько их кораблей, а городские власти приказали забрать галеоту, на которой посланники должны были плыть в Трапизонду (Трапезунд), так как хотели отправить ее с [этим] известием. Посланникам было очень неприятно, что у них забрали эту галеоту, потому что времени было мало и они не могли найти другой корабль так скоро как хотели, а вынуждены были [все же] искать другой, чтобы исполнить королевский приказ. [Послы] отправили сказать господину Иларио, что в этот день не смогут приехать в Константинополь, как обещали, и договорились, что прибудут на другой день. В тот день, [когда] вернулся император с охоты, он отправил посланникам половину туши убитого [им] кабана.

На следующий день, в четверг первого ноября, посланники прибыли в Константинополь и нашли господина Иларио и других родственников императора, ожидавших их у ворот Киниго. [Все вместе] направились верхом осматривать церковь под названием Святая Мария Черне[187]. Церковь находилась в [самом] городе рядом с разрушенным замком, бывшим местопребыванием императоров. Этот замок разрушил один император, потому что его в нем взял в плен собственный сын, о чем позже будет рассказано. Эта церковь святой Марии Черне прежде считалась придворной церковью императоров. Она состояла из трех нефов, средний был самым главным, большим и высоким, а два другие были поменьше и над ними располагались хоры, простиравшиеся до главного нефа: нефы этой церкви, главный и прочие, были сооружены так, что находились на высоких колоннах из зеленой яшмы, а основания, на которых они покоились, и. основания [колонн] были из белого мрамора, украшенного разной отделкой и фигурами. Верх этих нефов и стены до половины были покрыты плитами разноцветной яшмы, искусно расписанной узорами и прекрасно украшенной. Верх главного нефа был богаче других и сделан из деревянных перекрытий и балок. И весь свод, перекрытия и балки покрыты чистым золотом. Хотя сама церковь во многих местах была повреждена, но отделка этого /14б/ верха и позолота были так свежи и ярки, как будто их только что закончили. В главном нефе находились богатый алтарь и кафедра, тоже очень роскошная. Вся отделка этой церкви очень богатая и дорогостоящая; а крыши ее все крыты свинцом.

В тот же день [посланники] отправились смотреть святыни, хранившиеся в церкви святого Иоанна[188], которые ранее им не были показаны из-за отсутствия ключей. Когда они прибыли в церковь, монахи облачились, зажгли множество факелов и свечей, взяли ключи и с песнопением поднялись в некое подобие башни, где хранились святыни. С ними был один кавалер императора, [а монахи] несли шкатулку красного дерева. Монахи шли, неся [шкатулку], и пели свои скорбные песнопения, с зажженными факелами и со множеством кадильниц, несомых впереди, и поставили ее в самой церкви на высокий стол, покрытый шелковой тканью. Эта шкатулка была запечатана двумя печатями белого воска, рядом с двумя серебряными застежками, и закрыта на два замочка. [Монахи] открыли ее и достали два больших серебряных позолоченных блюда, предназначавшихся для того, чтобы на них выкладывать святыни. [Монахи] взяли из шкатулки [небольшой] мешочек из белого димита[189], запечатанный восковой печатью, развязали его и достали оттуда маленький круглый золотой ларец, внутри его был тот хлеб, который в четверг на тайной вечере Господь наш Иисус Христос дал Иуде в знак того, что он предаст его, и последний не смог его съесть. Он был завернут в красный тонкий сендаль[190] и запечатан двумя печатями красного воска. И был тот хлеб размером в три пальца. Кроме того, из мешка вынули другой золотой ларец, меньше первого. Внутри его была вделана коробочка, которую нельзя вынуть; она была из хрусталя, и в ней находилась кровь нашего Господа Иисуса Христа, которая потекла из бока его, когда Лонгин ранил его копьем. Из этого же мешка вынули еще один маленький золотой ларец, крышка которого была пробита насквозь подобно терке. В нем была кровь, вытекшая из распятия Христа, которое во гневе ударил один иудей в городе Баруто (Бейрут). Потом вынули хрустальную коробочку с пробкой, прикрепленной золотой цепочкой, в ней лежал кусочек красного сендаля, в который были завернуты волоски из бороды Господа нашего Иисуса Христа, которые вырвали у него иудеи, когда распинали. Потом из этого же мешка достали другой ларец, в котором хранился кусочек камня, на который был положен Господь наш Иисус Христос при снятии с креста. Далее из этой шкатулки вынули другую, серебряную с позолотой, четырехугольную, длиною в две с половиной пяди. Она запечатана шестью печатями, положенными у шести пар круглых серебряных застежек, у нее имелся замочек и рядом висел серебряный ключик. Открыли и этот ларец и вынули оттуда дощечку, покрытую золотом, и лежало в ней железо от копья, которым Лонгин поразил Господа нашего Иисуса Христа, и было /15а/ оно тонко и остро, как шип или стрела, а в месте, где насаживалось на древко, продырявлено; длина его, возможно, одна пядь и два дюйма. На конце острия виднелась кровь, такая свежая, как будто только что случилось то, что сделали с Иисусом Христом. И это железо было шириной около двух дюймов и вделано в эту позолоченную дощечку; железо не блестело, а было тускло. Кроме того, в ту же доску был вделан кусочек трости, которой били по голове Господа нашего Иисуса Христа, когда он стоял перед Пилатом. Кусок [трости] был длиною около полутора пядей и казался красного цвета. А внизу под этим копьем и тростью, на этой же самой дощечке, был вделан кусок губки, на которой дали Иисусу Христу, нашему Господу, желчь и уксус, когда он был на кресте. В этой же самой серебряной шкатулке, откуда достали дощечку, хранилась одежда Господа нашего Иисуса Христа, о которой бросали жребий воины Пилата. Она была сложена и скреплена печатями для того, чтобы те, кто приходит смотреть [ее], не могли оторвать от нее [кусочек], как ранее делали. Только один рукав не был сложен и запечатан. Эта одежда на красной подкладке из димита, похожего на сендаль, а тот рукав, что на застежке, очень узок и разрезан до локтя и застегивается на три пуговки, сделанных словно из шнурочка, как узелки на [птичьих] путах. И пуговки, и рукав, и то, что можно было видеть из одеяния, казались темно-красного цвета с розовым оттенком и больше приближались к этому цвету, чем к другому. И казалось, что [одежда] не тканая [целиком], а сшитая иглой, так как нити шли точно крученые и плотно прилегали одна к другой. Когда посланники пришли посмотреть эти святыни, то знатные люди и горожане, узнав об этом, также собрались посмотреть на них, и все много плакали и молились.

В тот день они осматривали женский монастырь, называемый [монастырем Христа] Вседержителя[191]. Там в церкви [посланникам] показали разноцветный мраморный камень, девяти пядей в длину. На этот камень, говорят, был положен Господь наш Иисус Христос, когда был снят с креста. На нем были видны слезы трех Марий и святого Иоанна, которые плакали, когда Господь наш Иисус Христос был снят с креста, и эти слезы были так свежи, как будто [все] это только что произошло.

Кроме того, в этом городе Константинополе есть очень почитаемая церковь, носящая имя святой Марии Дессетрии (Одигитрии)[192]. Эта церковь маленькая, и при ней живут несколько монашествующих каноников, не едящих мяса, не пьющих вина, не употребляющих масла, ни иного жира, ни рыбы, в которой есть кровь. Внутри церковь превосходно отделана мозаикой, и в ней хранится образ святой Марии, который, как говорят, исполнил и начертал собственной рукой славный и благословенный святой Лука. Этот образ, говорят, совершал и совершает ежедневно великие чудеса, и греки его очень чтут и устраивают [в его честь] праздники. /15б/ Образ выполнен на квадратной доске около шести пядей в ширину и столько же в длину; он укреплен на двух ножках, а сама доска покрыта серебром, и в нее вделано много изумрудов, сапфиров, бирюзы, жемчуга и других разных камней, и вставлена она в железный киот. Каждый вторник в честь этого [образа] совершается большое празднество. Сюда стекается много монахов, богомольцев и разного другого люда, также приходит духовенство из многих других церквей, а когда читают часы, этот образ выносят из церкви на площадь, что рядом. Он так тяжел, что его несут три или четыре человека на кожаных ремнях с крюками, при помощи которых образ снимают с места. Вынеся его, ставят посередине площади, и весь народ начинает молиться перед ним с плачем и стенаниями. Когда все собираются, появляется старик и молится перед образом. Потом он берет его, легко поднимает вверх, как будто в нем нет веса, и несет во время шествия и затем водружает [на место] в церкви. Удивительно, что один человек может поднять такую тяжесть, как этот образ. Говорят, что никто другой не может поднять его, кроме этого [человека], так как он происходит из рода, угодного Богу, и [потому] может поднять его. В некоторые годичные праздники этот образ переносят в церковь святой Софии с большим торжеством, так как народ его очень почитает[193].

В этой церкви похоронен император, отец того императора, которого изгнали из Константинополя[194]. Говорят, что причины, почему этот император, изгнанный из Константинополя, имеет право на империю и почему замок Константинополя разрушен, вот в чем. Тот, кто теперь император Константинополя, зовется Кирманоли[195], что означает Мануэль. Его брат был император до него, и у него был сын настолько непослушный, что пошел против [отца]. И у Турка Мората (Мурада)[196], отца того, кого победил Тамурбек, был также непослушный сын. Сын Турка и сын императора договорились, чтобы низложить своих отцов и захватить их владения[197]. Морат и император Константинополя сделали то же самое против своих сыновей и пошли на них и застали [их] в замке Галиполи (Галлиполи), в том, что теперь принадлежит Турку. Окружив их там, Морат и император договорились, что если они возьмут своих сыновей, то выколют им глаза и разрушат замок, чтобы это послужило примером для потомства. Так они и сделали. И как только взяли [сыновей], разрушили замок и Турок лишил своего сына зрения. А император пожалел своего сына и не выколол ему глаза, а приказал заточить в темницу, очень глубокую и темную, и там лишил его зрения при помощи раскаленных кружек для пожертвований. И когда [сын] уже пробыл некоторое время в заточении, [отец] разрешил, чтобы его жена находилась при нем в темнице. Она стала прикладывать к глазам [мужа] что-то такое, от чего к нему немного вернулось зрение. Однажды, будучи с сыном императора, жена увидела вылезшую из щели огромную змею. Она поведала об этом мужу, и он тотчас сказал ей, /16а/ чтобы она подвела его к тому месту, куда змея уползла. Он стоял там, пока [змея] не вылезла [вновь], и задушил ее. Говорят, что змея была удивительно большая. Ее показали императору, его отцу, и когда он увидел [змею], то ему стало жаль сына и он приказал дать ему свободу. Некоторое время спустя [сын] вернулся опять к дурному умыслу, схватил своего отца императора и продержал некоторое время в плену, до тех пор пока не представился случай и его не освободили кавалеры.

Как только [император] был освобожден, сын [его] бежал, а он поспешно разрушил замок, в котором сын держал его в заточении, лишил его наследства, а по смерти оставил царство этому Кирманоли, своему брату, который теперь владеет [замком]. А сын его оставил после себя сына Димитрия[198]. И он теперь говорит, что имеет право на царство, и бунтует против императора. Теперь они порешили на том, что будут оба называться императорами и что после смерти того, который теперь владеет империей, будет императором другой, а после его кончины будет сын того, который теперь царствует, а потом сын другого. Таким образом они порешили, но я думаю, что ни тот ни другой не исполнят [обещанного].

В этом городе Константинополе есть очень большой и красивый колодец, называемый колодцем Магомета; он состоит из известняковых арок, опирающихся внизу на колонны, так что образуются шестнадцать сводов, а верх его покоится на четырехстах девяноста толстых колоннах, в нем обычно бывает много воды, достаточной для большого числа людей[199].

Город Константинополь хорошо защищен высокой мощной стеной и большими прочными башнями; стена [имеет в плане вид] треугольника, от угла до угла шесть миль, так что ее общая длина составляет восемнадцать миль, что равняется шести лигам. Две стороны [стены] обращены к морю, третья к суше. Против угла, не обращенного к морю, на возвышенности, располагается императорский дворец. Несмотря на то, что город велик и защищен большой стеной, он не весь плотно заселен, так как внутри его много возделанных холмов и долин, засеянных пшеницей или [отведенных] под сады. Там, где сады, — дома, как в предместье. И это внутри города, а более заселена нижняя часть, которая ближе к морю. Наибольшее оживление в городе у ворот, выходящих к морю, особенно у тех, что против города Перы[200], потому что туда приходят разгружаться торговые суда и корабли. И так как жители одного и другого города сходятся для торговли, то они торгуют у моря. Кроме того, в городе Константинополе много больших домов, церквей и монастырей, большая часть которых [лежит] в развалинах. И хорошо видно, что ранее, когда город переживал пору расцвета, он был одним из замечательных городов мира. Говорят, что и теперь в этом городе насчитывается три тысячи церквей, больших и маленьких. В городе имеются источники и колодцы пресной воды, а в одной части, ниже церкви, называемой церковью святого Апостола, сохранилась часть моста, перекинутого между долинами через дома и сады, и по нему шла /16б/ вода, орошавшая эти сады в направлении ворот города, выходящих к городу Пере. Посреди улицы, где меняют деньги, вкопан в землю столб; он предназначен для тех людей, которые попадают за провинность в тюрьму, или которые нарушают приказ или распоряжение властей города, или продают хлеб и мясо обманным весом; таких [людей] привязывают [к столбу] и оставляют их там и день и ночь на дожде и ветре, и никто не смеет подойти к ним. За городом, между стеной и морем, напротив города Перы располагаются [торговые] ряды, где продаются разные вещи, и склады, где хранятся товары, привозимые сюда морем для продажи. Город Константинополь находится у моря, как я уже вам сказал, и двумя сторонами выходит к нему. Против него лежит город Пера и между двумя городами — гавань[201]. Константинополь расположен как Севилья, а город Пера как Триана, а порт и корабли — между ними. Греки не называют Константинополь, как мы его зовем, а Ескомболи[202]. Город Пера — маленький, плотно заселен и с крепкими стенами, с хорошими и красивыми домами. Он принадлежит генуэзцам и является частью их владений. Населен генуэзцами и греками и расположен совсем близко от моря, так что между [городской] стеной и морем остается [незначительное] пространство, куда может поместиться одна каррака или чуть больше. [Городская] стена начинается у моря, потом взбирается на холм, где на самом верху высится большая башня, откуда сторожат и охраняют город. Этот холм, где стоит башня, не так высок, как тот, что расположен за стеной. Этот гораздо выше, чем тот, что в городе. На этом холме Турок разбивал лагерь, когда осаждал города Константинополь и Перу. Отсюда наступали и бросались на врага. Он дважды приходил к городу, окружал его со стороны моря и суши и однажды держал в осаде шесть месяцев и собрал [войска] добрых четыреста тысяч человек, а на море шестьдесят галер и [других] судов, но не смог войти даже в его предместье. Против такого огромного количества людей, какое составляли эти турки, [казалось], невозможно было защищаться, но, видимо, турки не умеют хорошо воевать, если не смогли войти [в город]. Это море, что вклинивается между городами Перой и Константинополем, очень узко, так что от одного города до другого не более одной мили, т.е. трети лиги. Это море служит гаванью обоим городам, и я думаю, что это самая лучшая и прекрасная гавань в мире и самая безопасная от бурь, любых ветров; и кроме того, [она замечательна] тем, что когда корабли [находятся] в ней, то им не могут угрожать вражеские суда, если оба города заодно. [Гавань] очень глубокая и чистая, так что лучший на свете корабль или каррака могут подойти к самой стене и перекинуть мостики на сушу, как галера. И от турецкой земли до этих городов совсем близко, так что с мыса Константинополя видно на турецкой земле поле, вблизи моря, называемое Ескотари (Скутари)[203]. А чтобы перебраться из одного города в другой, так же как и в турецкую землю, каждый день можно найти много лодок. Море, что вдается в [сушу] между этими городами, тянется на пол-лиги /17а/ и потом делает поворот. Город Перу генуэзцы приобрели таким образом: они купили у одного императора это место и землю, столько, сколько обхватят ремни, нарезанные из одной бычьей кожи, и когда это сделали, то построили город, возвели еще две стены одну за другой, между которыми устроили два предместья, связанные с городом. И это они сделали скорее по необходимости, чем по собственной воле. Однако первое лицо в городе — император, генуэзцы обязаны чеканить его монету, и ему принадлежат некоторые права на суда. И хотя генуэзцы называют этот город Перой, греки зовут его Галатой. Это название они дали ему тогда, когда города еще не было и там был хутор, куда каждый день сгоняли скот и [где] доили коров, а [молоко] шло на продажу, и поэтому назвали его Галатой, что значит на нашем языке молочный двор, а молоко [греки] называют гала. Этот город был выстроен около девяноста шести лет тому назад[204].

В этом городе Пере есть два монастыря с прекрасными домами и постройками, один из них — святого Павла[205], а другой — святого Франциска[206]. Их-то и отправились смотреть посланники.

Монастырь святого Франциска богато украшен и хорошо устроен. Здесь им показали много святынь, прекрасно убранных. Вот они. Прежде всего [посланникам] показали хрустальный ящик, богато изукрашенный, на серебряной позолоченной ножке, в котором хранились кости благословенного святого Андрея и славного святого Николая и одеяния святого Франциска. Потом им показали другой хрустальный ящик, отделанный серебром, где хранилась ключица святой Екатерины. Кроме того, им показали [еще] один хрустальный ящик, богато изукрашенный серебром, позолотой, [драгоценными] камнями и жемчугом, в котором покоились кости святого Луиса Французского и святого Си Генуэзского.

После показали [посланникам] еще шкатулку, прекрасной работы, в которой хранились кости невинных [младенцев]. Далее им показали кость руки святого Пантелеймона. Кроме этого им была показана кость руки святой Марии Магдалины, кость руки святого Луки Евангелиста, три из голов одиннадцати тысяч дев и кость святого Игнатия, посвященная святой деве Марии. Кроме того, [посланникам] показали правую руку без кисти святого Стефана Первомученика, украшенную серебром с камнями и жемчугом. [Далее] им была показана правая рука с кистью святой Анны, богато украшенная, на ней недоставало мизинца. Говорят, что его отнял император Константинополя, чтобы присовокупить к своим святыням, и что по этому поводу шла тяжба. [Потом] им показали серебряный позолоченный крест, украшенный камнями и жемчугом, в середину его был вделан маленький крестик из дерева святого животворящего Креста.

[Также посланникам] показали богатый хрустальный ящичек, великолепно изукрашенный, в котором хранилась кость славного святого Василия. Потом показали им серебряный золоченый крест, роскошно украшенный крупным жемчугом /17б/ и многими камнями, в который были вделаны мощи разных святых. Потом им показали изукрашенный хрустальный ящик, в котором хранилась серебряная рука, держащая в двух перстах, поднятых вверх, кость благословенного святого Лаврентия. Показали еще мешочек, расшитый серебром, в котором хранились мощи святого благословенного Иоанна, святого Дионисия и многих других святых. Говорят, что эти святыни уже были, когда Константинополь взяли латиняне, и что после их требовал греческий патриарх и у него была с ними тяжба. Им показали также разные богато расшитые церковные одежды, которые у них были, чаши и кресты.

В этом монастыре погребен у самых хоров, рядом с алтарем, главный маршал Франции[207], которого пленил Турок, когда разбил французов, шедших [совместно] с венгерским королем. А в монастыре святого Павла похоронен сеньор де Трусси и много других рыцарей, которых Турок приказал отравить, после того как они были выкуплены и за них получили деньги.

Посланники оставались в этом городе Пере со среды, когда прибыли, до вторника тринадцатого ноября и все это время не могли найти никакого корабля, чтобы плыть в Трапизонду (Трапезунд). И так как зима приближалась, а по Великому[208] морю очень опасно плавать зимой, и чтобы не опоздать, [посланники] наняли галеоту, хозяином которой был генуэзец по имени господин Николо Сокато; они [также] приказали нанять матросов и подготовить все необходимое. Во вторник вывели галеоту с тем, чтобы поднять паруса и отправиться в путь. Но в тот день не смогли отплыть, так как не хватало матросов и многого другого, в чем была нужда.

На другой день, в среду четырнадцатого ноября, в час обедни подняли паруса, так как стояла хорошая погода, и отплыли, войдя в узкий пролив при входе в Великое море. Около трех часов поравнялись с башней на берегу, [стоящей] у самого моря и называемой Трапез. Там зашли в порт, так как надо было запастись водой; [там же] поели и после продолжили плавание. Несколько позже прошли мимо двух замков, расположенных на двух холмах у моря, один из них называется Гироль Греческий, другой — Гироль Турецкий[209]. Один находится в Греции, а другой в Турции. Тот, что на греческом берегу, — разрушен и необитаем, турецкий — населен. На море между этими двумя замками прямо в воде стоит башня, а у подножия турецкого замка высится скала, а на ней тоже башня. От замка до этой башни идет стена, а между этими двумя башнями, от одной до другой, [ранее] протягивали цепь. И когда эти греческая и турецкая земли принадлежали грекам, то эти замки и башни были выстроены для охраны входа в этот город и пролив. А когда какой-нибудь корабль /18а/ или судно плыло из Великого моря в город Перу или Константинополь или какой-либо иной корабль хотел войти в море, то натягивали эту цепь от одной башни до другой и не позволяли проплывать, пока не заплатят пошлины.

Около часа вечерни подошли к началу Великого моря, а так как приближалась ночь, то задержались [здесь] и простояли до следующего дня. Этот пролив очень узок, и по правую руку лежит турецкая земля, а по левую — греческая. И на греческом берегу, и на турецком у моря виднелось много церквей и разрушенных зданий.

Около полуночи отплыли и вошли в Великое море, а их путь пролегал у самого берега турецкой земли, и примерно в три часа ночи, когда шли под парусами при хорошей погоде, сломалась рея. Пройдя немного на веслах, приблизились к берегу, починили рею и отплыли чуть позже полудня. Вскоре поравнялись с одним маленьким замком на турецком берегу, расположенным на скале. Море окружало [замок] со всех сторон, оставляя маленький проход, и этот замок назывался Секелло. И когда наступил час молитвы, они вошли в порт маленького острова, называемого Финогия (Кирпен)[210], [принадлежащего] генуэзцам. А община города Перы послала в это Великое море две вооруженные карраки, чтобы подстеречь венецианские корабли, чье прибытие с товарами ожидалось с Танского моря[211], и наверняка захватить их, ибо [на кораблях] не знали о войне, происшедшей между ними. Одна из этих генуэзских каррак стояла у этого острова Финогия, и эту ночь [посланники] также провели там.

На следующий день, в пятницу, они собирались отплыть, но [подул] встречный ветер, и [посланники] остались на [прежнем] месте рядом с карракою. Этот остров Финогия — маленький и необитаемый, и никто на нем не живет; там стоит [лишь] замок, и такой большой, что занимает [весь] остров. От [острова] до турецкой земли две мили. А так как гавань Финогии не безопасна, решили плыть в порт Карпи [Керпе][212], на расстоянии шести миль [от острова], где стояла другая генуэзская каррака, поджидающая венецианские корабли. И капитан [галеоты] сказал [посланникам], что лучше остаться здесь, чем в Карпи, и потом продолжить плавание. И поэтому они снялись с места и продвинулись в глубь [островной] гавани. Около полуночи усилился встречный ветер и море заволновалось. И капитан, полагая, что лучше и безопаснее стоять за [генуэзской] карракой, чем там, где они были, велел поднять якорь и подойти на веслах к ней, но сделать [этого] не смогли, так как море сильно бушевало и ветер усилился, а буря нарастала. Когда же решили вернуться в гавань, откуда вышли, то не смогли. А когда увидели, что невозможно ни подойти к карраке, ни возвратиться в гавань, бросили два якоря. Между тем буря все нарастала и так тянуло якоря, что кинуло галеоту между двух скал; но нашему Господу Богу было угодно, чтобы в этот [миг] якоря зацепились и судно [благополучно] миновало скалы, не ударившись о них, а если бы оно наскочило на них, то разбилось бы. И тогда подняли свободный якорь. А буря так разыгралась, что стало жутко, и все /18б/ уповали [только] на волю нашего Господа Бога, потому что не надеялись на спасение. А волны моря были так высоки, что вздымались и накатывались с одного борта, а скатывались с другого. Галеоту сильно кидало, и в ней сделалась большая течь. И это случилось мгновенно, [так] что люди не могли понять происшедшего и надеялись только на милость нашего благословенного Господа Бога. Если было бы светло, то подняли бы паруса и поплыли к земле, но было так темно, что они не знали, где находятся. Во время бури у той карраки, что стояла здесь, сорвало снасти (compano) и понесло прямо на галеоту, но нашему Господу Богу было угодно, чтобы они пронеслись мимо, не повредив ее. Вскоре та каррака сорвалась с якоря, и ее понесло к острову. И прежде чем наступил день, вся она разбилась, и от нее не осталось ничего. А на лодке, бывшей на карраке, спаслись все люди, но их имущество погибло. И мачта и бушприт этой карраки пронеслись [совсем] рядом с галеотой и если бы ударились в нее, то разбили бы [судно]; но нашему Господу Богу и пресвятой его матери было угодно, чтобы галеоту миновали все эти корабельные снасти, так что они не причинили ей никакого вреда. А в галеоте обнаружилась сильная течь, и, как ни старались вычерпывать воду, все же оказались на краю гибели. Так продолжалось до самого рассвета, [когда] ветер изменился и стал попутным, чтобы плыть в Турцию. Повернули рею, но недостаточно, так как немногие могли помочь, ибо большинство [людей] было ближе к смерти, чем к жизни. И если бы наступила смерть, то немногие бы почувствовали ее [приход]. [На галеоте] подняли паруса и приплыли к турецкой земле в субботу на рассвете.

А люди с карраки, спасшиеся и остававшиеся на том острове [Финогия], думали, что галеота затонула и [все] с нее погибли. И посчитали чудом, как они позже рассказывали, что галеота подняла паруса, ибо после подхода к карраке она считалась погибшей. А перед тем как увидели [чудесное] спасение [галеоты], они молились, чтобы Господь Бог наш спас корабль и людей, находящихся там. И как только галеота приблизилась к суше, все, кто мог, бросились [вплавь] и спаслись, выйдя на землю. И когда господа посланники вышли на сушу, они сделали все возможное, чтобы спасти те [подарки], которые сеньор король посылал [Тимуру], забрать их с галеоты и переправить на землю. И все было взято и ничего не потеряно, хотя и спасено с большими трудностями и опасностью.

Галеота стояла у земли, а море тянуло ее назад, потом набегала волна [от прошедшей] бури и несла ее к берегу. И как только галеота приближалась к земле, люди с нее бросали то, что там было, на сушу, а другие подбирали, так что было спасено все, что сеньор король посылал [Тимуру]. Минуло немного времени, и вскоре вся галеота развалилась. Как только было снесено на землю то, что находилось на галеоте, все сложили на одном ближнем холме, а капитан судна сказал посланникам, что так как все перенесено на берег, то [могут] прийти турки и взять все /19а/ для своего сеньора. И в это же время пришли турки и спросили, что они за люди. Они ответили, что генуэзцы из Перы и что приплыли на карраке, которая затонула этой ночью в этом порту, и что то имущество, которое у них было, они хотели бы переправить на другую карраку, стоящую у Карпи, и что если они достанут лошадей, то за них хорошо заплатят. А турки ответили, что достать лошадей можно будет завтра, но не сегодня. Также они добавили, что пойдут в деревни, чтобы назавтра исполнить обещанное.

На следующий день, в воскресенье, пришло много народу с лошадьми и они переправили господ посланников и все, что у них было, в Карпи, где стояла та, [другая генуэзская] каррака. Как только прибыли туда господа посланники, нашли карраку в гавани и пошли переговорить с господином Амброзио, хозяином ее, и рассказали ему о своем чудесном спасении, о том, что с ними произошло и как другая каррака погибла. Хозяин карраки хорошо принял [посланников] и сказал, что готов услужить королю Кастилии, что если они хотят, то могут располагать его карракой как своей и могут перенести на нее свои вещи, а он будет отвечать за их сохранность. Он [также] скажет местным туркам, что они с той, другой карраки. А посла Тамурбека, находящегося с ними, одели как христианина и сказали, что он из города Перы, потому что если бы турки его узнали, то убили бы и все [другие] от этого подверглись бы [большой] опасности. Когда были погружены на карраку все вещи, [посланники] поняли, что Господь Бог наш владыка не однажды совершал ради них множество чудес. Во-первых, они спаслись от такой сильной и страшной бури, как эта. Хозяин [корабля] и матросы, бывшие там, говорили, что они уже двенадцать лет плавают по этому морю, но никогда не видели такой сильной бури. И другое чудо, которое совершил наш Господь Бог, состояло в том, что он спас их самих и [подарки] их короля сеньора [Кастилии] и что они не были ограблены ни турками, ни матросами, которые бы это сделали охотно, не будь они в турецкой земле. Далее [чудо состояло] в том, что нашли эту карраку, которая, как говорил хозяин, тоже едва не погибла.

Они простояли в этой гавани [Карпи] до следующего вторника в ожидании хорошей погоды. В тот день пришел к посланникам один турок, который был царским старшиной в этой деревне, и сказал им, что за проход по их земле и за провоз тканей и прочих товаров с них причитается пошлина, и требовал, чтобы они заплатили и чтобы дали ему что-нибудь [из товаров]. А это случилось от того, что турки узнали, что ни они, ни другие не генуэзцы и не из города Перы. И если бы они их встретили на суше, то не разрешились бы им пройти [через свой земли]. В тот же день вечером подняли паруса и отплыли оттуда, чтобы поскорее вернуться в город Перу.

В четверг на рассвете, двадцать второго ноября, [посланники] вернулись в город Перу и приказали всю поклажу отправить в город. И когда их увидели те, кто знал, сказали, что, судя по буре и по месту, где она разразилась, было настоящим чудом, что /19б/ они остались живы. Посланники тотчас же хотели распорядиться об отплытии, но не смогли найти судна, которое бы отважилось плыть через Великое море, так как приближалась зима. Те корабли, что стояли с товарами, готовые к отплытию в Трапизонду (Трапезунд), не решались пуститься в путь. Даже те, что ранее отплыли, возвратились на зимовку [в Перу], чтобы ожидать марта месяца.

Причина того, что это Великое море так коварно, опасно и огромно, следующая: это море округлое, и окружность его почти три тысячи миль, и у него нет ни другого входа, ни выхода, кроме этого пролива, что рядом с городом Перой. Море окружено со всех сторон большими и высокими горами и не имеет низких берегов, куда могло бы разливаться, а в него впадает много больших рек, и ему ничего не остается, как бурлить и ходить кругом[213]. Вода, которой удается выйти в пролив, уходит, а другая движется по кругу. И когда поднимается сильный ветер, море бурлит и вздымается, и начинается шторм. Особенно это бывает при северном и северо-западном ветре, который называется маэстро (мистраль), так как дует поперек этого моря. Кроме того, море опасно и потому, что когда корабли подходят к проливу, то его очень трудно распознать, и если не знают, как в него войти, то попадают на мель и гибнут, как случалось часто. Кроме того, в случае, если и знают пролив, а при подходе к нему подует один из этих ветров, северо-западный или северный, то грозит опасность, так как они дуют поперек [моря] и могут отбросить [корабль] к земле. В это время потерпел крушение один корабль, плывущий из Кафы[214]. Тогда же подошло шесть венецианских галер в великий город Константинополь для того, чтобы провести все суда, плывущие с Танского моря. Император распорядился впустить их в город и сказал хозяевам [венецианских галер], что гавань его и что он находится в мире с ними и генуэзцами, а поэтому [потребовал], чтобы они не вредили друг другу. И венецианцы и генуэзцы на некоторое время заключили перемирие, и венецианцы провели свои корабли.

Посланники вынуждены были остаться в этом городе Пере всю зиму и не смогли найти быстро никакого корабля, кроме как галеоту в девятнадцать скамеек, и велели снарядить ее, что стоило немало денег. Эта галеота была подготовлена и снаряжена к марту месяцу, а хозяевами этого корабля были господин Николае из Пизы и господин Лоренцо из Венеции. Посланники торопились отплыть поскорее на этой галеоте, до того как Тамурбек уйдет с места зимовки[215]. И первый корабль, который в том году вошел в Великое море и лег на курс, был их галеотой.

В четверг, двадцатого марта тысяча четыреста четвертого года от Рождества Христова, галеота была готова и посланники отплыли [из Перы] вечером, в час вечерни. Вместе с ними был также посол, которого Тамурбек направил к сеньору королю [Кастилии].

В тот день они доплыли только до колонн, что составило около мили от города Перы, так как там /20а/ должны были запастись водой. В следующую пятницу они отбыли оттуда и вошли в Великое море около времени обедни. Стояла хорошая погода, и к часу вечерни приблизились к замку Секель и простояли там [часть] ночи. После полуночи ушли оттуда и продолжили свой путь. К часу вечерни находились у [острова] Финогии, где погибла та, другая галеота, и не захотели задерживаться там, а проплыли дальше и к часу вечерни подошли к [устью] какой-то реки, текущей из Турции. Они хотели здесь остаться на ночь, но [река] была мелка, и [галеота] проплыла вперед, а ночь была тихая, и они простояли [в море], не заходя в гавань.

В следующее воскресенье, в час вечерни, вошли в порт, находящийся рядом с турецким городом, называемым Понторакия (Бендер-Эрегли)[216] и принадлежащим Мисалю Маталаби (Сулейману Челеби)[217], старшему сыну Турка, и здесь они остановились.

На другой день, в понедельник, оставались там, так как не могли отплыть из-за встречного ветра. Этот город Понторакия выстроен на скалах у самого моря, а на самом верху стоит замок, сильно укрепленный. Город мало населен, и те, кто живет в нем, в основном греки и только немного турок. Ранее они принадлежали к империи великого города Константинополя и говорили, что около тридцати лет тому назад император Константинополя продал его Турку, отцу того Мисаля Маталаби, за столько-то тысяч дукатов. Этот город был очень богат и знаменит в той земле своим прекрасным портом, а свое название он получил [по имени] одного императора, который его построил и которого звали Понто, а место это называлось Ракия (Геракл)[218].

На следующий день, во вторник двадцать пятого марта, оставили [Понторакию] и продолжили свой путь. К часу вечерни поравнялись с одним замком, что на турецкой земле у моря, называемом Рио, а в нем никто не живет. И у его основания находится гавань, но [посланники] не смогли войти в нее, так как там собралось много турок, которые пришли, увидев галеоту и думая, что в ней едут люди, намеревающиеся причинить какой-либо вред их земле. И они стали на якорь вблизи гавани у ровного берега, а в полночь уплыли оттуда, и в час обедни были у [устья] реки, текущей из Турции, называемой Партен (Вартан)[219]. [Посланники] вошли в реку, чтобы запастись [пресной] водой. При входе в нее высилась высокая скала, на вершине которой была башня, выстроенная, чтобы охранять вход в эту реку и чтобы галеры не могли там пристать.

Вскоре [посланники] уплыли оттуда и в полдень подошли к городу, который называется Самастро (Амис)[220].

Этот город Самастро, владение генуэзцев, находится в турецкой земле у самого моря, на высоком холме, а перед этим холмом, вдаваясь в море, стоит другой такой же высокий [холм], и [кажется, что] он соединен с тем, на котором расположен город. Оба [холма] окружены одной стеной, и от одного холма, очень высокого, до другого переброшена очень большая арка, наподобие моста, по которой ходят [люди]. Там две гавани, одна с одной стороны, /20б/ а другая — с другой. Город невелик, и дома в нем небольшие, а за городом лежат в развалинах внушительные здания: церкви, дворцы, [жилые] постройки. И казалось, что лучшим в прежние времена было то, что находилось за городом и теперь ветшало. И [посланники] осмотрели [все] это в тот день, когда приехали, и в следующий четверг. А на другой день, в страстную пятницу, после того как прочли страсти, отплыли [из города] и в час вечерни вошли в гавань, называемую Два Замка.

На другой день, в субботу, поплыли дальше, и случился густой туман, а в третьем часу ночи подул довольно сильный ветер, море вздыбилось, и заходили большие волны. Опасались, что приближается буря, и не знали, близко или далеко находятся от земли. А так как не было поблизости гавани, где можно укрыться, то пытались плыть и после полудня поравнялись с замком, называемым Нинополи и принадлежащим Турции. Хотели здесь пристать к берегу, но так как не было гавани, проплыли мимо, продолжая свой путь. Около часа вечерни вновь сделался туман, так что трудно было различить землю, хотя она и была близко. Наступила ночь, и [посланники] не знали, где находятся; а море все волновалось. Одни утверждали, что уже прошли гавань, а другие, что нет. В то время как вели разговор [об этом], донесся лай собаки. С галеоты подали голос, и их услышали те, кто сторожил замок, и зажгли огни наверху замка, [чтобы показать], что здесь есть гавань. И галеота направилась [туда]. При входе в гавань высились скалы, о которые плескалась волна, и [моряки] не знали, как войти туда, [избежав] опасностей. Один моряк бросился в воду, доплыл до земли, взял фонарь и светил им, так что галеота, минуя опасности, вошла в гавань.

На другой день в воскресенье, в день великой Пасхи, [посланники] остались там, в этой гавани. Над гаванью, на высокой скале, стоял сильно укрепленный замок, называемый Киноли[221] и принадлежащий одному мавританскому кавалеру по имени Еспандиар (Исфендиар)[222], властелину многих земель, который платил дань Тамурбеку и в своих владениях чеканил его монету. Сам он не был там, но один его алькальд, как только узнал, что посланники прибыли, из почтения к Тамурбеку пришел повидаться с ними и приказал принести им барана, кур, хлеба и вина. Здесь, в горах у этого замка Киноли, растет лучшее дерево для самострелов, какое только можно найти во всей Романии (Римской империи)[223].

На другой день, в понедельник тридцать первого марта, отплыли оттуда и в час вечерни вошли в гавань турецкого города, называемого Синополи (Синопа)[224], и задержались там.

Этот город Синополи принадлежит Еспандиару, и когда посланники прибыли туда, то узнали, что этот сеньор, владетель этих земель, не был там, а находился в другом городе, что лежал в трех днях пути отсюда и назывался Кастамеа (Кастамуни)[225], где он собрал до сорока тысяч человек, чтобы воевать с сыном Турка, который не благоволил к нему за то, что он платил дань Тамурбеку. А посланники очень надеялись застать его [в этом городе], чтобы иметь точные сведения, где находится сеньор [Тамурбек], и просить совета о том, в каком направлении двигаться по суше. Причина же того, почему этот кавалер, владетель этих земель, платит дань Тамурбеку, следующая: турок Баязет (Баязид), которого победил Тамурбек, убил его отца и захватил [его] земли; а позже, когда Тамурбек победил [Баязета], то вернул всю землю /21а/ этому кавалеру Еспандиару.

В субботу на рассвете, пятого апреля, посланники отбыли [из Синопы], но стояло безветрие, и они не смогли добраться до [следующей] гавани и простояли ту ночь в море.

На другой день, в воскресенье, в час обедни поравнялись с одним городом, расположенным в Турции на самом берегу моря и называемом Симисо (Самсун)[226]. В нем два замка, один — генуэзцев, а другой, как и сам город, принадлежит Мусальме Чалаби (Сулейману Челеби)[227]. [Посланники] не пожелали войти в гавань и проследовали дальше. Ту ночь простояли в море, так как был штиль. На другой день, в понедельник, около полудня подошли к порту одного замка, называемого Хинио, и вошли в гавань, так как дул встречный ветер.

Город, очень маленький и населенный греками, располагался у самой гавани на высокой скале. А на вершине горы стоял высокий замок, принадлежащий городу, о котором говорили, что там живут около трехсот турок. Этот замок и город принадлежат одному греческому сеньору, по имени Меласено, который платит дань Тамурбеку. А в гавани, у самого моря, расположилось несколько кузниц; здесь море выбрасывало на берег мелкий черный песок, его собирали и делали из него железо[228].

На другой день, во вторник, отплыли оттуда и, так как дул встречный ветер, направились к гавани, находящейся на турецкой земле и называемой Леона (Лимнии)[229]. Рядом с этой гаванью, на вершине горы, стоял заброшенный замок, и говорили, что около четырех лет тому назад его ограбили генуэзцы. Эта земля принадлежит одному турецкому сеньору по имени Арзамир.

В тот же день отбыли оттуда и вскоре поравнялись с одним маленьким замком, стоящим наверху скалы у самого моря, и называется он Санто-Нисио; немного отошли от этого замка и бросили якорь, так как подул встречный ветер. И простояли ту ночь там, в устье одной реки, и эта земля и видневшиеся вдали селения принадлежат тому Арзамиру; говорили, что он имел около десяти тысяч конницы и платил дань Тамурбеку.

На другой день, в среду, отбыли оттуда, дул попутный ветер, помогавший плаванию, хотя и шел дождь. Около трех часов подплыли к городу под названием Гирифонда (Керасунт?)[230], расположенному у моря наверху высокой скалы. А большая стена окружала всю эту скалу, и внутри ее было много садов и деревьев. В полдень поравнялись с большим городом, также стоящим у моря, под названием Трипиль (Триполь)[231]. Эти земли принадлежали императору Трапизонды.

Через некоторое время подплыли к замку у моря, называемому Корила, и не хотели входить в гавань, так как стояла хорошая погода. А в час вечерни приблизились к замку под названием Виополи и вошли в гавань и пробыли там всю ночь. На следующий день, в четверг, отбыли, дул встречный ветер и море волновалось, и около трех часов подошли к замку, называемому Санфона, и бросили там якорь, чтобы [путешественники] отдохнули, и вскоре отплыли, прибыв к часу вечерни в гавань под названием Платана[232]. А так как дул встречный ветер, не решались в ту ночь плыть в [город] Трапизонду, как хотели, хотя до него было не более двенадцати миль. Ту ночь простояли [в Платане], и дул встречный ветер такой силы, что вздымал [огромные] волны, и им ка/21б/залось, что [не переживут] этой ночи.

На следующий день, в пятницу одиннадцатого апреля, отплыли [из Платаны] и ко времени вечерни прибыли в город Трапизонду. А от города Перы, откуда отплыли на этой галеоте, до этого города Трапизонды девятьсот шестьдесят миль. И генуэзцы в этой [местности] за городом владеют хорошим замком, и посланники остановились там у них и были приняты с большим почетом.

На другой день, в субботу, император [Трапизонды] велел посланникам [прибыть к нему] и отправил к ним лошадей, чтобы [они могли] приехать. И когда [посланники] прибыли во дворец, застали [императора] в зале, находящемся на верхнем этаже. И он принял их очень хорошо. А поговорив с ним, они возвратились к себе. Вместе с этим императором [на приеме] находился его сын, которому на вид было лет двадцать пять. Император был хорошо сложен и представителен. Оба — император и его сын — были облачены в царские одежды. На их головах красовались высокие шапки, [украшенные] золотыми торчащими палочками; поверху шла оторочка из куньего меха, и венчали их султаны из журавлиных перьев. Императора звали Германоли (Мануил)[233], а сына его — Келекс (Алексей)[234], и его также называют императором, как и отца, так как существует обычай старшего законного сына, будущего наследника, называть императором уже при жизни отца. А греки императора называют басилео[235]. Этот император платит дань Тамурбеку и прочим туркам, своим соседям[236]. Император [Трапизонды] был женат на родственнице константинопольского императора[237], а его сын — на дочери одного константинопольского кавалера и имел [от нее] двух маленьких дочерей. На другой день, в воскресенье вечером, когда посланники находились в замке, прибыли к ним с визитом двое очень важных кавалеров императорского двора и самые близкие [к императорской особе]. Одного звали горчи[238], что значит паж, несущий лук перед императором, а другого — протовестати, что значит хранитель сокровищ[239]. [Первый из них] был очень приближен к императору, и ничего в империи не делалось такого, чего он не желал. Говорили, что он [человек] низкого происхождения и сын пекаря, но хорош собой. А [также] говорили, что молодой император, видя, как отец его доверял этому человеку и не проявлял заботу о знатных [подданных] своей империи, разгневался и восстал против отца, говоря, что пусть он прогонит от себя этого человека, и начал войну и осаждал его в этом городе целых три месяца. И ему оказывали помощь в этом [деле] самые знатные люди империи. И позже они пришли к такому решению: пусть этот горчи станет другом молодого императора и тех, кто его настраивал [против него]. Но потом все же произошло много бесчестья, тягот и вреда этому [молодому] императору[240] из-за того, что он держал при себе этого кавалера.

Этот город Трапизонда выстроен у моря, и стены его взбираются вверх по скалам, а на самом верху скалы стоит хорошо укрепленный замок, вокруг которого идет другая стена. А с одной стороны его протекает маленькая речка, прокладывающая себе путь глубоко вниз между скал. С этой стороны город достаточно укреплен, а с другой простирается по равнине. У города хорошие стены, и он окружен предместьями, множеством садов.

Самое красивое [место] в городе — /22а/ одна из улиц, идущая берегом моря в одном из этих предместий. И на этой улице продаются всевозможные товары, [изготовляемые] в городе. На берегу моря стоят два замка с мощными стенами и укрепленными башнями. Один из них принадлежит венецианцам, а другой генуэзцам, которые построили их с соизволения императора. За городом — много церквей и монастырей. Армяне в городе имеют свою церковь и епископа, хотя они и такой народ, который не пользуется уважением. У этих армян церкви как у католиков, и они приносят в жертву Божье тело, так же как католики. Но священник, когда облачается, не надевает на грудь столу, а когда читает Евангелие, поворачивается спиной к аббату, а лицом к верующим. Когда же он священнодействует, то не льет воду в чашу.

[Армяне] исповедуются и постятся раз в году, а по субботам едят мясо. Канун великой Пасхи и пост они хорошо чтят и не едят рыбы, в которой есть кровь. Большинство из них не употребляет ни масла, ни другого жира. Вообще же они постятся так: едят рыбу, но не пьют вина и едят столько раз в день, сколько хотят. Кроме того, от Пасхи до Троицы едят мясо каждый день, так же в пятницу, как и всю неделю. Они говорят, что в тот [самый] день, когда Иисус Христос родился, он был и крещен. Кроме этого они в своей вере имеют и другие изъяны, но они очень набожны и с рвением служат обедню.

Греки также очень набожный народ, хотя в их вере есть много ошибок. Во-первых, они в священнодействии употребляют хлеб, в котором есть дрожжи, и делают его таким образом: берут хлеб величиной в горсть или полторы, делают на нем печать с буквами величиной с дублон[241] и эту печать освящают. А священника, служащего обедню, народ не видит, так как перед ним занавес. Когда же он совершает освящение, то берет этот хлеб и ставит его на голову, покрытую белой тканью, и с песнопением выходит к [месту], где стоят верующие, и все падают ниц, стеная и ударяя себя в грудь, говоря, что они недостойны видеть его.

Потом священник возвращается в алтарь и приобщается той печатью, что [поставлена] в середине хлеба. А когда обедня кончается, он берет тот хлеб, что остался, и делит его как освященный и раздает народу собственноручно. Когда служат обедню и церкви, не используют ни [богослужебных] книг, ни колоколов, [кроме храма] святой Софии [в Константинополе], а сзывают к обедне, [ударяя] в доски. Священники [у греков] женаты и не женятся более одного раза, и только на девушке; если же [она] умрет, более не вступают в брак и остаются вдовцами и проводят всю жизнь в большой печали.

Обедню служат только два дня в неделю, в субботу и среду. Когда же должны служить обедню, то всю эту неделю должны оставаться в церкви, не выходить из нее и не приходить домой[242]. Они соблюдают шесть постов в году и тогда не едят рыбы, в которой есть кровь, не пьют вина, не употребляют масла. И священники в это время не ходят к себе домой. Эти посты следующие: первый — от первого августа до дня святой Марии в середине месяца, другой — от святой Катерины до Рождества, еще другой пост, который мы соблюдаем сорок дней, потом они соблюдают другой — в двадцать четыре дня в честь двенадцати апостолов, постятся еще пятнадцать дней в /22б/ память одного святого, которого называют святым Димитрием. И весь год они не едят мяса по средам и пятницам, а по субботам едят. Среды они строго соблюдают и скорее станут есть мясо в пятницу, чем в среду. И делают так, что не едят мяса по средам целый год, а употребляют его четыре пятницы в году, которые следующие: в пятницу первой недели перед Рождеством, в пятницу сыропустной недели, в пятницу перед великой Пасхой, в пятницу перед Троицей. Кроме того, [греки] совершают ошибки в крещении и в некоторых других обрядах. И говорят, что когда человек, дурно поступавший на этом свете и считавшийся большим грешником, умирает, то его обряжают в монашескую одежду и меняют ему имя, чтобы дьявол не смог [узнать его]. [По этим и другим вопросам у греков] особые мнения, но они народ благочестивый и набожный. Кроме того, греки вооружены луками и мечами и иным оружием, как турки, и так же ездят верхом.

Посланники пробыли в этом городе Трапизонде с той пятницы одиннадцатого апреля, когда прибыли, до субботы двадцать шестого числа того же месяца, подготавливая лошадей и все необходимое для продолжения пути по суше. И в воскресенье, двадцать седьмого апреля, посланники выехали и с ними сопроводительный отряд, который приказал выделить им император, чтобы проводить их по своим владениям.

В тот день они заночевали у одной речки, называемой Пексик (Пекситис)[243], в какой-то заброшенной церкви, что была там. Дорога, по которой они ехали в тот день, шла по высоким горам, [склоны которых] покрыты множеством засеянных пшеницей делянок. С этих гор стекало много воды.

На другой день, в понедельник, уехали оттуда, и сопроводительный отряд повернул обратно, сказав, что не пойдет дальше, так как страшится недругов императора, а посланники продолжили свой путь. К часу вечерни подошли к одному замку [трапизондского] императора, называемому Пиломасука (Палеомацука)[244] и расположенному на очень высокой скале. Вход в него шел по лестнице, а ниже его, на скале, ютилось несколько построек. Путь в тот день проходил по очень красивым горам и удобной для ходьбы дороге.

В тот же день [посланники] подошли к месту, где отвалился кусок скалы, перекрывавшей дорогу и реку, так что они смогли пройти это место с большими трудностями. По этой причине они в тот день прошли мало и устроились на ночлег в поле. На другой день, во вторник, они шли по трудной дороге через очень высокие горы, [где было] много снега и воды. И на ночь устроились рядом с замком под названием Сигана (Цигана)[245], расположенным на вершине высокой скалы, к которому не было подхода, кроме как через деревянный мост, переброшенный с одной небольшой скалы [прямо] к воротам замка. Он принадлежал одному греческому кавалеру, которого звали Кирилео Арбосита (Лев Кабасит)[246].

На следующий день, в пятницу, в третьем часу подошли к замку, стоящему у самой дороги на высокой скале, под названием Кадака (Ардас)[247]. Этот замок и скала с одной стороны защищены рекой, а с другой окружены цепью высоких гор, крутых и безлесных, так что не найдется человека, который бы отважился перевалить через них.

Дорога пролегала между рекой и подножием замка, и проход был [так] узок, /23а/ что нужно было идти по одному и людям и лошадям, и [по этой причине] малое число людей, находящихся в замке, могли защищать этот проход от большого числа народа. А во всей этой земле нет другого прохода, кроме этого. [Увидев посланников], из замка вышли люди, потребовавшие пошлину за провоз тех товаров, что везли. Этот замок принадлежит тому же Кабасиа (Кабаситу), и там обычно обитают разбойники и дурные люди, и сам владелец [его] такой же.

По этой дороге отваживаются идти только тогда, когда собираются вместе много купцов, которые щедро одаривают владельца этих земель и его людей. Через три мили от этого замка высилась на вершине высокой скалы башня у узкого прохода. К часу вечерни [посланники] подошли к замку, стоящему на вершине высокой скалы и называемому Дориле (Аргирокастро?)[248]. Снаружи замок был очень красив и [выглядел] новым; а дорога пролегла у его подножия.

Посланники знали, что там жил сеньор этой земли, и отправили к нему толмача, чтобы сказать, кто они такие, хотя он уже знал, что они едут, так как ему об этом сообщили из его [других] замков. Когда [посланники] подошли к подножию замка, к ним выехал верховой и сказал, что [его] сеньор требует, чтобы они сошли с лошадей. [Посланники] спешились и велели сложить все вещи, что везли, в одной церкви, находящейся [поблизости]. А тот человек сказал им, что обычно те, которые проходят мимо, платят установленную пошлину [его] господину и делают ему какое-либо подношение из того, что у них есть, и что так же следует поступить им, так как он живет в этих горах и содержит людей, сражающихся с турками, и живет только тем, что ему поднесут проезжающие, или тем, что захватят у неприятеля. [Тогда] посланники решили пойти в замок, чтобы увидеться с господином и одарить его так, как он пожелает. Но с этим [намерением] не согласились его люди, бывшие здесь, и сказали, чтобы они не обременяли себя визитом, так как назавтра [владетель сам] придет навестить их.

На другой день, в четверг первого мая, утром этот Канасита (Кабасит) спустился из своего замка и прибыл туда, где были посланники. И находилось при нем до тридцати всадников с луками и стрелами, а сам он ехал на хорошей лошади, также с луком и стрелами. Потом он и все его спутники спешились; [владетель замка] сам сел и пригласил посланников сесть рядом и сказал им, что он живет в этом горном крае, как они видят, и что этот проход нужно охранять от турок, его соседей, с которыми он в постоянной вражде, и что у него и у тех, кто с ним, нет иного пропитания, как то, что им дают проезжающие или что они похитят в земле своих соседей. Поэтому он просит, чтобы [посланники] оказали ему помощь и подарили что-нибудь из одежды и деньги. А посланники ответили, что они не купцы, а посланцы своего государя короля Испании к сеньору Тамурбеку и что у них нет ничего, кроме того, что они везут к этому Тамурбеку. Потом посол Тамурбека, бывший с ними, сказал, что он хорошо знает, что эта земля принадлежит императору Трапизонды, что [он] вассал Тамурбека и что те товары, что они везут, предназначаются Тамурбеку /23б/ и что они должны быть в сохранности при переходе по этой земле. Они отвечали, что это правда, но так как он живет только тем, о чем ранее говорилось, то когда у него все [припасы] кончатся, он отправится грабить владения своего сеньора, чтобы жить[249]. Во всяком случае они должны дать то, что он просит. И посланники, видя его упрямство, взяли кусок ярко-красной материи, что у них был, и серебряную чашу, а посол Тамурбека отдал им одежду из красной ткани, сделанную во Флоренции, и кусок тонкого полотна. [Но владетель замка] не удовлетворился всем этим и потребовал, чтобы ему дали еще. И как ни уговаривали его по-хорошему, он упорствовал и все повторял, что им следует отдать то, что он просит, и что [посланники] напрасно тратят слова. Поэтому они вынуждены были купить у одного проезжего купца кусок камлота и отдать ему[250].

Он остался доволен, [но не очень] и все же сказал, что готов проводить их [на некоторое расстояние] и доставить невредимыми до земли Арсинги (Эрзинджан)[251], которая относится уже к Тамурбеку, и дать им лошадей, чтобы ехать самим и везти поклажу.

Посланники тотчас хотели ехать, но не смогли. [Тогда] они наняли лошадей для перевозки поклажи до земли Арсинги и людей для охраны и сопровождения.

На следующий день, в пятницу, утром выехали оттуда. С ними было десять всадников, и к часу обедни подъехали к одному замку, стоящему наверху высокой скалы, который был также владением Кабасика (Кабасита). А по дороге встретили людей, потребовавших с них пошлину за провоз [товаров], и они вынуждены были дать.

Около полудня добрались до долины, где, говорили, близко находится замок, принадлежащий турку из рода Чапени[252], которые воевали с этим Кабасикой. И здесь, в этой долине, находилась их стража. [Посланники] велели людям подождать и стоять [на месте] тихо, а всадники обследовали местность и [только] потом двинулись [дальше]. В час вечерни прибыли в одно селение [области] Арсинга, под названием Алагогаса. И как только прибыли, десять человек этого Кабасира (Кабасита) тотчас сняли вьюки, сели на лошадей и возвратились назад. И дорога, по которой они шли в тот день, была гористая, трудная из-за высоких гор и горных цепей. А в этом селении жил один турецкий кавалер, владетель этой местности [с соизволения] сеньора Арсинги. Он очень хорошо принял посланников и предоставил им хорошее помещение и угощение и все, что им было необходимо. В этом же селении от того [сеньора] они узнали, что Тамурбек оставил Карабаки (Карабаг), где зимовал, и ушел в землю Солтанию (Султанию).

На следующий день, в субботу третьего мая, они выехали оттуда и около трех часов прибыли в одно селение. Приняли их там хорошо, дали еду и лошадей, чтобы ехать и везти поклажу. На ночь устроились в другом селении, где их угостили, дали лошадей и все необходимое. В этой земле обычай таков: в каждом селении, куда они приезжали, несмотря на то, останутся они там или нет, из каждого дома вытаскивали ковры, на которые они садились, и тотчас перед ними расстилали кожу, вроде бы тисненую и круглой формы, которую называют кофра (софра?) и на нее кладется хлеб. А хлеб в этих местах очень плохой и делается так: замешивают немного муки и делают очень тонкие лепешки, ставят сковороду на /24а/ огонь и, когда она раскалится, бросают на нее лепешку, а как только она станет горячей, тотчас сбрасывают. Это и есть тот хлеб, который приносили на этих кожах. Потом приносили много мяса и кринки с молоком и кислыми сливками, яйца и мед. Это была [их] лучшая еда, которой они угощали [посланников], и [все] это несли из каждого дома. А если они оставались, то им присылали много мяса и все необходимое. Когда они подъезжали к какому-нибудь месту, их встречал староста, и посол Тамурбека приказывал нести съестное, [вести] лошадей и людей для услужения. А если они исполняли это не быстро, то их били палками и кнутами так [сильно], что удивительно. И так были запуганы жители этих селений, что, как только увидят [какого-нибудь] чакатая, сейчас же бегут, а чакатаями называют они людей из войска Тамурбека, из одного с ним племени[253]. В тот же день уехали из этого селения. В этих селах проживало также немного армянских христиан.

В следующее воскресенье, четвертого мая, в час вечерни прибыли в город Арсингу (Эрзинджан). Дорога, по которой они шли в тот день, была трудной из-за гор и высоких скал, и на подходе к городу на пути лежали снега. Из города вышло много людей, чтобы встретить и принять посланников, и они направились в то помещение, которое им было подготовлено. И в тот же вечер сеньор города прислал им много вкусно приготовленных и приправленных яств, плодов, хлеба и вина.

На другой день, в понедельник, сеньор этого города [Арсинги] приказал выдать [посланникам] некоторое количество денег, достаточное на мелкие расходы, пока они останутся там. В полдень сеньор послал за ними, желая их видеть. Выделил им лошадей, чтобы подъехать, и людей для охраны. Их привезли на луг за городом, и там же [они] застали сеньора, сидящего на плоском возвышении в тени под шелковым навесом, натянутым на двух веревках между двух столбов. С ним было много народу.

Когда посланники подъехали, несколько кавалеров и народ подошли их встретить; а когда приблизились к тому месту, где сидел сеньор, он встал, подал им руку и посадил рядом и принял радушно. Он был одет в платье из голубого сутими[254] с золотым шитьем, а на голове носил высокую шапку, отделанную жемчугом и драгоценными камнями. Верх шапки имел золотое навершие, с которого спускались две косы, из красных волос, сплетенных в три пряди, ниспадавших сзади и доходящих до плеч. Эти волосы, так сплетенные, и есть знак отличия [воинов] Тамурбека[255]. Сеньору было около сорока лет, он хорошо сложен, смугл, с черной бородой. После вопросов к посланникам о короле, нашем государе, первая почесть, которой он их почтил, [была следующая]: он взял серебряную чашу с вином и собственноручно поднес посланникам, а после всем своим людям.

Тот, кому он давал питье, должен был встать и пасть ниц перед ним и брать чашу обеими руками, а кто ее брал одной рукой, считалось неуважением, так как говорят, что [только] от равного себе можно брать чашу одной рукой, а не от правителя. Взявши чашу из рук правителя, вставали, отходили немного назад, пятясь, /24б/ а отпивши, приподнимали правое колено и трижды ударяли им в землю, [после чего] выпивали все вино [до дна].

После угощения [посланников] из собственных рук сеньора вином привели вьючных животных, нагруженных деревянными ящиками, в которых были медные котлы, кипящие на огне. Их сняли с животных и принесли много круглых блюд из луженого железа на высокой ножке. Потом поднесли около сотни железных чашек, круглых и глубоких, похожих на шлемы всадников. После разложили куски мяса на эти блюда, а в чашки приправленную баранину и мясные шарики, рис и другие кушанья, каждое из которых различалось по цвету. Сверху каждой чашки и блюда клали тонкую хлебную лепешку.

Перед сеньором и посланниками расстелили шелковую ткань вместо скатерти и [на нее] поставили блюда и чаши с мясом, и все, кто был тут, начали есть. У каждого был свой ножичек для резания [мяса] и своя деревянная ложка для еды. Для сеньора резал [мясо] один человек.

Сеньор пригласил двух кавалеров откушать вместе с ним, и, когда они ели рис и другие кушания, что там были, все трое ели из одной чашки и одной ложкой, так что когда один ее клал, то брал другой, и так они ели. Во время этой [трапезы] подъехал маленький турчонок, лет семи, и с ним человек десять всадников. Сеньор пригласил его сесть рядом с собой. Этот мальчик был племянником Еспандиара (Исфендиара), сеньора Синополи (Синопы), о котором вы уже знаете, что он был важным владетелем в Турции. [Мальчик] ехал от Тамурбека, и говорили, что сеньор приказал этому Еспандиару, чтобы он передал этому мальчику половину своей земли, так как он был сыном его сестры. Потом подъехали [еще] двое кавалеров, возвращавшихся от Тамурбека, уроженцы этого города Арсинги, и сказали, что Тамурбек задержал их в плену на некоторое время, а теперь отпустил. А причина, по которой он их задержал, следующая: Заратан (Тахартен)[256], знатный сеньор, владел этим городом Арсингой и его землей, что считалось большим уделом. Когда он умер, у него не осталось детей от жены, дочери императора Трапизонды. Перед смертью он сказал, что считает своим сыном того, кто теперь владеет Арсингой. Когда же он умер, не захотели того [человека] признать сеньором и на борьбу с ним [вместе] с другими поднялся один кавалер, по имени Хевали (Шах-Али?)[257], сын сестры Заратана. Он говорил, что раз Заратан умер бездетным, то он как племянник должен стать его наследником. И ему в этом помогали те двое кавалеров, прибывших сюда. И говорят, что, когда Тамурбек победил Турка и прибыл в этот город, [он] взял в плен этого Хевали и этих двух кавалеров и сделал сеньором того, кто и поныне правит, кого Заратан назвал своим [приемным] сыном. Теперь Тамурбек отпустил этих двух кавалеров, что же касается этого Хевали, то его приказал взять под стражу и отправить в город Самарканте (Самарканд). А причиной того, почему Тамурбек и Турок поссорились друг с другом и начали воевать, был именно этот Заратан, владетель этой земли [Арсинга], как об этом будет позже рассказано. А причина была серьезная. Когда кончился пир, посланники возвратились /25а/ к себе, а сеньор со своими кавалерами остался. Вечером он отправил к посланникам много разной еды и котлы с вареным мясом, своих поваров и слуг, чтобы все приготовить для трапезы и [как следует] подать. В следующий вторник не было никакого праздника [в честь посланников], но сеньор дал им деньги на расходы, сколько было нужно.

На другой день, в среду, в послеобеденное время сеньор пригласил к себе посланников. Они приехали и застали его в доме. Он сидел в крытой галерее перед фонтаном, с ним было много кавалеров, народа и шутов, игравших [на музыкальных инструментах]. По тому, как все было устроено, видно было, что это господский дом.

Когда посланники вошли, сеньор поклонился им и усадил рядом с собой. Тотчас подали много кусков сахара и сеньор сказал, что хотел бы составить компанию тому кавалеру, который не пьет вина, — им был Руи Гонсалес — и хотел бы в этот день быть ему сотоварищем в питье. Внесли большой стеклянный кувшин, наполненный сладкой водой. Сеньор выпил и собственной рукой подал выпить Руи Гонсалесу, а всем прочим поднесли вино. После этого внесли много мяса, риса, различных блюд, и они приступили [к трапезе], как и в предыдущий день.

Когда мясо съели, подали чашки с медом, персики, вымоченные в уксусе, и виноград и каперсы, тоже в уксусе, а ели они неопрятно. И все это время не было недостатка в вине. И так продолжалось некоторое время, после [чего] внесли [большую] чашу, вмещавшую около трех четвертей, и сеньор взял ее и поднес собственноручно некоторым кавалерам. И они выпивали все вино и не оставляли ничего, так как это считалось неприличным по их обычаю. Когда сеньору надоело подавать вино, то сами кавалеры взяли эту большую чашу и стали подносить один другому, так что большинство из них напились допьяна. А сеньор в этот день не пил вина, присоединившись в этом к Руи Гонсалесу, и звали его Питалибет. Когда наступила ночь, посланники возвратились к себе.

Этот город Арсинга выстроен на равнине у реки, называемой Евфрат. Это одна из тех рек, что берет начало в Параисе[258]. Равнина, где расположен город, окружена со всех сторон высокими горами. На вершинах этих гор лежит много снега, а по склонам его совсем нет. Там много селений, виноградников и садов, а сама равнина [сплошь] покрыта полями, виноградниками, садами, огородами, очень красивыми. А город невелик, и стены его из камня с башнями. Этот город выстроили армяне, и в стене во многих местах был выложен из камня знак креста. Дома города все имеют террасы, и по ним ходят люди, как по улицам. Город густо населен, в нем много красивых улиц и переулков со множеством лавок; он богат и ведет обширную торговлю. Здесь много мечетей и источников, и живет там много христиан, армян и греков.

Говорят, что когда Тамурбек напал на город Сабастрию (Себастию)[259], турецкий город, и разрушил его, то Турок обрушился на этот город Арсингу и /25б/ вошел в него. А когда Тамурбек победил Турка, он опять взял его себе, как было ранее. Говорят, что, когда он был там, мавры города перессорились с христианами, пришедшими туда, говоря, что Заратан, их сеньор, больше почитает [христиан], чем других, и [всегда] идет им навстречу, что у них церкви лучше, чем мечети. Поэтому говорят, что Тамурбек вынужден был послать за этим Заратаном и сказать ему, что говорили [о нем] мавры. И Заратан ответил, что он селит христиан в своей земле для того, чтобы иметь от них пользу в случае необходимости. Тогда Тамурбек послал за греческим священником, который был там и считался самым главным. А когда он предстал перед [Тамурбеком], то [последний, будучи] в сильном раздражении на жителей Константинополя и генуэзцев города Перы, потребовал, чтобы [священник] отрекся от своей веры. А так как тот не захотел это сделать, то велел умертвить всех христиан в городе. А этот Заратан стал просить Тамурбека помиловать их, и он смилостивился за девять тысяч еспер (асп-акча), а каждая еспера равняется половине серебряного реала[260]. А эти есперы дал им в долг Заратан, их сеньор. И Тамурбек приказал разрушить все христианские церкви, взял себе один замок, принадлежащий городу и называемый Камаг (Кемаха)[261], и отдал его одному чаратаю (чагатаю), чтобы он владел им вместо него. И сделал он это потому, что этот замок хорошо укреплен и расположен в месте, приносящем большой доход: он охраняет всю эту землю и через него идут разные товары во многие места, как в Сирию, так и в Турцию.

А причина, по которой Турок и Тамурбек узнали друг друга и почему Тамурбек вторгся в [земли] Турции и начал воевать с турком Вайситом (Баязидом), следующая: земли этого Заратана, сеньора города Арсинги, граничили с владениями Турка. Страстно желая захватить эти земли у Заратана, особенно этот замок Камаг, Турок послал сказать, чтобы он платил ему дань и отдал этот замок Камаг. А Заратан ответил, что он согласен признать его власть и платить дань, но не отдаст этого замка. [Тогда] Турок послал сказать, что он обязан его отдать, а если нет, то потеряет все свои владения. И этот Заратан, слышавший о Тамурбеке и его великой силе, зная, что он находился тогда в Персии, где вел войну и уже победил персидского султана, направил к нему своих послов с подарками и письмом, прося защиты от Турка, [говоря], что вся его земля и он сам в его власти и что он может поступить с ним как со своим пленником.

Тогда Тамурбек направил своего посланника к Турку с письмом, в котором объявлялось, что этот Заратан его подданный и чтобы из уважения к нему, [Тамурбеку], Турок не причинял ему никакой обиды и что он за собой оставляет право поступить с ним как пожелает[262]. А Турок, никогда ранее не слышавший о Тамурбеке и [узнавший о нем] только теперь, посчитал, что нет в мире более сильного человека, чем он [сам], и чрезвычайно разгневался и отправил к Тамурбеку письмо, в котором говорилось, что удивительно, до какой степени можно быть безумным, чтобы отважиться написать ему такой бред, чтобы он не делал того, что ему вздумается, здесь или [где-либо еще] в целом мире. А чтобы не /26а/ оставлять безнаказанным безумие [Тамурбека], он клянется и обещает, что найдет его где бы то ни было, что он не уйдет от него, а будет взят в плен, и назло ему клянется взять себе его старшую жену[263].

А Тамурбек, будучи в сильном гневе, решил показать всю свою мощь и пошел оттуда, где был, со всем своим войском из Персии, с прекрасных полей Катарабаке (Карабаг)[264], где зимовал в тот год, прямо на этот город Арсингу, а оттуда незамедлительно направился и вступил в турецкие владения, подошел к городу, называемому Сабастрия, окружил его и начал осаду. [Жители] города Сабастрии отправили послов к Турку, своему сеньору, с просьбой о помощи. И когда он узнал, что Тамурбек уже в его владениях и держит в осаде город Сабастрию, очень разгневался на него и отдал приказ собирать людей и с первым набранным [войском] в двести тысяч человек отправил своего старшего сына по имени Мукальман Чалаби (Сулейман Челеби) в помощь городу, а сам намеревался идти вслед за ним с другим большим войском. Но турки не смогли продержаться до тех пор, как подошло подкрепление. Тамурбек еще не взял город, [а уже] вступил в него следующим образом: он атаковал так яростно, что жители [города] начали с ним вести переговоры и договорились на том, что из города выйдут к нему люди, а он дает обещание не проливать их кровь, и они отдадут ему какое-то количество золота и серебра. Когда Тамурбек получил [от горожан] выкуп, который потребовал, то сказал, что желает поговорить с горожанами о делах весьма важных для них и потребовал, чтобы знатнейшие и лучшие люди города вышли к нему. Те же, полагаясь на данное им обещание и на то, что они [уже] отдали ему все требуемое, тотчас вышли. Как только Тамурбек увидел это, приказал рыть большие ямы и сказал, что он дал обещание и заверение в том, что не прольет кровь [этих людей]. Поэтому он приказывает задушить их в этих ямах, а своим людям велит войти в город и разграбить его, так как они бедны и нуждаются. Он так и сделал, приказав зарыть всех, кто вышел к нему из города, а своим отдал приказ войти в город и разграбить его. Когда же все было расхищено, приказал разрушить и сровнять [город] с землей[265]. А сделав [все] это, ушел оттуда. В тот день, когда он ушел, пришел сын Турка с войском в двести тысяч всадников. Увидев, что весь город Сабастрия разрушен и Тамурбек ушел, он остался ждать отца.

Тамурбек же, уйдя оттуда, направился прямо в землю султана вавилонского, а до того, как пришел туда, повстречался с племенем, называемым белыми татарами[266]. Эти люди постоянно кочуют по полям. Он начал с ними биться и вести войну; тех, кого победил, взял в плен, пленил и их вождя, а было их до пятидесяти тысяч, мужчин и женщин. И всех их повел за собой. Оттуда [Тамурбек] двинулся на город Дамаск, жители которого очень рассердили его тем, что не захотели подчиниться ему и захватили присланных к ним послов. /26б/ Он силою взял город и разрушил его, а всех мастеров, встретившихся там и владевших каким-либо ремеслом, велел отвести в Самарканде, также и белых татар и тех, кого взял [в плен] в Сабастрии, среди которых оказалось много армянских христиан. Потом [Тамурбек] вернулся в Персию и остался на лето в местности, называемой Алара (Алатаг?)[267] и находящейся в Верхней Армении[268]. А Турок направился к городу Арсинга и в большой ярости и гневе на этого правителя Заратана за то, что по его вине претерпел такое бесчестие, приказал брать город и вошел в него силой и пленил жену Заратана. Позже он отпустил ее и отдал приказ не творить никакого зла в городе, ушел оттуда и возвратился в свою землю. Говорят, что этот самый Турок проявил мало доблести тем, что не разрушил этот город, как Тамурбек поступил с его городом Сабастрией.

После того как эти два сеньора вернулись в свои земли, они направили друг к другу послов, но никак не могли прийти к согласию. А в это время император великого города Константинополя и генуэзцы Перы послали сказать Тамурбеку[269], что если он намерен воевать с Турком, то они смогут ему оказать услугу и помочь людьми и галерами, а именно таким образом, что быстро снарядят несколько галер и не допустят тех турок, что в Греции, переправиться в Турцию, чтобы [Тамурбеку] было легче справиться с Турком. Кроме того, они обещали ему ссуду серебром. И когда Турок не смог добиться согласия ни с городом Константинополем, ни с Тамурбеком, то обе стороны начали готовиться к войне. И Тамурбек, который [сделал] это скорее как человек опытный и искусный в военном деле, поспешно двинулся из Персии и прибыл в Турцию и направился по той самой дороге, по которой шел прежде, через землю арсингскую к городу Сабастрии.

А когда Турок узнал, что Тамурбек уже в его землях, то изменил путь следования, оставил обоз в одном укрепленном замке, называемом Ангури (Анкара), взял все свое войско и спешно двинулся на Тамурбека. А Тамурбек, узнав о хитром расчете Турка, оставил прежнюю дорогу и пошел левее, через высокие горы. Когда Турок подошел и увидел, что Тамурбек ушел с прежней дороги и двинулся по другой, он решил, что [тот] обратился в бегство, и бросился за ним [в погоню] так быстро, как только мог. А Тамурбек, оставаясь в горах дней восемь, вернулся на ровную дорогу и двинулся к замку Ангури, где Турок оставил свой обоз, и захватил его. Турок, узнав, что Тамурбек в Ангури, направился. туда как можно скорее, и когда подошел, то [уже] сильно притомил войско. А Тамурбек предпринял весь этот маневр для того, чтобы его обмануть. Здесь им пришлось сразиться, и Турок был побежден и взят в плен, как вы уже слышали[270].

[А в это время] император Константинополя и генуэзцы Перы вместо того, чтобы исполнить то, о чем они договорились с Тамурбеком, дали возможность туркам из Греции переправиться в Турцию. Когда же Турок был побежден, /27а/ они сами перешли [на его сторону] и на своих судах перевозили из Турции в Грецию тех, кто бежал. По этой причине Тамурбек затаил злобу на христиан[271], за что приходилось расплачиваться тем, кто жил в его землях.

Этот Турок, которого победил Тамурбек, звался Альдайре Байязет (Йылдырым Баязид), что значит Молния Басит (Баязид); альдайре [на их языке] значит молния, а Басит было его имя. Отца его звали Амират (Мурад)[272], он был хороший человек, а убил его один христианский граф по имени Лазаро (Лазар)[273]. А поразил он его на поле брани ударом копья, которое вошло ему в грудь, а вышло со спины. После этого Альдайре Байязет отомстил за своего убитого отца и умертвил в сражении этого графа Лазаро[274] собственной рукой. Теперь же сын этого графа Лазаро перешел на сторону Байязета и живет у Мулькама Чалаби (Сулеймана Челеби), сына этого турка Альдайре Байязета.

Это я хотел написать для того, чтобы было понятно, кого звали Муратом (Мурадом), потому что всех турецких сеньоров мы не знаем под другими именами, кроме как Мурат, а [ведь] у каждого из них было свое собственное имя[275]. Кроме того, настоящее имя Тамурбека есть Тамурбек, а не Тамерлан, как мы его называем, потому что Тамурбек на их языке значит железный сеньор, так как сеньоров они называют бек, а железо — тамур. А Таморлан совсем не соответствует званию сеньора, этим именем его называют, когда хотят унизить, так как Таморлан значит хромой. Он имел ранения в правое бедро и два малых пальца правой руки, а раны он получил, когда однажды ночью воровал овец[276], как позже об этом будет подробно рассказано.

Посланники оставались в этом городе Арсинге вплоть до четверга, пятнадцатого мая, и в тот день двинулись в путь. Дорога проходила по высоким безлесным горам; в тот день шел снег и было очень холодно. На ночь они устроились в одном селении, под названием Хабега (Шах-Баг?)[277], здесь был небольшой замок и рядом протекала река. Дорога в тот день шла через высокие безлесные горы, но и там [встречалось] много засеянных полей, домов и селений.

На другой день, в субботу, ночевали в одном селении, называемом Пагаррикс, [рядом] там был высокий замок на вершине скалы. В этом селении два конца: один — армянский, а другой — турецкий. Говорили, что около года тому назад, когда Тамурбек проходил по этим местам, он отдал приказ разрушить армянские церкви, а армяне, чтобы их не трогали, отдали ему три тысячи асперов[278], а каждый аспер равен половине реала. Он же, взяв с них деньги, отдал приказ разрушить церкви.

В следующее воскресенье, в день Пятидесятницы, уехали оттуда и прибыли в селение, где был высокий замок на скале, принадлежащий городу Арсинге. В следующий понедельник ночевали в поле и дорога шла меж высоких безлесных гор, с которых стекало много ручьев, и росло [там] /27б/ много прекрасной травы как наверху, так и внизу. Эта земля принадлежала туркоманам (туркменам)[279], чьи владения простирались до этих мест, а они народ мавританского племени и обитают за турками. На следующий день выехали оттуда, и дорога в тот день была ровной и шла через луга и [места], обильные водой. Около полудня подъехали к городу, называемому Асерон (Эрзерум)[280]; он держал сторону Тамурбека. Город располагался на равнине, имел мощную каменную стену с башнями, и в нем был замок. Город не очень населен, и там прекрасная церковь, так как ранее он принадлежал армянским христианам и в нем жило много армян. А был этот город лучшим и самым богатым в этих краях, и правителя его звали Субаил (Юсуф-Али)[281], который был из племени туркоманов.

На другой день, в четверг двадцать второго мая, выехали [из города] и устроились на ночлег в одном селении под названием Партир Джуан, владении города Ауники (Авник), сильного и независимого, хотя и принадлежащего армянам. А сеньор этой земли чакатайский вельможа по имени Тола-дайбек[282].

В следующую пятницу [посланники] приехали в селение под названием Исчу и остались там тот день, что прибыли, и следующий — субботу. В этом селении проживало много армян.

В следующее воскресенье заночевали в селении под названием Делуларкент (Дели-Баба)[283], что означает Поселение безумных. Те, что жили там, были мавры, [ведущие жизнь] отшельников, называемых кахихи[284]. Многие мавры приходят к ним как на богомолье, н многих немощных они исцеляют. У них был старший, которому оказывали большие почести. Говорили, что он святой и что когда Тамурбек проходил этими землями, то посетил этого кахиха. Этим отшельникам подают много милостыни, а их старший управляет этими селениями. И те из них, которые хотят быть правоверными и считаться святыми, бреют бороду и голову, раздеваются догола и [так] ходят по улицам, по солнцу и на холоде, и совершают трапезу также на улице. А одеваются они в самую рваную одежду, какую могут найти, и днем и ночью ходят, распевая под бубен. Над входом в их обитель укреплено знамя из черных шерстяных нитей, и вверху изображена луна, а у его древка воткнуты рога оленей, козлов и баранов — таков [их] обычай. Они крепят эти рога наверху своих жилищ, а когда идут по улицам, то несут их в руках.

В понедельник, двадцать шестого мая, [посланники] ушли оттуда и устроились на ночлег в поле, рядом с большой рекой, называемой Коррас (Аракс). Река большая и пересекает почти всю Армению. И путь их в тот день шел среди заснеженных гор, с которых стекало много ручьев.

На другой день, во вторник, переночевали в одном селении, называемом Науджуа (Наужуй)[285]. Дорога в тот день пролегала берегом этой реки и была труднопроходимой и тяжелой. А в этой местности сеньором был один кахих, который оказал много почестей посланникам; здесь же жило /28а/ много армян.

На другой день, в среду, заночевали в одном селении, где был высокий замок на вершине скалы, а скала состояла из соли. И цепь таких соляных гор тянется на добрых полдня пути, и все люди, если хотят, берут эту соль и пользуются только ей.

О городе Кальмарине (Сюрмари)[286], первом на свете после потопа

На другой день, в четверг двадцать девятого мая, около полудня [посланники] подъехали к большому городу, называемому Кальмарин, откуда на расстоянии шести лиг виднелась высокая гора, на которой появился Ноев ковчег во время потопа. Этот город расположен на равнине, с одной стороны его протекала та большая река, которую называют Коррас, а с другой — находилась глубокая долина, [пролегавшая] между скал, шириной равная полету стрелы, [пущенной] из самострела. Эта долина как бы охватывала город кругом и тянулась до самой реки. Долина и река делали город неприступным, потому что напасть на него можно было только в том месте, где начиналась река, где был проход в долину; [только] отсюда можно было напасть [на город]. Но здесь над проходом был выстроен замок, укрепленный большими высокими башнями с двумя воротами, одни за другими. А этот город Кальмарин считается первым, выстроенным в мире после потопа, и отстроило его племя Ноя. Жители города рассказывали, что около восьми лет тому назад Тетани (Тохтамыш)[287], император Тарталии[288], осаждавший этот город два дня и две ночи беспрерывно, на третий день победил [его]: он заключил договор и город сдался на том условии, что никто из его людей не войдет в него и что ежегодно будут платить ему определенную дань. Император [Тарталии] согласился на это, но потребовал, чтобы ему отдали половину городского войска, чтобы оно пошло с ним в землю Хурганию (Грузию)[289], потому что он хотел воевать с царем Сорсом (Георгием)[290]. Когда же жители города отдали ему [требуемое] войско, он отдал приказ вновь напасть [на них]. Взял город силой и разграбил все, что там нашел, и сжег, разрушив [его] во многих местах и уничтожив много народу. А большинство жителей этого города были армяне. А почему эту армянскую землю потеряли христиане и завладели ею мавры, расскажу несколько позже.

В этом городе много больших зданий; и во всей этой земле [посланникам] и их людям предоставляли ночлег, довольствие и лошадей для езды. Вся эта земля была за Тамурбека.

На другой день, в пятницу, выехали оттуда и заночевали в одном высоком замке, стоящем на вершине скалы. Этот замок принадлежал вдовствующей госпоже, платившей дань Тамурбеку с него и с другой земли, которой владела. Ранее в этом замке ютились разбойники и такие люди, которые выходили грабить на дороги. Тамурбек напал на этот замок, взял его силой, убил его владетеля, мужа этой госпожи, и приказал, чтобы впредь в нем более не принимали злодеев. А чтобы они не смогли в нем защищаться, приказал снять ворота у замка и никогда впредь их не навешивать и [потом] возвратил его той госпоже. Теперь замок стоял без /28б/ ворот, а назывался он Эгида (Игдир)[291].

Замок располагался у подножия высокой горы Ноева ковчега[292]. И все горы и горные цепи, встретившиеся им на пути после выезда из земли Трапизонды, были голыми и безлесными. Та госпожа в тот день радушно приняла посланников и дала им все, что было необходимо.

В следующую субботу, тринадцатого мая[293], посланники выехали оттуда, и их путь лежал у подножия этой горы Ноева ковчега. Гора эта очень высокая, и на вершине ее лежал снег, и была она голой и безлесной, но там было много травы и влаги, а дорога шла вокруг нее, и [по склонам] виднелось много зданий и каменных фундаментов, тянувшихся на значительном расстоянии. [По склонам] росло много ржи, которая сама по себе родилась каждый год, как будто была посеяна [человеческой] рукой, но она никуда не годилась, так как не имела зерен; также там росло много кресса, будто посеянного. А у подошвы этой горы добывают красную краску, которой окрашивают шелк.

Пройдя половину пути [вокруг] горы, у ее подножия [посланники] увидели большой город, который уже давно был необитаем. Он тянулся на добрую лигу, и [местные жители] рассказывали, что это был первый город на земле после потопа и что его построил Ной со своими соплеменниками[294]. А перед этим городом расстилалась обширная равнина, испещренная множеством каналов; там росли деревья и розовые кусты и было много источников. А эта гора была очень острая, и вершина ее, высокая и тонкая, всегда покрыта снегом и скрыта облаками, так что самый верх ее нельзя рассмотреть. Говорили, что весь год, и зиму и лето, облака не сходят с нее и это происходит из-за чрезмерной высоты.

В тот день посланники сделали привал у одного прелестного источника, скрытого каменным сводом. И в то время как они там были, облака сошли и стала видна гора,, а потом тотчас опять скрылась. Говорили, что [облака] редко сходят. Рядом с этой высокой горой расположена другая, также с острой вершиной, но она не столь высока, как первая. А между двумя этими горами располагается как бы седловина, и здесь, говорят, задержался ковчег[295]. Обе эти горы очень высоки, и их вершины покрыты снегом.

Ту ночь [посланники] провели в замке, называемом Васит (Баязид) Каласиде[296]. Замок стоял на вершине высокой скалы, на удивление неприступный, а у ее подножия, так же как и на скале, располагался город. От города к замку шла высокая стена с башнями, и эта же стена образовывала как бы лестницу, ведущую к входу в замок. Снаружи скала, где стоял замок, очень высока, а внутри ее, на вершине, имелся хороший источник. Этот замок осаждал Тамурбек лет шесть тому назад, и владетель его стал платить [ему] дань при условии, что ни он, ни его люди не войдут в замок и не будут воевать против него.

В воскресенье, первого июня, в час вечерни [посланники] подошли к замку, называемому Маку. Этот замок принадлежал одному христианину-католику по имени Норадин (Hyp ад-Дин)[297], и все обитатели его также были христиане-католики, хотя по происхождению они армяне и язык у них армянский. Но они знали /29а/ и по-татарски и по-персидски. В этой же местности находился монастырь братьев святого Доменика. Этот замок был как бы в углу долины, у подножия очень высокой скалы, располагался выше по склону, а еще выше была ограда из сырцового кирпича и камня с башнями внутри, а за стеной находились дома, где жили люди, а дальше вверх по склону также [виднелось] жилье. Потом шла другая ограда с островерхими крышами, доходившими до [высоты] первой ограды. Вход в эту вторую ограду шел по ступеням, вырубленным в скале. А над входом — большая сторожевая башня. Далее, за этой второй оградой, прямо в скале располагались дома, а посередине — башни и [опять] дома, где находился сеньор и где жители города хранили свои припасы. Скала, где стояли эти постройки, уходила далеко вверх, гораздо выше ограды и всех домов. От нее как бы выступает навес, прикрывающий этот замок, ограду и дома, образуя над ними некое подобие купола. Если идет дождь, вода с неба не попадает на замок, так как [выступ] скалы закрывает его полностью. Таким образом, замок расположен так, что на него нельзя напасть ни с земли, ни с неба. Внутри его бьет ключ, снабжающий водой весь город и орошающий много садов. А у подножия замка расстилается прекрасная долина, по которой течет река. [Там] много виноградников и засеянных пшеницей полей. Тамурбек осаждал этот замок, но не смог взять его, а с его сеньором договорился о том, что тот поставит ему [в войско] двадцать всадников, как только в этом будет необходимость.

Спустя некоторое время Тамурбек [вновь] проходил здесь со своим войском и сеньор замка позвал сына, которому было около двадцати лет, и дал ему трех коней с хорошим убранством, чтобы он их отдал в подарок Тамурбеку. Когда же Тамурбек подошел к подножию замка [Маку], вышел сын [сеньора] и предложил ему трех коней от имени своего отца. [Тамурбек] принял [подарок] и приказал объявить, чтобы никто [из войска] не делал вреда во всей этой земле, принадлежащей этому замку. Потом Тамурбек сказал, что, если у сеньора этого замка такой большой сын, нет необходимости держать его при себе, и он забрал его с собой. После он отдал его своему внуку по имени Омар Нираса (Омар Мирза)[298], чтобы он жил у него, так как тот был императором Персии и этой земли. [Сын сеньора] теперь живет у него и служит в войске этого императора. А этот император силой заставил сына владетеля того замка [Маку] сделаться мавром и дал ему имя Соргет Микс (Суюргатмыш)[299] и назначил телохранителем. А так как он обращенный мавр, то не мавр по своей воле и поступкам.

Посланники хорошо были приняты сеньором замка [Маку], ему было очень приятно [узнать], что они христиане. Он встретил их радушно и сказал, что около двух недель тому назад Ясан Мираха (Джеханшах)[300], племянник Тамурбека и его любимец, прислал сказать, что хочет спрятать в этом замке какое-то сокровище, а он ему ответил, что не примет его [в замке], а если у него есть сокровище, которое надобно сберечь, то пусть скажет ему [об этом], и он его надежно спрячет. И с этих пор тот [Ясан Мираха] больше не вспомнил об этом.

Посланники остались там тот день, что приехали. Позже в войске императора персидского они увидели сына владетеля этого замка и говорили с ним. А у сеньора этого замка был и другой /29б/ сын, моложе того [первого], и он сказал посланникам, что этот его сын грамматик и хороший знаток языка и что, когда по воле Господа Бога они будут возвращаться [от Тамурбека], он отпустит с ними [этого своего сына], чтобы они отвезли его к государю королю [Кастилии] для того, чтобы он порекомендовал папе сделать его епископом в этой земле. И достойно удивления, что этот замок держится среди стольких мавров и в столь большом отдалении от христиан и что и армян они обращают в католиков в угоду Господу Богу. На другой день, в понедельник второго июня, уехали оттуда и заночевали в поле, так как не смогли дойти до [какого-либо] селения. В тот день им показали замок с левой стороны, называемый Алинга (Алинджа)[301]. Он стоял на высокой горе, окруженный стеной с башнями, а внутри его было много виноградников, садов и засеянных полей, много воды и пастбищ для скота. А на самом верху был замок.

Когда Тамурбек победил султана персидского, которого звали султан Амад (Ахмед)[302], и захватил его землю, он скрылся в этом замке Алинга. И [Тамурбек] в нем осаждал его и его людей три года. А [потом] Амад бежал и укрылся у султана вавилонского, где находится и теперь[303].

На другой день, во вторник, [посланники] ночевали в поле, где стояло сто шатров чакатаев, которые кочевали в этих местах со своим скотом. На следующий день, в среду, заночевали также у шатров чакатаев. А в этих шатрах дали посланникам еду и лошадей для езды, так же как им давали [все необходимое] в деревнях и городах. Дорога, по которой шли до сих пор, проходила через горы, где были в изобилии вода и пастбища и встречалось много этих чакатаев, состоявших в войске города Хой[304].

На другой день, в четверг пятого июня, около полудня прибыли в город, называемый Хой. Он располагался на равнине в окружении многочисленных садов и возделанных полей. От города начиналась обширная равнина, и их пересекали множество каналов. Город имел кирпичную ограду с башнями и бойницами. Здесь, у этого города Хой, кончается Верхняя Армения[305] и начинается Персия; в городе живет много армян.

Когда посланники приехали в этот город, застали там посла, отправленного вавилонским султаном к Тамурбеку[306]. С ним находилось около двадцати всадников и около пятнадцати верблюдов, нагруженных подарками, которые султан направлял Тамурбеку, кроме того, [он] вел с собой шесть страусов и одно животное, называемое жираф. Это животное выглядит так: у него большое туловище, как у лошади, и очень длинная шея, а передние ноги длиннее задних и копыта раздвоены, как у быка. От копыта передней ноги до верха лопаток было около шестнадцати пядей, а от брюха до головы — также шестнадцать. Когда [животное] хотело поднять шею, то поднимало ее так высоко, что просто удивительно, а шея была тонкой, как у оленя, а задние ноги очень короткими по сравнению с передними, так что человек, никогда не видевший его, может подумать, что [животное] сидит, когда /30а/ [на самом деле] оно стоит; зад у него раздвоенный, как у буйвола, брюхо белое, а туловище золотистого цвета в больших белых пятнах; морда как у оленя, а внизу ее — ноздри, а на лбу большая острая шишка, глаза очень большие и круглые; уши как у лошади и возле них — двое маленьких круглых рожек, почти совсем покрытых шерстью, похожих на оленьи, когда они только появляются. А шея [у жирафа] была очень длинной и вытягивалась на нужную длину, так что [животное] могло достать себе пищу со стены высотой в пять или шесть тапий[307], с вершины высокого дерева оно срывало для еды листья, которых поедало много. Поэтому для человека, который никогда не видел [это животное], оно представляло удивительное зрелище.

Посланники остались в этом городе [Хой] тот четверг, когда приехали, пятницу и субботу, а в следующее воскресенье, восьмого июня, после полудня выехали оттуда. А так как в тот день не смогли достать лошадей, то отправили за ними в проходящее мимо войско. Устроились на ночлег в лугах, а с того времени, когда посланники высадились на берег в земле Трапизонды [и дошли] до этого города [Хой], везде на горах лежал снег, а [начиная] отсюда и далее не встречали его, и земля эта была более жаркой.

На следующий день, в понедельник, около полудня подъехали к месту, называемому Каза (Таза)[308]. Это был большой [город], выстроенный на равнине и со всех сторон окруженный садами и источниками. У города расстилается соленое озеро, в окружности занимающее [не менее] ста миль; на нем три острова, один из которых обитаемый.

Ночь посланники провели в месте, называемом Кусакана[309]. Это [тоже] значительный город, но большая часть его разрушена. Говорят, что его разрушил Корамих (Тохтамыш), император Тарталии[310]. Этого императора победил Тамурбек и изгнал его из [его же] владений, и теперь он лишен их, как я после об этом напишу. А в этой местности жило много армян.

На другой день, во вторник, ночевали в городе под названием Чаускад. Город располагается на равнине, и в нем было много садов, виноградников и плодовых деревьев. А с горы, возвышающейся над этим местом, стекало много воды, орошавшей эти сады. Отсюда, из этой местности везли много плодов в город Таурис (Тебриз) и в другие места.

Ночь посланники провели в поле. Большая часть дороги, по которой они шли в тот день, проходила среди садов и виноградников и каналов, уходящих вдаль. Дорога была ровной, и идти среди этих садов очень приятно.

В следующую среду, одиннадцатого июня, в час вечерни прибыли в большой город Таурис. Этот город расположен на равнине между двух высоких безлесных цепей гор. Он не имеет стены, а гора, что с левой стороны, близко подступает к нему и раскалена; вода, текущая с нее, нездоровая. А другая гора, справа, несколько удаленная от города, — холодная, снег лежит на ней круглый год, и вода, текущая с нее, очень хорошая. Эта вода приходит в город и растекается в нем по разным местам, а [через] эту /30б/ гору, что рядом с городом, проходят две высокие горные цепи, про которые говорят, что они [когда-то] находились рядом и что [теперь] с каждым годом отдаляются друг от друга. У горы слева, на расстоянии одной лиги — высокая вершина. И говорят, что однажды ее купили генуэзцы, чтобы построить там замок, и что купили ее у одного императора по имени султан Вайс (Увейс)[311]. А продав ее, говорят, он пожалел, и, когда генуэзцы решили построить замок, он послал за ними и сказал, что в его земле не принято, чтобы торговые люди строили замки, что сюда можно привозить товары, что и следует им делать; а если они хотят строить замок, то пусть унесут свою землю из его владений; а так как они возражали, то он приказал отрубить им головы.

А с горы, что справа, берет начало большая река, текущая к городу. А до того как она подходит к городу, распадается на множество рукавов и каналов, идущих по различным улицам и местам [города].

В городе много хорошо устроенных улиц и переулков, где продают разные товары и расположены хорошие лавки. Среди этих улиц и переулков находятся большие дома со множеством ворот, похожие на алькасерии[312], а внутри их жилые помещения и магазины, где расположены различные хорошо устроенные лавки. Из этих алькасерии выходят ворота на разные улицы, и там продают много товаров, например, шелковые и хлопчатые ткани, сендаль и тафту, шелк и жемчуг. В этих алькасериях продают и многое другое. Здесь большое оживление и торговля. В одном месте этих алькасерии продаются различные благовония и мази для женщин, и они сами приходят за покупками и мажутся этими мазями и душатся. [Женщины] ходят совсем закутанными в белые покрывала и с черными сетками из конских волос перед [лицом]. Такими закутанными они ходят для того, чтобы их нельзя было узнать.

А в этом городе много красивых зданий, мечетей, удивительно отделанных изразцами, плитками, лазурью и золотом греческой работы, со множеством прекрасных стекол. Говорили, что когда эти великолепные постройки, которые строились [на средства] именитых и богатых людей, завидовавших друг другу и соревновавшихся в том, кто лучше построит, были закончены, то они растратили все свои состояния.

Среди этих зданий и построек был большой дом, окруженный красивой оградой, прекрасной работы, где насчитывалось двадцать тысяч покоев, комнат и помещений. Этот дом, говорят, выстроил один персидский император, которого звали султан Вайс, и выстроил он его на деньги, полученные как дань от султана Вавилонии в первый год, как он стал его данником, и назвал этот дом Тольбатгана[313], что значит Дом удачи. Этот дом сделан хорошо и почти совсем цел, хотя все красивые здания в этом городе и находящиеся в округе разрушены по приказу Мирахи (Мираншаха), старшего сына Тамурбека[314], о чем вы в дальнейшем узнаете.

Этот город велик и богат деньгами и товарами, которые [здесь] постоянно продаются и покупаются. Говорят, что ранее [город] был более населен, хотя и нынешние жители занимают двести тысяч домов и более[315]. В городе /31а/ несколько площадей, где бойко торгуют опрятно приготовленным вареным и приправленным разными способами мясом, а [также] разными плодами.

В этом городе, рядом с одной площадью, прямо на улице у дома стоит сухое дерево. Говорят, что когда это дерево покроется листвой, то в город придет христианский епископ со многими христианами, у него в руке будет крест и он обратит всех жителей города в веру Иисуса Христа. И это, говорят, предсказал один мавр Сайтен[316], бывший будто бы отшельником. Также говорят, что жители города были очень раздосадованы этим и пришли срубить дерево; ударили по нему три раза топором, и те, кто это сделал, поломали руки. А мавр, который предсказал это, недавно умер. Говорят, что он также предсказал многое другое, и также говорят, что Тамурбек, когда был в городе, посылал за ним и он предсказал ему [то же самое] и многое другое. Это дерево и поныне стоит там на улице, и никто не решается подойти к нему[317].

На улицах и площадях города много водоемов и колодцев, летом их наполняют кусками льда, ставят [рядом] жестяные и медные кружки для питья. А в городе коррехидором, которого они называют деррега (даруга)[318], был один родственник сеньора, оказавший посланникам большой почет. Еще были в этом городе богатые и красивые мечети, а также бани, самые восхитительные, какие могут быть на свете.

Посланники задержались в этом городе девять дней, и, когда собрались уезжать, им предоставили царских лошадей, чтобы ехать самим и всем их людям и везти поклажу, потому что отсюда и далее сеньор [приказал] держать лошадей наготове, чтобы те, что ехали к нему, могли скакать на них кто день и ночь, а кто и половину суток. В одном месте их было сто, в другом — пятьдесят, а в третьем — двести. И так были [эти] дороги до самого города Самарканте[319], а от этого города до Вавилонии десять дней пути, и он находился справа, напротив Балдака (Багдада).

В пятницу, двадцатого июня, посланники оставили Таурис около девяти часов [вечера] и заночевали в замке, называемом Сайдана. На другой день, в воскресенье, отдыхали в селении под названием Худжан (Уджан)[320], а заночевали в поле.

В воскресенье утром прибыли в селение, называемое Сантгелана, а время трапезы провели в другом, под названием Ту-селяр[321], а жило там племя, называемое туркоманы. Эта страна более равнинная, чем та, по которой они раньше проходили, и очень жаркая. Из каждого селения [посланникам] выносили угощения. А обычай у них был такой: когда посланники приезжали, спешивались, усаживались на ковры, которые стелили прямо в поле где-нибудь в тени, то из каждого дома быстро несли еду — кто хлеб, кто кринки с кислым молоком или другие кушания, которые они обычно готовили из риса или теста. И если они там хотели остаться, то им предлагали много мяса, а то, что им подали сейчас, было только как первая встреча. С наступлением сумерек выехали оттуда, чтобы продолжить путешествие ночью, так как нельзя было /31б/ в это время [года] передвигаться днем из-за большой жары и множества мух, которые убивают и животных и людей. И даже когда они приехали в то селение и солнце уже не пекло так яростно, мух было так много, что животные не могли переносить их даже на ходу, а кровь текла с них [просто] на удивление.

На другой день, в понедельник, около часа ночи приехали к городу, называемому Миана (Миане)[322], что означает Половина пути. Здесь остались весь день, а к ночи выехали на хороших царских лошадях, предоставленных в нужном количестве, и ехали [они] всю ночь.

На следующий день, во вторник в день святого Иоанна, на рассвете подъехали к большим домам, построенным для того, чтобы здесь останавливались проходящие путешественники и купцы. Пробыли там до часа вечерни. Пока посланники [отдыхали], прибыл гонец от Мирассы Миахи (Мираншаха), старшего сына сеньора [Тамурбека], который им сказал, что сеньор просит их ехать как можно скорее, чтобы встретиться с [ним] в поле, где он стоял со своим войском, недалеко отсюда. Здесь им дали других царских лошадей, и с наступлением ночи они отправились в путь. На рассвете повстречали другого гонца Мирассы Миахи, который им сказал, что сеньор отправился в Солтанию и просит их ехать как можно быстрее, чтобы иметь [возможность] поскорее встретиться с ним. Около полудня подъехали к дому, где также держали царских лошадей. [Дом] стоял на берегу реки, и здесь [посланники] сделали привал, а вечером [вновь] отправились в путь.

Ночью подошли к городу, называемому Санга (Зенджан)[323]. Он почти весь необитаем, а говорили, что [ранее] город был одним из крупнейших в Персии. Он лежал в долине между двух высоких безлесных гор, и стена его была разрушена. За ней располагались большие дома и мечети, а по улицам города проходило множество водоводов, совсем заброшенных. В этом городе [когда-то] правил царь Дарий, и это был самый большой город его царства, который он больше всех почитал и где больше всего находился. Отсюда он вышел со всем своим войском, когда сразился с Александром (Македонским)[324].

Здесь [посланники] заночевали, а [утром] им дали царских лошадей для езды, [запас] еды, плодов и они отбыли, довольные [оказанным] приемом.

В четверг, двадцать шестого июня, в полдень приехали в большой город Солтанию и там застали Миаха Мирассу (Мираншаха), старшего сына Тамурбека. На другой день, в пятницу, утром отправились к этому Мираха Мирассе. А так как у них принято, если кто-нибудь приезжает, дарить подарки, то посланники взяли с собой разные вещи: суконные и шерстяные одежды, что они очень ценят, прочие [предметы] — и [все это] отвезли к этому Миаха Мирассе. Застали его во дворце, где рядом был большой сад и где находилось много вооруженных людей. Он принял их очень хорошо, пригласил к себе в шатер, где восседал, и спросил о здоровье короля [Кастилии], нашего сеньора. Поговорив немного, [посланники] пошли пировать, и ели они по их обычаю, а когда собрались уезжать, [Мираха Мирасса] приказал одеть их в платье из камки.

Этот город /32а/ Солтания расположен на равнине, и у него нет стен, но есть большой замок с хорошей каменной стеной и очень красивыми башнями. А все башни и стены отделаны изразцами, выложенными разными узорами. В каждой башне стояла маленькая катапульта. Этот город очень населен, но не так велик, как Туус (Тебриз)[325], зато в нем больше торгуют. Сюда сходятся каждый год, особенно в июне, июле и августе месяце, большие караваны верблюдов, привозящие много товаров. А караваны у них означают то же самое, что у нас обоз из [вьючных] животных. Этот город ведет большую торговлю и приносит большой доход царю. Каждый год сюда приходят купцы из Малой Индии[326], привозящие много пряностей; попадают лучшие мелкие сорта их, не отправляемые в Сирию, такие, как гвоздика, мускатный орех, кинамон, манна, скорлупа мускатного ореха и многие другие, [очень] ценные, которые не везут в Александрию и которые там не встретить. Кроме того, туда привозится большая часть шелка, вырабатываемого в Гиляне, земле, находящейся рядом с морем Баку (Каспийским), где каждый год его выделывается в достаточном [количестве].

А этот шелк Гиляна идет в Дамаск, в сирийскую землю, в Турцию, в Зафу (Кафу)[327] и другие места. Еще привозят сюда шелк, выделываемый в земле Хамахи (Шемахи); в этом месте производится много шелку, и туда за ним приезжают купцы, даже венецианские и генуэзские. Эта земля такая раскаленная, что, когда в нее попадает какой-нибудь чужеземный купец, он получает солнечный удар и погибает. А когда солнце сильно печет, говорят, доходит до самого сердца, вызывая тошноту и смерть; говорят также, что тогда сильно жжет спину; те, которые избегают [этой печальной участи], говорят, остаются навсегда желтыми, как выдра, и никогда не принимают свой прежний цвет.

Кроме того, привозят сюда много шелковых и бумажных тканей, тафты, сендаля и других из земли, называемой Хираз (Шираз)[328], находящейся рядом с Малой Индией. Из Йесена[329], Серпи и из земли Орасания (Хорасан) привозят много пряденого и непряденого хлопка, хлопковых тканей, окрашенных в разные цвета, предназначенных для одежд. Эта земля Орасания большая империя[330], которая тянется от земли Тарталии вплоть до Малой Индии. По этим землям Хираза и Орасании прошли посланники[331]. Кроме того, [привозится] еще из большого города Ормуза[332], ранее относившегося [к землям] Малой Индии, а теперь принадлежащего Тамурбеку, много жемчуга и драгоценных камней. Из Катая (Китая) корабли плывут почти что десять дней до этого города и [плывут] Западным морем[333], которое считается Внешним морем, а когда доходят до одной реки, то плывут по ней еще десять дней до этого города Ормеса (Ормуза)[334]. А корабли и суда, что плавают по этому морю, не имеют совсем железа, а сделаны на деревянных гвоздях и веревках, потому что, если бы они были сделаны из железа, тотчас были бы развалены магнитными камнями[335], которых много в этом море. На этих кораблях везут много жемчуга для того, чтобы обработать и просверлить. Еще везут рубины, лучшие из которых добываются в Катае, и много пряностей, а отсюда они развозятся во все части света.

Самое большое количество жемчуга имеется и ловится в этом Катайском море[336]. Его привозят в этот город Ормес для обработки и отделки, а купцы, мавры и христиане, говорят/ что /32б/ до сего времени они не знают в этих странах другого места, где бы просверливали и отделывали жемчуг, кроме как в этом городе Ормузе. А от Солтании до этого города Ормуза шестьдесят дней пути[337]. В этой западной стране говорят, что жемчуг родится в больших раковинах, называемых жемчужницами[338]. А те, кто приезжает со стороны Ормуза и Катая, говорят, что жемчуг родится и находится в устричных раковинах, а раковины эти большие и белые, как бумага. Их привозят в города Солтанию и Таурис и делают из них серьги, кольца и иные изделия, похожие на жемчуг. Все торговые люди, приезжающие из христианских земель, из Кафы, Трапизонды, также купцы из Турции, Сирии, Балдака съезжаются каждый год в это время в этот город Солтанию ради покупки товаров.

А город расположен на равнине, и его пересекают множество водоводов; в нем много площадей и улиц, содержащихся в порядке, где продают разные товары. Есть там и большие постоялые дворы, где останавливаются купцы, приезжающие [в город].

За городом простираются большие равнины, которые тянутся [на значительные расстояния], а земля эта очень заселена. Справа [от города] возвышаются высокие голые, безлесные горы, а за ними лежит страна, называемая Курчистан (Курдистан)[339]. Эти горы очень дикие, и круглый год на них лежит снег. Слева располагаются другие горы, [также] голые, безлесные; они раскаленные, а за ними находится земля, называемая Гиниляном (Гиляном)[340]. Есть море Баку, которое находится посредине земли и не соединяется ни с каким другим морем[341]. От города Солтании до этого моря Баку шесть дней пути[342]. На отдаленных островах этого моря имеются алмазы.

В этой земле Гилян никогда не идет снег, [там] так жарко, что растут померанцы, лимоны, апельсины. Этот город Солтания ведет такую большую торговлю, что приносит ежегодно большой доход сеньору. А эти города Солтания и Таурис вместе с персидской империей [ранее] принадлежали этому Миаха Мирассе, старшему сыну Тамурбека, а теперь он их лишился по следующей причине.

Этот Миасса Мираха, будучи императором и сеньором этой земли, имел [при себе] много кавалеров и войска, данных ему отцом. Однажды, находясь в городе Таурисе, захотелось ему разрушить все дома, мечети и большие здания, которые там были, и большая их часть была уничтожена. Потом он уехал оттуда, прибыл в Солтанию и приказал сделать то же самое: проник в [городской] замок, взял много из отцовской казны, которую он там хранил, и роздал ее кавалерам и воинам. А за городом, немного в стороне, стояли несколько больших домов, подобных крепости, выстроенных одним кавалером, погребенным там же. [Миасса Мираха] приказал разрушить эти постройки, а похороненного вельможу выбросить вон. И все это он сделал, одни говорят, по причине охватившего его безумия, а другие [считают], что он сказал сам себе: «Разве я не сын самого великого человека в мире? Что бы мне сделать такое в этих городах, чтобы оставить по себе память у потомства?» И обдумав разные способы, увидел, что ничего лучшего не может придумать, кроме того, что совершил, и сказал себе: «Разве я не оставил этим память?» И тогда приказал /33а/ разрушить все те здания, о которых вы слышали, для того, чтобы после него могли сказать: Миасса Мираха ничего не создал, но велел разрушить лучшие творения в мире[343].

Когда узнал об этом его отец, находящийся тогда в Самарканте, то [поспешил] оттуда к сыну. А когда сыну сказали, что едет отец, он надел себе веревку на шею и пришел к [нему] просить прощения. Отец намеревался убить его, но за него стали просить все родственники и кавалеры, и так старались, что [Тамурбек] простил, но лишил земель и владений, которые прежде дал, и войска, которое его охраняло. После этого он призвал своего внука, сына этого Мираха Мирассы, которого звали Абоакер Мирасса (Абу Бекр)[344], и сказал ему: «Так как твой отец провинился передо мной, возьми себе его земли и владения». А внук ему ответил: «Сеньор, сохрани Бог, чтобы я взял то, чем владел мой отец, лучше вы перестаньте гневаться на него и верните ему все [утраченное]». А так как [Абоакер] не захотел взять [предложенного][345], Тамурбек призвал другого своего внука, [также] сына этого Мирасса Миахи,который принял владения и войско своего отца[346]. И этот [последний] теперь враждует со своим отцом и братом и даже намеревался их убить, как вы об этом узнаете позже.

После этого Тамурбек захватил у султана вавилонского города Вавилонию и Халап (Алеппо) и Балда к (Багдад) и отдал своему внуку, [тому], который не захотел взять царство своего отца[347]. И теперь он и его отец живут в этих городах и живут вместе, с тех пор как [у Миаха Мирассы] было отнято владение, а этот Абоакер очень послушный сын.

А когда этот Мирасса Миаха творил все это [зло], у него была жена по имени Гансада (Хан-заде)[348]. Она убежала от него тайком и шла день и ночь, пока не пришла к Тамурбеку и не известила его о том, что творил сын, чтобы он [все] мог тщательно обдумать, ибо [сын] намеревался восстать против него[349]. И поэтому [Тамурбек] отнял у него владение, как вы уже слышали.

Эту Гансаду [Тамурбек] до сих пор держит при себе, оказывая ей большой почет, и не отпускает к мужу[350]. А у Мираха Миассы от нее есть сын, которого зовут Кариль Золтан (Халиль-Султан)[351]. Этот Мираха Миасса — лет сорока, тучен, большого роста и страдает подагрой. Посланники задержались в этом городе Солтании три дня.

В воскресенье, двадцать девятого июня, посланники выехали из этого города Солтании на хороших лошадях, данных им по указанию сеньора, и устроились на ночлег в одном селении, называемом Атенгала (Саин-Кала). На другой день в полдень прибыли в другое селение, по имени Хуар (Абхар); оно было большое, а на ночлег устроились в другом — Секесана (Сакизабад)[352], оно также было очень большое; здесь много воды и садов.

На другой день, в среду, ночевали в одном замке, покинутом его обитателями за несколько дней до этого. Говорили, что около месяца тому назад по этим местам проходил сеньор [Тамурбек] со своим войском; так как в этих местах не нашли ни ячменя, ни соломы, ни даже травы для лошадей и скота, то государь приказал, чтобы стравили [на корм] посеянные хлеба. А когда проходило войско, идущее за ним, то разграбило все, что встретило на своем пути. И по этой причине жители /33б/ покинули эти места. Остались там лишь те, кто охранял около сотни лошадей, приготовленных для проезжающих. И [на пути] от Солтании до этих мест только в двух пунктах не было царских лошадей.

На следующий день, в четверг третьего июня, посланникам дали лошадей для езды и они отбыли оттуда. Около полудня прибыли в город, называемый Хахарка (Шахаркан)[353], в котором хорошо приняли посланников и дали им все необходимое. Пока они были там, пришли сказать от одного кавалера по имени Бахабек (Баба-Шейх)[354], что великий сеньор приказал ему принять их и оказать всяческие почести, а также [через него] велел передать [посланникам], чтобы они заехали к нему. [Посланники] пробыли там тот четверг, что приехали, пятницу и субботу.

В субботу [им] дали царских лошадей и к ночи они выехали оттуда, а на другой день, в воскресенье шестого июля, в полдень прибыли в город, называемый Техера (Тегеран), в котором застали кавалера Бахабека. Их вышли встретить и предоставили [в распоряжение] тот дом, где обычно останавливался сеньор, когда здесь бывал, а это было самое лучшее помещение в городе.

На следующий день, в понедельник, этот кавалер прислал за посланниками и, когда они уже подошли к его дому, вышел им навстречу, повел с собой и устроился вместе с ними на особом возвышении. Потом послал за только что прибывшими послами султана вавилонского, которые везли подарки Тамурбеку, и стал угощать их разными яствами, заранее приготовленными. Среди прочих кушаний была [целиком] зажаренная лошадь вместе с головой. После угощения кавалер сказал им, что на другой день они могут ехать, и дал совет заехать к одному важному мирассе, который был зятем сеньора, добавив, что так ему велел сказать последний. Когда посланники уже собрались в дорогу, [этот вельможа] приказал подарить Руи Гонсалесу платье из камки и шапку и просил принять это в знак дружбы, которую Тамурбек питал к сеньору королю [Кастилии]. Этот город [Техера] очень велик и не имеет стен. Местность эта прекрасна и обильна всем, но, как говорят, нездоровая и невыносимо жаркая. Эта местность называлась Рей и была обширным и богатым владением, а наместником в ней был тот зять [царя], которого [посланники] должны были навестить. А дорога от Солтании сюда была ровной и шла через населенные места, через жаркие земли.

На другой день, во вторник, вечером они выехали оттуда и на расстоянии двух лиг справа увидели большой разрушенный город, в котором сохранились только несколько башен и мечетей, а назывался он Хасарип-рей (Шахр-и Рей)[355]. Прежде этот город был самым большим в этой земле, а теперь стал необитаем. На следующий день, в среду, прибыли в одно селение и уже сошли с ровной дороги и углубились в горы, так как намеревались ехать к тому сеньору, который жил в этих горах. Вечером [посланники] продолжили путь, а это селение называлось Ланака, и заночевали они в поле.

На другой день, в четверг десятого июля, в час вечерни повстречали нескольких всадников, сказавших им, что сеньор [стоит] со своей ордой уже недалеко отсюда и что он велел им сказать, чтобы они дождались послов [вавилонского] султана и все вместе предстали перед ним. И [посланники] стали ждать. Как только прибыл посланник из Алькайро (Каира), они не пошли вместе, а приблизились к орде сеньора, поставили шатер и /34а/ стали ждать распоряжений. Немного времени спустя сеньор прислал за ними, и [посланники] встретили его у шатров, в тени устроенного навеса; он усадил их рядом, принял хорошо и тотчас приказал нести угощения. После приема он велел им вернуться в свои шатры и сказал, что на другой день отобедает с ними. А как [только] они возвратились к себе, им принесли множество кушаний, живых барашков, хлеб и муку. На другой день они пошли на пир [к сеньору]. На приеме было много угощений, приготовленных по их обычаю: жареная конина и вареная конская требуха. На пир собралось много народу, а когда они кончили есть, [сеньор] сказал [посланникам], чтобы они показали [ему] подарки, которые везли [Тамурбеку], так как он велел отправить их побыстрее. Осмотрев их, [сеньор] приказал дать лошадей и верблюдов, чтобы переправить их туда, где был [великий] сеньор, а посланникам велел предоставить царских лошадей. А когда они собрались уезжать, подарил [посланникам] платья из камки, а Руи Гонсалесу, [кроме того], крупную лошадь, иноходца, которые у них очень в цене, с седлом и уздечкой, искусно украшенными по их обычаю, и еще подарил ему камису[356] и шапку. А этого сеньора звали Сулема Мирасса (Сулеиман-шах)[357],и он был одним из приближенных царя из тех, что стояли у власти; а места, где они его застали, были пойменными лугами рек, [текущих] среди безлесных гор. Местность эта была прекрасна в это время года, а эти горы назывались Кар (Лар)[358]. Стан насчитывал до трех тысяч шатров. Этот сеньор был женат на одной из дочерей Тамурбека, и с ним там был внук государя по имени Солтан Хамет (Мухаммед-Султан) Мирасса[359]. Услышав об охотничьих соколах, которых сеньор [кастильский] король посылал Тамурбеку, [внук] велел сказать этому Сулеме, чтобы он приказал дать ему одного и что сеньор [Тамурбек] не будет в обиде, если он возьмет [себе] одного. И Сулема, считая, что сеньору будет приятно, если одного сокола подарят внуку, приказал отдать его. Посланники же сказали этому сеньору, что поразительно, как это [некоторые] решаются брать то, что они везут великому сеньору А им отвечали, что [этот мальчик] один из самых доблестных эбахадуров (бахадуров) из всего царского рода, что он болен и поэтому они решились просить, чтобы ему дали [сокола] надеясь, что это не огорчит сеньора. А еще сказали, что, когда Тамурбек бился с Турком, внук со своими воинами охранял его и что во время сражения [Тамурбек] приказал некоторым телохранителям вступить в бой, и этот [внук] тогда сказал царю, что не годится в такой день ему оставаться в бездействии, пусть и его пошлют на поле брани. Говорят, что сеньор ничего ему не ответил и что [он] в досаде сорвал шлем с головы, бросился в бой и в тот день сражался с непокрытой головой[360].

В субботу, двенадцатого июля, [посланники] уехали [из орды]. Магистр богословия и Гомес де Саласар были уже больны; Руи Гонсалес чувствовал себя несколько лучше, а некоторые из людей посланников также были нездоровы. Тогда этот сеньор послал сказать им, что, так как многие больны и могут погибнуть в долгом пути, не лучше ли их оставить здесь. И [посланники] оставили там семь человек. А с Руи Гонсалесом пошли два личных оруженосца, с магистром — один и с Гомесом — слуга. Они велели [всем] больным вернуться в Техе- ран и ожидать, пока не возвратятся посланники, /34б/ однако двое [из этих людей] умерло.

В тот день, когда отправились в путь, устроились на ночлег в поле, на берегу одной речки. На другой день заночевали [опять] в поле, на берегу другой речки, а на следующий день, в понедельник четырнадцатого июля, около полудня подъехали к замку, называемому Перескоте (Фирузкух)[361]. А сеньор Тамурбек ушел оттуда примерно дней за двенадцать до этого и направился в Самарканте и велел передать посланникам, чтобы они следовали за ним как можно скорее, что до этого [времени] он их не торопил, а теперь он хочет, чтобы они [скорее] увидели его город Самарканте. Этот город был первым, который он завоевал, и самый прославленный из всех покоренных [городов]; здесь он умножает и хранит свою казну.

Сеньор осаждал этот замок Перекоте (Фирузкух) и взял его силой примерно за пятнадцать дней до того, как туда подъехали посланники. А причина, почему он его осаждал, следующая. Сеньор этого замка был его воспитанником, которому он оказал многие милости и подарил этот замок с обширными угодиями, а потом он разгневался на него и велел схватить и доставить в Самарканте, а привезти его должен был один кавалер. Когда он подъехал к замку, вышли его обитатели, взяли его в плен и увели в замок. Сеньор [Тамурбек], узнав об этом, двинулся к этому замку и осаждал его тридцать дней. И когда обитатели замка увидели, что не смогут [далее] защищаться, сдали его, а сеньор замка [под покровом] ночи сбежал. А этот замок так хорошо укреплен, что его невозможно было бы взять, если бы он не сдался. Он расположен на высокой скале, возвышающейся среди равнины и не соприкасающейся ни с какой другой горой. А у его подножия простиралась равнина, стояла [крепостная] стена с башнями, а за ней находился город. Далее, выше этой стены, была другая, более высокая, а еще выше — третья, [также] с башнями; а между этими двумя стенами располагался город. Над городом возвышался неприступный замок, [защищенный] стеной со многими башнями. Таким образом, хотя это и было одно [укрепленное] место, здесь имелось три крепости, [стоящие] одна за другой. Внутри замка имеется хороший источник воды, снабжавший всю округу. Кроме того, эту скалу, где стоял замок, защищала река, и у городских ворот имелись подъемные мосты, а под ними протекала река.

Во вторник, пятнадцатого июля, перед рассветом выехали оттуда и заночевали в поле. На другой день, в среду, опять провели ночь в поле, так как за эти два дня не встретили [по пути] населенных мест.

Дорога был очень неровной, пролегала среди раскаленных гор, и воды почти не было. В следующий четверг подъехали к большому городу, раскинувшемуся на берегу реки, и к двум заброшенным замкам.

В четверг, семнадцатого июля, ночью подъехали к городу, называемому Дамоган (Дамган)[362]. Он стоял на равнине и был окружен земляным валом, на одном конце которого возвышался замок, а этот город находился уже в землях Мидии, и он столица Персии[363]. В тот день была такая жара при порывистом знойном ветре, что нельзя было не удивляться; ветер был так раскален, что, казалось, исходил из ада. И в тот день на этом [ветру] задохся один охотничий сокол. А за городом на расстоянии выстрела арбалета возвышались две башни такой высоты, как можно забросить вверх камень, сделанные из грязи и человечьих черепов. Здесь же были еще две башни, уже развалившиеся. А эти башни, сложенные из [человечьих] черепов, остались от племен, называемых белыми татарами[364]. Они происходили /35а/ из местности, расположенной между Турцией и Сирией. А когда Тамурбек ушел из Сабастрии (Себастии)[365], покорив ее и разрушив, и отправился в Дамаск, то на пути повстречал это племя, оно сразилось с ним и было побеждено. [Тамурбек] многих взял в плен и отправил в эту Дамоганскую землю, чтобы они осели в ней, так как там проживало мало людей. Прибыв туда, они собрались все вместе и стали жить в полях, как ранее. А так как собрались [все] вместе, захотели вернуться в свою землю и начали грабить и разрушать все, что находили, и в то же время понемногу продвигаться к своим землям. И когда они оказались у этого города, подошло царское войско, разбившее их. Все были уничтожены, кого нашли, а из их голов царь приказал сделать эти четыре башни. А сделали их так: ряд черепов и слой грязи. Кроме того, сеньор приказал оповестить, что тот, кто возьмет в плен белого татарина, где бы он ни был, то пусть убьет его. Так и сделали. И где проходило войско [Тамурбека] и где слышали об этом приказе, убивали всех белых татар, каких нашли, так что по дорогам можно было видеть в одном месте десять мертвых, в другом — двадцать, а в третьем — три или четыре. И [сами] эти татары говорили, что их погибло более чем шестьдесят тысяч, а жители города уверяли, что много раз ночью видели [как бы] свет свечи наверху этих башен.

На другой день, в пятницу, [посланники] простояли там до ночи, а когда получили царских коней для езды, то провели в пути всю ночь. В субботу на рассвете приехали в одно маленькое селение и простояли там до ночи из-за страшной жары, а с наступлением сумерек[366] двинулись дальше и ехали всю ночь.

В воскресенье, двадцатого июля, около часа прибыли в большой город, называемый Васкаль (Бистам)[367]. Когда посланники туда прибыли, то встретили одного благородного кавалера по имени Еннакора, который их поджидал и прибыл сюда по поручению сеньора, чтобы встретить и оказать им почет. Он приказал предоставить им помещение и навестить их, так как посланники не могли прийти на пир из-за болезни; прислал им много яств и плодов. После того как они поели, он велел сказать, чтобы прибыли к нему в большой дворец, где он жил, для оказания почестей великому царю и где им поднесут царское платье. На это [посланники] отвечали, что и так видно, кто они такие, и что они не могут подняться и покорно просят извинить их. И тогда в другой раз кавалер прислал сказать, чтобы [все же] они прибыли к нему. И так долго их убеждали, что сам магистр отправился к ним, и ему дали два платья из камки. А обычай [их] был таков, что если дарились одежды от царя, то устраивался большой пир и после него надевались эти платья и трижды становились на колени в честь сеньора. Когда все это было совершено, тот кавалер отправил посланникам и их людям царских лошадей, так как они уже отдохнули и [могли] продолжать путь, и велел им ехать тотчас; таково было приказание сеньора, чтобы могли догнать его как можно скорее и чтобы скакали день и ночь. А посланники велели сказать, что не могут ехать дальше и просят позволения задержаться здесь на два дня для отдыха. И /35б/ тут же [кавалер] послал сказать им, что совсем нельзя задерживаться, и если сеньор узнает об этом, то он поплатится за это [головой]. Несмотря на все возражения, [посланники] обязаны были ехать, хотя чувствовали себя очень плохо и были так слабы, что, казалось, находились ближе к смерти, чем к жизни. А этот кавалер приказал положить им на переднюю луку седла деревянные бруски с подушкой посередине, на которые они легли навзничь, и таким образом отправились в путь. Ехали весь день и всю ночь и заночевали в поле у одного заброшенного селения.

На другой день, в понедельник, заночевали на большом постоялом дворе, встретившемся по дороге, который был построен для проезжающих, так как на протяжении двух дней пути здесь не встречается никакого жилья из-за чрезмерной жары и нехватки воды. Вода, имеющаяся на постоялом дворе, подается туда по трубам, проложенным под землей с места, расположенного [отсюда] на расстоянии суток пути.

На следующий день, во вторник двадцать второго июля, ночевали в городе, называемом Ягаро (Джаджерм)[368], а в тот день стояла ужасная жара. Город располагался на равнине у подошвы безлесной горы, с которой в него спускались большие водоводы. А посередине его стоял замок, выстроенный на вершине высокого насыпного земляного холма. Город не имел никакой стены. В предыдущую зиму было много снега, а когда настало лето и он растаял, то воды понесло по водоводам столько, что она разрушила большую часть города и замок. Кроме того, в тот год. погибли все хлеба. Дорога до этих мест была ровная, и нигде не встретилось ни одного камня, а страна эта знойная, всхолмленная, с малым количеством воды. Как только [посланники] приехали, им подали еду и потом дали лошадей, чтобы следовать дальше. С ними находился тот кавалер, которого великий сеньор выслал к ним навстречу для оказания почестей и для распоряжений, чтобы везде им давали еду и все необходимое. Кроме того, им каждый день предоставляли свежих царских лошадей для быстрой езды, так как по приказу [великого] сеньора были устроены стоянки лошадей через каждый день пути, в одном месте — сто, в другом — двести, и так были обеспечены дороги в его земле вплоть до самого Самарканте. Если сеньор кого-то посылал в какое-либо [место] или кто-нибудь ехал к нему, должны были пользоваться этими лошадьми и [скакать] как можно скорее и день и ночь. Эти лошади держались [наготове] в местах и землях как безлюдных, так и населенных; а в тех местах, где не было поселений, сеньор приказал строить большие дома наподобие постоялых дворов, чтобы жители ближайших городов и местностей доставляли туда лошадей и съестное. А к этим лошадям были приставлены люди, которые присматривали и ухаживали за ними, а называются они анчо (ямчин)[369].

Таким образом, когда приезжают царские гонцы или кто-либо другой с вестями к сеньору, тотчас эти люди забирают лошадей, на которых [приезжие] прибыли, снимают с них седла и седлают тех, что у них есть, и когда они уезжают оттуда, едет [с ними] один или два из этих анчо, присматривающих за лошадьми. И когда приезжают к другой станции, где содержатся царские лошади, тот возвращается со своими лошадьми, а дальше [путника] сопровождает другой. А если этого недостаточно и какая-нибудь лошадь притомится в дороге и они увидят где-то другую у кого-либо из проезжих, то заставляют спешиться и забирают [лошадь] себе, а царскую оставляют [про запас]. А обычай у них таков, что если какой-нибудь человек /36а/ едет по дороге верхом, будь то сеньор или кто-то другой, или купец или посланник, направляющийся к [великому сеньору], и он скажет, чтобы тот [путник] спешился и отдал ему лошадь, так как едет к сеньору или исполняет его поручение, он должен тотчас отдать [лошадь] и не возражать, ибо [за отказ] поплатится головой; такова воля сеньора. Даже забирают этих лошадей из войска, и не один раз посланники добывали их там для себя и своих людей и заставляли следовать за собой, чтобы [потом] забрать их обратно. И даже можно, говорят, брать лошадей и у старшего сына сеньора, а не только у всех прочих людей, если в этом есть нужда. А посланникам рассказывали, что уже случалось, что послы, едущие к великому сеньору, заставили спешиться старшего его сына. И не только эти дороги обеспечиваются лошадьми, но и все его земли, так что [царь] может получить через несколько дней известия со всех своих владений и окрестностей при такой быстрой езде. Царю доставляет большее удовольствие, если тот, кто едет к нему или кого он отправляет куда-либо, преодолеет за сутки пятьдесят лиг и загонит двух лошадей и таким образом окажет ему большую услугу, чем если он покроет это расстояние за три дня. Великий сеньор устроил так, чтобы в его империи и в земле Самаркантской лиги были такой величины, чтобы из двух прежних получалась одна, и через каждую [такую] лигу он поставил [сторожевые] вышки и приказал, чтобы его чакатаи или люди проходили в день двенадцать, или по крайней мере десять таких лиг. Эти лиги называются молами, потому что эти вышки, поставленные через каждую лигу, и эти [меры], установленные [царем], появились в земле, называемой Могалия (Моголистан). Посланники шли по этой земле и видели [сторожевые] вышки и лиги, а в каждой из них было около двух кастильских[370]. Правда, кто не видел сам, не поверит, сколько эти безумцы проходят за сутки; они скачут беспрерывно, пока лошади в состоянии их нести, и преодолевают не только то расстояние, которое назначил сеньор, но делают по пятнадцать и даже двадцать этих больших лиг в сутки и нисколько не жалеют, когда загоняют [лошадей]. А когда лошадь готова пасть, режут ее и продают, если находятся в том месте, где есть люди. Но несмотря на это, по дорогам встречается много павших лошадей, таких, что гибнут от [непосильной] езды, чему нельзя не удивляться.

Посланники отбыли из этого города в тот же день, когда прибыли, и весь день и всю ночь ехали как можно скорее, и когда пожелали передохнуть, то им не разрешили. И хотя была ночь, жара на удивление не спадала и ветер дул такой сильный и знойный, что казалось, что жжет. И в эту ночь Гомес де Саласар, [уже] будучи больным, чуть не скончался. По дороге весь тот день не нашли воды, а останавливались для того, чтобы накормить [животных].

В следующий вторник [посланники] ехали весь день, не встретив никакого жилья, а к ночи прибыли в большой город, Называемый Забраин (Исфераин)[371]. Он большой, в нем много домов и мечетей. Но все это по большей части заброшено. И уехали они оттуда, как только поели и получили лошадей для езды, и пробыли в пути всю ночь.

На другой день, в пятницу, около полудня приехали в одно заброшенное селение, но из другого, находящегося [на расстоянии] пол-лиги /36б/ от этого, им доставили еду и все необходимое. Около часа вечерни выехали оттуда и всю ночь шли по очень ровной дороге.

На следующий день, в субботу двадцать шестого июля, приехали в большой город, называемый Нихаор (Нишапур)[372]. На расстоянии одной лиги до города расстилалась большая равнина, по которой пролегало множество оросительных каналов для многочисленных садов. А на этой равнине стояло около четырехсот шатров, сделанных не так, как другие: они были длинные и из черной ткани, и в них жили люди, называемые алавары. Это племя, у которого ничего нет, кроме этих шатров, и оно не живет ни в городах, ни в каких других местах, кроме полей, как зимой, так и летом. У них много стад баранов, овец и коров, кроме этого они водят за собой около двадцати тысяч верблюдов. Ходят они со своим скотом по всем землям сеньора и отдают ему ежегодно три тысячи верблюдов и пятнадцать тысяч баранов за право пасти свои стада на его земле.

Когда посланники подъехали [к ним], вышли старшины и провели их в один шатер и приказали принести молока, сливок и хлеба, по своему обычаю; а потом [посланники] уехали, направившись в город. А Гомес де Саласар, совсем ослабевший, остался в каком-то селении, так как не мог двигаться.

Этот город Нихаор расположен на равнине, а вокруг [него] сады и красивые дома. Когда посланники вошли в город, им предоставили хорошее помещение и туда пришли городские старшины и приказали принести много еды и плодов и дыни, очень большие и вкусные, а также приказали подать много вина. А после угощения им подарили платье из камки [во исполнение] приказа сеньора, чтобы по приезде в [любой] город [посланникам] выдавали одежду или коня. Не доехав до города лиг шесть, они встретили одного кавалера, бывшего маршалом царского войска и называвшегося Мелиалиорга (Мелик?)[373], отправленного к посланникам сеньором. Он сказал, что его направил [сюда] сеньор для того, чтобы обязывать [всех] оказывать им почести и предоставлять все необходимое. Узнав, что Гомес де Саласар оставлен по болезни [в одном селении], он поехал туда и нашел его таким слабым, что тот не мог [даже] сидеть. Тотчас ночью по приезде он приказал сделать носилки и положить на них Гомеса и велел найти людей, которые бы их несли по очереди на плечах, и [так] доставили [больного] в город Нихаор. Когда [Гомеса] доставили туда, кавалер приказал устроить его в хорошем доме и привести лекарей, а лекари здесь хорошие, [но] Богу было угодно, чтобы здесь он окончил [свои] дни.

Этот город очень большой, всем богат и изобилен. Он столица Мидии[374]. Здесь находят бирюзу, и хотя в других местах она также встречается, здешняя самая лучшая из известных. Ее находят под землею в определенном месте, а также в реке, текущей с горы, возвышающейся над городом. Окрестности города очень населены, и почва [здесь] очень плодородная. Здесь кончается земля Мидийская и начинается земля Орасанская (Хорасанская), большая империя.

В следующее воскресенье, двадцать седьмого июля, посланники /37а/ уехали оттуда и ночевали около одного заброшенного селения. На другой день в понедельник они заночевали в большом городе, называемом Ферриор. Большая часть жителей этого города бежала, страшась царского войска, так как дней двенадцать тому назад сеньор проезжал здесь, а войско, шедшее за ним, причинило много вреда. В этом городе посланникам выдали платье из камки, а местность здесь ровная и очень знойная.

На следующий день, во вторник, ночевали в одном большом городе, называемом Хасегур, и ночью же уехали оттуда. На другой день, в среду тридцатого июля, [посланники] остановились для трапезы в одном большом городе, называемом Оханхан (Бушендж?)[375]. Здесь их приняли с большим почетом и тотчас принесли кушанья и все, что было необходимо, и подарили [посланникам] платье из камки. В этот же город приехал гонец от сына Тамурбека Хахарока (Шахруха) Мирассы, который приглашал посланников навестить его в городе Херее (Герат)[376], где он проживал и который находится в тридцати лигах отсюда, вправо от дороги к Индийской земле. Он обещал, что примет их с почетом и прикажет повсюду в своих владениях снабжать их всем необходимым в достатке. Посланники посоветовались с тем кавалером, который их сопровождал, и ответили, что великий сеньор просил их ехать как можно скорее и догнать его, что они не вправе поступать иначе и покорно просят сеньора простить их. Этот Хахарок Мирасса был император и сеньор этой Орасанской земли.

Потом посланники прибыли в большой город под названием Махак (Мешхед) Хораза Селта[377]. Здесь, в этом городе, погребен внук их пророка Махомада (Мухаммеда), сын одной из его дочерей. Говорят, что он святой, а погребен он в большой мечети, в гробнице, украшенной позолоченным серебром. Этот город — место их паломничества, и каждый год стекается сюда много богомольцев для поклонения. А когда богомолец возвращается отсюда в свою землю, люди целуют ему платье, говоря, что он возвратился из священной [земли]. И посланников повезли посмотреть эту мечеть; позже в других местах, когда слышали от них, что они были в этом городе и видели эту гробницу, [люди] целовали им платья, говоря, что они были у святого Орасана. А этот племянник Махомада назывался Орасан Селтан[378], и поэтому эта земля называется Орасания. И хотя эта земля [существует] сама по себе, язык в ней персидский.

В четверг, в последний день июля месяца, прибыли в один большой город, называемый Буело[379] и находящийся в этой Орасанской земле. Город — место очень здоровое, и населен он лучше всех прочих [городов], встретившихся на пути от Солтании до этих мест. Здесь они задержались недолго, пока [посланникам] подготавливали корм [для коней] и [запас] еды по указанию городского совета, так как им предстояло ехать по [пустынной] местности, простирающейся на пятьдесят лиг. После трапезы им дали свежих лошадей для езды по этой пустынной местности. С наступлением сумерек [посланники] уехали оттуда и пробыли в пути всю ночь. Также пробыли в пути всю следующую пятницу, день и ночь, не встретив никакого жилья. /37б/ В следующую субботу, десятого августа, ночью подъехали к долине, где виднелось множество возделанных полей, пересекаемых рекой[380], на берегу которой стояло много шатров чакатаев из царского войска. Здесь, среди этих людей, было много скота, и верблюдов и лошадей. [Чакатаи] остались здесь со своими стадами, так как в этой долине было достаточно травы, а они вели скот уже заклейменным. Прибыв [в стан], посланники встретили одного кавалера, присланного сеньором, чтобы оказать им всевозможные почести и приказать выдать [запас] еды и лошадей и все необходимое откуда бы то ни было и чтобы поторопить их с ездой. А этого кавалера звали Мирабосар (эмир Мизраб?)[381]. Он встретил посланников и сказал, что сеньор прислал его поприветствовать их и сопровождать и заботиться, чтобы им давали все необходимое. Здесь посланники вышли из-под опеки первого кавалера, присланного ранее сеньором, и попали под власть этого Мирабосара. Но, несмотря на это, [первый опекун] со своими людьми остался при них, чтобы иметь [достаточно] еды и корма для себя, своих людей и коней и чтобы [оказывать] услуги посланникам по их просьбе. А обычай [их] был таков: когда они приезжали в какое-либо место, город, селение или деревню, то тотчас распоряжались, чтобы несли много еды как для них, так и для всех, кто был с ними, плодов, корма [для лошадей] столько, чтобы хватило на количество людей, большее в три раза. Приводили [также] людей, которые бы охраняли посланников и их поклажу днем и ночью, стерегли их лошадей, а если что-либо пропадало, то [местные] власти там, где они останавливались, должны были заплатить [за пропажу]. Если же там, где они останавливались или куда приезжали в любое время [суток], [местные жители] не приносили тотчас всего необходимого, то им давали столько ударов палками или кнутами, что нельзя не удивляться. Или сразу же посылали за старшинами города, селения или места, куда прибывали, и их приводили [к тем кавалерам], и первым делом они требовали палок и прутьев и били так нещадно, что на удивление, говоря при этом, что [давно] известно о приказе сеньора оказывать посланникам всяческие почести, когда бы они ни приехали, и приносить все, что им нужно. Ведь они прибыли с этими франкскими посланниками, а у них не было подготовлено все необходимое. А так как они небрежно исполняют приказ великого сеньора, то они сами из своего имущества и из [казны] городского совета возместят убытки, так что им следовало бы знать о приезде посланников, чтобы услужить им [поскорее].

Когда посланники приезжали в какой-либо город или место, то первое, что делали [те] кавалеры, что их сопровождали, — требовали арраисов (раисов), что у них означает старшин[382]. И на улице хватали первого встречного — а они обычно носят на голове покрывала, — срывали с него [покрывало], обматывали вокруг шеи и, сидя на конях, тащили его за собой, [нанося] удары палками и кнутами, чтобы он указал дом арраиса. А люди, видевшие это и признавшие в них царских слуг, догадываясь, что они явились с каким-нибудь царским поручением, разбегались, как будто дьявол гнался за ними. /38а/ А те, что сидели в лавках и продавали свои товары, [срочно] закрывали их и также пускались бежать и запирались в своих домах, и говорили друг другу: это ельчи, что значит посланники, так как знали, что [с их приездом] наступают для них черные дни; и так убегали, будто дьявол гнался за ними.

А когда приезжали куда-нибудь, въезжали с таким шумом и такое творили без [всякой] жалости, что казалось, что входило древнее войско. И когда находили арраисов, думаете, разговаривали с ними по-хорошему? Вначале их бранили и били дубинками, потом заставляли бежать впереди себя и приносить все, что посланникам нужно, и стоять и прислуживать и не отлучаться без разрешения. Знайте же, что [кастильские] посланники и посол султана вавилонского ехали вместе, с тех пор как оставили зятя сеньора. А так поступают они не только когда [едут] посланники, но и когда кто-нибудь едет по царскому указу, так как они говорят, что для исполнения приказа сеньора должно убивать и карать любого. И не находится таких, кто бы возражал, а, [напротив], все хранят молчание на любые выходки того, кто едет с приказом сеньора, и даже старшины его войска. Поэтому [просто] удивительно, как боятся сеньора и его слуг во всей этой земле.

[Сопровождавший посланников] кавалер приказал принести из шатров для них много вареного мяса, риса, молока и кислых сливок и дынь, которые в этой земле хороши и обильны.

А эти люди, что живут в шатрах и прочих домах, не имеют ничего, кроме этих шатров; и зимой и летом они ходят по полям. Летом они идут в те места, где есть вода, и [там] сеют свои хлеба, хлопок, дыни, которые, думаю, самые лучшие и самые обильные во всем мире. Кроме того, они сеют много проса, которое в вареном виде едят с кислым молоком; а зимой уходят в теплые края. И сеньор также со всем своим войском ходит по полям летом и зимой. А так как они чувствуют себя в безопасности, не ходят все вместе, а так, что сеньор со своими кавалерами и приближенными, женами и слугами едут [в одну сторону], а другие — в иные места. Так они проводят всю жизнь. А скота у них много: баранов, верблюдов и лошадей; коров мало. Когда сеньор призывает этих людей в войско, они тотчас идут со всем своим имуществом, со стадами, женами, детьми и содержат и войско, и местность, куда приходят, [снабжая всех] баранами, верблюдами и лошадьми. С этими людьми сеньор совершил великие дела и выиграл много сражений. Они народ трудолюбивый и [хорошие] наездники, стрелки из лука и храбрые воины. Если есть обильная еда, они едят, а если нет, то обходятся без хлеба, [только] молоком и мясом; и очень привычны к мясу, но могут [жить] и без него. Холод, зной, голод и жажду они переносят легче, чем какой-либо другой народ в мире. Когда у них есть мясо, едят его много, а когда нет — довольствуются водой, вскипяченной с кислым молоком, которого у них достаточно. Это кушанье они делают так: берут большой котел с водой и, когда вода закипит, берут куски кислого молока, подобного сыру, кладут в кринку, /38б/ разводят горячей водой и выливают в котел; а это молоко так кисло, как уксус. Потом они делают из муки очень тонкие лепешки, режут их мелко и [также] бросают в котел. Когда немного прокипит, снимают [с огня]. Одной кринкой этого [варева], без хлеба и мяса, они вполне обходятся. Вообще это такое кушанье, которое они едят ежедневно, больше, чем [что-либо] другое. Чтобы готовить это или что-либо другое, [что они обычно едят], у них нет дров, и они сжигают помет от своего скота. А это кушанье, которое я вам описал, они называют хас (аш).

На рассвете посланники уехали оттуда и с ними тот кавалер, которого к ним прислал сеньор. Они ехали всю ночь и весь следующий день и нигде не встретили жилья, кроме одного большого заброшенного дома, в котором заночевали и покормили лошадей. И им сказали, что на другой день нужно пройти двенадцать лиг, прежде чем встретится жилье. Около двух часов ночи уехали оттуда на хороших, свежих лошадях, которых там им дали. И ехали они всю ночь, а было очень жарко, и нигде по дороге не встретилась вода. Так же ехали и другой день, понедельник, [почти] до девяти часов, не встречая воды, чтобы напиться. За эти сутки они прошли так много, что лошади утомились и больше не могли двигаться. [Посланники] страдали от зноя и от жажды, томившей их; а дорога была песчаной, и люди гибли от жажды, и воды [нигде] нельзя было достать. У магистра [богословия] лошадь была резвее, чем другие, и он поехал вперед, как мог, и подъехал к реке, где набрал воду в рубашку, что вез с собой, и вернулся с ней как можно скорее. И напились этой воды те, кому удалось, так как [люди] были совсем в обморочном состоянии от жажды и зноя и уже не ехали все вместе, а кто как мог; [некоторые] ехали быстрее, и уже не было ни охраны, ни тех людей, которые бы заботились о посланниках. Перед заходом солнца приехали в долину, где стояло много шатров чакатаев на берегу большой реки, называемой Морга (Мургаб)[383]. За эти сутки, день и ночь, они прошли около двадцати кастильских лиг, если не больше, и остались здесь на ночь.

На следующий день, во вторник, уехали оттуда и примерно через две лиги увидели большой дом, вроде постоялого двора, который они называют каравансака (каравансарай). Здесь находились чакатаи и стерегущие царских лошадей. [Посланники] здесь поели и переждали жаркое время [дня], а около часа вечерни отправились дальше на хороших свежих лошадях, которых им дали. Около двух часов ночи приехали на большую равнину, где стояли шатры войска чакатаев, и здесь остались эту ночь, [что приехали], и весь следующий день, среду. В четверг уехали оттуда, в жаркий полдень отдыхали у одного селения, а заночевали в поле около той же самой реки [Морга].

На другой день, в пятницу, уехали оттуда и [полуденный зной] пережидали в шатрах чакатаев, а вечером продолжили путь на свежих царских лошадях и остались на ночлег в поле.

В следующую субботу, девятого августа, обедали в одном месте, которое называется Салугар Сухасса. Эта местность — владение одного важного кахиха[384], который у них значит что-то вроде прелата. [Владение] располагалось в долине у реки, и /39а/ здесь пролегало много [оросительных] каналов, и населения [там] было много, а в долине прекрасные сады и виноградники. А этот кахих, сеньор земель, уже умер и оставил двух малолетних сыновей. И Тамурбек, проходя здесь около десяти дней тому назад [или], может быть, немного раньше, взял с собой этих сыновей кахиха и увез, чтобы дать [им] воспитание, так как их отец был из хорошего рода. А управляла этим владением мать этих мальчиков, которая оказала всяческие почести посланникам: сама навестила их, приказала доставить много провизии и всего, в чем была нужда, и сама откушала с ними.

К вечеру [посланники] уехали оттуда на хороших лошадях и всю ночь провели в пути. На другой день, в воскресенье, они обедали и отдыхали во время жары в чакатайских шатрах и пробыли там весь день. На другой день, в понедельник, на рассвете отправились [вновь] и заночевали в поле. А из шатров, встречающихся по пути, им приносили еду, плоды и все, в чем была нужда. Несмотря на то, что это были люди из войска, их заставляли снабжать посланников всем необходимым, давать охрану, которая бы стерегла день и ночь их и лошадей. [Чакатаев] выгоняли из шатров и отдавали [в услужение] посланникам. А когда случалось проезжать по пустынной местности, оттуда, [из шатров], заставляли доставлять им еду и корм [для лошадей] и воду за их счет, хотя им и было трудно. В следующий вторник, двенадцатого августа, поели и отдохнули в большом доме, [выстроенном прямо] в поле, где жили люди, стерегущие царских лошадей, а около часа вечерни сели на коней и поехали.

Вскоре приехали в город, называемый Анкой (Андхой)[385], откуда был родом тот кавалер, что сопровождал посланников. Этот город относился уже не к Мидийской земле, а к земле, называемой Тахикиния, язык ее чем-то отличается от персидского, но в основном похож на него. В городе посланникам оказали большие почести, и пробыли они там тот вторник, когда приехали, [вплоть] до следующего четверга, четырнадцатого августа. Здесь их очень хорошо угощали мясом и вином, которого там много, и подарили платье из камки и коня. Город расположен на равнине, а на две лиги в округе тянутся сады и виноградники, дома и [оросительные] каналы. В четверг вечером выехали оттуда и ночевали в чакатайских шатрах, стоящих на равнине на берегу реки. А эти чакатаи пользуются особыми льготами от царя: они могут ходить со своими стадами везде, где хотят, пасти их и сеять и жить, где вздумается, как летом, так и зимой. Они свободны и не платят подати сеньору [государю], так как служат ему на войне, когда их позовет. И не думайте, что они где-нибудь оставляют своих жен, детей и стада, — все, что у них есть, они берут с собой, когда идут на войну или переходят с места на место. А те женщины, у которых малые дети, во время переездов везут их в маленьких люльках перед собой на лошадях, и повязаны эти колыбельки широкими лентами, которые они набрасывают на себя; и так ездят со своими детьми. Ездят и скачут на лошадях с детьми так же легко, как и без них. Бедные люди везут /39б/ своих детей и шатры на верблюдах, а это очень неудобно для младенцев, так как верблюды ходят очень нескладно. И не только те [люди], что встречались в пути, кочуют по полям, но и еще очень многие кроме них. Когда мы где-нибудь встречали их, то везде было их великое множество, [растянувшихся] на целую лигу или две, и [порой] мы шли среди этих людей сутки и более и все не могли миновать их. А возле городов и местностей, где есть вода и луга, мы тоже встречали их очень много, а они были так черны от солнца, что казались выходцами из ада, и их было столько, что не видно конца.

Эта земля равнинная и очень жаркая, и потому войско, которое шло за сеньором, передвигалось больше ночами. Отдохнув несколько дней в каком-нибудь месте, где находили воду и пастбища, оно тотчас шло опять дальше [вслед] за ним.

В этих шатрах чакатаев посланники пробыли до вечера, а ночью уехали. На другой день, в пятницу, около полудня подъехали к одному селению, где поели и переждали зной, а ночевать приехали в один большой город, название которого забылось[386]. Город [по площади] большой и ранее был окружен стеной, которая теперь обрушилась. Большая часть его необитаема, там большие дома и мечети. И пробыли [посланники] в этом городе тот день, что приехали, а на другой, в субботу, им оказали большие почести и выдали одежды из камки. В ту же субботу они уехали на хороших свежих лошадях, которых им дали. А ночевали они в чакатайских шатрах. На другой день, в субботу, они уехали оттуда и дул такой сильный ветер, что едва не срывал всадников с лошадей, а был он такой палящий, что казался огнем. Дорога шла по пескам, а ветер поднимал песок и нес его с одного места на другое, засыпая дорогу и людей. В тот день [посланники] несколько раз сбивались с пути и кавалер, что их сопровождал, послал [гонцов] обратно в шатры за проводником, который бы указал им дорогу. По воле Божьей они добрались до хорошего селения, называемого Алибед, и переждали там жару, пока не утих ветер. К ночи они подъехали к другому селению, которое называется Ух (Уш), и, дав лошадям овес, продолжили путь и проехали всю ночь среди небольших селений и множества садов.

На другой день, в понедельник восемнадцатого августа, прибыли в город, называемый Валк (Балх)[387]. Город велик и обнесен широким земляным валом, ширина которого равнялась тридцати шагам, но он осыпался и был пробит во многих местах. Валы делили город на три части и шли вдоль, пересекая его из одного конца в другой. Первая его часть, заключенная между двумя валами, была необитаема, там никто не жил, а было посеяно много хлопка. Во второй части жили люди, но немного, а третья часть — густо заселена. И хотя большинство встреченных нами городов не имели стен, этот был хорошо защищен. В городе посланникам оказали большие почести /40а/ и принесли им много мяса и вина, кроме того, им подарили платье из камки.

В следующий вторник они уехали оттуда и заночевали вблизи одного селения, а в среду ели и отдыхали во время жары в одном городе, ночевали же в поле.

В четверг, двадцать первого августа, подошли к большой реке, называемой Виадме (Аби-Аму)[388]. Это другая река, которая берет начало в Параисе (Парапамис)[389], а шириной она около лиги. Она течет по равнине, но течение ее удивительно быстрое, а [вода] мутная. Зимой она [становится мельче], так как вода в горах замерзает и снег не тает, а когда наступает месяц апрель, [вода] начинает прибывать и прибывает четыре месяца подряд, потом начинает убывать, и река возвращается к своему прежнему виду, а это происходит потому, что летом тают и разрушаются снега. Нам говорили, что прошлым летом река так прибыла, как никогда прежде не случалось. Она так разлилась, что дошла до одного селения, отстоящего на расстояние двух третей лиги, вошла в него и разрушила много домов и причинила большой вред. Эта великая река берет начало на небольшой вершине тех гор и течет по равнинам земли Самарканте, уходит в землю Тарталии и впадает в море Баку[390]. [Эта] река отделяет земли царства Самаркантского от царства Хорасанского.

Сеньор Тамурбек, покорив царство Самарканте, находящееся по ту сторону реки, захотел перейти на эту сторону, чтобы завоевать царство Хорасанское, и приказал построить на этой реке большой деревянный мост на лодках, а когда он и его люди перешли через него, приказал разрушить, а [потом] при возвращении в Самарканте опять велел строить, чтобы перейти со своим войском. По этому мосту перешли [реку] и посланники. Говорят, что он приказал, как только перейдет его войско, [вновь] сломать его. А этот мост не идет от одного берега до другого, а, начавшись с одного конца, тянется долго до того места, где лошади и стада смогут перейти [реку] вброд; а от этого места и дальше уже нет моста. Здесь, около этой великой реки, на равнине Александр (Македонский) сразился с Пором, царем Индии, когда победил его[391].

В тот четверг, когда посланники подъехали к этой большой реке, перешли на ее другой берег. И в тот же самый четверг, когда посланники подошли к этой великой реке, вечером они были уже в большом городе, называемом Термит (Термез)[392]; прежде он относился к Малой Индии, а теперь к империи Самарканте, так как был завоеван Тамурбеком. За этой рекой простирается царство Самарканте, а земля его называется Могалия (Моголистан)[393], а язык мугальский, и этого языка не понимают на этой стороне реки, так как все говорят по-персидски и понимают друг друга, ибо разница между [местным] языком и персидским небольшая. Письмо же, которое используют самаркантцы, [живущие] по ту сторону реки, не разбирают и не умеют читать те, что живут по эту сторону, а называют это письмо могали. А сеньор при себе держит нескольких писцов, которые умеют читать и писать на этом [языке][394]. Земля этого царства Самарканте очень населена, а почва [там] плодородная и всем богата. На этой большой реке есть обычай, который сеньор требует соблюдать: как только он перейдет с одного /40б/ берега на другой, то после него никто не имеет права пройти по мосту и тотчас его ломают. А по реке ходят лодки и перевозят людей с одного берега на другой, и никому из Самаркантского царства не разрешается переезжать на лодке [на другой берег], если он не покажет грамоту или указ с разъяснением, откуда и куда направляется, даже если бы он был и из соседних [владений]. А кто хочет перебраться в царство Самарканте, может это сделать без предъявления какой-либо грамоты. К этим лодкам царь приставил большую стражу, и она собирает значительную пошлину с тех, кто пользуется ими. А эта стража у реки поставлена вот для чего: сеньор привел в самаркантскую землю много пленников из завоеванных им стран для поселения здесь, так как он прилагает много сил для многолюдства и возвеличения ее, [а стражников он поставил для того], чтобы [эти люди] не разбегались и не возвращались в свои земли. И даже когда ехали посланники, они встречали людей сеньора в Персидской и Хорасанской землях, которые, если находили сирот или бездомных или каких-либо бедняков, мужчин и женщин, не имевших ни дома, ни имущества, то силою брали их и уводили в Самарканте для поселения там. Так, одни вели корову, другие осла, барана или двух овец или коз, и когда приходили на [указанное] место, то [местный] совет обеспечивал их [необходимым] по указанию сеньора. И таким образом, как говорили, сеньор привел в Самарканте около ста тысяч лошадей, если не больше.

А этот город Термит, куда посланники приехали в тот день, очень большой и густонаселенный; у него не было ни стен, ни какой-либо ограды. А вокруг располагались сады и множество каналов. Более ничего не могу сказать вам об этом городе, кроме того, что, когда мы вошли в него, ехали так долго, что, добравшись до назначенного места, почувствовали себя утомленными. И все время ехали по многолюдным улицам и площадям, где продавалось множество товаров. В этом городе посланникам оказали много почестей и дали все необходимое, в чем была нужда; также им подарили платье из шелковой ткани. Сюда же прибыл царский гонец, направленный к посланникам, который им сказал, что сеньор послал его приветствовать их и спросить, как им едется, каково [самочувствие] в дороге, хорошо ли с ними обходились и скоро ли можно ожидать [их] прибытия. А когда тот гонец уезжал, [посланники] дали ему платье из камки и также подарили флорентийское платье тому кавалеру, которого сеньор прислал к ним первым и который ехал с ними. Так же поступил и посланник султана вавилонского, бывший вместе с ними. Кроме того, второму кавалеру, присланному к ним сеньором, [подарили] коня, так как у них существует обычай дарить что-нибудь в честь сеньора тому, кто едет куда-нибудь по его приказанию, и [обычай] получать подарки. А по количеству того, что дарится в честь сеньора [государя], судят об их щедрости, и этим они очень гордятся.

В следующую пятницу, двадцать второго августа, после обеда посланники уехали отсюда и ночевали в поле около больших домов. На другой день, в субботу, они ехали по обширной равнине среди множества хорошо населенных деревень и [вскоре] прибыли в одно селение, где им дали все необходимое. В следующее воскресенье [посланники] обедали в большом доме, где сеньор обычно /41а/ останавливается, когда проезжает через эти места. Там им дали много мяса, плодов, вина и много очень хороших, огромных дынь, которыми изобильна эта страна. Обычно, когда дают плоды, то привозят их во множестве и кладут на землю перед посланниками. В тот же день они уехали оттуда и заночевали в поле у реки.

На другой день, в понедельник, они [отдыхали] у подножия одной высокой горы, на вершине которой стояло прекрасное здание крестообразной формы, искусно сделанное из кирпича, со множеством узоров, составленных из разноцветных изразцов. Эта гора очень высокая, [но] в ней есть проход, через который можно пересечь ее по расселине, которая кажется сделанной человеческими руками: с обеих сторон поднимаются высокие горы, а она ровная и очень глубокая. На середине этого прохода находится селение, а над ним вверху громоздится высокая гора. А этот проход в горах называется Железные ворота[395], и во всей этой [местности] нет другого прохода, кроме этого. Он защищает Самаркантское царство со стороны Малой Индии. И нет иного прохода, чтобы проникнуть в земли самаркантские, кроме как через него; так же и жители Самарканте кой империи не могут попасть в земли Индии [иначе], как только через этот проход. Этими Железными воротами владеет сеньор Тамурбек. И они ежегодно приносят ему большой доход, так как [через них] проходят купцы, идущие из Малой Индии в Самаркантское царство и в земли севернее его. Кроме того, Тамурбек владеет другими Железными воротами — возле Дарбанте (Дербент)[396], на краю провинции Тарталии[397], а ведут они к городу Кафе[398], — которые тоже находятся в проходе среди высоких гор между провинцией Тарталией и землей Дарбанте, на пути к морю Баку или Персии. А если жители провинции Тарталии хотят пойти в Персию или в эти земли к Самарканте, то нет другого прохода, кроме этого. И от одних Железных ворот до других будет тысяча пятьсот лиг и более. Знайте, как велик тот сеньор, который владеет, подобно Тамурбеку, этими двумя Железными воротами и всей землей, находящейся между ними, так как он владеет Дарбантом и эти Железные ворота ежегодно приносят ему большой доход. А Дарбант очень большой город, и ему также принадлежат обширные владения. И первые Железные ворота, которые ближе к нам, называются Ворота близ Дарбанте, а другие, дальние, называются Воротами близ Термита (Термеза), граничащего с землями Малой Индии.

Здесь, в этом доме, посланникам подарили коня; в этой земле кони очень славятся своей выносливостью. А эти горы, где находятся Железные ворота, голые и безлесные. Говорят, что ранее в этом проходе от одной горы к другой стояли ворота, сплошь покрытые железом, и никто не смел пройти через них без разрешения. В тот же день [посланники] уехали оттуда и ночевали на открытом месте вершины одной горы. На другой день ели и отдыхали в жаркое время в чакатайских шатрах на берегу /41б/ реки, а вечером выехали и заночевали высоко в горах. В полночь посланники [вновь] тронулись в путь, а ели и отдыхали в одном селении. Здесь умер один из слуг магистра [богословия] Фра Альфонсо Паеса, который был болен.

На следующий день, в четверг двадцать восьмого августа, в час обедни подъехали к большому городу, называемому Кех (Кеш)[399]. Он располагается на равнине, пересекаемой со всех сторон оросительными каналами и ручьями. [Город] окружали селения и сады, а вокруг простиралась равнина, на которой виднелось множество многолюдных селений, каналов, лугов, и [казалось], что эта земля [должна быть] очень красива летом. На поливных землях росли пшеница, виноград, хлопок, дыни и большие плодовые деревья. Город был обнесен земляным валом и [окружен] глубоким рвом, а у ворот его имелись подъемные мосты. Из этого города Кеха был родом сеньор Тамурбек, и здесь же родился его отец[400]. Здесь много больших домов и мечетей, особенно одна, которую Тамурбек приказал построить, [но она] еще не была окончена. В ней находилась большая усыпальница, в которой покоился его отец[401]. Другую усыпальницу Тамурбек приказал построить для себя[402], чтобы быть там погребенным, и она [также] еще не была окончена. Говорили, что когда он был здесь с месяц тому назад, то остался недоволен этой усыпальницей, говоря, что вход [в нее] низок, и велел переделать его; и сейчас там работают мастера. Кроме того, в этой мечети покоится первый сын Тамурбека, которого звали Янгир (Джехангир)[403]. Эта мечеть и усыпальница очень богаты и отделаны золотом, лазурью и изразцами, при ней большой участок с деревьями и водоемами. Каждый день по приказанию сеньора в эту мечеть отправляют двадцать сваренных баранов в память душ отца и сына [Тамурбека], погребенных там. И как только посланники приехали в этот город [Кех], их привели в эту мечеть и сюда им принесли много мяса, фруктов и устроили пир, а когда они откушали, отвезли в большой дворец, где им предоставили помещение.

На другой день, в пятницу, посланников повели осматривать большой дворец, который строился по приказанию царя[404]. Говорили, что уже двадцать лет в нем работали каждый день. И даже теперь трудилось там много мастеров. Во дворце очень длинный вход и очень высокие ворота, и здесь же, при входе, с правой и левой стороны находились кирпичные арки, отделанные изразцами, выложеными разными узорами. А под этими арками находились как бы маленькие комнаты без дверей, то есть [углубления] с полом, выложенным изразцами, а это было сделано для того, чтобы там [могли] сидеть люди, когда во дворце находился сеньор. Сразу же за этими воротами находились другие, а за ними большой двор, вымощенный белыми плитами и окруженный богато отделанными галереями; а среди двора большой водоем, и этот двор занимает в ширину шагов триста, и через него входили в самое большое помещение дворца, куда вела очень большая и высокая дверь, отделанная золотом, лазурью и изразцами — [все] очень искусной работы. А над дверью посередине был изображен лев /42а/ [на фоне] солнца, а по краям точно такие же изображения. Это был герб сеньора самаркантского[405]. И хотя говорят, что этот дворец строился по приказу Тамурбека, я думаю, что его начал строить прежний сеньор Самарканте, так как этот герб, [изображающий] солнце и льва на нем, есть герб сеньора самаркантского, а герб Тамурбека — три круга, [расположенные] таким образом:

Это значит, что он царь трех частей света[406], и этот герб он приказал делать на всех монетах и на всех предметах, которые изготавливаются по его приказанию. И по этой [причине] я думаю, что другой сеньор начал строить этот дворец, еще до Тамурбека. Эти три кружочка наподобие буквы О встречаются и на царских печатях, и он приказывает [тем народам], которые облагаются данью, чтобы также ставили [этот знак] на своих монетах[407].

Через эту дверь входишь в приемный зал квадратной формы, стены которого расписаны золотом и лазурью и [отделаны] изразцами, а потолок весь позолочен. Отсюда посланников провели в верхний этаж, и так как весь дом был отделан золотом, им показали столько помещений и покоев, что сразу и не расскажешь. [Здесь вся] отделка была золотом, лазурью и другими разными цветами, достойная удивления даже в Париже, где искусные мастера. Эта работа [и у них] считалась бы прекрасной.

[Потом им] показали комнаты и покои, предназначенные для самого сеньора и его жен, с необыкновенно богатой отделкой стен, потолка и пола. Над постройкой этого дворца работало много разных мастеров. Потом повели посланников смотреть зал, предназначенный сеньором для пиров и чтобы [там проводить время] со своими женами. [Этот зал] огромен и богатой отделки. А перед ним находится сад со множеством различных плодовых и тенистых деревьев; в нем — много водоемов и искусственных лужаек. А перед входом в сад такое обширное [пространство], что здесь в летнее время у водоемов могло бы сидеть множество народа под сенью деревьев. И так роскошна и богата отделка этого дворца, что для его описания нужно все обойти и осмотреть, не торопясь. А эта мечеть и дворец относятся к самым великолепным постройкам, какие сеньор до сих пор осуществил или велел соорудить. И приказал построить их в честь своего отца, погребенного здесь и уроженца этого города[408]. И хотя он родился в этом городе, однако не принадлежал к тому племени, которое там живет, а был из племени, называемого чакатаи и относящегося к татарам, пришедшим в эту землю из Тарталии, когда они вторично ее завоевали и стали над нею властвовать, как об этом вам позже будет рассказано; а здесь они получили это название чакатаи[409].

Отец Тамурбека был благородным человеком из рода этих чакатаев, но среднего достатка, имел он не более трех или четырех всадников и жил в одном селении недалеко от этого города Кеха, так как их знатные люди больше предпочитают жить в селениях и поле, [нежели] в городах[410]. И этот его сын [Тамурбек] начинал с того, что имел только столько [имущества], чтобы содержать себя и [еще] четырех или пять всадников. И об этом я пишу, ручаясь за достоверность, так, как было рассказано посланникам в этом городе и в других местах. Говорят, что однажды [с помощью] этих четырех или пяти людей он начал забирать силой у своих [соплеменников] один день барана, другой день корову /42б/ и, когда это удавалось, пировал со своими сообщниками. Возможно, поэтому или потому, что он был человеком храбрым, доброго сердца и щедро делился всем, что имел, присоединились к нему и другие люди, так что [вскоре] у него стало триста всадников. Когда их набралось столько, он начал совершать набеги на [другие] земли, грабя и воруя все что можно для себя и своих [людей]; также выходил на дорогу и грабил [проходящих] купцов. Слухи о том, что делал [Тамурбек], дошли до императора самаркантского, который был сеньором этой земли, и он приказал убить его где бы то ни было. А при дворе самаркантского императора было несколько знатных кавалеров чакатаев из его племени. Они так хлопотали за [Тамурбека] перед императором, что он его простил и по царскому соизволению разрешил жить при дворе. И из этих кавалеров [чакатаев], которые выпросили ему прощение, двое теперь живут с ним; одного зовут Омар Тобар, а другого — Каладай-бек[411]. Он сделал их большими сеньорами и владетелями обширных земель. Говорят, что когда [Тамурбек] жил [при дворе] самаркантского императора, то так интриговал против него, что последний был готов отдать приказ убить его; но кто-то предупредил [его], и Тамурбек бежал со своими людьми и начал грабить на дорогах. Однажды он ограбил большой караван купцов и получил всего достаточно[412]. После этого он отправился в землю, называемую Систан, и награбил [там] баранов, лошадей и всего, что попалось [под руку], так как эта земля очень богата стадами. А когда он это совершал, имел при себе около пятисот всадников. Узнав об этом, жители Систана объединились против него. Однажды ночью [Тамурбек] напал на стадо баранов, а в это время пришли люди [из Систана], бросились на него и его сообщников, убили многих, а его сбили с лошади и ранили в правую ногу, после чего он остался хромым, также и в правую руку, после чего он недосчитался двух маленьких пальцев; и бросили его, посчитав мертвым[413]. [Тамурбек] стал передвигаться, как мог, и дополз до шатров каких-то [людей], кочующих в поле, откуда [вскоре] ушел, а оправившись, опять стал собирать своих людей. А этого самаркантского императора недолюбливали его подданные, особенно простой люд, горожане и некоторые знатные. Они сказали Тамурбеку, чтобы он убил императора и [тогда] они его поставят у власти. И дело дошло до того, что однажды, когда император направлялся в какой-то город недалеко от Самарканте, Тамурбек напал на него, а тот бежал в горы и попросил встретившегося человека укрыть его и вылечить [от ран], обещая сделать его богатым, и отдал ему дорогое кольцо, которое носил. А тот человек вместо того, чтобы укрыть его, сказал о нем Тамурбеку, который тотчас явился и убил его[414]. Потом он пошел на город Самарканте, взял его, захватил [власть], забрал жену [прежнего] государя и женился на ней, и теперь она считается его старшей женой, а зовут ее Каньо (Биби-Ханым)[415], что значит большая царица или великая императрица. А после этого он покорил империю Хорасания, воспользовавшись враждой двух братьев, сеньоров ее, склонив на свою сторону [жителей области][416]. Он объединил империи Самар-кантскую и Хорасанскую и таким образом положил начало своему государству.

Одним из тех, кто примкнул к Тамурбеку и помогал ему во всем с тех пор, как он начал возвышаться, был один чакатаи из его племени, самый доблестный из его сподвижников. [Тамурбек] женил его на своей сестре и сделал правителем многих людей. А у него был сын по имени Яса (Джеханшах) Мирасса[417], который теперь самый близкий к сеньору человек. Он сеньор многих обширных земель, начальник царского войска, подобно коннетаблю, так /43а/ что, кроме [великого] сеньора, никто не имеет столько власти над войском, как он, а войско и подданные сеньора довольны им.

Причина, по которой эти татары пришли в эту землю и назвались чакатаями, следующая: в давние времена был в Тарталии император родом из татарского города Дорганчо[418], что означает Сокровище мира. [Этот император] владел обширной землей, которую завоевал, а подойдя к концу [дней своих], оставил четырех сыновей, которых звали: одного Габуй, другого — Чакатай, третьего — Есбек и четвертого — Чаркас[419]; все они были детьми одной матери. Перед смертью отец разделил свои владения и дал каждому его часть, а сыну, которого звали Чакатай, выделил эту империю Самарканте и еще другую землю. И завещал всем своим сыновьям [жить в дружбе] и не ссориться, [говоря], что пусть они знают, что в тот день, как возникнет [вражда] между ними, они погибнут. Этот Чакатай был человеком храбрым, смелым, мужественным. [Постепенно] братья стали завидовать друг другу, потом пошли распри, и стали они воевать один с другим. Когда [жители] земли Самаркантской узнали об этих распрях, они восстали и убили [Чакатая] и многих его людей и поставили императором одного из своего племени[420]. После этого Чакатая осталось в этой земле много людей [его племени], у которых было имущество и дома, где они жили. А после того, как их сеньор был убит, местные стали называть этих оставшихся татар чакатаями, и отсюда пошло их название. Из этого рода татар-чакатаев, что остались жить там, был и Тамурбек и другие чакатаи, что служили ему, и многие из жителей Самарканте также теперь называются так из-за той известности, какую эти чакатаи приобрели, хотя они совсем и не их племени.

Посланники остались в этом городе Кехе тот четверг, когда прибыли, и пятницу до вечера, а [вечером] уехали оттуда и заночевали в одном селении, а на другой день, в субботу тридцатого августа, они обедали в большом доме, принадлежащем [великому] сеньору. Этот дом стоял на равнине у реки, среди огромного прекрасного сада[421]. [Вскоре] они уехали оттуда и остановились на ночлег в большом селении, [находящемся] на расстоянии полутора лиг от Самарканте и называемом Месер. А кавалер, сопровождавший посланников, сказал им, что хотя они могут сегодня же отправиться в Самарканте, однако он не позовет их туда, пока не даст знать великому сеньору, и что он хочет послать своего человека с известием, что они прибыли, и в ту же ночь тот человек ушел [с этим известием] к сеньору. На другой день на рассвете он вернулся [с ответом]: сеньор велел кавалеру взять [испанских] посланников и посла вавилонского султана, ехавшего вместе с ними, и отвезти их в сад, находящийся поблизости от этого селения, и там ждать, пока он не пришлет сказать, что [дальше] делать.

В воскресенье утром, тридцать первого августа, привезли посланников в этот сад, обнесенный глинобитной стеной, которая тянулась на целую лигу. Там было много разных плодовых деревьев, [а среди них] цитронов и лимонов, [также] имелось шесть больших водоемов, а посередине [сада] бурлил поток, пересекавший его насквозь. От одного водоема к другому шли аллеи, наподобие улиц, [обсаженные] большими, высокими и тенистыми деревьями. А внутри этих [обсаженных] деревьями аллей имелись ходы, охватывающие весь сад. От этих [главных] аллей отходили другие, соседние, так что можно было ходить [всюду] и осмотреть весь сад; /43б/ а от этих [боковых] аллей шли еще другие, [более мелкие].

[Среди сада] находился насыпной холм, наверху ровный и окруженный частоколом. Посередине его возвышался прекрасный дворец со множеством покоев, богато отделанных золотом, лазурью и глазурованными изразцами[422]. А этот холм, на котором стоял дворец, был окружен глубоким рвом, наполненным водой, так как в него постоянно вливается вода из водовода. Чтобы подняться на этот холм, где расположен дворец, имелось два моста с одной и другой стороны [его]. На другом конце этих мостов было двое ворот, а потом [уже] шла лестница, по которой поднимались наверх холма; так что дворец был хорошо укреплен. В саду разгуливали олени и множество фазанов, которых сеньор велел напустить туда. Из сада шел проход в большой виноградник, по размеру равный [самому] саду, который также был обнесен глинобитной стеной. У стены, ограждающей виноградник, шел ряд высоких деревьев, казавшихся очень красивыми. Этот дом с садом назывался Талисия, а на их языке Кальбет (Гюль-Баг)[423]. Здесь в саду посланникам дали много мяса и всего, в чем была нужда. Они приказали поставить на лугу возле оросительного канала шатер, который везли с собой, и стали ждать.

В четверг, четвертого сентября, прибыл в тот сад один кавалер, родственник сеньора, который сказал посланникам, что сеньор сейчас занят отправкой послов императора Тотамиха (Тохтамыша) и поэтому не может встретиться с ними. А чтобы они не сердились и немного развлекались, он прислал к ним и к послу султана [вавилонского] этого кавалера, чтобы устроить праздник и дать пир в тот же день. Они привезли много баранов, сварили и приправили их, зажарили лошадь, приготовили разными способами рис, доставили много фруктов и подали [посланникам]. После трапезы подарили им двух коней, платье из камки и шапку. Посланники остались в этом саду с последнего воскресенья августа месяца до понедельника восьмого сентября.

В тот день сеньор прислал за ними, желая их видеть; а он обычно не принимает сразу [прибывших] послов, а только по прошествии пяти или шести дней, и чем именитее посланники, которые к нему приезжают, тем позже он их принимает. В тот самый понедельник, восьмого сентября, [посланники] отбыли из того сада и дома, где останавливались, и направились в город Самарканте. От того сада до города простиралась равнина с садами, домами, базарами, где продавались разные вещи. Около трех часов добрались до большого загородного сада и дома, где пребывал сеньор.

Как только они прибыли, их провели в один дом, стоящий рядом, и к ним явились два кавалера, которые сказали, чтобы [посланники] отдали [им] те вещи и подарки, что привезли сеньору, что они их приведут в порядок и передадут тем людям, которые их [позже] поднесут [ему]; так распорядились мирассы, приближенные сеньора. Посланники вынуждены были отдать [привезенные ими вещи] этим двум кавалерам; те, [в свою очередь], передали их тем людям, которые должны были их нести в [определенном] порядке к сеньору.

А отдав подарки, посланники пошли вместе с ними. То же [самое] должен был сделать и посланник султана вавилонского с подарком, который он привез [Тамурбеку]. Как только понесли подарки, посланников взяли под руки и повели.

Входная дверь в тот сад была /44а/ очень большая и высокая, прекрасно отделанная золотом, лазурью и изразцами; у этой двери стояло много привратников с палицами в руках, так что никто не смел подойти к двери, даже если было много народу. Войдя, посланники сразу же увидели шесть слонов с деревянными башенками и с двумя флажками на каждой. На слонах сидели люди, которые заставляли их веселить народ. А их повели дальше, и они увидели [тех] людей, которые несли отданные им вещи и подарки, хорошо разложенные на руках. Потом посланников заставили встать перед подарками и немного подождать, после велели им сказать, чтобы шли. И все время они шли с теми двумя кавалерами, которые вели их под руки, и с ними был [тот] посланник, которого Тамурбек посылал к сеньору королю Кастилии; над ним смеялись [все], кто его видел, так как он был одет по-кастильски.

Посланников подвели к одному старому кавалеру, сидящему на возвышении. Это был сын одной из сестер Тамурбека, и они поклонились ему; потом их подвели к маленьким мальчикам, сидящим [тоже] на возвышении; это были внуки царя, и они им также поклонились[424]. Здесь [у посланников] спросили письмо, которое сеньор король посылал Тамурбеку, и они его отдали. Взял письмо один из этих мальчиков, как сказали, сын Мирассы Миахи (Мираншаха)[425], старшего наследника сеньора. Эти три мальчика, тотчас встали и понесли письмо к сеньору. И тогда велели посланникам идти [вперед]. Сеньор находился как бы у входа, перед дверью, ведущей в прекрасный дом, что там был, и восседал на возвышении, стоящем на земле, а перед ним был фонтан, струи которого били высоко вверх, а в фонтане плавали красные яблоки.

Сеньор восседал на шелковой расшитой маленькой подстилке, а локоть его покоился на круглой подушечке. Он был одет в гладкое шелковое платье без рисунка, на голове носил высокую белую шапку с рубином наверху, с жемчугом и драгоценными камнями.

Как только посланники увидели его, поклонились, припав на правое колено и скрестив руки на груди; потом подошли ближе и поклонились снова; далее еще поклонились и остались коленопреклоненными. Сеньор приказал им встать и подойти ближе. И кавалеры, ведущие их под руки, отстали, так как не смели подойти ближе, и три мирассы, стоящие перед сеньором, самые приближенные, которых звали одного Хамела к Мирасса (Шах-Мелик)[426], другого — Борундо (Бурундук?)[427]Мирасса и третьего Норадин (Шейх Hyp ад-дин) Мирасса[428], приблизились, взяли посланников под руки и подвели всех к сеньору и поставили на колени. А сеньор сказал, чтобы они подошли [еще] ближе для того, чтобы рассмотреть их хорошенько, так как он плохо видел из-за старости и почти не мог поднять веки[429]. Он не подал им руки для поцелуя — этого нет у них в обычае, и никому из великих сеньоров они не целуют руки, так как высокого мнения о себе. Потом он обратился к ним с вопросом: «Как поживает сеньор король, мой сын, как его дела и как здоровье?» /44б/ И посланники ответили и разъяснили цель своего посольства; он выслушал все, что они хотели сказать. Когда они кончили, Тамурбек обратился к кавалерам, сидевшим у его ног, из которых один, говорят, был сыном сеньора Тотамиха (Тохтамыша), правившего в Тарталии, а другой — из рода императоров самаркантских[430], а прочие были важными лицами из рода самого сеньора, и сказал им: «Посмотрите на этих посланников, которых прислал ко мне мой сын, король Испании, первый из всех королей, какие есть у франков, что живут на краю мира[431]. Они на самом деле великий народ, и я благословляю моего сына, короля [Испании]. Было бы достаточным, если бы он прислал вас только с письмом, без подарков, так как я очень рад узнать о его здоровье и делах, [не меньше, чем] получить подарки».

А письмо, которое прислал сеньор король, держал внук сеньора [Тамурбека] высоко перед ним; а магистр богословия сказал толмачу, чтобы тот передал сеньору, что это письмо, которое прислал ему его сын король, никто не сумеет прочесть, кроме него, и что, когда его милости будет угодно послушать, он прочтет. Тогда сеньор взял письмо из рук своего внука, развернул его и сказал, что сейчас хотел бы его прочесть. А магистр отвечал, что, если его милости угодно, [он готов]. Тогда [Тамурбек] ответил, что после пришлет за ним, когда он уединится на досуге, и там он прочтет [письмо] и скажет, чего они хотят [от короля Кастилии].

Потом их подняли, повели и усадили на возвышении, с правой стороны от сеньора. А мирассы, которые вели их под руки, посадили их ниже посла, присланного к Тамурбеку императором Чайсканом, правителем Катая[432], которого он прислал требовать ранее ежегодно уплачиваемую дань. Когда сеньор увидел, что [испанские] посланники сидят ниже посла катайского сеньора, он приказал, чтобы они [сели] выше, а тот ниже их. И как только их рассадили, появился один из царских мирасс и сказал катайскому послу, что сеньор приказал, чтобы послы короля Испании, его сына, и прочие сидели выше его, а он, посланник разбойника, бесчестного человека и врага, чтобы сидел ниже их, что, если Богу будет угодно, он скоро его повесит, чтобы в будущем не смел объявляться с таким [намерением][433]. С этих пор [всегда] на всех празднествах и пирах, какие устраивал сеньор, их сажали в таком порядке.

Объявив это, сказали толмачу, чтобы он объяснил [испанским] посланникам, как сеньор заботился о них. А этот сеньор Катая называется Чуйскан, что значит император девяти империй, а чакатаи в насмешку называют его Тангус, что значит свинья[434]. Он владетель обширной земли, и ранее Тамурбек платил ему дань, а теперь не хочет.

Как только рассадили по порядку [испанских] посланников и многих других послов, прибывших туда из разных стран, и прочих людей, подали много вареной, соленой и жареной баранины и, кроме того, жареную конину. А эту баранину и конину, что приносили, клали на круглые очень большие выделанные кожи с ручками, за которые их брали, чтобы /45а/ нести. Когда сеньор потребовал мяса, слуги потащили эти кожи к нему, потому что их нельзя было нести, так как на них было [положено] очень много мяса и они могли лопнуть. Как только [слуги] подошли примерно на [расстояние] двадцати шагов от сеньора, явились кравчие, чтобы разрезать [мясо], и стали на колени перед кожами; они были в передниках и в кожаных нарукавниках, чтобы не запачкаться. [Кравчие] взяли это мясо и начали резать на куски и класть в золотые и серебряные миски и даже в глиняные обливные и еще в другие, называемые фарфоровыми, которые очень ценятся и дорого стоят. Самым любимым блюдом, которое они приготовили, были цельные лошадиные окорока, от [самой] спины, но без кости, и их положили на десять золотых и серебряных блюд и туда же добавили бараньи окорока с костью, но без [коленного] сустава. На эти же блюда положили круглые куски лошадиных почек, величиною с кулак, и целые бараньи головы. Потом таким же образом подготовили много других кушаний, и когда сделали столько, что стало достаточно, поставили их рядами одно перед другим. Потом пришли слуги с мисками бульона, бросили в него соль и дали ей раствориться, после разлили его понемногу по блюдцам как подливу. Затем взяли тонкие хлебные лепешки, сложили их вчетверо и положили поверх мяса на эти блюда. Когда [все подготовили], мирассы, приближенные сеньора, и другие знатные, что там были, взяли эти блюда вдвоем или втроем, так как один человек не мог бы их нести, и поставили перед сеньором, посланниками и кавалерами, которые там были. Сеньор велел отнести посланникам в знак уважения два блюда из тех, что стояли перед ним. Как только подали это мясо, тотчас его убрали и принесли другое. У них принято, чтобы то мясо, которым их угощают, отсылать к ним домой, и если этого не сделают, считается оскорблением; а этого мяса нанесли столько, [что нельзя] не удивляться. Другой их обычай [таков]: когда мясо принимают от посланников, то передают его их людям, чтобы отнести [к ним домой]. И так много этого мяса наставили перед людьми посланников, что если бы они [могли] унести его, то хватило бы на полгода.

После того как убрали вареное и жареное, подали много тушеной баранины, клецек и других блюд, приготовленных разными способами. А потом принесли много плодов, дынь, винограда, персиков и подали пить из золотых и серебряных кувшинов кобылье молоко с сахаром, очень вкусное питье, которое они готовят на летнее время.

После трапезы перед сеньором прошли люди, несшие на руках подарки, которые прислал ему сеньор король [Кастилии] и также подарки, присланные султаном вавилонским. Потом прогнали перед сеньором около трехсот коней, подаренных ему в тот день. Окончив [все] это, посланников подняли и увели [оттуда], приставив к ним кавалера, который бы охранял их и заботился, чтобы у них было все необходимое. А этот кавалер был главный царский привратник; он отвез их и после султана вавилонского в [отведенное] помещение, находящееся недалеко от дома, где жил сеньор. Там [также] был сад и достаточно воды.

Когда посланники /45б/ уехали от царя, он приказал принести подарки, которые прислал король [Кастилии], принял их и остался очень доволен. Красным сукном он тотчас поделился со своими женами, прежде всего со старшей, которую звали Каньо (Биби-Ханым)[435] и которая была с ним в этом саду. А подарки султана [вавилонского] и других, которые ему поднесли в тот день, [Тамурбек] не принял, и их отдали тем людям на хранение. Они взяли их и держали три дня, пока сеньор не соизволил принять. Обычай его таков: не принимать подарков до прошествия трех дней. А этот сад и дом, где сеньор принимал посланников, называется Диликаха (Дилькуша)[436], и в этом саду стояло много шатров из шелка и других [тканей]. Сеньор остался в этом доме с садом до следующей пятницы и уехал оттуда в другой очень богатый дом с садом, который он тогда приказал строить и который назывался Байгинар (Баг-и Чинар)[437].

В следующий понедельник, пятнадцатого сентября, сеньор отбыл из этого дома с садом в другой, [также] чрезвычайно красивый. У этого сада очень высокие и красивые ворота, сделанные из кирпича и по-всякому украшенные изразцами, лазурью и золотом. В тот день сеньор приказал устроить большой пир и пригласить посланников, многих своих родственников, мужчин и женщин, и других гостей. Этот сад очень велик. В нем много плодовых деревьев и [деревьев], дающих тень. Там были аллеи и дорожки, огороженные деревянной оградой, по которым прохаживались люди. В саду поставлено много шатров и устроено навесов из цветных ковров и шелковых тканей разных цветов, украшенных вышитыми вставками и обычным способом.

А посередине этого сада стоял очень красивый дом, выстроенный в виде креста и богато отделанный. В самом доме было три алькова, где [можно] поставить кровати или возвышения; и пол и стены были покрыты изразцами. Прямо при входе находился самый большой из этих альковов и в нем — большой серебряный с позолотой стол, высотой в человеческий рост и шириной в три локтя, а перед ним — ложе, [устланное] маленькими подстилками из камки и других шелковых тканей, расшитых золотом, положенными одна на другую. Здесь садился сеньор, а стены были покрыты шелковыми занавесями розового цвета. А эти занавеси были украшены серебряными позолоченными бляшками, с хорошо вправленными изумрудами, жемчугом и другими [драгоценными] камнями. [Сверху] свисали шелковые полотнища шириною в пядь, доходящие донизу и украшенные так же, как и занавеси. С этих полотнищ свисали разноцветные шелковые кисти, а когда налетал ветер, они раскачивались в разные стороны, и было очень красиво. Перед входом в этот альков, [сделанный] в виде большой арки, висела такая же занавесь, тоже украшенная, на шестах, подобных копьям, и со свисавшими до пола большими кистями на шелковых шнурах. Другие альковы были убраны иными украшенными занавесями, а на полу лежали ковры и тростниковые циновки. А посередине этого /46а/ дома, перед дверью, стояло два стола из золота на четырех ножках, и столы и ножки [как бы] составляли единое целое. Они были длиной пядей в пять и шириной — в три. На них стояли семь золотых кувшинов, два из которых украшены крупным жемчугом, изумрудами и бирюзой, вставленными с наружной стороны, и в каждом из них у носика был [вправлен] рубин. Кроме того, [здесь] стояло шесть золотых круглых чашечек, одна из которых изнутри была украшена крупным круглым и редко [встречающимся] жемчугом, а посередине был вставлен рубин, величиной в два пальца, прекрасного цвета.

На этот пир [по повелению] сеньора были приглашены [испанские] посланники. Когда приехали их приглашать туда, где они жили, с ними не оказалось толмача, и [прибывшие] стали ждать его. Когда же прибыли [на пир], то сеньор уже откушал и велел сказать им, что, когда в другой раз он их будет приглашать, они обязаны прибывать тотчас и не дожидаться толмача. На этот раз он их прощает, так как он устроил этот праздник в их честь, чтобы они [имели возможность] увидеть его дом, родню и полюбоваться [всем]. Сеньор очень разгневался на своих мирасс за то, что посланники не прибыли [вовремя] на пир и с ними не оказалось толмача и что в его отсутствие не пришли [с ними] мирассы, управлявшие его домом. Послали за толмачом и сказали ему: «На тебя сеньор гневается и сердится за то, что ты не был с посланниками франков. И для твоего радения и чтобы ты всегда был готов к исполнению [обязанностей], приказываем, чтобы тебе проткнули ноздри, продели в них бечевку и протащили по всей орде по справедливости». И не успели это сказать, как другие люди ухватили его за ноздри, чтобы проткнуть, но кавалер, который привез посланников по приказанию сеньора, находившийся там, стал просить за него и спас [его] от беды.

А сеньор послал к посланникам, [туда], где они проживали, сказать, что так как они не были на празднике, то он хочет, чтобы они получили [причитающуюся] им долю, и прислал пять баранов и два больших кувшина вина. На этот праздник собралось много народа, как знатных женщин, так и кавалеров из [царской] свиты и других людей. И хотя посланники не видели ни сада, ни этого дворца, ни его покоев, но все это видели некоторые из их людей, которых возили туда и все им показали, чтобы они могли [все] осмотреть и всем налюбоваться.

В следующий понедельник, двадцать второго сентября, сеньор отбыл из этого дворца и направился в другой, тоже с садом, как и первый. Он был обнесен высокой стеной четырехугольной формы, и на каждом его углу высилась высокая круглая башня; стена была очень высока и такой же работы, как эти [башни]. Посередине [сада] стоял большой дом в виде креста с большим водоемом перед ним. Этот дворец был гораздо больше, чем в других садах, которые они видели до этого, и отделан богаче золотом и лазурью.

[Все] эти дворцы с садами находились за городом. А этот сад с дворцом назывался Багино (Баг-и Hay)[438]. Здесь сеньор [также] устроил большой праздник, на который были приглашены посланники и собралось много народа. И на этом пиру сеньор приказал пить вино и пил его сам, так как они не смеют пить его на людях или тайком без [царского] соизволения. Вино они подают /46б/ до еды столько раз и так часто, что делаются пьяными, и для них праздник не праздник и веселье не веселье, если они не напьются допьяна. Те, что подносят, стоят на коленях, и как только выпита одна чашка, подают другую, [как будто] у них нет другого занятия, как только это. А когда один устает наливать, приходит другой и только и делает, что разливает [вино]. И не думайте, что один подносит многим, а [только] одному или двум, чтобы заставить их выпить больше. А если кто не хочет пить, говорят, что он оскорбляет сеньора, так как все пьют по его воле. И даже большие чаши наливают доверху и никто не смеет недопить, а если кто оставит, то у него не берут [обратно], заставляя [выпить до дна]. И пьют из одной чаши раз или два. А если предложат выпить за здоровье сеньора или поклянутся его головой, то должны выпить все до последней капли. А тот, кто поступает так и больше [всех] пьет, про него говорят бахадур, что значит храбрый человек. А того, кто отказывается пить, заставляют, даже если он и не хочет.

В тот день, до того как посланники прибыли к сеньору, он прислал к ним одного своего мирассу, с которым отправил им кувшин вина и просил передать, чтобы они выпили этого вина столько, чтобы быть веселыми по приезде к нему. И когда они прибыли [на пир], их посадили как и прежде; [все] долго пили, [потом] подали мясо. Здесь было много жареной конины, вареной и жареной баранины, [мясных] солений и много риса, приготовленного разными способами по их обычаю. А после еды вошел один из мирасс сеньора с серебряной чашей в руках, полной серебряных монет, называемых тага (теньга)[439], и разбросал их над посланниками и другими гостями, находившимися там. И разбросал их столько, сколько захотел, а оставшиеся в чаше высыпал в полы [платья] посланников. После этого сеньор приказал одеть посланников в платье из камки. Посланники трижды перед государем преклоняли колени, как у них было принято, и он велел сказать им, чтобы назавтра они прибыли к нему на обед.

На другой день, двадцать третьего сентября, сеньор перебрался в другой дворец с садом[440], что был поблизости от того, называемого Диликайа (Дилькуша), где он устроил большой пир, на который собралось много людей из царского войска, получивших приказ прибыть, так как жили они в других местах. На этот пир прибыли и посланники. А этот сад и дворец очень красивы. На пиру сеньор был очень весел, пил сам [так же], как и те, что находились [рядом] с ним. По их обычаю, подали много мяса: баранины и конины. А после еды сеньор приказал выдать посланникам платье из камки, и они вернулись в свое жилище, находящееся недалеко от царского [дворца]. А на эти праздники собиралось столько людей, что когда подходили к тому месту, где был сеньор, невозможно было пройти, если бы не стражники, бывшие при посланниках, расчищавшие для них дорогу, а пыль стояла такая, что и лица и одежда были одного цвета. Перед этими садами расстилались обширные поля, по которым протекала река и множество каналов[441]. В этих полях /47а/ сеньор приказал поставить много шатров для себя и своих жен и велел всему своему войску, разбросанному по станам и стойбищам его земли, чтобы оно собралось здесь, каждое на своем месте, поставило шатры и пришло со своими женами на эти праздники и свадьбы, которые он намеревался устроить.

А когда были поставлены шатры сеньора, уже каждый знал, где должен ставить свои, от старшего до младшего каждый соблюдает свое место, и все делается по порядку и без шума. И не прошло трех или четырех дней, как были установлены вокруг царских шатров около двадцати тысяч [других], и каждый день стекались сюда люди со всех сторон. И вместе с этой его ордой всегда кочуют мясники и повара, торгующие жареным и вареным мясом, и другие люди, продающие ячмень и плоды, и пекари, [разжигающие] свои печи, замешивающие и продающие хлеб. Всевозможных умельцев и мастеров можно найти в его орде, и все распределены по определенным улицам. [Кроме того], они везут за собой всюду, куда идет войско, бани и банщиков, ставящих свои шатры и устраивающих помещения для железных бань, то есть горячих и с котлами внутри, в которых держат и греют воду и [все], что нужно [для этого]. И таким образом каждый, кто приходил [в орду], уже знал свое место. А сеньор приказал перевести посланников в дом с садом, недалеко от того места, где стояла орда, чтобы быть поближе [к ней]; этот дом с садом [также] принадлежали сеньору.

В понедельник, двадцать девятого сентября, сеньор отправился в город Самарканте и остановился в одном доме, [находившемся] при самом въезде в город. Этот дом сеньор приказал построить в честь матери своей жены Каньо (Биби-Ханым); она была погребена здесь же, в усыпальнице внутри здания. Дом этот был очень роскошен и [имел] прекрасное убранство. У них нет привычки много обставлять свои жилища, но этот имел достаточно обстановки, [хотя] еще и не был достроен и в нем работали каждый день[442].

В тот день сеньор приказал устроить пир и велел [при- быть] на него посланникам. [Тамурбек] отдал приказ устроить пир, так как хотел принять послов, прибывших из земель, граничащих с владениями Катая и прежде относившихся к нему[443]. Эти посланники прибыли в тот день и были одеты таким образом: на самом главном из них было платье, напоминающее кафтан из меха, мехом наверх, а мех был скорее старый, чем новый; на голове его была маленькая шапочка и веревочка на груди, а шапочка так мала, что с трудом налезала [на голову] и едва не падала. И все те, кто был с ним, были одеты в меха; один мехом наружу, другие — вовнутрь и были так одеты, что казались кузнецами, имеющими дело с железом. Они привезли сеньору в подарок невыделанные куньи меха, соболей, белых лис и соколов. Были они христиане, наподобие катайских, и они прислали посольство, чтобы просить [Тамурбека] дать им в правители и повелители одного из внуков сеньора Тарамиха (Тохтамыша), бывшего императором в Тарталии и находившегося при нем.

Сеньор в тот день долго играл в шахматы с некоторыми заитами (сейидами), а заитами они называют людей, происходящих из рода Магомата (Мухаммеда)[444]. /47б/ В тот день [сеньор] не пожелал принять подарки от этих посланников, однако их принесли [ему] для осмотра.

В четверг, второго октября, сеньор прислал за посланниками в сад, где они жили, одного кавалера, бывшего главным его привратником, и он сказал им, что сеньор направил его передать, что хорошо знает, что франки пьют вино каждый день, но теперь в его присутствии они не пьют, сколько хотят, когда их угощают; поэтому он посылает к ним [вино], чтобы устроить пир. [Пусть] они едят и пьют, сколько хотят. А для этого [государь] послал им десять баранов и лошадь для угощения и меру вина. Когда кончился это пир и было выпито вино, посланников одели в платье из камки, рубашки и шапки и привели еще коней, присланных сеньором в подарок.

В понедельник, шестого октября, сеньор устроил большой праздник на том месте в поле, где стояла его орда, как они называют стан. Он приказал, чтобы все его родственники и жены и жены его сыновей и внуков, что там были, его приближенные мирассы и все его люди, рассеянные по полям, прибыли туда и [ждали] приказания. В тот день посланников привезли туда, где стояла орда. Приехав, они увидели много красивых шатров, большая часть которых располагалась по берегу реки; они были очень красивы на вид и стояли близко один к другому. Посланников провели по улицам, где продавались разные вещи, необходимые для людей из войска, [собирающихся] в поход. А когда посланники уже приблизились к тому месту, где стояли шатры сеньора, их [усадили] под навес, сделанный из льняной ткани и украшенный кусочками другой, разных цветов. [Навес] был длинный и поднят на двух палках и натянут на веревках. В поле виднелось много таких навесов; их делают такими длинными и высокими, чтобы они заслоняли солнце и пропускали воздух. Поблизости от этих навесов | стоял большой и высокий павильон, сделанный наподобие шатра, но только квадратный и высотой не менее трех копий, если не больше: стороны его не доходили до земли почти [на длину] копья, а шириной он был шагов в сто.

Четырехугольный павильон имел круглый сводчатый потолок, опиравшийся на двенадцать столбов, таких толстых, как человек в груди; он был расписан лазурью, золотом и другими цветами. А от одного угла до другого было три столба, сделанных из трех частей, скрепленных вместе. Когда [столбы] ставили, то поднимали их с помощью колес, как у телеги или у ворота. В разных местах они крепились ободьями, которые помогали поднимать их [при установке]. С верхнего свода, с потолка вниз по столбам спускались полотнища шелковой материи, прикрепленные к ним. А так как [эти полотнища] были привязаны, то образовывали арки между столбами.

Снаружи этого павильона было некое подобие крыльца, также четырехугольного, а поверху соединенного с самой постройкой,

Это крыльцо покоилось на двенадцати столбах, но не таких толстых, как те, что внутри; так что всего опор в этом павильоне было тридцать шесть. Он, видимо, был сделан из пятисот натянутых цветных веревок. Внутри /48а/ его лежал красный ковер, [отделанный] всевозможными и красиво вшитыми из различных многоцветных тканей вставками, в некоторых местах прошитыми золотыми нитками. А посередине потолка было самое богатое изображение, с четырех сторон обрамленное фигурами четырех орлов со сложенными крыльями. Снаружи этот павильон был покрыт шелковой тканью в белую, темную и желтую полоски, похожую на сарсан[445]. В каждом углу павильона стоял столб, уходящий ввысь, и на нем [было] изображение медного яблока, а выше — луны. В самом высоком месте павильона [также] стояли четыре столба, выше первых, и на них [тоже] были изображены яблоки и луны. А над павильоном, между столбами, высилась башня с зубцами, [сделанными] из шелка разными способами, с дверью, через которую можно было войти в нее. Когда ветер дул в самом павильоне и между столбами, люди поднимались вверх и шли, куда хотели. Так обширен и так велик этот павильон, что казался замком. Его размеры и высота приводили в изумление, а красот в нем было гораздо больше, чем возможно описать. В этом павильоне с одной стороны находилось возвышение из ковров, куда были положены один на другой три или четыре подстилки; это возвышение предназначалось для сеньора. Слева стояло другое возвышение из ковров, немного поодаль от первого, а рядом с ним — третье, более низкое. А вокруг павильона была ограда, как у города или замка, из разноцветной шелковой ткани, расшитой всевозможными вставками с зубцами поверху и с веревочками с наружной и внутренней сторон, на которых она держалась. А внутри были столбы, поддерживающие [ограду]. Ограда была круглой и шириной около трехсот шагов, а высотой с всадника, сидящего на коне. В ограде был очень высокий вход в виде арки с дверьми вовнутрь и наружу, в которой одна дверь запиралась, такой же работы, как и сама [ограда]. Над входом возвышалась четырехугольная башня с зубцами, и хотя эта ограда была украшена множеством узоров, эта дверь, арка и башня были лучшей работы, чем [все] прочие. Эту ограду они называют салапарда (сарапарде). А внутри этой ограды было много шатров и навесов, устроенных по-разному. Среди этих [шатров] стоял один очень высокий, не натянутый на веревках, круглый, стены которого были из прутьев толщиной в копье или больше, переплетенных между собой, подобно сети, а над ними возвышался как будто купол, тоже из прутьев, очень высокий. Этот купол и стены шатра были связаны между собой лентами шириной в руку, доходившими донизу и привязанными также к кольям, вбитым у стен шатра. Этот шатер был так высок, что нельзя было не удивляться, что он держится [только] при помощи этих лент. Поверху [шатер] покрыт красным ковром, а изнутри обшит хлопковой [тканью], подобно одеялу, чтобы не проникало солнце. На нем не было никаких вышивок, ни узоров, только снаружи его опоясывали белые перекрещивающиеся полосы, идущие вдоль. Эти полосы были украшены /48б/ серебряными позолоченными бляшками, величиной в ладонь, с вставленными в них разными способами [драгоценными] камнями. А кругом всего этого шатра по его середине шла белая льняная полоса в мелкую складочку, как оборка на юбке, вышитая золотыми нитками. И когда дул ветер, складки этого полотна разлетались в разные стороны, и было [это] очень красиво. В шатер вел высокий вход с дверью, сделанной из тонкого тростника, прикрытого красным ковром. Рядом с этим шатром был другой, очень богатый, натянутый на веревках, из красного бархатного ковра. Здесь же стояло четыре других шатра, соединенных между собой, так что из одного можно было пройти в другой; а между ними проходила как бы улица, а сверху [все] они были накрыты. Внутри этой ограды стояло [еще] много других разных шатров. Так, у самой ограды был другой, такой же большой шелковый шатер, сделанный так, что казался изразцовым, и в нем были в некоторых местах открыты окошки с дверцами, но в окошки никто не мог войти, так как там были [вставлены] сетки, сделанные иэ узких шелковых ленточек. А в середине этой ограды стоял другой, очень высокий шатер, такой же, как и первый, и из такой же красной ткани и с такими же серебряными бляшками. Эти шатры были такие высокие, как три боевых копья и даже больше, а на самом верху сидел сделанный из серебра с позолотой огромный орел с расправленными крыльями, a ниже его, на расстоянии полутора саженей от входа в шатер, стояли три серебряные позолоченные фигурки соколов, один с одной стороны, а другой — с другой, поставленные по порядку[446]. У этих соколов были распущены крылья, как будто они хотели улететь от орла. Клювами [соколы] были обращены к орлу, а крылья их были расправлены. А у орла вид был таков, будто он собирался напасть на одного из них. Этот орел и эти соколы были прекрасной работы и так [хорошо] поставлены, что казались совершенством. Перед дверью в шатер был навес из шелковой разноцветной ткани, который затенял вход и защищал шатер от солнечных [лучей]. И смотря по тому, где было солнце, туда же перемещался навес, так что он постоянно закрывал шатер. Первая ограда и шатры [в ней] принадлежали первой, старшей жене сеньора, которую звали Каньо (Биби-Ханым), а другая — второй жене, называвшейся Кинчикано (Кичик-Ханум)[447], что означает младшая сеньора. Рядом с этой оградой была другая, из иной ткани, с множеством шатров и навесов. А там в середине [также] стоял высокий шатер, сделанный так, как об этом [уже] было рассказано.

А этих оград, которые они называют калапарда (сарапарде), было [всего] одиннадцать, идущих одна за другой, и каждая отличалась по цвету и по своей отделке. И в каждой [из оград] был свой большой шатер, не натянутый на веревках, покрытый красным ковром и устроенный [внутри] одинаково. И в каждой [ограде] много шатров и навесов, а от одной ограды до другой расстояние не больше [ширины] улицы, шатры стояли один за другим, и это было очень красиво. Эти ограды принадлежали женам сеньора и женам его внуков. Они [сами] и их жены живут в них, как в домах, и зиму и лето.

Около полудня сеньор вышел из одной из этих оград и вошел в тот большой павильон, приказав туда прибыть посланникам. И устроил он там большой пир /49а/ с изобилием баранины и конины; а когда пир кончился, посланники ушли к себе домой.

В следующий вторник, седьмого октября, сеньор приказал устроить другой большой праздник там, в своей орде. На этот праздник прибыли и [испанские] посланники, а он был устроен в одной из этих оград, о которых вы уже слышали. И [сеньор Тамурбек] приказал привести туда посланников. Они нашли его в большом шатре, и он сказал им, чтобы вошли. И устроил он большой пир по своему обычаю. Покончив с едой, двое приближенных, управляющих царским домом, которых звали одного Хамелик (Шах-Мелик) Мирасса, а другого — Норадин (Hyp ад-дин) Мирасса, поднесли в этот день сеньору подарок, принеся его туда. Этот подарок состоял из множества серебряных блюд на высоких ножках, на которых лежали сладости, сахар, изюм, миндаль, фисташки. А на каждом блюде был кусочек шелковой ткани. Эти блюда внесли по девять, как у них принято, так как подарки сеньору делаются по девяти, чтобы [всегда] было девять предметов. Этот подарок сеньор поделил со своими кавалерами, находящимися с ним, а посланникам велел дать два блюда из тех, что покрыты шелковой тканью[448]. Когда начали вставать, то стали бросать в гостей серебряные деньги и тоненькие золотые бляшки с бирюзой в середине. Закончив пир, все разошлись по своим домам.

На другой день, в среду, сеньор приказал устроить праздник и пригласить на него посланников. В тот день было очень ветренно, и сеньор Тамурбек не вышел для трапезы на площадь, а приказал, чтобы подали угощение тем, кто захочет. Посланники отказались от угощения и отбыли к себе домой.

В следующий четверг, девятого октября, Хансада (Хан-заде)[449], жена Мирассы Миахи (Мираншаха), старшего сына сеньора, устроила большой праздник, на который велела пригласить посланников. Этот праздник она устроила в ограде из очень красивых шатров, которые ей принадлежали. Когда посланники подошли к ее шатрам, увидели много кувшинов с вином, расставленных [прямо] на земле. Потом посланников ввели внутрь ограды, и, когда они подошли [к Хансаде], она велела им сесть на возвышении перед ней, под навесом. Эта Хансада и другие знатные жены, что были с ней, восседали у входа в большой шатер под навесом. Она сидела на возвышении, а перед ней лежало три или четыре маленьких подстилки, положенных одна на другую, на которые она ложилась грудью, когда хотела. В тот день она справляла свадьбу одной своей родственницы. На вид ей было около сорока лет, она была белолица и грузна. А перед ней стояло множество кувшинов с вином и с другим питьем, изготовленным из кобыльего молока с сахаром, которого они употребляют много и которое называется босат[450]. С ней находилось много кавалеров и родственников сеньора Тамурбека, а также музыкантов, которые играли.

Когда прибыли посланники, там уже пили; и вот каким образом это делали: один старый кавалер, родственник сеньора, и два маленьких мальчика из его родни, что были там, подавали чаши ей и другим знатным женщинам. А делали это так: у них на руках были кусочки материи /49б/ белого цвета, как полотенца; те, что наливали вино, наполняли им маленькие золотые чашечки и ставили их на маленькие плоские золотые блюдца. Те, что подавали вино, шли впереди, а виночерпии сзади с чашами на блюдцах, а когда они проходили половину расстояния, то трижды преклоняли правое колено, поднимая и опуская его, не двигаясь с места. После брали чашки с блюдцами и подходили к тому месту, где сидела [Хансада]. Там ставили чашки на полотенца, чтобы не прикасаться к ним руками, и опускались на колени перед ней и находящимися там женщинами, которые намеревались пить. Когда они брали чашки, те, что принесли вино, стояли с блюдцами в руках [на коленях, потом] вставали и шли назад, не поворачиваясь спиной. А отойдя немного, становились на правое колено и так стояли. А когда [женщины] кончали пить, они [вновь] подходили к ним и те ставили чашки на блюдца, которые служители держали в руках, и уходили, не поворачиваясь спиной. И не думайте, что это питье происходило быстро, напротив, [оно длилось] очень долго, и при этом ничего не давали есть. Иногда, когда слуги стояли [перед женщинами] с чашками, им приказывали выпить, тогда они отходили в сторону, становились на колени и выпивали все до дна и переворачивали чашку, чтобы было видно, что ничего не осталось. И [при этом] каждый рассказывал о своих подвигах и деяниях, и все смеялись. На этот праздник пришла и Каньо, жена Тамурбека. Пили и вино, и напиток из [кобыльего] молока. А так как питье продолжалось долго, [Каньо] приказала позвать к себе посланников и поднесла им вино собственноручно. И долго спорила с Руи Гонсалесом, чтобы заставить его выпить, так как не верила, что он никогда не пьет вина. И до того дошло это питье, что люди падали перед ней пьяными, полумертвые, и это они считают благородством, так как для них нет ни удовольствия, ни веселья там, где нет пьяных. [Сразу после вина] подали иного жареной конины и баранины и других кушаний, приготовленных из соленого мяса; все это ели с большим шумом, отнимая друг у друга [куски] и превращая еду в забаву. Мясо подавали очень быстро и сразу же внесли рис, [приготовленный] разными способами, и хлебные лепешки с сахаром и зеленью. А кроме того мяса, подаваемого на блюдах, приносили еще на кожах и [раздавали] его руками тем, кто хотел. А эта Хаусада (Хан-заде), жена Миаха Мирассы, и поссорила его с отцом. Она происходила из императорского рода, и поэтому Тамурбек оказывал ей большой почет. А от этой Хаусады у Мирассы Миахи был сын, которого зовут Кариль Солтан (Халиль-Султан)[451] и которому около двадцати лет.

В четверг, девятого октября, сеньор приказал устроить праздник [в честь] одного своего внука, справлявшего свадьбу. На эту [свадьбу] он велел прибыть посланникам. Праздник был устроен в очень красивой ограде со множеством шатров; на него пришли Каньо, старшая жена сеньора, и эта Хусада (Хан-заде) и [многие] знатные /50а/ женщины, кавалеры и много другого народу. По их обычаю, в тот день было подано огромное количество конины и баранины, выпито много вина; и все [были] очень веселы. Знатные женщины пили вино так же, как это делали накануне. А для большего веселья сеньор приказал оповестить по всему городу Самарканте, чтобы все городские торговцы, те, что продают ткани и жемчуг, менялы, продавцы различных вещей и товаров и любых других предметов, повара, мясники, пекари, портные и башмачники и все прочие ремесленники, какие только есть в городе, собрались на поле, где был он со своей ордой. Пусть поставят [там] все свои шатры и торгуют [своими товарами], а не в городе. Кроме того, пусть в каждом ремесле подготовят шутки и пройдут с ними по орде для увеселения народа; и чтобы [все они] не смели уходить [из орды] без его разрешения и приказа. По этому повелению все торговцы и ремесленники вышли из города со всеми своими товарами для распродажи и расположились в орде раздельно по ремеслам на отведенных улицах, поделенных на участки для каждого занятия. В каждом ремесле устроили свое развлечение, с которым ходили по всей орде для увеселения [народа]. А там, где ремесленники поставили свои шатры, которых было много и разного вида, сеньор приказал соорудить множество виселиц, так как на этих праздниках, как сказал он, хочет показать, как одним делает добро и оказывает милость, а других приказывает вешать. Первая расправа, которую сеньор учинил, постигла одного из его главных алькальдов, которого они называют дина (везир) и который был главным человеком во всей Самаркантской империи[452]. [Тамурбек] оставил его главным алькальдом в этом городе, когда ушел оттуда около шести лет и одиннадцати месяцев тому назад. А в это время этот алькальд, говорят, злоупотреблял своим положением. [По возвращении сеньор] приказал [алькальду] явиться к нему и тотчас же велел его повесить и забрать все, что ему принадлежало. От такой расправы с этим знатным человеком все пришли в ужас, так как он был тем, кому [сеньор] более всего доверял; так же он расправился с теми, кто просил за этого алькальда. Один приближенный сеньора по имени Буродо Мирасса[453] добивался царской милости, чтобы он простил того алькальда, давая за него четыреста тысяч пезантов серебра, а каждый пезант равен серебряному реалу[454]. Сеньор ответил, что согласен, а как только получил с него деньги, приказать пытать, чтобы дал еще, а когда под конец уже ничего не мог с него взять, приказал подвесить за ноги, пока не умрет. Кроме того, [сеньор] расправился с одним знатным человеком, которому отдал на содержание три тысячи коней, когда уходил из этих мест [в поход]. А так как теперь не было всех [оставленных лошадей], то отдал приказ его повесить, не посчитавшись с тем, что он обещал возвратить не три тысячи, а шесть, если он немного подождет.

По этим делам и по [многим] другим сеньор приказал учинить расправу. Кроме того, [Тамурбек] велел судить некоторых лавочников за то, что они продавали в его отсутствие мясо по более высокой цене, чем оно [на самом деле] стоило. Потом учинил расправу с некоторыми башмачниками, сапожниками и прочими ремесленниками за то, что они продавали [слишком] дорого [свой товар]; приказал взять с них [обратно] лишние деньги. По этой причине многие жители [Самарканте] были недовольны, говоря, что [сеньор] приказал им уйти из города и пойти [в орду] только для того, чтобы их разорить. У них в обычае, что когда казнят знатного человека, /50б/ то его вешают, а когда человека низкого происхождения, то отрубают голову. А если кому-нибудь отрубают голову, то [это] считается большим злом и бесчестием.

В следующий понедельник, тринадцатого октября, сеньор Тамурбек приказал устроить праздник и пригласить на него посланников. А когда посланники подошли к тому большому павильону, куда сеньор обычно приходил [пировать] и где он находился с гостями, увидели, что рядом с ним стояли еще две ограды с шатрами, как те, о которых я вам уже рассказывал, только [сами ограды] и шатры в них и ткани, [из которых они сделаны], богаче и роскошнее, чем в какой-либо другой, ранее поставленной. И хотя прежние [шатры] также были окружены оградой, ничего не имели [достойного] осмотра. Одна из этих [двух] оград была сделана из красного ковра, расшитого прекрасной вышивкой, [выполненной] золотыми нитками с всевозможными узорами и разводами, приятными на вид. [Сама] ограда была выше, чем те, которые раньше поставили. Вход в нее также был выше и сделан в виде арки со сводом и как будто с навершием. Эта арка и навершие были прекрасно вышиты золотом; дверь также была сделана из ковра и тоже расшита золотой вышивкой. Выше, над дверью, находилась четырехугольная башня с зубцами из такого же ковра и с такой же вышивкой, как и дверь. А вся ограда по кругу была украшена зубцами и [сделана] из такого же ковра и с такой же вышивкой. Кроме того, в некоторых местах ограды были сделаны окошки, [расшитые] шелковой тесьмой и узорами. Эти окошки были с закрывающимися створками, сделанными также из этой ковровой [ткани]. Внутри ограды стояли богатые и красивые шатры, [устроенные] по-разному. Здесь же, рядом с этой оградой, стояла другая из белого атласа, без отделки, также с входом и окошками, а внутри ее тоже располагались различные шатры. В этих двух оградах имелись двери для прохода из одной в другую. В тот день посланники не пошли осматривать эти ограды, так как сеньор давал пир в большом павильоне; но на другой день им были показаны эти две ограды, шатры и все, что в них было. Перед этими двумя оградами располагался большой павильон, такой же, как тот, в котором сеньор обычно совершал трапезу, из белой шелковой материи. Снаружи и изнутри [павильон] был [сделан] из разноцветной ткани с узорами и завитками, вышитыми на ней.

В тот день посланников посадили под навес, поодаль от большого павильона, где ранее его ставили. [Все] пространство возле царских шатров и павильона было уставлено бочками с вином, расставленными друг от друга на расстоянии брошенного камня, так что они охватывали все это поле на расстоянии полулиги. Никто не смел подойти к большому павильону ближе, чем эти бочки, так как там верхом на лошадях разъезжали всадники с луками, стрелами и дубинками в руках. А если кто-нибудь заходил за бочки, в того пускали стрелы или [били] дубинками так, что некоторых приходилось выносить за /51а/ ворота, как мертвецов. И так поступали со всяким, кто бы он ни был. По всему полю находилось много народу в ожидании выхода сеньора, когда он направится к большому павильону. А рядом с этим павильоном устроено много навесов и под каждым — огромная бочка с вином; и эти бочки были так велики, что вмещали не меньше пятнадцати кантар вина[455]. После того как посланники пробыли там долгое время, им велели встать и сказали, что они должны пойти поприветствовать одного царского внука, который накануне прибыл из Малой Индии, где, говорят, был сеньором. Сеньор Тамурбек [ранее] посылал [сказать], чтобы он приехал навестить его, так как уже прошло семь лет, как он не виделся с ним. А этот царский внук был сыном его старшего наследника, первенца, уже покойного, которого звали Янгир (Джехангир); говорили, что сеньор очень любил этого сына и поэтому любил и внука, а этого внука звали Пир Магомад (Пир-Мухаммед)[456]. Посланники отправились к нему и застали в шатре из красной ковровой [ткани]. Он сидел на возвышении, а перед ним стояло много кавалеров и народа. А когда посланники приблизились к его шатру, к ним вышли двое из этих кавалеров, взяли их под руки и заставили преклонить колена. Потом провели немного вперед и опять заставили встать на колени. Войдя в шатер, [посланники] приветствовали его, встав на правое колено, сложив руки крестом на груди и склонив голову, а потом кавалеры, которые привели их, подняли их и отвели немного в сторону, а потом вывели [из шатра].

Этот царский внук, по их обычаю, был очень наряден: на нем было платье из голубого атласа с золотым шитьем в виде кругов — по [одному] кругу на спине, на груди и на рукавах. Шапка его украшена крупным жемчугом и [драгоценными] камнями, а вверху красовался очень яркий рубин. Стоящий перед ним народ приветствовал его очень торжественно. Там же [находились] два борца, одетые в кожаные одежды, сделанные как кафтаны без рукавов; они боролись и не могли повалить один другого. [Пир Магомад] велел сказать, чтобы [борцы] обязательно повалили друг друга, и один победил другого, свалив его и не давая долгое время ему подняться. И все говорили, что, если он встанет, ему не зачтется поражение. В тот день все посланники, что были там, явились приветствовать этого внука сеньора Тамурбека, которому было около двадцати двух лет. Он был смугл и без бороды. Говорили, что он называл себя царем Малой Индии, но это не было правдой, так как тот, кто теперь царь и настоящий владетель Индии, — христианин и зовут его N, как было сказано посланникам[457].

У главного города Мидии, который называется Делиесте (Дели)[458], между сеньором индийским и Тамурбеком произошло сражение, на которое царь Индии привел большое войско и около пятидесяти боевых слонов, которых мы называем [также] марфилами[459]. В первой битве Тамурбек был побежден сеньором индийским из-за /51б/ этих слонов. На следующий день они опять сразились; сеньор Тамурбек велел привести много верблюдов, нагрузить их соломой и поставить против слонов. А когда началась битва, он приказал поджечь солому, и когда слоны увидели горящих верблюдов, обратились в бегство. Говорят, что слоны очень страшатся огня, так как у них очень маленькие глаза. Таким образом сеньор индийский был побежден, и Тамурбек отнял у этого сеньора всю равнинную землю, которой он владел и которая граничила с империей Самарканте[460]. Большая часть индийской земли гористая и неровная, но, говорят, в ней много больших городов и селений и земля очень плодородна. Когда сеньор индийский был побежден, он бежал в эти горы и набрал [там] новое войско. Но Тамурбек не стал его дожидаться, созвал свое войско и вновь пришел на равнину; а сеньор индийский не захотел идти к нему. Этой равнинной землей, которую тогда завоевал [Тамурбек], владеет его внук[461] вплоть до города Гормеса (Ормуза)[462], большого и богатого; но лучшая и большая часть Индии осталась во власти ее сеньора. Это сражение между ними, говорят, произошло лет одиннадцать тому назад, или немного ранее, или чуть позже[463], и с тех пор ни Тамурбек, ни этот его внук не предпринимали попыток вторжения в Индию. А жители этой Индии — христиане, а их сеньор и [сами] индийцы [по вере] подобны грекам. Среди них есть и другие христиане, меченные огнем на лице[464], иного толка, чем другие, но эти, меченные огнем, менее важны, чем первые; а среди них живут также мавры и иудеи, но [все] они зависимы от христиан[465].

Посланников увели [из шатра] и устроили [под навесом], где они уже ранее сидели. Там они пробыли до полудня, пока сеньор не вышел из своих шатров и не пришел в большой павильон и не приказал явиться к нему [испанским] посланникам и разным своим знатным родственникам и прочим послам, прибывшим из различных стран. Все они уселись [рядом] с ним в том павильоне, как и ранее. В тот день было устроено много различных игрищ, кроме этого раскрасили царских слонов в зеленый, красный и иные цвета, [поставили на них] беседки и устроили с ними большие представления. От этих представлений или от грохота барабанов, в которые били, стоял такой шум, что приходилось удивляться. В павильоне, где находился сеньор, собралось много играющих музыкантов. Помимо этого перед сеньором стояло около трехсот кувшинов с вином, а также два треножника, [сделанных] из трех красных кольев, а на каждом лежали большие кожи, наполненные сливками и кобыльим молоком, а слуги с палками в руках мешали это молоко и бросали в него куски сахара. И это они делали для того, чтобы пить его [тотчас]. А когда все заняли свои места, из одной ограды, расположенной около шатра, вышла Каньо, старшая жена сеньора, которая [собиралась] прийти на праздник к нему. И вышла она одетой так: в красном шелковом одеянии, расшитом золотом, широком и длинном, волочившемся по земле и без /52а/ рукавов и без [какого-либо] выреза, кроме как у головы и пройм, куда продевались руки; [платье] было просторное и без всякого подреза у талии, очень широкое внизу; а подол его несли около пятнадцати женщин, поднимая вверх, чтобы она могла идти. На ее лице было столько белил или чего-то другого белого, что оно казалось бумажным. Эти белила накладываются [на лицо] от солнца, и когда отправляются в путь зимой или летом, все знатные женщины так предохраняют лица. Лицо [Каньо] было закрыто белой легкой тонкой тканью, а на голове как бы шлем из красной материи, похожий на те, в которых [рыцари] сражаются на турнирах, и эта ткань слегка ниспадала на плечи. А этот шлем очень высок, и на нем было много крупного, светлого и круглого жемчуга, много рубинов, бирюзы и разных других камней, очень красиво оправленных. Покрывало, [ниспадавшее на плечи], было расшито золотом, а наверху [всего] был очень красивый золотой венок со множеством [драгоценных] камней и крупного жемчуга. Самый верх венчало сооружение из трех рубинов, величиной около двух пальцев, ярких и чрезвычайно красивых, с сильным блеском. Верх [всего] украшал большой султан, высотой в локоть, и от него [некоторые] перья падали вниз, а другие — до лица и доходили [иногда] до глаз. Эти перья были связаны вместе золотой бечевкой, на конце которой [имелась] белая кисточка из птичьих перьев с камнями и жемчугом; и когда она шла, этот султан развевался в разные стороны. Волосы ее, очень черные, были распущены по плечам, а [эти женщины] более всего предпочитают черные волосы и даже красят их, чтобы сделать чернее. Этот [ее] шлем поддерживало руками много знатных женщин, а шло всего с нею [их] более трехсот. Над нею несли навес, который держал за палку, подобную копью, один человек. А был он сделан из белой шелковой ткани, точно верх круглого шатра, и натянут на деревянный обруч. И этот навес несли над ней, чтобы не мешало солнце. Впереди [жены сеньора] и знатных женщин, бывших с ней, шло много евнухов, то есть скопцов, которые присматривают [за женами]. Так она подошла к тому павильону, где находился сеньор, и села на возвышении рядом с ним, а перед ней лежало несколько подстилок, положенных одна на другую. Все знатные женщины, что сопровождали ее, сели за павильоном. А там, где она села, три знатные женщины поддерживали руками ее шлем, чтобы он не свалился в какую-либо сторону. После того как [Каньо] села, из другой ограды вышла другая жена сеньора, обряженная так же, как и первая, в таком же красном одеянии, в таком же шлеме, в таком же окружении и с такими же церемониями и в сопровождении множества знатных женщин. Она [также] пришла в царский павильон и села на возвышении, немного ниже первой [жены]. А эту жену царя звали Кичикано (Кичик-Ханум)[466], и была она его второй /52б/ женой. Из следующей ограды с шатрами вышла другая жена сеньора, точно так же, как и первые, и села в павильоне немного ниже, чем вторая. Таким образом к сеньору вышло девять жен, одетых и украшенных все как одна. Восемь из них были женами [самого Тамурбека], а одна — жена его внука. А жены сеньора назывались так. Старшая из них называлась Каньо (Биби-Ханым), что значит великая царица или главная госпожа. Эта Каньо была дочерью императора, владевшего Самарканте и всей землей в Персии [и даже] Дамаском[467]. Его звали Ахинха (Казан-хан). Мать этого императора была известна, а отец нет; он был счастлив в битвах и учредил много постановлений и законов, по которым по сей день управляется то царство. Другую жену царя звали Кинчикано (Кичик-Ханум), что значит младшая госпожа, и была она дочерью царя Туманги {Туман-ara)[468], который царствовал в земле, называемой Андрикойя (Андераб?)[469]. Другую звали Дилеольтагана, следующую — Чольпамалага, потом Мудасага, еще одну — Венгарада, другую — Ропа Арбарага и последнюю — Яугуяга, что на их языке значит Царица сердца, на ней Тамурбек женился в прошлом месяце августе и дал ей это имя[470].

Когда все расселись по порядку, начали пить, и это длилось довольно долго; женам сеньора подносили вино и кобылье молоко, которое здесь же готовили так, как я вам об этом [уже] рассказывал и как его подавали в шатрах, когда Хансада устроила пир, как я уже рассказывал.

В тот день сеньор приказал посланникам предстать перед ним, взял в руки чашу вина и подал магистру [богословия], ибо знал, что Руи Гонсалес не пьет. А те, которые пили из рук сеньора, делали такие поклоны; прежде чем приблизиться становились на правое колено, потом подходили ближе и становились на оба колена и брали из его рук чашу, вставали и отходили немного назад, но не поворачиваясь спиной; [еще раз] становились на колени и пили все до последней капли, так как [недопить] считалось неуважением. Выпив [до дна], вставали и касались рукой лба. Каждого из посланников вели под руки двое вельмож и не оставляли их, пока не приводили на [отведенное] место. А людей посланников поместили под навесом, поблизости от большого павильона. Возле этого павильона располагалось много шатров и навесов, где собрались посланники, прибывшие к сеньору, которые не были удостоены чести быть в павильоне вместе с ним. Под каждым навесом стояла бочка вина, из которой пили те, кто там находился. А людям [испанских] посланников сеньор приказал отнести два кувшина [с вином] из тех, что стояли перед ним.

Перед сеньором были установлены столбы с веревками, на которые взбирались люди и устраивали [разные] представления. А слонов у царя было четырнадцать и на каждом из них — деревянная башенка, покрытая шелковой тканью с четырьмя желтыми и зелеными флажками; в башенке находилось по пять или шесть человек. Кроме того, на шее у каждого слона сидел погонщик с железным прутом в руках, который заставлял его бегать и устраивать представления. Эти слоны черные, без шерсти, кроме как на хвосте, который похож на верблюжий, с несколькими волосками. Они огромны, как четыре /53а/ или пять больших быков. Сложены [слоны] нескладно, без всякой грации, — как большой мешок, чем-то набитый; ступня у них раздвоенная, как у буйвола, а ноги очень толстые и прямые; ступня круглая, мясистая, с пятью пальцами и с ногтями, как у человека, [только] черными; шеи совсем нет, а на самих плечах, которые у него очень велики, сидит голова. [Слон] не может наклонить ее вниз и не может достать мордой до земли; уши его очень большие, округлые и волнистые, а глаза маленькие. [Прямо] за ушами [слона] сидит погонщик, который им управляет с помощью железного прута в руке и заставляет его идти, куда следует.

Голова [у слона] очень большая, похожая на среднее навьюченное седло для осла. Наверху головы — впадина, а там, где должен быть нос, идет вниз хобот, очень толстый вверху и сужающийся книзу, похожий на [длинный] рукав, доходящий до земли. Этот хобот полый внутри, и через него [слон] пьет воду, когда хочет, опустив его в воду; и пьет через него, а вода попадает в рот, как будто проходя через ноздри. С помощью этого хобота [слон] пасется, так как не может [сорвать траву] ртом, ибо не способен нагнуться. И [пищу] берет хоботом, когда голоден, и собирает траву в этот хобот, тянет ее и вырывает, как может. Потом сгребает ее в хобот, поворачивает его и кладет [траву] в рот и ест. При помощи этого хобота он кормится, и никогда [хобот] не бывает в покое, а все время извивается подобно змее. Этот хобот [слон] может забросить на спину, и нет места на его теле, куда бы он не достал. Под хоботом находится рот, а челюсти [у слона] как у поросенка или свиньи. В этих челюстях внизу два клыка, таких толстых, как человеческая нога, а длиной в один локоть. Когда [слона] заставляют сражаться, то на эти клыки надевают железные кольца и в них вставляют шпаги, сделанные с углублением, как боевые, а длиной они не более как в локоть.

Эти животные очень понятливы и делают быстро и тотчас все, что им приказывает погонщик. Он сидит [у слона] на шее, а ноги его спускаются за слоновьими ушами, так как шея у него настолько коротка, что только там может [сидеть] человек. Этот погонщик держит в руках железный прут, и им он скребет [слону] голову и заставляет идти, куда надо. И тогда, когда погонщик укажет прутом, куда идти, [слон] идет, а если он ему делает жест, чтобы повернуть назад, [слон] сразу же и очень быстро поворачивается на задних ногах, как медведь. А ходит он и бегает подобно медведю. В сражениях погонщик хорошо вооружен и слон также; тогда он идет прыжками, как медведь, и при каждом прыжке наносит удары шпагами, поднимая голову вверх и опуская при беге. А когда хотят, чтобы [слон] сражался и двигался быстрее, погонщик бьет его прутом по голове так, чтобы нанести довольно большую рану. А если [слон] почувствует ранение, он взревет, как кабан, откроет рот и быстро побежит туда, куда его направляют. Рана, полученная накануне, подживает в ту же ночь, если [слона] оставить на воздухе, а если его поместить под крышу, то он сдохнет. Когда погонщик, управляющий им, приказывает поднять с земли что-нибудь тяжелое, то он берет [тяжесть] своим хоботом, поднимает и передает людям, сидящим на нем в беседке. Так же те, что находятся в беседке, если хотят /53б/ спуститься, велят ему нагнуться, и [слон] расставляет передние и задние ноги так, что брюхом почти лежит m земле, и люди слезают по задним ногам, держась за веревки, прикрепленные к башенке.

В тот день устроили разные представления со слонами, заставляя их бегать за лошадьми и людьми, что было очень забавно. А когда [слоны] бежали все вместе, казалось, что земля дрожит. Ни лошадь, ни какое другое животное, за которым побежит [слон], не может с ним равняться. И я уверен в этом, так как видел, что в сражении один слон равняется тысяче воинов; и они [так же] считают. А если [слон] окажется среди людей, то наносит удары в обе стороны, а когда сам ранен, бежит быстрее, не разбирая дороги, и сражается лучше; так как его клыки длинны и ими можно наносить удары [только] сверху, то их укорачивают и крепят к ним шпаги для того, чтобы они могли поражать и внизу. День и два [слоны] могут обходиться без пищи, даже говорили, что и три дня они могут сражаться голодными.

В тот день, после того как сеньор и его жены провели долгое время за питьем, подали много конины и баранов, запеченных целиком и прямо с шерстью, и много баранов, зажаренных без шкуры. Это мясо несли на больших круглых позолоченных кожах, которые слуги волокли по полю. И так много было мяса, что его несли человек триста, а может быть, и больше. С невероятным шумом [слуги] подошли к тому месту, где сидел сеньор. Потом, по своему обычаю, разложили это мясо по блюдам и подали его, как принято, без хлеба. И все это время не переставали подъезжать телеги, нагруженные мясом, и верблюды как бы с носилками, также заполненными мясом; и складывали его на земле, чтобы раздавать народу. И несмотря на горы этого мяса, съедено оно было быстро.

После того, как место освободилось, принесли много столов без скатертей, и на них чаши с соленым мясом и рисом и разные другие кушанья, лепешки и хлеб с сахаром. А в это время уже наступила ночь, и перед сеньором поставили множество зажженных фонарей. И тогда стали есть и пить быстрее, веселясь, а народ все прибывал, и [подвозили] мясо, и видно было, что праздник продлится всю ночь. В ту ночь сеньор выдавал замуж одну свою родственницу за одного родича. Когда посланники увидели, что этот [праздник] продлится всю ночь и что, кто хотел, уходили, они удалились к себе, а сеньор и его жены остались пировать и веселиться.

На другой день, в четверг шестнадцатого октября, сеньор устроил большой праздник, на который приказал прибыть посланникам. Он был устроен в одной из самых богатых оград, в шатре, поставленном там. Этот шатер был одним из самых больших, устроенных без веревок и прекрасно убранных. [Сеньор] пригласил посланников войти туда вместе с ним. В тот день сеньор и все, кто с ним были, пили вино; а для того, чтобы скорее опьянеть, им подавали водку. А мяса в тот день было много, и пили так много, что многие из шатра ушли [совсем] пьяные. Сеньор остался веселиться в шатре, а посланники ушли к себе. И в тот день пир длился всю ночь.

На следующий день, в пятницу семнадцатого октября, Каньо, старшая жена сеньора, устроила большой /54а/ праздник, на который просила прибыть посланников. Этот праздник Каньо устроила в богатой ограде и в шатрах, принадлежащих ей, куда пригласила многих, [в том числе] и посланников, прибывших из разных мест, своих кавалеров, знатных женщин, приближенных и других людей. А ограда, где она проживала и устраивала праздник, была расцвечена многими богатыми шатрами; она была сделана из белой и цветной ткани, красиво расшитой различными узорами, вышивками и знаками. Когда посланники прибыли в орду, то несколько кавалеров, родственников сеньора, взяли их и повели в эту ограду, устроив в одном из шатров у входа. Шатер был покрыт ярко-красным ковром, в котором имелось много вставок из белой ковровой ткани как внутри, так и снаружи. Здесь, в этом шатре они уселись, и им подали мясо и вино. Когда [посланники] поели, Каньо приказала повести их посмотреть ее шатры, находящиеся в этой ограде. Там оказалось очень много богатых шатров, а среди них один — очень большой и высокий, из тех, что без веревок, покрытый прекрасной шелковой тканью с полосками из серебряных позолоченных бляшек, спускавшихся сверху донизу. А этот шатер снаружи и изнутри был украшен очень красивой вышивкой. В нем две двери, одна за другой; первая дверь — из тонких красных прутиков, переплетенных между собой и покрытых снаружи легкой шелковой тканью розового цвета. Эта дверь была сделана так, чтобы и в закрытом виде через нее мог проходить воздух и чтобы те, что находились внутри, могли наблюдать [все] происходящее снаружи, а сами оставались невидимыми. А перед этой дверью была другая, такая высокая, что в нее мог бы въехать всадник на лошади, отделанная позолоченным рисунчатым серебром, эмалью, тонкой инкрустацией из лазури и золота. Эта отделка была самая утонченная и самая лучшая, какую можно встретить в той земли и в христианской. На одной двери был изображен святой Петр, а на другой — святой Павел с книгами в руках, покрытыми золотом. Эти двери, говорят, Тамурбек нашел в Бурсе (Бруса), когда разграбил турецкую казну[471] А перед этими дверями, посреди шатра, стоял ковчежец, похожий на маленький шкаф, в котором хранились серебро и посуда. Он был сделан из золота и богато отделан эмалью разными способами. Высотой он по грудь человеку, сверху гладкий, по краям с мелкими зубчиками, покрытыми зеленой и голубой эмалью; шкафчик украшен [драгоценными] камнями и крупным жемчугом, в середине одной из стенок между жемчугом и камнями было вставлено зерно величиной в небольшой орех я круглой формы, но не очень яркое. В шкафу маленькая дверца, а внутри стояли чашки, а поверху — шесть золотых кувшинов, /54б/ украшенных жемчугом и камнями, кроме того, [стояло] также шесть золотых круглых чашек, тоже украшенных жемчугом и камнями. А внизу, у шкафа, находился маленький золотой столик, высотой в две пяди, который также был отделан множеством [драгоценных] камней и очень крупным жемчугом. На крышке стола красовался изумруд, очень яркий и хорошего цвета, гладкий, как доска, длиной около четырех пядей, и занимал он всю длину, а в ширину он был полутора пядей. Перед этим столиком, напоминающим блюдо, стояло дерево из золота, наподобие дуба. Ствол его был толщиной в человеческую ногу, со множеством ветвей, расходящихся в разные стороны, с листьями как у дуба, высотой в человеческий рост. И возвышалось оно над блюдом, стоящим рядом. А плоды его были из рубинов, изумрудов, бирюзы, красных рубинов, сапфиров, крупного отборного жемчуга, удивительно яркого и круглого; эти [драгоценности] украшали дерево в разных местах, кроме того, [там] располагалось много маленьких разноцветных золотых птичек, отделанных эмалью, из которых некоторые были с распущенными крыльями, а другие сидели так, точно готовы были упасть, прочие как будто клевали плоды с дерева и держали в клювах рубины, бирюзу и прочие камни и жемчуг, которые там были.

[Прямо] против этого дерева у стены шатра стоял деревянный стол, отделанный серебром с позолотой, а перед ним — ложе из шелковых подстилок, расшитых дубовыми листьями, цветочками и другими узорами; с другой стороны шатра стоял другой такой же стол с таким же ложем, а на полу лежали шелковые подушки хорошей работы.

Когда посланники осмотрели этот шатер, их взяли и отвели в ограду, о которой я уже вам говорил, из красного ковра, расшитую золотыми нитками; там находился сеньор со своими мирассами и приближенными. Мужчины пили вино и пировали так, как в прошлую ночь; одну из внучек сеньора выдавали замуж за одного из внуков, который также был в этой ограде.

При входе в эту ограду с правой стороны стоял большой шатер, устроенный [подобно] походному, покрытый красным ковром, украшенным вышивками и вставками из белой и прочих цветов ковровой ткани. В шатре имелось множество крытых ходов, сообщающихся с [его] внутренней частью; там, на некотором расстоянии, располагались окошки, сделанные как [ячейки] сети или иным способом, из той же самой материи. Они были проделаны для того, чтобы люди, находящиеся внутри, могли смотреть [наружу]. Своды этих ходов примыкали к верху шатра, [так что] снаружи казались единым целым.

Посланников ввели в одну из дверей, прекрасно исполненную в виде арки. А от двери вглубь шла как будто улица, огороженная со всех сторон и вверху накрытая как будто сводом. При входе справа — дверь, ведущая в эти ходы, а напротив ее — другая, ведущая в сам шатер, очень красивая /55а/ и прекрасной работы. А против входа, в конце этой улицы, находился другой шатер, также богато расшитый золотом, а в середине — еще один шатер, без веревок; в нем находился сеньор, [и там] пили всю ночь и шумели. Эти шатры вверху [все] были соединены с ходами и покрыты красным ковром. Здесь столько [изделий] богатой и искусной работы, что невозможно описать, а нужно видеть своими глазами.

Посланников взяли из этого шатра и повели в деревянный дом, стоящий внутри той же ограды. Он высок, и входили туда по ступенькам; также окружен деревянными ходами и галереями. Весь дом расписан красивыми узорами золотом и лазурью и так сделан, что его можно было ставить и разбирать, когда угодно. А этот дом был мечетью, в которой царь молился и которую возил за собой везде, куда ехал.

Оттуда [посланников] повели в один шатер, натянутый на зеленых веревках, снаружи покрытый серым беличьим мехом, а изнутри — белым, и в нем, по обычаю, стояло два ложа. А из этого шатра их повели в другой, рядом с тем, что был сделан без веревок. Снаружи он был покрыт красной материей со множеством вставок из ткани других цветов, внутри же от середины до низу был оторочен собольим мехом, самым ценным, какой есть на свете. Этот [соболь] такой же величины, как и куница, но очень дорогой. Каждая шкурка его, если хорошая, здесь, в этой стране, стоит четырнадцать или пятнадцать дукатов[472], а в других [местах] гораздо больше. А изнутри выше собольей [оторочки] шатра шел серый беличий мех. Перед шатром был навес, затенявший вход в него, а подбит он внутри серым беличьим мехом. Эти царские шатры были устроены так, чтобы солнце в них не проникало ни лётом, ни зимой.

Посланников вывели из этой ограды и шатров и повели в другую, соединенную с той так, что можно было пройти из одной ограды в другую. [Ограда] была из белого атласа; здесь посланникам показали множество богатых шатров и навесов, сделанных из шелковых и иных тканей. И не только этих царских оград было много в орде, но и других, принадлежащих мирассам и приближенным его, удивительно разнообразных на вид. Так что, куда ни пойдешь, везде встретишь [эти] шатры и калапарды (сарапарде), как они называют ограды.

Всего в этой царской орде было около сорока или пятидесяти тысяч шатров, представляющих собой прекрасное зрелище. А кроме этих шатров было еще множество других, расставленных в садах, на лугах и у воды вокруг города.

На этот праздник сеньор велел собрать всех мирасс и зажиточных людей со всей Самаркантской империи. В числе прочих прибыл сеньор Балахии (Бадахшан)[473], большого города, где добываются рубины, и вместе с ним приехали кавалеры и многие другие. Посланники пробыли некоторое время вместе с этим сеньором Балахии и спросили его, как добываются рубины. И он рассказал, что недалеко от города Балахии есть гора, где их находят, и что каждый день [от этой горы] отбивают /55б/ кусок, а потом их ищут, а когда находят, то осторожно вынимают. [А делают это так]: берут породу, в которой они находятся, отбивают ее понемногу долотом, пока не окажется на поверхности сам [рубин], а потом на точильных камнях [их] отделывают. [Он рассказал также], что там, где добываются рубины, сеньор Тамурбек поставил большую стражу[474]. А этот город Балахия находится на расстоянии десяти дней пути от города Самарканте, в сторону Малой Индии.

Также прибыл туда другой сеньор, правивший за Тамурбека городом Акиви[475], который находится там, где добывается лазурит. В той скале, где находится лазурит, встречают и сапфиры. А от этого города Акиви до Самарканте также десять дней пути и тоже в направлении Индии, только [Акиви] ниже Балахии.

В четверг, двадцать третьего октября, сеньор устроил большой праздник в своей орде, на который велел прибыть посланникам. Этот праздник был устроен в большом шатре, куда собралось много народу, и [все] пили вино. А тот праздник, где пьется вино, считается более важным. На пиру было много веселья и забав; пришли царские жены, разодетые как и в прошлый раз, пировать вместе с ним. А веселье длилось до ночи.

В четверг, тридцатого октября, сеньор уехал из орды в город и остановился в Доме с мечетью[476], которую велел построить для захоронения своего внука по имени Махомад Солтан (Мухаммед-Султан) Мирасса, умершего в Турции, когда Тамурбек победил Турка; этот внук сам пленил Турка и, [потом] умер от болезни[477]. А этого внука сеньор очень любил и поэтому приказал построить эту мечеть, дом и гробницу.

В тот день сеньор приехал туда, чтобы устроить [в его память] праздник, подобный поминкам, на который пригласил и посланников. Когда они приехали, им показали усыпальницу и гробницу. Часовня была четырехугольной формы и очень высокая, внутри и снаружи расписанная золотом и лазурью и [отделанная] изразцами и стеклом. А когда внук сеньора умер в Турции, царь отослал [тело его] в Самарканте для погребения и приказал городскому управлению выстроить эту мечеть и гробницу. Когда сеньор сам приехал [сюда], он остался недоволен усыпальницей, сказав, что она низка. Он приказал сломать ее и в десять дней построить вновь под страхом наказания. И они так торопились, что работали день и ночь. Сеньор сам дважды приезжал в город, а когда направлялся куда-нибудь, то [его] несли на носилках, так как он уже не мог ехать верхом. А эта усыпальница была выстроена и окончена в эти десять дней. И нельзя не удивляться, что такая большая постройка, как эта, завершилась в столь короткое время. В честь этого своего внука царь в тот день устроил праздник, на который собралось много народа. И было подано много мяса, по их обычаю. Когда окончился пир, один из приближенных сеньора, по имени Хамелак (Шах-Мелик) Мирасса, взял посланников и увел их оттуда, где был сеньор, обрядил их в платья из камки и поверх накинул одежду в виде плаща, которую они надевают, когда холодно. Она была из шелковой ткани на меховой подкладке, а у ворота снаружи [отделана] двумя куницами, /56а/ а на головы им надели шапки. И дал он им [еще] мешок, в котором было полторы тысячи серебряных таньг (теньга). Это их монета, а каждая таньга равняется двум серебряным реалам[478]. После этого [посланники] опять вернулись к сеньору и поклонились ему, как у них принято. И сеньор сказал им, чтобы они пришли к нему в другой день, что он хочет поговорить с ними и отпустить, чтобы они в добрый час вернулись к его сыну королю [Кастилии]. А увидев, что это строительство окончено, сеньор приказал начать новое, так как постоянно заботился о прославлении этого города Самарканте. Вот что он построил.

В этом городе Самарканте продается каждый год много разных товаров, которые привозят туда из Катая, Индии, Тарталии и различных других мест и из самой [Самаркантской] земли, достаточно богатой. А так как [в городе] не было специальной площади, где бы удобно было торговать, сеньор приказал проложить через город улицу, в которой по обеим сторонам были бы лавки и палатки для продажи товаров. Эта улица начиналась в одном конце города и шла до другого, пересекая его весы[479]. Эту работу [сеньор] поручил двум своим мирассам, сказав, что если они не постараются и не будут трудиться день и ночь, то поплатятся головой.

Эти мирассы начали с того, что стали разрушать дома, которые стояли там, где по приказу сеньора должна была быть улица, не обращая внимания на то, кто их хозяева. [А хозяева, видя] разрушение своих жилищ, собрали - свое добро и все, что у них было, и бежали. Как только одни кончили ломать, тотчас явились другие продолжать работу. И сделали улицу очень широкой, а по обеим сторонам поставили палатки; перед каждой палаткой установили высокие скамейки, покрытые белыми каменными плитами. Все палатки были соединены по две, а сверху вся улица была накрыта сводом с окошками, через которые проходил свет[480]. Как только кончали работать палатках, тотчас в них направляли торговцев, которые продавали там разные товары. В некоторых местах улицы были фонтаны. Люди, работавшие здесь, получали плату от города, и работников явилось столько, сколько требовали те, кто заведовал [всем] этим делом. Те, кто работал днем, уходили с наступлением вечера, и являлись другие, работающие ночью. Одни ломали дома, другие выравнивали землю, третьи строили, и все они так шумели день и ночь, что казались [сборищем] чертей.

Менее чем за двадцать дней было сделано такое большое дело, что просто удивительно. Люди, которым принадлежали разрушенные дома, выражали недовольство, но не решались говорить об этом сеньору. Однако некоторые собрались вместе и пошли к кайрисам, приближенным сеньора, [прося] поговорить с ним. А эти кайрисы из рода Магомета[481]. Однажды, играя в шахматы с сеньором, [один из них] сказал, что так как он повелел разрушать дома для устройства этой [торговой] площади, то пусть он распорядится возместить [понесенные] убытки. Говорят, что [сеньор] разгневался на эти слова и сказал: "Этот город мой, и я его купил за свои деньги, у меня на это есть грамоты, их вам покажу завтра. Если вы правы, то я заплачу, что вы хотите". И он сказал это так, что кайрисы пожалели [о сказанном] и даже потом говорили, что удивлялись, как это он не велел их казнить и как они избежали кары. /56б/ Говорят, что все, что делает сеньор, похвально и все его распоряжения должны быть исполнены.

Мечеть, которую сеньор приказал построить в честь матери своей жены Каньо, была самая почитаемая в городе[482]. Когда она была закончена, сеньор остался недоволен передней стенкой, которая была [слишком] низка, и приказал сломать ее. Перед ней выкопали две ямы, чтобы через них разобрать фундамент, а чтобы работа спорилась, сеньор сказал, что сам берется вести наблюдение за одной частью [работ], а двум своим приближенным велел наблюдать за другой половиной, чтобы знать, кто скорее закончит свое задание. А сеньор [в это время] уже был дряхл, не мог ни ходить, ни ездить верхом, а [передвигался] только в носилках. И он приказывал каждый день приносить его туда на носилках и оставался там некоторое время, торопя работающих[483]. Потом он велел доставлять туда вареное мясо и бросать его сверху тем, кто работал в яме, как будто они собаки. А когда он своими руками бросал [это мясо], то так побуждал [к работе], что нельзя не удивляться. Иногда же сеньор приказывал бросать в ямы деньги. И над этой постройкой работали так день и ночь. Это строительство и [сооружение] улицы приостановили [только] из-за того, что пошел снег.

В пятницу, первого ноября, посланники отправились к сеньору, как им было приказано, думая, что он их отпустит. Они нашли его в том доме с мечетью, который он приказал строить и где теперь шли работы. Пробыли они там с утра и до полудня, пока сеньор не вышел из шатра и не поднялся на возвышение, устроенное на площади[484]. [Туда же] принесли много мяса и плодов. А когда [все] съели, [сеньор] прислал сказать [посланникам], что они свободны, и пусть простят его за то, что не сможет поговорить с ними в тот день, так как должен проводить своего внука Пир Магмада (Пир-Мухаммеда), называемого царем Индии, и отослать его назад в его землю, откуда он прибыл. И в тот день сеньор подарил ему много коней, одежд, оружия, так же как и его приближенным, прибывшим вместе с ним.

На другой день, в субботу, посланники опять отправились к сеньору, как им было приказано; но он не вышел из шатра, так как чувствовал себя неважно. И посланники пробыли там до полудня, когда [Тамурбек] обычно выходил на площадь; тогда один из трех приближенных сеньора вышел к посланникам и сказал, чтобы они удалились, так как сеньора нельзя видеть, и они возвратились к себе.

В следующее воскресенье посланники опять пришли туда, где был сеньор, чтобы узнать, не позовет ли он их и не отпустит ли [домой]; и пробыли они там довольно долго. А три мирассы, самые близкие к сеньору, когда увидели [испанских] посланников, спросили, кто велел им прийти, и сказали, чтобы удалились, так как сеньора нельзя видеть. Затем они велели привести того кавалера, что был приставлен [к посланникам], и спросили его, почему он их привел, и [даже] намеревались проткнуть ему ноздри, но он доказал, что не звал [посланников] и даже не видел их в тот день, и так избавился [от наказания], но все же отведал довольно много палок. Так поступали эти мирассы потому, что сеньор был дряхл и весь его дом, люди и жены жили в тревоге[485]. А те мирассы, что управляли его домом и составляли что-то вроде совета, не могли сами отпустить [их]; они-то и велели сказать посланникам, чтобы они вернулись к себе и ждали, пока их не позовут.

[В то время как] посланники жили /57а/ таким образом, что ни сеньор не присылал за ними, ни они не решались идти к нему, явился к ним один чакатай и заявил, что царские мирассы прислали его сказать, чтобы они готовились к отъезду на следующее утро, и что он отправится вместе с ними, с посланником султана вавилонского, с турецкими послами и с [посланником] Карво Томан Улглана (Тайзи-оглан?)[486]. [Он также сказал], что они поедут вместе до Ториса (Тебриз) и он будет заботиться, чтобы везде, во всех городах и селениях им давали еду и все необходимое, предоставляли лошадей и прочее по повелению мирасс. А там их отпустит Омар Мирасса, внук сеньора, и направит каждого в свою землю. А посланники ответили, что сеньор их [еще] не отпустил и не дал ответа их государю королю и как [вообще] подобное может случиться. А он ответил, что об этом не стоит говорить, так как [все] уже решено мирассами, и чтобы они готовились [к отъезду], как это делают другие посланники. Тогда [испанские] посланники отправились во дворец сеньора и обратились к мирассам, говоря, что сеньор сам в прошлый четверг сказал им, чтобы они пришли к нему, так как хочет переговорить с ними и отпустить [на родину], а теперь к ним пришел один человек и сказал от их имени, чтобы они готовились к отъезду назавтра, чему они были крайне удивлены.

Мирассы ответили им, что сеньора нельзя видеть, ни пройти к нему, что они обязаны ехать, как им было передано, и что уже принято решение их отпустить. И [мирассы] это сделали так потому, что сеньор был очень болен, лишился языка и находился при смерти, как им сказали люди, знавшие это наверняка. А их торопили потому, что сеньор был при смерти и [хотели], чтобы они уехали раньше известия о его кончине и чтобы не рассказывали об этом в [прочих] землях, по которым пройдут[487]. И несмотря на все доводы посланников мирассам, что им не следует ехать так, без всякого ответа сеньора к их королю государю, они отвечали, что об этом не стоит больше говорить, что в любом случае [посланники] должны отправиться и что уже назначили человека для сопровождения.

Так они пробыли тот понедельник, а во вторник, восемнадцатого ноября, мирассы прислали к ним с тем чакатаем, который должен был их сопровождать, четыре грамоты, по которым им в четырех городах, через которые они должны пройти, обязаны [выдавать] каждому лошадь. Этот [накатай] сказал им, что они должны тотчас же уезжать. А [посланники] ответили, что не поедут, не увидев сеньора и не получив от него письма. Тогда он ответил, что, несмотря на их желание, они обязаны ехать. Таким образом, в тот день им пришлось выехать [из Самарканте], где они остановились, и перебраться в один сад, недалеко от города, вместе с послом вавилонского султана, который жил с ними и со стражниками, которые должны были их сопровождать. Они сказали, что останутся здесь, чтобы подождать турецких посланников. И пробыли они в этом саду тот вторник, когда приехали, среду, четверг и пятницу. А в пятницу, двадцать первого ноября, все посланники собрались вместе и выехали оттуда, из Самарканте[488].

Теперь, рассказав, что случилось с посланниками в этом городе Самарканте, я опишу сам город, его земли и то, что сделал сеньор, чтобы его возвеличить.

/57б/ Город Самарканте расположен на равнине и окружен земляным валом и очень глубокими рвами. Он немного больше города Севильи, того, что внутри [городской стены], а за городом выстроено много домов, примыкающих [к нему] с разных сторон как предместья. Весь город окружен садами и виноградниками, которые тянутся в иных местах на полторы лиги, а в других — на две. А город стоит среди них. Между этими садами пролегают улицы и площади, очень населенные, где живет много народа и где продается хлеб, мясо и многое другое. Так что то, что находится, за валом, более населено, [чем сам город]. В этих загородных садах много больших и знаменитых построек, и у самого сеньора там есть дворцы и главные погреба. Кроме того, у знатных горожан есть в этих садах свои дома и помещения. И столько этих садов и виноградников вокруг города, что когда подъезжаешь к нему, то кажется, что приближаешься к [целому] лесу высоких деревьев и посередине его [стоит] сам город. А через город и эти сады проложено множество оросительных каналов; в этих садах выращивают [также] много дынь и хлопка. А дыни в этой земле обильны и превосходны. До Рождества у них бывает столько дынь и винограда, что удивительно; каждый день приходят верблюды, нагруженные дынями в таком количестве, что нельзя не удивляться, как они раскупаются и потребляются. В селах их столько, что их сушат и хранят, как инжир, из года в год. А сохраняют их таким образом: режут поперек большими кусками, снимают корку и кладут на солнце, и когда высушат, все собирают, кладут в мешки и так хранят годами. За городом простираются большие равнины, где много больших деревень, в которых царь поселил людей из других завоеванных им земель.

Эта земля обильна всем — как хлебом, так и вином и мясом, плодами и птицей; бараны там очень крупные и с большими курдюками, а есть и такие, у которых курдюк [весит] двадцать фунтов, сколько один человек может удержать в руке. И этих баранов столько и они так дешевы, что когда сеньор был там со всем своим войском, то пара их стоила один дукат[489]. Другие товары [также] очень дешевы, а за один мери, равный полреалу[490], давали полторы фанеги[491] ячменя. Хлеб так дешев, что [дешевле] быть не может, а риса невероятно много. Так изобилен и богат этот город и его земля, что просто удивительно. А за это богатство он и был назван Самарканте, а его настоящее имя Симескинт[492], что значит Богатое селение, так, симес означает у них большой, а кинт — селение, и отсюда пошло название Самарканте. Богатство этой земли не только в изобилии съестного, но и в шелковых тканях, атласе, камке, сендале, тафте, терсенале[493], которых здесь производится много, [также] и в меховых и шелковых подкладках, в притираниях, пряностях и в золотых и лазоревых красках и прочих предметах. Поэтому сеньор очень хотел возвеличить этот город и, когда завоевывал какие-либо земли, отовсюду приводил людей, чтобы они населяли город и [окрестные] земли, особенно он собирал мастеров по разным ремеслам. Из Дамаска он прислал разных мастеров, каких смог найти: всевозможных ткачей, /58а/ умельцев по лукам для стрельбы и оружейников, тех, кто обрабатывает стекло и глину, и [эти мастера] считаются лучшими в мире. А из Турции он привел арбалетчиков и других умельцев, каких смог найти: каменщиков, золотых дел мастеров, сколько их нашлось; и столько их привез, что в городе можно найти любых мастеров и умельцев. Кроме того, он привел мастеров по [метательным] машинам и бомбардиров и тех, которые плетут веревки к этим устройствам. Они посеяли коноплю и лен, которых ранее никогда не было в этой земле. И столько разного народа собрал [Тамурбек] со всех [сторон] в этот город, как мужчин, так и женщин, что, говорят, их было более ста пятидесяти тысяч человек. Среди этих людей были разные народы — турки, арабы, мавры и другие, армянские и греческие католики[494], нескорины (несториане?) и якобиты и те, которые совершают обряд крещения огнем на лице, то есть те христиане, которые имеют особые понятия в вере[495]. И этих людей было столько, что они не могли поместиться ни в городе, ни на площадях и улицах, ни в селениях, ни [даже] за городом; под деревьями и в пещерах их было удивительно много. Кроме того, этот город изобилен разными товарами, которые стекаются в него из разных стран: из Рушии (Руси?)[496] и Тарталии идут кожи и [льняные] полотна, из Катая — шелковые ткани, которые лучше всего делаются в этой стране, особенно атласы, о которых говорят, что они лучшие в мире, а самые ценные те, что без узоров. Кроме того, привозят мускус, которого нет нигде в мире, кроме как в Катае. Еще [привозят] рубины и бриллианты, так что большая часть их, что имеется в этой стране, привозится оттуда; и жемчуг и ревень и много разных пряностей. А то, что привозится в этот город из Катая, самое лучшее и дорогое [по сравнению с тем], что прибывает из других стран. Жители Катая говорят, что они самые искусные люди во всем мире, и [также] говорят, что у них два глаза, а мавры — слепые и что у франков — один глаз и что во всем, что они делают, превосходят все народы на свете.

Из Индии в этот город идут мелкие пряности, то есть самые лучшие: мускатный орех, гвоздика, скорлупа мускатного ореха, цвет корицы, имбирь, корица, манна и многие другие, которые не переправляются в Александрию. В городе много площадей, где продают мясо, вареное и соленое, приготовленное разными способами, и кур и домашнюю птицу — [все] очень опрятно, а также хлеб и плоды, все очень чистое. Эти площади и днем и ночью полны торгующего [народа]. Также много мясных лавок, где продают мясо, кур, куропаток, фазанов, и все это можно найти и днем и ночью. В одном конце города стоит замок, как будто на ровном месте, если [смотреть], со стороны, но [на самом деле] он окружен глубоким рвом, который образуется из ручья: и из-за этого рва замок неприступен[497]. В этом замке сеньор хранил свою казну, и туда не входил никто, кроме алькальда и его людей. В этом же замке он содержал до тысячи пленных мастеров, которые делали латы, шлемы, луки, стрелы и круглый год работали на него. Когда сеньор ушел из этого города воевать в Турцию и разрушил Дамаск, приказал, чтобы все, кто /58б/ был с ним в войске, взяли с собой своих жен, а если они их оставят, то он даст им возможность делать то, что они захотят. И это он сделал потому, что намеревался не быть в городе [Самарканте] семь лет, воюя со своими врагами[498]. И он поклялся и дал обещание не входить в этот замок, пока не минет семь лет. Теперь, когда сеньор возвратился в этот город, прибыли к нему посланники от катайского императора сказать, что ведь ему хорошо известно, что эта земля дана ему в управление и за нее он должен платить ежегодную дань и что прошло уже семь лет, как он не платил, и не угодно ли ему внести [плату]. [Сеньор] отвечал, что это правда и он заплатит дань, но не хочет ее отдать им, так как не желает, чтобы они воспользовались ею в дороге, а что он сам намерен ее привезти[499]. А это он сказал в шутку, так как [совсем] не имел намерения платить. И теперь уже прошло около восьми лет, как он не платит, а император катайский не присылал за ней; а причина, по которой император катайский не присылал [за данью], вот какая.

Император катайский умер и оставил трех сыновей, которым отдал свои земли и владения. Старший из них захотел отнять владения и земли у двух других и убил младшего, а средний начал воевать со старшим и победил его. [Тогда] старший в отчаянье, что потерпел поражение от того, кто моложе его, поджег свой стан и сгорел сам со множеством своих людей, а средний стал сеньором[500]. Восстановив порядок во всей [своей] земле, он отправил тех посланников к Тамурбеку, чтобы он уплатил ему дань, которую [ранее] платил его отцу. Этих-то посланников Тамурбек хотел повесить, как мы уже слышали, и теперь не знаем, что предпримет сеньор Катая и [как] ответит он на это бесчестие.

От этого города Самарканте до главного города Катая, который называется Камалек (Ханбалык)[501] и считается самым большим в империи, шесть месяцев пешего пути, и два месяца из этих [шести] не встречается никого, кроме пастухов, которые ходят по полям со [своими] стадами. В этом году, в июне месяце, из Камалека в Самарканте пришло около восьмисот верблюдов, груженных товарами. Теперь, когда Тамурбек в этот раз возвратился в Самарканте, разгневавшись на то, что сказали ему катайские послы, он велел задержать этих верблюдов и не отпускать их. А люди, которые прибыли из Камбалека (Ханбалыка) с этими верблюдами, виделись с [испанскими] посланниками и рассказывали им чудеса о власти над людьми и землями, которую имел катайский сеньор. Более всего [посланники] встречались с одним человеком, который рассказывал, что пробыл шесть месяцев в городе Камбалеке. Он рассказывал, что [город] расположен у моря и что он так велик, как двадцать Таурисов (Тебризов), [поэтому можно сказать], что он самый большой город на свете, так как Таурис в длину [тянется на расстояние] больше лиги, а он — на двадцать. Говорят, что у катайского сеньора столько войска, что когда он его собирал, чтобы идти на войну из своего владения, то кроме тех, кто уходил с ним, оставались охранять [его] земли более четырехсот тысяч всадников. А еще рассказывали, что у катайского сеньора такой порядок: никто не может ездить верхом, кроме тех, у кого [в услужении] тысяча человек, и таких [там] на удивление много. Такие и подобные [им] чудеса рассказывал [этот человек] об этом городе и этой стране. Этот /59а/ катайский император ранее был язычником, а потом обратился в христианскую веру[502].

В то время как посланники находились в городе Самарканте, истек срок семи лет, [в течение] которых Тамурбек дал обещание не входить в замок самаркантский, где он хранил свою казну. И он вошел в него так торжественно, что [просто] удивительно. Сеньор приказал нести перед ним все оружие, которое сделали его пленники после того, как он ушел из города. Среди этого оружия несли три тысячи пар лат, украшенных красным сукном, хорошо исполненных; только они не делают их очень крепкими и не умеют закалять железо. Потом пронесли перед [сеньором] много шлемов; в тот день Тамурбек распределил эти шлемы и латы и роздал их кавалерам и прочим особам. А шлемы эти круглые и высокие, некоторые до самого верха[503]; перед лицом против носа тянется полоса, шириной в два пальца, доходящая до бороды, которая может подниматься и опускаться. Она сделана для того, чтобы защитить лицо от поперечного удара клинком; а латы сделаны так же, как и наши, только у них низ из иной ткани и виден из-под лат, как рубашка.

На расстоянии пятнадцати дней пути от этого города Самарканте в сторону Катая находится земля, где жили амазонки. И по сей день они соблюдают обычай не иметь у себя мужчин; только когда наступает определенное время года, их старшие дают им разрешение, и они отправляются со своими дочерьми в соседние земли и места. А когда мужчины их видят, то приглашают к себе. И они идут с теми, кто им больше нравится, и едят и пьют с ними и проводят [время] там в забавах, а потом возвращаются в свои земли. Если у них рождаются дочери, оставляют при себе, а если рождаются сыновья, то отсылают их туда, где их отцы[504]. Эти женщины живут во владениях Тамурбека, а прежде их земли принадлежали к катайскому царству. Они христианки греческой веры и происходят от тех амазонок, которые были в Трое, когда ее разрушили греки. В Трое было два рода амазонок: один — эти, а другой — из турецкой земли[505].

В городе Самарканте соблюдается законность, так что ни один человек не смеет обидеть другого или совершить [какое-либо] насилие без приказания сеньора; а он делает этого столько, что с них довольно.

Сеньор всегда возит с собой судей, которые распоряжаются его станом и домом, а когда они куда-нибудь приезжают, то и жители [тех] земель, и все их слушаются. Эти судьи предназначены [для разных дел] и распределены так: одни разрешают важные дела и ссоры, которые случаются; другие ведут денежные дела сеньора, третьи распоряжаются наместниками, [правящими] в землях и городах, зависимых от него, иные — посланниками. А когда становится стан, они уже знают, где каждый из них должен быть и вести [свои] дела. Они ставят три шатра и там выслушивают и решают дела тех [людей], кто к ним приходит. [Потом] идут и докладывают сеньору, после чего возвращаются и выносят решение по шести или четырем [делам сразу]. Когда они приказывают выдать какую-либо грамоту, тут же находятся их писари и пишут ее тотчас, без задержки, а когда она готова, ее заносят в регистрационную книгу, которая всегда при них, и ставят [на ней] знак; потом передают грамоту оидору[506], чтобы он ее видел, и тогда [оидор] берет серебряную резную печать, /59б/ смазывает ее чернилами и ставит на грамоту с внутренней стороны; потом берет ее другой и записывает и отдает своему начальнику, и тот ставит на ней [еще] чернильную печать. Когда так сделают трое или четверо [оидоров], в середине ставят царскую печать, на которой буквами написано «правда»[507], а в середине три знака, как эти:

Так что каждый советник имеет своего писца и свою регистрационную книгу. А эта грамота такова, что, как ее выдадут, стоит только показать на ней печати мирасс и царя, как все исполняется в тот же день, в тот же час без малейшего промедления.

Теперь, описав вам город Самарканте и рассказав, что случилось там с посланниками и что произошло с сеньором, я расскажу, как Тамурбек победил и разбил Тотамиха (Тохтамыша), императора Тарталии, могущественного и доблестного человека, более сильного, чем Турок, и как в Тарталии возвысился один кавалер по имени Еденгуй (Едигей)[508], подвластный Тамурбеку, и теперь у Тамурбека нет большего врага, чем этот Еденгуй.

Лет одиннадцать тому назад этот император Тарталии Тотамих, будучи владетелем [обширных земель] и множества народов, выступил из Тарталии с огромным войском и пошел в Персию, вошел во владения Туриса (Тебриза) и Верхней Армении, ограбил многие земли, разрушил города и замки, но и частично восстановил их для себя. По этой земле, которую он опустошил, посланники [уже] проезжали; это — город Кольмарин (Сюрмари)[509], что в армянской земле, и еще город Сисакания (Сисакан)[510] и его владения и много других земель. Закончив весь этот грабеж, особенно в землях, принадлежащих Тамурбеку, [Тотамих] возвратился в Тарталию. А Тамурбек, узнав об этом, выступил со своим войском, хотя войско [противника] было гораздо больше его, погнался за ним и настиг у большой речки, называемой Тесина (Терек)[511], поблизости от Тарталии. Тамурбек двигался как можно скорее, чтобы овладеть переправой через реку, так как в этой местности, где он шел, не было другой, кроме той, которую он намеревался взять. А когда Тамурбек подошел [к реке], император Тотамих уже перешел ее, а так как он знал, что Тамурбек [намерен] настичь его, то [вновь] подошел сторожить переправу и завалил ее лесом.

А когда Тамурбек подошел [туда] и увидел, что Тотамих сторожит переправу через реку, послал сказать ему, что он напрасно это делает, так как он не намерен воевать с ним, а [хочет] быть его другом и сохрани бог, чтобы он [когда-нибудь] желал ему зла. Но несмотря на это, император побаивался [Тамурбека], так как знал, что он человек коварный. На другой день Тамурбек [от места переправы] двинулся с войском вверх по реке, а император Тарталии со своим войском [также] продвинулся другим берегом реки; а шли они так: один по одной стороне, другой — по другой и как Тамурбек останавливал свое войско, тотчас останавливался Тотамих на другой стороне [реки]. Таким образом они двигались три дня, и ни один не перегнал другого. На третью ночь Тамурбек приказал в войске, чтобы женщины надели шлемы [и стали похожи] на мужчин, а всем мужчинам велел скакать как можно скорее [обратно] и каждому взять двух лошадей, на одной ехать [самому], а другую вести на поводу. Оставив свой стан [на месте], то есть женщин, похожих на мужчин, пленников и рабов с ними, сам [Тамурбек] вернулся назад к переправе; и все пройденное за три дня расстояние он преодолел за одну ночь и переправился через реку. Около трех часов он сражался /60а/ в стане императора Тотамиха, разбил его и захватил, что у него было, а вез он многое, но Тотамих бежал. Это была великая и славная победа, так как Тотамих имел огромное войско, и одна из величайших битв, которые выиграл Тамурбек, даже, говорят, более [важная], чем с Турком[512]. Поражение было великим бесчестием для императора Тотамиха, и он вновь собрал большое войско, чтобы идти на Тамурбека. А [тот] подкараулил его и напал в [самой] Тарталии, разбил его и такой ужас внушил народу, что на удивление[513]; а император Тотамих [снова] бежал. Это повергло в уныние всех татар; они стали говорить, что их сеньор потерпел поражение, так как удача его покинула, и [поэтому] он был разбит; и начались между ними раздоры. А один кавалер, служивший Тамурбеку, по имени Едигуй (Едигей)[514], [заметив], что между татарами начались несогласия, сговорился с ними, что пойдет на Тамурбека и против всех тех, кто будет [их врагами]. И они сделали его сеньором; а он восстал против Тамурбека и стал искать случая его убить; [тогда] и его земли и Тарталия [перешли бы] к нему и стали бы его [владениями]. Тамурбек, узнав об этом, хотел его схватить и убить, но тот убежал. И теперь сеньор Тарталии очень могущественный человек, а они [между собой] большие враги. Однажды Тамурбек ходил на него с войском, но Едигуй не стал его дожидаться и бежал. У этого Едигуя постоянно имеется в орде более двухсот тысяч всадников.

[Между тем] Тотамих, император Тарталии, и Тамурбек примирились и вместе стараются обмануть Едегуя (Едигея). Тамурбек послал сказать ему, что ведь ему известно, что он в его власти, что он его любит и прощает, если в чем-нибудь против него погрешил, и что хочет быть его другом; а чтобы между ними было родство, он предлагает женить своего внука на одной из его дочерей. Говорят, что этот Едегуй ответил ему, что он прожил с ним двадцать лет и был тем, кому он более всех доверял, и что знает его слишком хорошо и все его хитрости и что такими уловками его не провести, что он понимает, что все эти доводы только для того, чтобы обмануть, и если они действительно станут друзьями, так только на поле [брани] с оружием в руках, так он им ответил. У этого императора Тотамиха был сын, которого Едегуй изгнал из его земель. Тотамих бежал в землю, которая поблизости от Самарканте, а сын его — в Кафу, генуэзский город, на границе с Тарталией. Едигуй напал на этот город Кафу[515], так как сын Тотамиха бежал к Тамурбеку. Этот Тотамих и его сыновья живы и [состоят] в дружбе с Тамурбеком. А этот Едегуй обращал и обращает татар в магометанскую веру, еще недавно они ни во что не верили, пока не приняли веру Магомета.

У сеньора есть войско, которое всегда при нем и в таком порядке: оно поделено между начальниками; есть начальники над сотней, тысячей, десятью тысячами и один над всеми, как коннетабль. Когда [сеньор] отдает приказ какому-нибудь отряду выступать, призывают этих начальников и через них он [получает сведения] и распределяет воинов, как хочет. Тот, который теперь главный начальник, называется Янса (Джеханшах) Мирасса; это один из тех, кто был заодно с Тамурбеком, когда умер император самаркантский. /60б/ Этому человеку он оказал большие милости, отдал много земель и сделал важным сеньором. Кроме того, Тамурбек по всей своей земле отдает для присмотра своих коней и баранов кавалерам; кому тысячу, кому десять тысяч, а если их не возвращают по его требованию или нескольких не хватает, то он не соглашается ни на какую плату, а забирает их, сколько есть, а [виновных] убивает.

Теперь, рассказав обо всем, что вы услышали, опишу возвращение посланников и [все], что с ними случилось в пути.

В том саду, где они задержались, к ним присоединились посланник султана вавилонского и еще брат одного крупного турецкого сеньора, по имени Аламан Олган, один [человек] из Сабастрии (Сиваса), другой — из города Алтолого (Альтобоско?)[516] и еще один — из города Палации (Смирна?) и еще из [того же] Алтолого. И все вместе выехали оттуда, так как мирассы, видя, в каком состоянии находится сеньор, решили отослать их сразу всех вместе. Они не пошли тем путем, которым прибыли, а другим, левее, ближе к [землям] Тарталии.

В пятницу, двадцать первого ноября, посланники выехали оттуда, из Самарканте, и двинулись по хорошей, ровной и многолюдной дороге. Шесть дней они шли по ней, и им давали все необходимое, и пристанище, и еду.

В четверг, двадцать седьмого ноября, прибыли в большой город, называемый Бояр (Бухара)[517]. Лежит он на обширной равнине и окружен земляным валом и глубоким рвом, полным воды. На одном конце его — крепость, также земляная, так как в этой земле нет камня, чтобы делать ограды и стены; а возле крепости протекала река. У города значительное предместье, и там большие здания. Город богат хлебом, мясом, вином и другим съестным и многими товарами. В этом городе посланники получили все, что им было нужно, и [там] им дали лошадей. Я не буду описывать вам подробно, что случилось в дороге, а [буду переходить в рассказе] только от города к городу, так как [ранее] я уже рассказывал [обо всем] пространно, когда ехали [в Самарканте].

В этом городе [посланники] остались шесть дней, и пока они там были, выпало много снега. В пятницу, пятого декабря, посланники уехали из этого города и три дня шли по равнине, густо заселенной, со множеством селении, и подошли к большой реке Биамо (Аби-Аму), которую, как вы знаете, [посланники] уже переходили по пути [в Самарканте]. В одном селении, неподалеку от реки, запаслись едой и ячменем, так как должны были идти шесть дней по пустыне[518]. И пробыли они в этом селении два дня.

В среду, десятого декабря, переплыли эту большую реку Биамо на лодках. По [берегам] реки простирались большие песчаные равнины, и этот песок при малейшем ветре переносился с места на место и собирался кучами. Из этих песков были огромные равнины и холмы, и ветер разносил песок и насыпал [его] кучами в другом месте. А песок был очень мелкий, и от ветра на нем получались узоры, как на камлоте; на него нельзя было смотреть, когда на него светило солнце. По этой дороге /61а/ можно идти только с проводниками, которые различают ее по оставленным знакам; а эти люди, которые знают эти дороги, называются анчи (ямчин)[519]. С посланниками был один такой человек, который их вел, и [даже] он несколько раз сбивался с пути. По этой дороге [почти] нет воды, она встречается только раз за целый день пути, а колодцы [там] сделаны в песке со сводами вверху и укреплены по кругу кирпичной кладкой, так как если бы не было этой защиты, то песок засыпал бы их. А вода в этих колодцах скапливается от дождей и снегов. В последний день [перехода через пустыню] они не встретили воды и шли [так] весь день и всю ночь, а ко времени обедни пришли к одному колодцу, поели [там] и напоили животных, которые в этом очень нуждались.

В воскресенье, четырнадцатого декабря, приехали в одно селение и пробыли там понедельник и вторник, а в следующую среду уехали оттуда и двинулись по другой пустыне, тянувшейся на целых пять дней пути[520]. [Эта пустыня] была ровной, и воды [там] было больше, чем в первой; почти на всем пути рос низкий кустарник, [почва] была песчаная, а земля раскаленная. Последние три дня пути были очень утомительными, шли день и ночь и делали остановки, когда давали корм [лошадям] и ели сами.

В воскресенье, двадцать первого декабря, прибыли в большой город Буабартель (Абиверд)[521], это уже в земле императора орасанского (хорасанского). Этот город расположен у подножия высокой горы, покрытой снегом, и в местности очень холодной. Город лежит на равнине и не имеет никакой стены. Здесь посланникам дали лошадей, еду и все, что было нужно; они пробыли там воскресенье, когда приехали, понедельник, вторник и среду.

В четверг, двадцать пятого декабря, в праздник [Рождества], когда близился тысяча четыреста пятый год от Рождества Христова, они уехали оттуда. Путь их лежал среди высоких снежных гор, и они шли между ними пять дней; по дороге встречалось мало селений и было очень холодно.

В четверг, первого января, прибыли в очень большой город, стоящий на равнине и в стороне от этих гор, называвшийся Кабрия (Хабушан)[522]. Этот город не имел никакой стены. [Посланники] задержались здесь четверг и пятницу. А этот город в земле Мидии.

В следующую субботу, третьего января, уехали оттуда, и путь их лежал по раскаленной равнине, где не было ни снега, ни льда. В дороге пробыли субботу и воскресенье, а в понедельник, пятого января, приехали в город под названием Хагаро (Джаджерм)[523]. По пути им встретились два селения; а этот город не имел ограды и [находился] на той дороге, по которой посланники уже шли [в Самарканте]. Здесь они задержались тот день, когда прибыли, и следующий день, вторник.

В следующую среду выехали оттуда и вышли на старую дорогу. Она была ровная, и за весь день пути им не встретилось никакого жилища; заночевали в одном большом доме, стоящем у дороги рядом с заброшенным замком; дом этот также был пуст.

На другой день, в четверг, уехали оттуда и провели в пути весь день, не встретив [никакого] жилища. Вечером подошли к какому-то селению. Дорога, по которой они шли эти два дня, проходила у красных бесснежных гор, а жара стояла [нестерпимая], потому что эта земля такова.

/61б/ В пятницу выехали оттуда и шли весь день, не встретив жилья, а в субботу в час вечерни подошли к большому городу, называемому Бастан (Бистам)[524], мимо которого посланники уже ранее проходили. На следующий день, в воскресенье, ушли оттуда, а в понедельник прибыли в город, который называется Дамоге (Дамган)[525]. Когда [посланники] были на расстоянии версты от города, подул сильный холодный ветер при ясной погоде; холод, на удивление, был так силен, что люди и животные переносили его с трудом. А когда они пришли в город, спросили об этом ветре, и им ответили, что на горе, возвышающейся над городом, есть источник и когда в него попадало какое-нибудь животное или грязь, то поднимался удивительно резкий ветер. И он не прекращался до тех пор, пока не очищали источник. На другой день люди с палками и баграми отправились туда и вычистили источник, и ветер прекратился. В этом городе посланники [уже] останавливались, когда шли [в Самарканте], и теперь задержались [здесь] на два дня.

В следующую среду, пятнадцатого января, уехали оттуда и, сойдя с дороги у замка Перескоте (Фирузкух)[526], пролегавшей между сильно заснеженных гор, двинулись левее, по [другой] ровной дороге, оставив прежнюю с правой стороны. Заночевали в одном большом и заброшенном доме. На другой день, в четверг, шли, не встретив жилища, в пятницу — также, а в субботу ко времени вечерни приехали в большой город, который называется Сенан (Семнан)[527]. Здесь кончается земля Мидийская и начинается Персия[528]. Этот город расположен на равнине у подножия высокой горы, не имеет ограды и очень населен. Там [посланники] пробыли до понедельника; [потом] заночевали в одном селении, а во вторник подъехали к небольшому замку; по дороге было много снега. Выйдя оттуда, они двинулись по равнине между гор, с которых стекало много воды, но она была соленая; также шли и четверг.

В пятницу, двадцать третьего января, прибыли в большой город, называемый Ватами (Верамин)[529]. Город очень велик, не окружен стеной и в большей части заброшен. Эта земля называется Рей. Здесь жил один знатный мирасса, зять сеньора Тамурбека, женатый на его дочери; с ним жил другой кавалер, по имени Вахамбек (Баба-Шейх?), а зятя Тамурбека звали Кумалеха (Сулейман-шах)[530] Мирасса. Они-то и взяли к себе людей посланников, которые [ранее] были больны и остались там; теперь [посланники] забрали их, кроме двух умерших, а с теми, что остались в живых, эти кавалеры обращались хорошо и заботились, чтобы у них было все необходимое.

На другой день, в воскресенье, посланники обедали у зятя сеньора, а на следующий день, в понедельник, — у Бахабека (Баба-Шейха?). Им дали лошадей, и во вторник они отбыли, а ночь провели в одном замке. В четверг, двадцать девятого января, они заночевали в городе под названием Хахарика (Шахар-кан)[531], в этом городе посланники уже останавливались, [когда направлялись в Самарканте], отсюда вернулись на прежнюю дорогу. Пятницу, субботу, воскресенье и понедельник пробыли в пути, а по дороге было много снега.

Во вторник, третьего февраля, приехали в большой город, называемый Касмониль (Казвин)[532]; он почти весь лежит в развалинах. В этом городе было много зданий, и он считался самым крупным из всех [городов], какие мы встретили в этой земле, кроме Тауриса (Тебриза) и Самарканте. В этом городе мы застали столько /62а/ снега, что невозможно было ходить по улицам, и люди и животные только и делали, что вывозили ero; a [снега] падало столько, что становилось страшно. А тот [снег], что падал на дома, сбрасывали вниз лопатами, чтобы он не разрушал здания. В этом городе они задержались тот вторник, что прибыли, и среду и четверг, так как невозможно было ехать из-за обилия снега на дороге. Здесь им дали [с собой] достаточно еды и всего, что было необходимо, хотя это и не принято, так как в этой земле, если приезжают посланники или царские слуги и захотят остаться, их кормят три дня, а тех, которые относятся к царскому роду, и их людей содержат девять дней и все это оплачивает совет [города], куда они прибывают. В субботу [посланники] отбыли, а впереди них шло около тридцати человек с лопатами в руках, расчищая дорогу. Когда доходили до какого-нибудь селения или замка, то люди, расчищавшие дорогу, возвращались, а [отсюда] отправлялось столько же других. Снега было столько, что земля и горы были покрыты им равномерным высоким слоем. Земли нигде не было видно; люди и животные с трудом видели и едва не ослепли из-за того, что все время смотрели на него; идти было бы совсем невозможно, если бы снег не покрывался настом. Подъезжая к какому-нибудь городу или селению, его трудно было узнать, так как [все] было покрыто снегом. Так шли до самого города Солтании (Султании); дома эта была многолюдна и богата. В пятницу, тринадцатого января, прибыли в город Солтанию и остались там до субботы, двадцать первого января.

Я не рассказываю больше об этом городе, так как уже описал его, когда посланники останавливались в нем на пути [в Самарканте]. Это один из самых больших и знаменитых городов Персии; он не имеет стен, но в нем прекрасный замок, [выстроенный] на ровном месте. [Посланники] пробыли восемь дней в этом городе, так как должны были навестить внука сеньора Тамурбека по имени Омар Мирасса, который был сеньором и императором Персии и многих других земель. Он со своим войском стоял в полях, называемых Карабаке (Карабаг), где зимовал. Самый короткий путь туда, где он был, проходил через этот город, а так как в горах, через которые лежал их путь, было много снега, то [посланники] ожидали, пока он сойдет и можно будет идти. А в это время они держали совет: не следует ли отправиться в город Торис (Тебриз), так как оттуда легче пройти в Карабак (Карабаг), минуя снега; так они и сделали.

В субботу, двадцать первого января, выехали из города Солтании, заночевали в городе под названием Санга (Зенджан)[533], в котором уже были, [когда направлялись в Самарканте]. На другой день устроились на ночлег в одном большом доме, стоящем у дороги, а на следующий день, во вторник, ночевали в селении, называвшемся Миана (Миане)[534], а в среду заночевали в другом селении, которое называется Тугляр (Туселяр)[535], а потом еще в селении Уган (Уджан)[536].

В субботу, в последний день февраля месяца, [посланники] прибыли в город Торис, их поместили в доме армянских христиан и дали много [всякой] еды. В следующий вторник, третьего марта, [посланникам] предоставили лошадей и сказали, что сеньор Омар Мирасса находится в Карабаке, где зимовал со своим войском. А этот Карабак — ровное поле /62б/ с обильной травой; место там очень жаркое и никогда не бывает снега, а если [иногда] и выпадает, то тотчас тает. По этой причине сеньор каждый год проводит там зиму; и [посланники] должны были туда пойти, чтобы встретиться [с Омаром].

В четверг, пятого марта, посланники уехали из города Ториса и вместе с ними посланники султана вавилонского и турецкие послы, так как все вместе должны были отправиться к этому Омару Мирассе на поля Карабаке, и вместе с ними был [тот] сопровождающий, который находился при них от [самого] Самарканте и который распоряжался, чтобы им везде, куда они приезжали, выдавали провиант и все необходимое, а таких людей [они] называют хагаве [шигаул][537].

Посланники отправились налегке, только с несколькими людьми, а все свое [имущество] оставили в Торисе, так как должны были возвратиться туда. Когда посланники отъехали на расстояние двух дней пути от Ториса, повстречали гонца, посланного к ним Омаром Мирассой, который сказал, что сеньор велит им вернуться в город Торис и отдохнуть там несколько дней, пока он не пришлет за ними, так как тем, кто проделал такой большой путь, необходим отдых. И они вынуждены были возвратиться. А сеньор приказал дать им алафу, как они называют содержание[538]. И пробыли они там до среды, восемнадцатого марта, когда сеньор прислал за ними.

В четверг, девятнадцатого марта, выехали [оттуда], перешли через высокую гору, что лежит у города, и вступили в долину, очень населенную, со множеством садов и виноградников; эта земля очень жаркая и красивая, обильная плодами, которых здесь много. Через долину протекала большая река. По этой долине, среди садов и селений, они шли четыре дня, а потом пришли на большую равнину, где было много селений и городов. Поля были засеяны рисом, болотным и [обычным] просом. В этой земле родится рис, но нет ни пшеницы, ни ячменя, а рису столько, что его скармливают [даже] лошадям. В этих полях находилось множество людей из войска сеньора вместе с шатрами и стадами.

В среду, двадцать пятого марта, когда посланники проходили через [стойбище] этих людей из войска и были на расстоянии около десяти или двенадцати лиг от того места, где находился сеньор [Омар], повстречали на дороге людей, которые им сказали, что там, куда они идут, произошли беспорядки в царском войске и лучше было бы им вернуться. Они спросили о том, что случилось, и эти люди им ответили, что Янса (Джеханшах) Мирасса хотел убить Омара Мирассу и что войско и некоторые сеньоры кавалеры бросились на него, схватили и что сеньор велел отрубить ему голову, а люди этого Янсы Мирассы стали сражаться с воинами сеньора и что с обеих сторон много потерь. Сеньор со своим войском перешел на другую сторону реки и приказал разрушить мост, а войско разделилось на две части. [Эти люди] больше ничего не знали, кроме того, что в войске [произошли] большие беспорядки. Посланники посоветовались между собой и решили [все же] ехать туда, так как находились уже близко. На другой день, в четверг двадцать шестого марта, прибыли в орду, где находился сеньор, спешились и стали ждать /63а/ царского распоряжения. В войске было неспокойно: все готовились ехать и собирали свои стада. Пока посланники пребывали в ожидании, пришел один чакатай и сказал, что у сеньора много дел и его нельзя видеть, что он просит их вернуться в Турис (Тебриз) и там ждать распоряжений и что он также поедет с ними, чтобы позаботиться обо всем необходимом. Таков был приказ сеньора, и он велел им отправляться тотчас, и они вернулись в Турис. А сеньор со своим войском остался на равнине, на берегу реки, и с ним было около сорока пяти тысяч всадников, хотя и не все войско было в сборе, и часть его находилась в других местах. Поскольку Тамурбек каждый год приходил зимовать в эти поля Карабахе, то велел выстроить там город, в котором теперь более двадцати тысяч домов[539]

А этот Ханса (Джеханшах) Мирасса, которому Омар Мирасса отрубил голову, был сыном сестры Тамурбека и самым храбрым и доблестным человеком во всей Тамурбековой родне; был он уважаем, владел большими угодьями и содержал большое войско, которое постоянно [находилось] при нем. А когда Тамурбек сделал императором своего внука Омара Мирассу, пожаловал этого Хансу [чином] управителя его дома и земель, [повелев] жить ему вместе с ним. И таким образом он управлял всей его землей. А причина, по которой этот Ханса Мирасса был убит, следующая. Говорили об этом по-разному; одни, что [Омар Мирасса] велел его убить из-за боязни, что после кончины деда он мог искать его смерти и воевать со всем своим войском, как и с войском Тамурбека, его деда, так и со всеми чакатаями, которые его уважали и желали ему добра; и даже многие говорили, что раз великий сеньор [Тамурбек] умер, то он достоин быть сеньором. Другие же рассказывали, что когда этот Ханса узнал о смерти Тамурбека, то сам вооружился, взяв некоторых из своих людей и явился в шатер, где обычно заседал совет. Там он застал одного молу (муллу), как они называют ученого доктора, приближенного Омара Мирассы, который разрешал дела, случавшиеся в войске. Он его недолюбливал за то, что когда он просил позволения жениться на одной девушке, то Омар Мирасса не разрешил и выдал ее за этого молу. По этой ли причине или другой он возненавидел [молу] и, застав одного в шатре, убил. А убив его, он вместе со своими людьми со шпагами в руках отправился в шатер, где находился Омар Мирасса. Когда это увидели в лагере, то взялись за оружие и бросились к царскому шатру, а в орде пронесся слух, что Едегуй (Едигей), император Тарталии, и царь Сордо (Георгий)[540] напали на них. А этот Ханса Мирасса, видя [такую] суматоху, проник в шатер, где хранилось царское оружие, войдя же туда, увидел множество народа, охранявшего его, и вновь пошел в царский шатер, чтобы убить [Омара Мирассу]. А войдя [туда], застал там много людей, готовых защитить [его]. Тогда, говорят, один знатный кавалер при оружии и со всей своей свитой подошел к Ханса Мирассе и спросил его, чего он добивается. А этот Ханса Мирасса попросил его сказать неправду Омару Мирассе: «Пусть он ничего не боится, так как я поступил так, /63б/ чтобы убить моего врага молу». Кавалер пошел передать слова Ханса Мирассы сеньору, застав его в большом страхе и унынии. Он сказал: «Господин, не бойтесь, если хотите, то я убью этого Ханса Мирассу за вас». И тотчас [тот кавалер] бросился на врага и сильным ударом отрубил его голову. А когда Ханса Мирасса погиб, все его войско разбежалось. Омар Мирасса приказал взять голову [недруга] и отправить ее к своему отцу Миаха (Мираншаху) Мирассе и брату Абобакеру (Абу Бекру) Мирассе, находящимся в Балдате (Багдаде). И велел передать им, чтобы они полюбовались на голову своего врага, а так как его дед уже умер, то пусть они приедут к нему повидаться, и что он примет [отца] как сеньора и пусть все они соберутся на полях вианских, близ Туриса (Тебриза), и что он и все его кавалеры передадут ему власть по здравому смыслу и праву. [Также] говорят, что когда Миаха Мирасса увидел голову Ханса Мирассы, то стал побаиваться своего сына.

Когда Тамурбек умер, а умер он в городе Самарканте[541], то мирассы и приближенные сеньора [хотели] скрыть [это известие], пока не наведут порядок в казне и его владениях. Но они не смогли утаить [новость], чтобы об этом не дознались некоторые кавалеры и приближенные. А там, в Самарканте, когда умирал Тамурбек, находился с ним его внук, сын Миаха Мирассы, по имени Кариль Султан (Халиль-Султан)[542]. Узнав о смерти своего деда, он собрал, сколько мог, кавалеров и воинов и пошел против тех трех мирасс, которые управляли домом и имением сеньора, убил одного из них, Бутудо[543] Мирассу, сына того Хансы, которому Омар Мирасса отрубил голову. Когда тот был убит, двое других обратились в бегство и ушли к сыну Тамурбека по имени Харок (Шахрух)[544] Мирасса, который жил в земле Хорасанской в большом городе, называвшемся Хелак (Герат).

А этот Кариль Султан, убив приближенного своего деда, тотчас направился в замок, завладел казной и городом, взял [тело] покойного и похоронил его. Захватив [власть], он послал сказать Миаха Мирассе, своему отцу, чтобы он прибыл в Самарканте и что он [готов] передать ему казну. Если действительно его примут в Самарканте, то он будет, без сомнения, сеньором, как и его отец, потому что [эта] казна велика и если она окажется в его руках, то все чакатаи примкнут к нему, так как они алчны, а с силой этой он станет сеньором. Но говорили, что Миаха Мирассе может помешать его жена Гансада (Хан-заде)[545], которая рассорила его с Тамурбеком. Она была матерью Кариль Султана и жила вместе с ним в Самарканте. Говорили, что он не примет владения, так как боится ее, а сделает так, чтобы его сын получил звание и власть императора самаркантского.

А этот Кариль Султан — молодой человек двадцати двух лет, белолицый, крупный и похож на отца. Он оказал большие почести посланникам, когда они были в Самарканте. Уже дважды Тамурбек выдавал себя за покойника, распространяя слухи о своей кончине в своих владениях, чтобы посмотреть, кто же восстанет; а кто возмущался, тех он тотчас хватал и предавал казни[546]. Поэтому никто теперь не верил, что он умер, хотя на сей раз это была правда. И даже позже в городе Турисе, где были посланники, распространилось известие, что [Тамурбек] жив и идет со своим войском против султана вавилонского.

Миаха Мирасса, уверившись в смерти своего отца Тамурбека, /64а/ увидев голову Ханса Мирассы, которую ему прислал сын [Омар], и [получив] известие, что Омар Мирасса просит его приехать в Виан для встречи, выехал из города Балдата (Багдада) вместе со своим [другим] сыном Абобакером Мирассой. А до того как добрались [в Виан], Миаха Мирасса узнал, что Омар Мирасса, его сын, собрал гораздо большее войско, чем имел прежде, и, кроме того, приказал городам Турису и Солтании быть наготове и ждать его распоряжений. А узнав об этом, отец испугался и раздумал ехать к сыну, [только] послал узнать о его намерениях. Сын отвечал, что он собрал войско только для того, чтобы знали об этом в стране и на границах. И как только об этом узнал Абобакер, другой сын, с которым ехал [Миаха Мирасса], он сказал отцу, что сам [поедет] к брату и во что бы то ни стало приведет его. Но отец не одобрил этого намерения, чтобы не сеять смуту в стране. А эти Омар Мирасса и Абобакер Мирасса братья по отцу и по матери, а мать их была здесь же; она тотчас отправилась к своему сыну Омару Мирассе и сказала: «Сын, твой отец должен быть сеньором, и все этого хотят, а ты мешаешь!» И он ответил: «Избави бог, чтобы я не исполнил того, что прикажет отец». [Тогда] мать вернулась к мужу и передала этот разговор. После этого [Миаха Мирасса] согласился послать к нему [Абобакера] налегке, без войска, чтобы братья [скорее] договорились, как передать владения отцу.

Как только Омар Мирасса узнал, что к нему едет брат, то решил его схватить[547]. И когда он приблизился к его шатру, [Омар] вышел и взял [брата] за руку и ввел его туда. А как только [Абобакер] вошел, [Омар] приказал его схватить. Те пятьдесят всадников, что были при нем, бежали [обратно] к его отцу. Схватив брата, [Омар] отправил его в замок Солтании, заковал в оковы и двинулся на отца, чтобы схватить и его. Тот бежал в земли Рея, где жил его зять Кулемаха (Сулейман-шах)[548] Мирасса, некоторые чакатаи и кавалеры. А мать этих Омара Мирассы и Абобакера Мирассы, узнав о том, что брат пленил брата, отправилась к Омару Мирассе, разорвав на себе одежду и обнажив грудь. Пришла к сыну, заливаясь слезами, говоря: «Я родила вас, дети, а теперь ты хочешь убить своего брата, хотя знаешь, что он тебе единокровный и что все его любят». А [сын] ответил, что пленил своего брата только за то, что он глуп и дерзок, говорит [непотребные] речи, но что он не желает ничего другого, как [видеть] своего отца сеньором. Пленив брата, [Омар] решил положить конец его дурным намерениям, так как он был отчаянным человеком и чакатаи его очень любили. Все эти доводы он приводил для того, чтобы во что бы то ни стало схватить отца. Отец же двинулся по дороге в Самарканте, а сын пошел за ним. А увидев, что не удастся схватить [отца], он заключил договор с Хахароком (Шахрухом) Мирассой, своим дядей, братом отца, договорившись быть с ним заодно против отца и чтобы [после] обоим быть сеньорами[549]. [Все это] он проделал, чтобы задержать отца, когда тот пройдет через земли Хоре (Герат?)[550], где жил [Хахарок]. А Миаха Мирасса, узнав, что его брат и сын заодно, решил остаться в Хорасанской земле, не отважившись идти дальше. А они [вскоре] поладили между собой, но [с тех пор] отец никогда не мог доверять сыну. Омар Мирасса, пленив своего брата, /64б/ схватил его жену, дочь сеньора Мердина[551], и отправил ее к отцу. В то же время Омар Мирасса прислал письмо посланникам в город Турис, где они продолжали оставаться, в котором говорилось, что они не должны гневаться на то, что он задерживает их отъезд, так как теперь, [как только] он уладит дела с отцом, отпустит их и отошлет поскорее.

После этого, во вторник двадцать девятого апреля, в день святого Петра Мученика, когда посланники были у себя, явился к ним городской алгуасил[552], писец и много народа. Войдя в дом, они забрали шпаги и все оружие, какое нашли, заперли двери и сказали посланникам, что сеньор прислал им сказать, чтобы они отдали все свои вещи, что имели, для отправки в надежное место. А посланники ответили, что на это [царская] воля и что они в его власти, но что их король, государь, направил [это посольство] к сеньору Тамурбеку как к своему другу и что они ожидали, что с ними будут обращаться иначе; но так как великий сеньор умер, они могут делать [с ними], что хотят. Алгуасил пояснил, что сеньор велел это сделать для того, чтобы их лучше защитить от любой обиды. Но они совсем не собирались поступать так, как говорили, а совершенно наоборот, что позже и сделали. Они взяли [у посланников] их имущество: платье, деньги, лошадей, седла, оставив лишь то, что было на них, а все прочее сложили в другом доме, приставив стражу. Также поступили с посланниками султана [вавилонского] и турецкими, которые находились там же. А когда забирали эти вещи, то тайком и силой отняли у них многое.

После, дней через двадцать, Омар Мирасса прислал им письмо, в котором говорилось, что они не должны гневаться на него за то, что он велел с ними, сделать, а, [напротив], могут радоваться, так как он примирился с отцом и намерен прибыть в местность Ассарек[553], в пяти лигах от Туриса; оттуда он пришлет за ними и [после] отпустит. Но это была неправда, так как он [еще] не примирился с отцом, а [преднамеренно] распространял эти слухи по стране для того, чтобы все были спокойны и не выступали против него. Невозможно [также] было узнать от чакатаев и людей его, где находилось войско, что собиралось делать и куда [намеревалось] идти; каждый говорил свое, а они народ изобретательный и хитрый и никогда не говорят правду. Таким образом, посланники пребывали в ожидании, пока Омар Мирасса прибудет в Ассарек.

А в это время поднялся царь Гаргании (Грузии), о чем вы уже слышали, вступил во владения Аумиана (Ани?) и Асхерона (Эрзурум), что находятся в Великой Армении[554]. Он дошел до- Туриса сжег и разграбил много селений и местностей, так что навел великий страх. Поэтому мавры Туриса решили, что сеньор [Омар] придет в их землю, но он этого не сделал, а приказал одному своему престарелому кавалеру, по имени Омар Тоба, отправиться с пятью тысячами всадников в ту страну на царя Гаргании; кроме того, приказал людям из Туриса и других мест присоединяться к нему. Всех их набралось около пятнадцати тысяч всадников. /65а/ Они спешно прошли через город Торис и стали в полях, называемых Алатао, что в Великой Армении. И царь Сорс (Георгий), узнав об этом, с пятью тысячами всадников ночью напал на них, многих убил, а те, что спаслись, бежали в Торис. И всех мавров обуял великий страх и смятение. Говорили, что кафары (кафиры)[555] победили мусульман, а кафарами они называли христиан, то есть людей, [по их понятию] не имеющих закона. А мусульманами они называют себя, что значит избранники, [живущие] по хорошим законам. Некоторые [даже] говорили, что в этом виноваты не они, а их сеньор, к которому не благоволила судьба, а удачлив был сеньор Тамурбек, но теперь он уже мертв.

Когда Омар Мирасса не смог пленить своего отца, ни помириться с ним, он вернулся в город Солтанию, где содержал в заключении своего брата, и приказал, чтобы его отравили, а сам отбыл в Сарек (Хисар) для приведения в порядок войска и отправки посланников. А по дороге [туда] ему стало известно, что во вторник, одиннадцатого июля, его брат Абобакер бежал из темницы, убил того, кто его стерег, захватил сокровищницу и исчез. [Омар Мирасса] тотчас вернулся в Солтанию и послал людей в погоню за братом, но его не смогли настичь[556]. [Когда] Омар Мирасса повелел, чтобы брата отравил тот, кто должен был его сторожить, об этом узнали некоторые из приближенных и сказали об этом Абобакеру, так как его смерть огорчила бы их. Узнав об этом, [Абобакер] договорился [с приближенными] о помощи, чтобы они помогли его выходу из темницы, пообещав им [всяческие] милости. Договорились они таким образом, что на следующий день будут подготовлены лошади и оружие, а ему дадут шпагу и, когда войдет к нему тот, кто стережет, он убьет его, а они будут наготове, и [так] он освободится из темницы. Так и сделали. На следующий день утром вошел к нему тот человек, который охранял его, с тремя доверенными лицами и сказал: «Господин, ваш брат прислал [меня] сказать, что он помирился с вашим отцом и в скором времени освободит вас отсюда и даст много денег и всего, что вам доставит удовольствие, он [также] просит, чтобы вы не теряли присутствия духа и не гневались. Приношу вам эти добрые вести и покорнейше прошу, чтобы вы выпили и откушали со мной». Он уже принес с собой это вино, в котором был яд и которым намеревался его отравить; а по их обычаю вино пьют перед едой. Этот человек, стерегший Абобакера, опустился на колени, взял в руки чашу и попросил выпить. [Абобакер] под разными предлогами отказался, а сам в это время выхватил шпагу и нанес ей удар по голове подававшему вино, убив и его и тех троих, которые были с ним. В замке началось смятение, а люди, что его охраняли и были в сговоре [с ним], явились тотчас, разбили его серебряные оковы, и он, вскочив в седло, ускакал вместе с другими из замка. [Абобакер] направился на [городскую] площадь, где собирали подати, и убил одного из встреченных там казначеев. На шум сбежалось много народа, и он отдал приказ привести к нему хороших лошадей, каких найдут, как купеческих, так и прочих; и собралось почти пятьсот всадников. /65б/ И он вернулся в замок и роздал из [имеющихся там] сокровищ тем, кто был с ним, столько, сколько каждый мог унести, [также] велел нагрузить сокровищами сто верблюдов и отправился к отцу. И когда он прибыл к нему, повинился и рассказал, как его брат Хахарок (Шахрух) Мирасса чинил ему препятствия и не пускал в Самарканте. И в ту же ночь он с людьми своего отца и своими направился в то место, где был брат отца; схватил его и многих с ним и всех привел к отцу. И много других людей поспешило к нему, узнав, что он на свободе. Кроме того, каждый день уходили [люди] из войска Омара Мирассы, узнав, что его брат свободен. И так как каждый день люди уходили от него, то он решил примириться с отцом. А его отец и брат отправились в Самарканте.

Омар Мирасса отбыл из войска и двинулся на поля вианские, что в десяти лигах от Ториса, и отправил [гонцов] в города Торис и Солтанию сказать, что он хочет устроить празднество и поминки в честь своего деда и чтобы для этого прислали нужное количество баранов, хлеба, вина и лошадей, а также три тысячи одежд из камки и из тафты, которые он [собирается] раздать своим приближенным; [кроме того], приказал возвратить посланникам все, что у них было отнято.

В четверг, тринадцатого августа, Омар Мирасса направил к посланникам двух чакатаев и с ними письмо, в котором просил прибыть к нему. На другой день, в пятницу, они поехали [навстречу], а заночевали в поле и на другой день на рассвете прибыли в Виан, где находился сеньор. Их разместили у ручья, где они поставили свои шатры. На другой день, в субботу, в день святой Марии Августовской, сеньор вышел из своих шатров и пришел в большой павильон, куда велел [прибыть] посланникам. И они пришли в тот павильон, где был [сеньор], и приветствовали его. Он принял их хорошо, говоря им добрые слова, и велел отвести их под навес, устроенный перед павильоном, и там им подали угощение. На другой день, в воскресенье, он опять пригласил их к себе в тот павильон и устроил большой пир, на котором говорили много хорошего о Тамурбеке; а угощали в этот день отменно. Посланники подарили [сеньору] одежды из шерстяных и шелковых тканей и шпагу прекрасной работы, которая ему очень понравилась. У него такой обычай, что не желает видеть тех, кто ничего не дарит. И первое, что спросили у посланников, когда они прибыли в стан, это привезли ли они что-нибудь для сеньора, и попросили показать.

Во вторник, семнадцатого августа, [сеньор] подарил посланникам платье и дал [в провожатые] человека для них и для турецких послов, а посланника султана вавилонского велел задержать и бросить в темницу. В тот же день они выехали, а на другой, в среду, прибыли в Торис и вместе с турками стали готовиться [к отъезду], чтобы выехать поскорее и договориться, какой дорогой следовать.

В следующую пятницу вечером они уже были готовы к отъезду, когда явился городской деррога (даруга)[557], вроде как бы городской начальник, а с ним алгуасилы, писцы и много народу с дубинками и палками. Они сказали посланникам, чтобы те приказали /66а/ принести сюда все свои вещи, так как они хотят их видеть; и сказали это таким тоном и так требовательно, что нельзя было не дать. Когда вещи были принесены, они забрали несколько кусков катайского атласа и камки, платье красного сукна и другие вещи, сказав, что сеньор приказал забрать эти вещи, так как таких хороших в этих местах нет, и что он готов за них заплатить. И проделав [все это], они сели на лошадей и ускакали. После этого посланники посоветовались с турецкими послами и решили ехать на следующий день. А те рассказывали им, что с ними случилось то же самое и что у них также отняли несколько вещей и если они будут еще ждать, то подобное может повториться.

На следующий день, в субботу двадцать второго августа, до рассвета наши и турецкие посланники выехали из города Ториса. А пробыли они в этом городе пять месяцев и двадцать два дня, так как приехали туда первого февраля, а уехали двадцать второго августа. А с ними был тот чакатай, который должен был их сопровождать, и еще присоединился к ним караван в двести лошадей, нагруженных товарами, который шел в Турцию, в город Бурсу (Брусу). Они ехали все вместе, так как боялись разбойников. В дороге прибыли субботу, в которую выехали, и воскресенье; а в понедельник на рассвете прибыли в город под названием Хой, в котором уже останавливались на пути [в Самарканте]. У этого города кончается Персия и начинается Великая Армения. Оставшись там, они узнали новость, что один кавалер-туркоман, бывший вассалом Тамурбека, по имени Караотоман (Кара-Юсуф)[558], восстал и с десятью тысячами всадников причинил много вреда стране, разграбив ее; потом он пошел на город Арсингу (Эрзинджан) и осадил его; по этой причине [посланники] вынуждены были оставить дорогу на Маку, прямой путь, по которому они ранее ехали [в Самарканте], и поехать левее, в южном направлении.

На другой день, во вторник, около часа вечерни они уехали оттуда и пробыли всю ночь в пути; ехали и в среду, в полдень останавливались в лугах покормить лошадей и продолжали ехать день и ночь. В следующий четверг около часа вечерни прибыли в одно селение с маленьким замком, где жили армяне. Оно находилось уже в армянской земле и принадлежало Омару Мирассе, а от этого места к югу начинались [земли] мавров, которых называют турками, а их владения — Турдустан[559] [Омар Мирасса] владел и этими землями, и многие из этих [турок] жили среди армян. Земля эта очень богата хлебом и скотом. Здесь [посланники] узнали, что Караотоман (Кара-Юсуф) [уже] ушел из Арсинги и объявился на дороге, по которой им предстояло ехать. И тогда они выслали вперед верхового разузнать, где [находится] этот Караотоман. На следующий день, в пятницу, он возвратился вечером и сказал, что дорога безопасна. Они тотчас выехали и заночевали в поле, поблизости от одной деревни. Днем они продолжали ехать и встречали многолюдные армянские селения с красивыми церквами и кладбищами, от которых виднелись большие каменные кресты над могилами и ямами, а эти кресты были в рост человека и прекрасной работы. На [той] дороге, которой они шли, им /66б/ сказали, что Караотоман [где-то поблизости], а его люди разбойничают и нападают [на путников]. [Тогда] они оставили эту дорогу и пошли левее, к югу, и по мере того как они отходили влево, все более удалялись от намеченного пути. По этой стране [Армении] они шли до воскресенья, не встретив жилья. И в понедельник было то же самое. Следует [также] знать, что христиане потеряли Великую Армению из-за несогласия трех братьев.

Во вторник, первого сентября, около трех часов они подошли к большому городу, почти безлюдному, с разрушенной стеной из сырцового кирпича, ранее толстой и крепкой. В одном конце [города] стоял замок, поврежденный во многих местах, в котором жили люди. Этот город назывался Алескинер (Алашкерт)[560], в нем было множество больших зданий и целые улицы каменных домов. Посланники сделали здесь привал, и им рассказали, почему этот город был разрушен. Говорили, что в этой Великой Армении был могущественный царь Армении, владетель обширных земель. Умирая, он оставил трех сыновей, между которыми поделил землю таким образом: старшему отдал этот город Алескинер и еще землю; второму — город Аумиан (Ани?)[561] и тоже землю, а третьему — город Ассерон (Эрзерум); все эти три города были главными в Армении. Старший, став владетелем этого города Алескинера, хорошо укрепленного, захотел отнять все три[562] у своих братьев. Они поднялись один на другого, и началась война. Когда война разгорелась между ними, каждый [из братьев] позвал себе на помощь чужой народ. Тот, кто владел Ассероном, призвал на помощь мавров, называемых туркоманами; то же самое сделал и другой брат, владетель Аумиана, и они двинулись против старшего брата. А когда тот узнал, что братья идут на него с чужими войсками, он также попросил помощи у своих соседей мавров, которых называют турками. Они же сговорились с туркоманами, которых пригласили другие братья, и поступили так: убили сеньора [города Алескинера], взяли и разрушили город; потом убили двух других братьев и взяли города Аумиан и Ассерон с их землями. Так погибли эти города и подпали под власть мавров, которые овладели всей Арменией. Когда был разрушен этот город, то уничтожили всех армянских христиан, которых нашли, и больше их здесь не стало. Немного задержавшись [в Алескинере], посланники получили точные сведения, что Караотоман (Кара-Юсуф) со своим войском стоит на той дороге, по которой они следуют. И тогда они решили вернуться на аумианскую дорогу. Это решение было своевременно, и они тотчас уехали оттуда.

В пути [посланники] пробыли четыре дня и четыре ночи, следуя по пустынной местности. На четвертый день[563], в субботу пятого сентября, прибыли в город Аумиан, а в следующий понедельник отправились в замок, чтобы встретиться с сыном одного знатного кавалера, который правил в этих землях за своего отца и был чакатаем, а звали его Толадайбек (Толды-бек)[564]. Сеньор Тамурбек дал ему эту землю, когда завоевал ее. Встретившись с ним, посланники подарили ему платье из камки, по их обычаю, и поговорили о делах. /67а/ Он сказал [посланникам], что Караотоман находится в земле арсингской, по которой им предстояло идти, и что он творит произвол, но что ради короля [Кастилии], их сеньора, и в память Тамурбека, к которому они приходили, он проводит их и велит указать другую, более надежную дорогу, а турецких посланников отправит иным путем. А этот замок в Аумиане хорошо укреплен и [расположен] на высокой скале, окружен тройной оградой — одна за другой; [там же] источник воды и все необходимое в достаточном количестве.

Во вторник, восьмого сентября, [посланники] уехали оттуда и с ними находился тот чакатай, который должен был проводить их по приказу владетеля Аумиана. Он повел их дорогой на Гурганию (Грузию), а путь на Арсингу, которым они ранее шли [в Самарканте], остался левее. Заночевали в одном селении, принадлежащем владетелю Аумиана. На другой день поднялись с рассветом и двинулись через очень высокую гору. Спустившись с нее на другой стороне, увидели замок на высокой скале, называемый Таркон (Тортум)[565]. Этот замок захватил сеньор Тамурбек и обложил его данью, а относится он к владениям Гурга-нии. Заночевали в селении, [стоящем от замка] на расстоянии одной лиги. Два дня шли по этим горам. В пятницу, двенадцатого сентября, подъехали к другому замку, называемому Бисер и принадлежащему одному мавру моле, а мола у них значит доктор или ученый. Этот мола принял [посланников] с почетом, и они откушали у него. Вся эта [страна] находилась в смятении от Караотомана и других людей, [многие] бежали отсюда со своими стадами. [Посланники] сразу же уехали оттуда, и проводник ведший их, сказал, что необходимо встретиться с одним сеньором, живущем в городе под названием Аспир (Испир)[566], к которому у него было письмо от его господина, и они должны были заехать [туда]. Дорога, по которой они ехали от Тар кона, гориста и труднодоступна. Сеньора этих земель звали Пиахакабея, а земля эта богата съестным, несмотря на то, что гориста.

На другой день, в субботу, встретились с этим сеньором и преподнесли ему [в подарок] два платья из камки. [Посланники] откушали с ним, и он им выделил человека, который проводил бы их до земель Трапизондской империи. В тот день заночевали в одном селении у подножия горы.

На следующий день, в воскресенье, они поднялись на высокую безлесную гору. Подъем шел [на расстоянии] четырех лиг и был так крут, что люди и животные взбирались с большим трудом. В тот же день они ушли из земель Горгании (Грузии) и вступили в земли Арракиеля; горганы (грузины) люди хорошего телосложения и красивой наружности, а вера их подобна греческой, а язык особый.

В следующий понедельник дневной привал сделали в одной из деревень этой земли Арракиель, а заночевали в другой. А причина, по которой этот мавр владел Аспиром (Испиром) и землей Арракиель, следующая: жители этой страны не были довольны своим сеньором, который [также] звался Арракиель, как и земля. Они отправились к сеньору Аспира (Испира) и сказали, что хотят сделать его своим повелителем, если он вступится за них. Так и поступили, отдав себя в его власть. Он [их] взял и назначил [управлять] ими вместо себя одного мавра совместно с одним христианином. /67б/ А эта земля очень гориста; в ней несколько проходов, труднодоступных, где не могут пройти вьючные животные. В некоторых местах с одной скалы на другую переброшены мостики, как будто деревянные, и людям приходится все нести самим. В этой стране мало хлеба; и здесь посланники оказались в большой опасности от самих же жителей, которые, несмотря на то что они армянские христиане, люди плохие и недоброго нрава. Они не пропускали посланников через свои земли, пока те не дали им кое-что из того, что везли. А шли они по этим горам четыре дня и вышли к строениям у самого моря, от которых было еще шесть дней пути до Трапизонды. Отсюда они шли по скверной дороге до места, называемого Ласурмена (Сюрмене)[567]. И вся эта прибрежная земля Трапиэонды изобилует высокими горами, [сплошь] поросшими мощными деревьями. Каждое дерево обвито виноградом, из которого делают вино, [хотя] никто за ним не ухаживает. Здесь живут куриями, как они говорят, скучившись, что значит по нескольку домов в одном или другом месте. На этой дороге [у посланников] погибли все животные, каких они имели.

В четверг, семнадцатого сентября, прибыли в Трапизонду. По прибытии узнали, что один корабль, груженный орехами, ушел в Перу, но погода испортилась, и он вернулся в порт, называемый Платана, что находится в шести милях от города [Трапизонды]. Посланники запаслись всем необходимым, взяли лодку и поплыли к тому кораблю и [вскоре] поднялись на него. Хозяином его был генуэзец по имени Николосо Кохан; [вскоре] посланники отплыли и пробыли в пути до [города] Перы двадцать пять дней.

В четверг, двадцать второго октября, к вечеру прибыли в Перу. По прибытии [в порт] обнаружили две генуэзские карраки, плывущие из Кафы в Геную. Посланники подготовились к отъезду, и в тот же день прибыли в Галиполи (Галлиполи), загрузились хлопком и в субботу уже были на острове Хиос.

В понедельник, семнадцатого ноября, выехали [с Хиоса] и подошли к острову Сапиенсия и к мысу Святого Ангела, войдя в венецианские владения. А в понедельник, в последний день ноября месяца, достигли острова Сицилия и бросили якорь в городском порту.

В среду, второго декабря, отплыли оттуда и попали в бурю, так что оказались у города Гаэты в Неаполитанском королевстве. Пробыли здесь пять дней, а отплыв вторично, попали [снова] в бурю и опять были отброшены к Гаэте. Во вторник, двадцать второго декабря, отплыли [вновь] и опять застала их буря и отбросила к Корсике. Здесь провели Рождество, и когда продолжили плавание, вновь случилась буря, и они были отброшены к городу под названием Гумбин[568]. Отплыв оттуда в следующую субботу, достигли порта Веане[569].

В воскресенье, третьего января, прибыли в порт Генуи. Генуэзское побережье лиг на шесть от города очень заселено, там много красивых домов, садов, цветников, на что приятно посмотреть. Город многолюден, в нем много красивых зданий и почти в каждом башня. Посланники отправились в Саону (Савону)[570], где был папа[571], так как кое-что хотели с ним обсудить.

В понедельник, первого февраля, отплыли из Генуи на судне, хозяином которого был господин Биенбосо Барберо. Во время плавания была буря и стояла [такая] скверная погода, какой не было ни разу за все время путешествия. [Посланники] пробыли в пути с первого февраля, когда выехали из Генуи, до воскресенья, первого марта, когда прибыли в Сан-Лукар, вышли на берег и оттуда отправились в город Севилью. В понедельник, двадцать четвертого марта тысяча четыреста шестого года от Рождества Христова, посланники явились в Алькала-де-Энарес[572].

Слава Богу! Конец хроники о Великом Тамерлане и дневника путешествия, совершенного посланниками по повелению светлейшего короля дона Энрике, прозванного Больным, с описанием всех достопримечательных и чудесных событий, случившихся в землях Востока. Напечатано в Севилье, в доме Андреа Писциони. Год 1582.

Загрузка...