Дочь мольфара

Глава 2

– Агнешка! Агнешка! – кликали по очереди Илка и Лисия. – Агнешка, где ты?!

Девицы бегали босыми ступнями по крутому обрывистому берегу озера, студёного в любую пору – и летом, и зимой. Но в нынешнюю жару холодная вода была только всласть. А кроме того, поговаривали: кто купнётся в стылой воде десять десятков раз, всегда будет молодым и здоровым. За молодость троим подругам ещё рано было переживать – каждая едва прожила по восемнадцать годков, но здравие лишним не бывает.

Однако для переживаний-таки нашёлся повод. Агнешка, как всегда, затеяла дурацкую игру. Она постоянно так чудит: не успеешь отвернуться – она что-нибудь придумает себе на потеху. Остальным её проказы редко казались забавными. Вот и сейчас чернобровая, чернокосая красавица решила потешиться над подругами, стащив их одёжу, пока они купались.

– Агнешка! Немедленно выходи! Не смешно! – сердилась Илка.

Она любила подругу всем сердцем, но иногда была готова убить насмерть. Её золотые длинные волосы ещё не просохли после купания и липли по всему телу.

Огненно-рыжая Лисия не отставала от Илки ни на шаг. В отличие от двух других подруг, она была не столько прытка и своенравна. Её не сердили, а скорее пугали проказы Агнешки. А более всего Лисия сейчас боялась гнева матери, если та прознает, что её доча опять водится с «мольфарской подменкой[5]».

– Ну, я ей покажу! – грозилась Илка, зная наверняка, что Агнешка не ушла далеко и, как пить дать, прячется где-то поблизости, подсматривает за кутерьмой и давится от смеха.

Илка оказалась недалека от истины в своих догадках. Агнешка и впрямь притаилась всего в нескольких шагах, надёжно укрытая зарослями дикой малины. Но для начала она наелась до отвала спелых ягод и лишь затем принялась хохотать над разгневанными подругами, которые были вынуждены слоняться по берегу нагишом.

В этот раз проказница посчитала, что не стоит их окончательно выводить из себя. Понаблюдала немного, отсмеялась как следует и выскочила во весь рост.

– А чего это вы там потеряли?! – захохотала она снова, размахивая над головой сворованной одёжей.

– Ах, ты, поганка несчастная! – закричала Илка и кинулась навстречу.

Агнешка проворно обогнула кусты с другого края и очутилась по другую сторону озера. Илка и Лисия догнали её у затянутого илом затона и первым же делом принялись стягивать с воровки её рубаху.

– Сейчас вдоволь накупаешься! – Вдвоём они потащили Агнешку в воду.

Та лишь ухохатывалась над придуманным наказанием.

Ни холод, ни жара никогда не мучили её так, как иных сельчан, что лишь больше наводило на недобрые мысли жителей Боровицы. Как так можно, в одном лёгком кафтане по морозу ходить? И плавала Агнешка словно русалка, и бегала быстрее всех девиц, и фигура у ней точно из ветви белого древа заточенная – подвижная, гибкая, резная.

Её красота зачаровывала и пугала. Её звонкий смех отзывался трепетными колокольчиками в мужских сердцах. Знать, колдуньей она уродилась, точно мавка[6] её подкинула сельскому мольфару. А кто же ещё мог отдать своё дитя одинокому Штефану, который не знался никогда ни с одной живой бабой?

– Вот тебе! Вот тебе! – Илка и Лисия снова и снова окунали с головой в холодное озеро свою жертву.

Но теперь смеялись уже все втроём. Долго сердиться на Агнешку не получалось. Не только красой и несносным нравом она западала в душу, но и открытостью своей, смелостью, прямотой.

Наглотавшись водицы, девушки выползли на берег и устало раскинулись отдыхать и греться на солнце. День назревал погожий, томный. Они переговаривались и иногда снова начинали хохотать.

Нисколько не стесняясь своей наготы, подруги не спешили одеваться. Всё равно сюда редко кто ходил.

Однако два внимательных глаза с левого края берега неустанно и уже давно наблюдали за озёрной сценкой. Ничто не могло одолеть эту неукротимую, всесильную тягу вновь и вновь впиваться взглядом в блестящие от воды и пота юные тела. Ничто так не было более желанно и притягательно в тот миг, чем желание очутиться ещё ближе, ещё теснее.

Но на такое решиться никак не позволительно. Потому наблюдение продолжалось на том же расстоянии.

– А что, Агнешка, – спросила Лисия, – ты в церковь с нами пойдёшь на воскресную?

– Пойду. Непременно пойду.

– А тятя тебя не заругает? – насторожилась Илка.

– Не заругает, – отмахнулась Агнешка. – Мой тятя добрый, никогда не ругается и не сечёт никогда.

– Повезло, – завистливо надула алые губки Лисия. – Меня мать иной раз трижды в день сечёт за любой проступок… – И тут же оживилась: – А ты можешь её в жабу превратить, Агнешка?

– Никого я не умею превращать ни в жаб, ни в змей, – Агнешку в который раз неприятно задело такое предложение.

Она уже устала объяснять подругам, что не обладает никакими магическими способностями и, вообще, ничего сверхъестественного в ней нет. Однако другие упрямо верили в то, во что им хотелось верить.

– Жаль, – вздохнула Илка. – Очень полезное умение. Некоторым не помешало бы пожить на болоте или под пнём. А вот говаривают, вештица Космина ещё пострашнее заклятья знает.

– Тю-у-у! – возразила рыжая. – Она уже сто лет как померла. Отец Тодор рассказывал, что сгнила она заживо. От злости собственной. Потому что в бога не верила, с чертями ночевала. Приёмышка её добила метлой и на той же метле улетела. А кошки ейные лицо Космине объели и тоже померли разом.

При упоминании Отца Тодора девушки ненадолго притихли. Всё-таки уважаемый человек на деревне был – единственный священник, и не только в Боровице, а на всю округу. Настоящий посланник божий, и не какой-то дьячок, а настоящий иерей, рукоположённый. Конечно, мало кто в Боровице понимал в церковном укладе, но Отца Тодора почитали и ценили ничуть не меньше головы деревни Шандора.

– Ну, хватит об этом, – сказала Агнешка, которой не доставляло никакого удовольствия обсуждать старую полубезумную ведьму, о которой и правда много лет никто ничего не слыхивал. – Лучше пойдёмте наряжаться, а то ещё опоздаем.

С этим все согласились. Девушки спешно оделись, пошли по лесной тропе, идущей ввысь, соприкасаясь с горным склоном бок о бок. На развилке они привычно разделились. Илка и Лисия зашагали в деревню. А Агнешке предстояло пройти над водопадом и спуститься в тихую падь, где укромно обитал домик её отца.

Для своего жилища Штефан избрал труднопроходимое, зато безветренное место. Имелся там и клочок земли плодородной, годной, чтобы выращивать самое необходимое. Несмотря на хитрый маршрут, каждый боровчанин знал, как пройти к мольфару. День и ночь на узкой тропе можно было встретить кого угодно – от разорившейся вдовушки до всеми уважаемых мастеровых. И всякий раз при виде Агнешки они обычно опускали глаза, не здороваясь, пробегали мимо, будто бы надеялись, что таким образом никто об их визите к мольфару никогда не прознает. А знали о том все. И точно так же все о том тихонечко помалкивали.

Однако сегодня дорожка оказалась нелюдима. По пути Агнешка свернула к знакомому ручью, чтобы напиться. В такую жару даже лесная прохлада не спасала, а купание лишь ненадолго бодрило тело. Заодно нужно было привести себя в порядок – переплести в косы чёрные смоляные волосы, опоясаться расшитым пояском, повязать косынку. Достав деревянный гребешок, вырезанный тятей из цельного букового брусочка, Агнешка принялась расчёсывать густые пряди.

Что-то шевельнулось в кустах.

Белка?.. Или лисица?.. А может, заяц?..

Всякое зверьё в здешних краях – не редкость. Вот только в утренние часы им обычно недосуг бродить по лесу.

Агнешка притаилась. Тихо.

Значит, просто ветер балуется.

Внезапно её ослепило вмиг. Тяжёлой сильной рукой повалило в палый еловник. Девушка вскрикнула, однако чужая ладонь мгновенно накрыла ей рот.

– Тихо! – раздался у самого уха сдавленный шёпот. – Тихо, Агнешка! Это ж я!

Открыв глаза, Агнешка увидела перед собой сына деревенского головы. Только у него хватало духу выкидывать штуки, подобные тем, которые проделывала сама Агнешка.

– Тьфу ты! Янко! – выпалила она сердито. – Дурень! Напугал!

Янко сидел на коленях рядом с девушкой, держа её нежную бархатистую ладошку в своих грубых, уже закалённых по-мужски руках. Он знал, что злость её скоро рассеется, как только их губы соединит поцелуй. Но, похоже, сегодня Агнешка как-то особенно разозлилась и разрешила коснуться лишь своей щеки. Янко поцеловал её пальцы, надеясь ещё немного задобрить любимую.

– Ну, прости. Хотел прикинуться медведем и стащить у отца шкуру, но решил, что и так получится повеселить тебя.

– Повеселил, – сдерживая улыбку, ответила Агнешка. – Я-то думала, ты больше и не придёшь к ручью…

– Чего ж сама тогда пришла?

– Воды испить.

Они поглядели друг другу в глаза. Оба знали, что это неправда. Что и спустя месяц Агнешка по-прежнему приходила к ручью каждый день. И всякий раз надеялась на встречу, но Янко не мог прийти. Никто бы не смог, будь твой отец деревенским головой, удумавшим оженить старшего сына с выгодной невестой и столкнувшийся с яростным нежеланием своего отпрыска исполнять отцовскую волю.

– Знатно тебя тогда Шандор поколотил? – спросила Агнешка, пытаясь скрыть боль в собственном голосе.

– И близко нет! – возмутился Янко. – Я же и ответить могу, что отец сам меня бояться будет!

Разумеется, он храбрился. И, разумеется, Агнешка это понимала. Но всё равно старалась верить, что её возлюбленный Янко и впрямь однажды одолеет своего родителя. И тот уступит, смирится, махнёт рукой. Уж на благословение точно рассчитывать не стоило. А если и стоило на что-то рассчитывать, то лишь на чудо. Ведь бывают и добрые чудеса, не только злые, правда?..

– Агнешка, – заключив любимую в объятья, горячо заговорил Янко, – давай убежим? Вместе. Ты и я.

– Куда нам бежать? – девушка вздохнула с грустью.

Она прижималась щекой к груди любимого. Его сердце билось быстро-быстро. Ей казалось, что за прошедший месяц, когда они могли видеться разве что случайно, Янко стал ещё выше ростом, ещё шире в плечах. Он и правда скоро мог вымахать не меньше Шандора, славившегося на всю Боровицу и окрестные деревеньки своей недюжинной силой. Тёмно-русые волосы на голове Янко загустились и огрубели. Он остриг их на отцовский манер – коротко, с забритым затылком и висками. К тому же отрастил усы. Прошёл всего месяц, а парня уже было не узнать.

– Куда угодно, – заявил Янко. – Хоть в лес, хоть в горы. Хоть в соседнюю деревню.

Агнешка горестно покачала головой:

– Я не брошу отца. Никогда.

– Но ведь он тебе не отец…

В тот же миг, как были произнесены эти слова, Агнешка оттолкнула любимого.

– Прости… – попытался он оправдаться. – Это всё злые языки…

– А ты больше слушай! – огрызнулась девушка и встала с лесного наста. – Мне пора. Иначе опоздаю на утреннюю литургию.

– А завтра?.. – с надеждой спросил Янко. – Завтра ты придёшь?

Она немного помолчала.

– Приду, – наконец вымолвила, не глядя.

И зашагала прочь.

Янко глядел ей вслед. Каждое свидание с Агнешкой становилось для него и лучшей наградой, и медленным ядом, постепенно выедающим изнутри сердце. Любимая всегда так близко и всегда очень далеко. Он может её коснуться и поговорить, но только не на людях. Да и будущее их покрыто зловещей тьмой.

Что ж дальше?.. Женитьба на Каталине, дочери священника?

Хорошая партия. Вот только сердце Янко давно отдано другой. А сердцу никак не прикажешь.

От отчаяния Янко с силой закрыл глаза, а затем принялся умываться, чтобы остыть и вернуть себе холодный рассудок. Умытый и обновлённый взгляд упал на поваленные еловые ветки, где прежде сидела Агнешка. Между ними застрял тёсаный кусочек дерева – гребень, которым любимая гладила свои волосы.

Янко покрепче сжал вещицу в руках, затем спрятал в наплечную суму и направился обратно в деревню, пока Шандор не разнюхал, что его провинившегося сына нигде нет.

Глава 3

Воскресный приход, как всегда, поражал многолюдьем. Все собрались на службу, кто мог. Даже кто не мог, и те старались прийти. У каждого в зажатом кулаке – по восковой свече, уныло каплющей горячими слезами на щербатый скрипучий пол; у каждого на губах – покорные, возвышенные псалмы, обращённые к самому богу; у каждого глаза направлены ввысь и вдаль – к священному алтарю, где проповедовал Царствие Божие Отец Тодор.

– Господи поми-и-илу-у-уй! – зычно распевал церковнослужитель в расшитой золотом рясе.

Он размахивал кадилом, от которого разносился умиротворяющий аромат жжёного ладана. Накрепко держал увесистый крест, осыпанный драгоценными камнями. Тяжёлая митра привычно и убедительно давила на лысеющую голову, оповещая о том, что всё идёт хорошо и Тодор правильно исполняет свои священные обязанности.

Агнешке нравилось приходить в церковь. Нравилось разглядывать роспись на стенах и потолке, нравился благовонный дух и приглушённый свет лампад. Нравилось петь псалмы, те, что успела выучить, находясь рядом со своими сельчанами. Несмотря на то что жилище Штефана располагалось в удалении от Боровицы, Агнешка считала себя частью деревенской общины. И, по крайней мере, здесь, в церкви, иногда действительно создавалось чувство единения.

Отец Тодор, давно умевший вести литургию хоть с закрытыми глазами, тем не менее, держал глаза открытыми и зоркими. Впервые посетив Боровицу три года назад, он старался всегда глядеть остро. Именно такая способность позволяла ему видеть и понимать много больше всех остальных.

Он оглядел раболепную толпу. Голова Шандор с сыном и супружницей стоял впереди всех. Как главному человеку в деревне, на нём лежала первейшая ответственность подавать пример остальным. Вдовушка Юфрозина с рыжей беспутницей Лисией находились поодаль. Другая бестия – Илка – стояла с противоположного края. Но самая главная чудовищница – Агнешка – маячила в самом конце, и спутать её с какой другой дивчиной было ровным счётом невозможно. Глаза – чёрные-пречёрные агаты, две косицы угольные, каждая в руку толщиной. Кожа – белая, как горные вершины зимой. И губы – чистейший сок гранатовый, спелый, губительный, точно яд.

«Нечистые… Нечистые… – твердил про себя Тодор, не прерывая службы. – Злое, гиблое поколение. Их деяниями стелется дорога в ад».

Внезапно свечи в руках прихожан задёргались, замерцали нервно. Истерически заплясали все пламена. Треск распахнувшихся настежь дверных створов прошёлся по стенам, заставив содрогнуться всех присутствующих. Ворвался шальной ветер с заунывным воплем. Весь церковный огонь разом погас. Зачадили серым удушливым дымом лампады, пожухли осиротевшие фитили свеч.

Народ стал неистово креститься и перешёптываться. Младенцы на руках грузных баб захныкали. Сами бабы принялись роптать. Смятение продолжалось несколько минут, пока Отец Тодор не призвал всех к тишине.

– Не бойтесь! – возвестил он громогласно. – Вам нечего бояться, покуда вы в божьем доме! Бог лишь подаёт нам знак!

– Знак… Знак… Бог подаёт знак… – прошлось моментально по толпе.

– Да! Знак! – торжественно повторил Отец Тодор. – Знак, что меж нами прошлась нечистая сила. Но мы сильнее! Мы можем дать ей отпор!

– Нечистая… Нечистая… – сельчане переглядывались беспорядочно до тех пор, пока их глаза не устремились единодушно в одну точку, превратившись моментально в общее осуждающее око.

Поначалу Агнешка не поняла, почему все смотрят на неё. Однако ошибки быть не могло: почти вся деревня, за редким исключением, пристально взирала на тихо стоящую девушку. Даже Илка и Лисия поддались общему порыву. Только Лисия смотрела испуганно, а Илка – обеспокоенно. Они почему-то быстрее, чем Агнешка, сообразили, что означает сия сцена.

– Ведьма… – тихо произнёс Отец Тодор.

Однако все его расслышали, даже те, кто находился на значительном расстоянии от алтаря.

Агнешка нашла глазами Янко. Он единственный не смотрел, стоял, потупив голову. Но от его отчуждения Агнешке не сделалось легче. Она снова перевела взгляд на Илку.

Та что-то сказала, не вслух, а только одними губами. Агнешке удалось прочесть единственное слово, которое посылала ей подруга:

– Беги.

Но, вопреки тревожному гнёту, давившему в самое солнечное сплетение тяжёлым грузом, Агнешка не двинулась с места. Ей было невдомёк, для чего нужно убегать, коль она ни в чём не повинна. Суматошно перебирая взглядом лица сельчан, она чувствовала нараставший внутри страх. И ещё что-то такое, чему дать определения пока не могла.

– Поди прочь, ведьма! – прогремел Отец Тодор во всеуслышание.

Ликование и праведный гнев слились в его тёмных зрачках в бездонную мглу, готовую вобрать в себя и уничтожить всё, что только попадёт в поле зрения.

– Я не ведьма, – обронила Агнешка.

– Прочь! – выкрикнул кто-то из толпы.

– Прочь! Прочь! – повторились эхом уже другие голоса.

– Агнешка, беги! – взмолилась Илка.

Мать одёрнула её, влепила затрещину. Но Илка всё равно крикнула подруге ещё что-то. На этот раз её голос потонул в многолюдном хоре, который возмущённо рокотал нестройными голосами:

– Пошла вон! Нечистая! Ведьма!

Нужно было уходить. Агнешка попятилась задом к открытым дверям. Обозлённые боровчане, кто стоял поближе ко входу, тоже повалили на улицу. Они надвигались и обступали девушку, однако близко никто не подходил, словно держали невидимую дистанцию. Мужчины и женщины, младые и старые потянулись вслед за Агнешкой, обрастая вкруг неё цепким грозным обручем.

Кто первым поднял ком земли, девушка не разглядела. Зато явственно ощутила, как размозжилась ей о висок брошенная кучка грязи. За первым броском тотчас полетели и другие – один за другим. Руки сельчан творили немедленное возмездие, и жажда мести требовала всё новых орудий. В ход пошли ветки и камни.

Агнешка пыталась бежать, но проход то и дело кто-то загораживал. Уворачиваться от летевших комьев тоже было бесполезно. Она металась, зажатая в пыточном круге, где со всех сторон снова и снова что-нибудь летело в её сторону. Если Агнешка приближалась к кому-то чересчур близко, ей немедленно плевали то в лицо, то на грудь.

– Пустите! Пустите! Умоляю, пустите!

Очередной брошенный камень рассёк кожу на щеке. И вид свежепролитой крови будто бы придал разбушевавшейся толпе ещё больше азарта. У одного из мужиков вдруг оказалась в руках длинная толстая ветка. Он хлестнул ею Агнешку по спине. Праздничный сарафан, надетый по случаю воскресного богослужения, разорвался на месте удара. Кусок обагрённой ткани безжизненно повис кровавым языком.

Агнешка упала наземь. Теперь её принялись колотить всем, что было под руками и ногами. Ногами тоже били. Она выла, не в силах подняться, продолжая умолять о пощаде.

– Я ничего не сделала! Пожалуйста! Остановитесь!!!

Её мольбы миновали слух палачей. И одному богу известно, чем бы закончился сей неравный бой, если бы над толпой вдруг не прогремело:

– Хватит! – Голос Отца Тодора узнали молниеносно и также молниеносно подчинились его воле. – Будет с неё. Она уже усвоила урок.

Избиение прекратилось почти сразу. Напоследок ещё добавилось несколько пинков, весьма внушительных. Но Агнешка уже не чувствовала боли. Она лежала на земле и ждала – то ли смерти, то ли отпущения. Её всё-таки отпустили. Через пару минут вся толпа возвратилась в церковь, дабы после священной расправы вновь предаться богоугодному действу, а побитая и поруганная ими девушка осталась лежать в одиночестве перед створами в дом божий.

Когда Агнешка наконец открыла глаза, вокруг всё так же стояло светлое тёплое утро – молодое, летнее и будто бы нетронутое никакими происшествиями. Дивная природа края пребывала в мерном спокойствии и великолепии. И всё же что-то изменилось. Изменилось безвозвратно и обречённо.

Ощупав раненые конечности, девушка успокоилась хотя бы тем, что серьёзных травм ей не нанесли. Впрочем, она сразу ощутила ещё одну рану, незаметную глазу. Ту, что искалечила душу. Сложно было судить, насколько она глубока и серьёзна. Сейчас Агнешка старалась не думать об этом и вообще ни о чём не думать. В том числе о том, почему всё так обернулось.

Она поднялась на ноги. Слегка шатаясь, зашагала прочь. По дороге частенько поднимала глаза к небу. По словам Отца Тодора, бог жил именно там – на небесах. Стало быть, бог всё видел. Или, быть может, именно в этот момент бог отлучился по важным делам или вовсе спал в ранний час, сморённый летней жарой? Кто знает… Вскоре Агнешка перестала думать и о боге. Гораздо важнее оказалось придумать, что ей сказать отцу, когда тот станет расспрашивать о случившемся.

В конце концов Агнешка пришла к выводу, что не стоит волновать старого Штефана. Она придумает что-нибудь в своё оправдание, а сарафан попробует залатать.

Глава 4

Густой полумрак обволакивал тесную комнатку. Единственным источником освещения служили несколько зажжённых свечей, отбрасывавших на стены и потолок протяжные высокие тени. Их очертания искривлялись и дрожали, подчинённые танцу пламени. Однако согбенный силуэт, застывший чёрным пятном на грубой деревянной стене, оставался почти неподвижен. Лишь поминутное короткое и резкое движение руки, сжимавшей семихвостую плеть, рассекало плотный, удушливый воздух и заставляло ненадолго оживать театр теней.