Дочь поэта

Глава 3 Архивариус. Осень

– Вам, наверное, неловко сейчас здесь оставаться. Если хотите, можете переночевать у нас, место есть. – Нина склонила голову к плечу. Хищная птица. Или, скорее, морщинистый варан, прицеливающийся к будущей жертве.

– Видимо, в гостинице. – Я еще не думала об этом, но теперь, очевидно же, это самое правильное.

Регбист посмотрел на меня в легкой задумчивости, что совсем не шла красивому лицу (ум вообще красоте к лицу не слишком).

– Дождусь похорон. А потом вернусь в город. – Озвучив свое решение, я сразу успокоилась и даже несколько протрезвела. О том, что меня ждет в городе, старалась не думать.

– Тут есть отель, типа санатория, ближе к Репино. Я вас подвезу, – разродился наконец регбист. – У меня там сейчас бонус на бесплатную ночевку с завтраком.

– Это тот, куда Костик возит своих шалав. – Со светской улыбкой кивнула мать.

Значит, его зовут Костик. И он проявляет любезность.

– Спасибо. – Я аккуратно встала – не покачнуться бы и не залечь нечаянно на разлюбезного Костика. – Может, тогда уже поедем? День был тяжелый.

– Конечно. Понимаю. – Нина с явным сожалением поднялась за мной. – Давайте только попрощаемся с девочками, и, кстати, о девочках – где супруга?

«Кстати» тут ничего не было. И шпилька – о девочках, была вполне обдуманна (у покойного действительно имелась юная жена). И то, что рядом с пренебрежительным «девочка», уравнивающим ее с дочерями, стояло тяжеловесное «супруга», вовсе не подходящее… Впрочем, мрачноватое «вдова» подходило Вале еще меньше. Я вздохнула.

– Стало плохо вчера вечером. Истерика. Всю ночь не спала. – Доверительно склонилась я к порозовевшему от сплетни ушку. Улыбнулась Костику – любезность за любезность. – Я сейчас.

И, протискиваясь сквозь приглушенное бормотание скорбящих, направилась через комнату к сестрам.

– Я, наверное, пойду. – Оба лица как по команде вспыхнули облегчением и стыдом. – Остановлюсь тут рядом, в гостинице. Если понадоблюсь, наберите.

– Еще раз – наши соболезнования. – Это за моим плечом нарисовались Костик с Ниной.

Алекс перевела глаза с Нины на меня. Усмехнулась.

– Спасибо. Мы сообщим о дате похорон, как только выдадут тело.

Ночью я долго не могла заснуть. В абсолютной темноте узкого, как пенал, номера гостиницы нечем было дышать. Но искать на ощупь выключатель, потом открывать окно, потом вновь его закрывать… Я боялась спугнуть даже не подобие сна, а навалившуюся за этот день усталость, которая, как я надеялась, выведет меня наконец к Морфею. Но стоило закрыть глаза, как я вновь видела ванну, расплескавшуюся воду на полу, мертвое тело. Бледных испуганных сестер.

Некстати вспомнилось, как мы познакомились. В тот день Двинский впервые пригласил меня на дачу. Прибыв на семичасовой электричке, я проплыла сквозь сумеречный поселок, сжимая в одеревеневших от смущения пальцах бутылку покрытого испариной белого. Молчаливо светлели березовые стволы, чуть поскрипывали сосновые. Из-за заборов то и дело густо пахло жасмином. Я сверяла номера с адресом в телефоне. И так впервые подошла к его дому. Моему дому.

Как же описать мой тогдашний трепет? Выпуклость и очарование каждой детали: старая финская дача с гостеприимно приоткрытой (для меня!) калиткой. Я застыла, не решаясь зайти: в раствор была видна залитая живым теплым светом веранда. Время замедлилось: за охристыми и карминными ромбовидными стеклами плавали будущие герои романа моей жизни. Ныне уже совсем не метафорический утопленник, Двинский тогда без конца перемещался меж разделочным столом и плитой. Он же явно солировал в беседе, слов было не разобрать – одно низкое гудение и иногда утробное уханье: о, этот его теплый смех! – никогда мне больше тебя не услышать. Остальные вклинивались редкими репликами: Алекс подавала их от приоткрытой двери, она курила, Анна заканчивала накрывать на стол: белые цветы в белой вазе и белая же скатерть. Над столом висел широкий кружевной абажур, от него-то и исходило мягкое сияние. Я стояла будто в глубине зрительного зала – а на сцене смеялись, готовили, курили. К реальности меня вернул волшебный запах чеснока, базилика и томленых томатов (как потом выяснилось, соуса к пасте). Я сглотнула подступившую слюну и сделала шаг вперед.

– А вот и твоя гостья! – Алекс раздавила окурок в пепельнице на крыльце. Сунула руки в карманы рваных джинсов и улыбнулась одними губами. – Едва белеет в ночи, как привидение.

Двинский развернулся от духовки, сощурился, вглядываясь в глухую тень сада.

– Ника? Ну что же вы как не родная! Не стесняйтесь нашего кагала, заходите!

И я зашла. Зашла, как с тьмы входят в свет. Из холода – в тепло. А зайдя, встала, неловко выставив перед собой бутылку, предполагая, что ее возьмет светловолосый мужчина.

– Алексей, – кратко представился он, но не только не забрал у меня вино, но даже не помог снять куртку. Я неловко выбралась из нее сама, передав бутылку Алекс. А тут уж подоспел и сам хозяин дома в потешном фартуке с вышитым огромным лобстером, похлопал по плечу, клюнул, коснувшись своей по-старчески мягкой щекой (я на секунду прикрыла глаза), поцелуем, легонько ткнул в спину.

– Садитесь уже, да садитесь!

Белые цветы в вазе оказались черемухой. Скатерть – льняной в нежной мережке. Посуда – тоже белоснежной. Так в моем доме могли бы накрыть стол исключительно к большому празднику. Впрочем, сегодня для меня и был большой праздник. Только никто об этом не подозревал.

– Знакомьтесь, – гудел тем временем Двинский. – Моя младшая дочь, Саша. Старшая – Анна.

Аня, в отличие от Алекс, мне ласково улыбнулась.

– Приятно познакомиться.

Я улыбнулась в ответ. Напротив висело круглое, как линза, старинное зеркало, отражавшее мою, столь схожую с лицом хозяина дома, густобровую физиономию. Я была испугана – мне казалось, еще секунда – и все уставятся на меня в ошеломлении. Всё поймут и выгонят обратно, в прежнюю жизнь. Но никто не ахнул, не побледнел, не переглянулся недоверчиво с соседом. Вместо этого Анна пододвинула ко мне салат – «Попробуйте, легкий, с лососем». Алексей налил белого вина. Алекс положила рядом с тарелкой льняную салфетку.

Валя чуть порозовела:

– Ой! Это я забыла, когда накрывала на стол.

Алекс недобро сверкнула на мачеху подведенными русалочьими глазами.

Двинский же снисходительно похлопал жену по плечу.

– Вы, Ника, ее простите. Там, откуда приехала моя девочка, рот вытирают рукавом, – ухнул привычным смехом. – Так, кстати, даже аппетитнее.

Он налил себе вина, пригубил. Одобрительно кивнул, поцокал языком:

– Отлично, отлично. И с цветом угадали – под рыбку.

Вино было холодным, я пила его как воду, большими глотками. Мне требовался серьезный процент алкоголя в крови. Алекс тоже отпила одним махом половину. И тут же, взглянув почему-то на сестру и зятя, раздраженно отставила бокал. Не понравилось? Я продолжала ревниво отслеживать реакцию на свой подарок. Анна вино только пригубила, а молодой супруге Двинского и вовсе не налили.

– Ну что ж, за официальное знакомство! Мы с Никой впервые выпиваем вместе и, дай бог, еще много, много раз повторим!

Алекс хмыкнула:

– Да уж. В нашей семье принято избегать повторов только в творчестве.

– Не скажи. – Двинский с явным удовольствием намазал свежайший хлеб маслом, незаметно положил мне кусочек на тарелку. Я вспыхнула от удовольствия. – Хорошие поэты пытаются сделать себе и судьбу «не как у всех». Биографию с большой буквы Б.

– Ну у тебя-то так не вышло. – Алекс лениво подцепила кусочек рыбы из салата. – Разводы, женитьба на молоденькой – это разве не клише?

Я испуганно взглянула на молодую жену. Будто не замечая подколок, она теперь жадно, даже как-то неопрятно ела.

Двинский театрально вздохнул, склонился ко мне с заговорщицким видом.

– Обжора, пьяница, бабник! Вот как меня воспринимают собственные дети! Слава богу, пришел человек, увидевший во мне поэта.

– Папе нравится играть в недолюбленного гения, – повернулась ко мне Анна. – Вы не обращайте внимания. Еще салата?

– Да уж, Ника, нет пророка не то что в своем Отечестве! В собственном доме, понимаете, играю третьесортную роль!

– Вы присутствуете при центральной оперной партии – забытый собственной семьей старик. Буквально Король Лир. – Анна мягко улыбнулась, похлопав по руке отца.

– Эх, как отвратительна старость. – Двинский шмыгнул носом и вновь, разливая вино, обошел бокал юной супруги.

– Ничего, – хмыкнула Алекс. – К поэту не прилипнет – очистительный эффект искусства.

Я попыталась улыбнуться.

– Хватит смущать гостью. – Анна начала убирать тарелки. – У нас, Ника, такая пикировка каждый день.

– А еду вам, прорвы неблагодарные, кто готовит? Папочка!

И он, подмигнув мне, отодвинул стул, подошел к плите, где на маленьком огне что-то тушилось с начала ужина, и, напевая нечто оперное, влил туда сливок; еще поколдовал со специями – я завороженно следила за его руками: вынул большими щипцами пасту, па-па-пам, бросил ее почти небрежно в соус, припорошил пармезаном, опылил свежим перцем, обжегшись о сковородку, ойкнул, схватившись за мясистое ухо: «Твоя ж Евтерпа!» И вот наконец торжественно водрузил блюдо посреди стола:

– Быстро, крошки мои, налетаем!

И все, как птенцы, и правда потянулись за своей порцией окутанных густым томатно-сливочным соусом спагетти, от которых исходил явственный запах счастья, в ореоле чеснока, базилика, вяленых сицилийских помидоров… И на веранде стало вдруг по-тропически тепло, запотели, отдаляя промозглые сумерки, стекла.

О, как они мне нравились в тот вечер, как я смеялась вместе со всеми, как внезапно оказалась пустой уже третья бутылка вина. Как я почувствовала себя вдруг не зрителем, но полноценным участником этого семейного спектакля. Будто наблюдала за инвариантом своей судьбы, будто всю жизнь нежилась в этой теплой ванне из любви и ласковых подколок. Где-то там, за пределами сцены, остались бедные, политые яйцом макароны моего детства, безвоздушное пространство пришедшей в запустение квартиры. Я оставила его без боя. Двинский весь ужин сидел рядом, без конца подкладывал еды, подливал вина, пока Анна со смехом не остановила его:

– Папа, да хватит же, ты ее уморишь с непривычки!

– Нечего из меня делать какого-то Гаргантюа! – Он мельком поглаживал меня по плечу, накрывал мою руку своей лапищей.

И мне казалось, что очки мои, взятые больше для конспирации, придали мне особенную зоркость. Я видела, какое у мужа Ани хорошее лицо, и как они подходят друг другу. Да и с ней самой, это же ясно, мне будет просто найти общий язык: она так похожа на отца теплом, тактильностью, расположенностью к собеседнику. И Алекс – с ее смертельной элегантностью и иронией: о, как бы я хотела иметь такую сестру! Она научила бы меня одеваться. Конечно, у меня никогда не получилось бы носить одежду как она – для этого нужны такие же бесконечные ноги и эта изысканная маленькая грудь…

– …да и в шмотки ушла, чтобы скрыть недостатки фигуры! – Я резко вынырнула из своей благостной эйфории. О ком это он? Неужели об Алекс? Испуганно взглянула в ее сторону: Алекс втянула в себя последнюю спагеттину и не спеша промокнула рот салфеткой.

– …Сказал человек, который в юности спал с портнихами и продавщицами комиссионок – только бы удержаться в имидже денди…

– Но и это еще не все. – Двинский повернулся ко мне, будто не услышав реплику дочери. – Старшая дочь, золотая медалистка, решила меня добить, уйдя – куда бы вы думали? В педагоги. Как говорится: нет пути-дороги – иди в педагоги.

– Прекрасная профессия, – осторожно начала я, жалея, что упустила начало беседы.

– Которую я, к сожалению, так и не освоила… – Анна сомкнула котиковые брови.

– Именно, – перебил он. – Ведь папа расстарался и перевел дочку на журналистику.

За столом на пару секунд повисла тишина. Анна потянулась в мою сторону, чтобы забрать грязную тарелку, и усмехнулась, став вдруг очень похожей на сестру.

– Пытался, видно, приблизить к себе. Ведь что есть журналистика, как не низкая проза? В некотором роде тоже литература. А вы, Ника?..

– Я занимаюсь поэзией девятнадцатого века. – Мне снова стало неловко.

– Девятнадцатого? Не двадцатого? – подняла бровь Алекс. – Все-таки наш папа2, хоть и мастодонт Парнаса, с Пушкиным дружбы не водил.

– Не острите. – Двинский похлопал меня по руке. – Эта девушка пишет такие стихи, закачаетесь!

– Только умоляю, не заставляй ее вставать на стульчик и читать их вслух. – Алекс повернулась ко мне со светской улыбкой: – Хотите десерт, Ника?

– Я еще пишу роман, – вдруг пискнула я. С чего на меня вдруг нашла такая откровенность? Рукопись была моей главной тайной, подобием девичьего дневника.

– Ника! – улыбнулась мне Анна. – Вы, похоже, и правда человек Возрождения!

– Так-так, – перебил ее отец. – И о чем же ваша проза?

Я назвала имя. И увидела на лицах вежливое недоумение: от протеже Двинского ждали чуть большей оригинальности.

– Что ж, – первым отреагировал Двинский. – Знакомый нам всем господин.

Он хохотнул, положил в рот кусочек торта, с явным удовольствием прожевал, подмигнул на озабоченный взгляд старшей дочери:

– Один-то можно, Анюта, подсластить мою собачью жизнь? – и вновь повернулся ко мне. – Так что думаете, Ника, из-за чего погиб ваш герой?

– Да это вроде вполне известно… – начал было Алексей.

– От нелюбви, – перебила его я, отказываясь выслушивать в тот день и в его, Двинского, присутствии поток банальностей.

Все замолчали.

– Хотите сказать, что его разлюбила жена? – улыбнулся мне мягко Двинский. – Так это частая история.

– Его все разлюбили. – Я сглотнула. – Потом предали, дальше – оправдали его убийцу, да что там! Они просто-таки обожали его убийцу! Ближайшие друзья сразу после смерти не могли вспомнить, какого цвета у него глаза… – Я замолчала, огладила чуть дрожащим мизинцем десертную вилку. И повторила с внутренней уверенностью: – Он погиб от нелюбви.

Двинский тогда усмехнулся, похлопал меня по руке.

– Согласитесь, Ника, это редкость. Большинство убийств происходит, напротив, из-за любви.

Что сказать? Как в воду глядел. Собственной ванны.

Казалось, едва я наконец закрыла глаза, как у уха затрещал мобильный. Одновременно раздался стук в дверь. Подскочив в утренней полутьме, я уставилась на стоящие почти вплотную белые стены. Где я, черт возьми? Я сглотнула – бессмысленное сокращение мышц, во рту и горле пересохло. А!.. Отель. Подгон от любезного Костика. Я взглянула на экран телефона: Слава. Ну уж нет. Не сейчас. Сбросила звонок и, не спрашивая кто, распахнула дверь. Зря.

– Одевайтесь. – Взгляд любезного Костика без особого интереса прошелся по футболке из «Зары», купленной мной в мужском отделе в качестве будущей пижамы. Мне виделось нечто свободно-эротичное. Судя по скучающему виду регбиста, надежды мои не оправдались.

– Что?

– Пришел отчет патологоанатома. В легких у Двинского нашли воду. Много воды.

– Что? – спросонья я повторялась.

– Это не сердечный приступ, как все полагали.

– Нет?

Костик выдохнул, посмотрел мне в глаза и произнес уже по слогам:

– Жду вас внизу через десять минут.

Достаточное время, чтобы пять минут постоять под душем, почистить зубы, не глядя натянуть свитер и джинсы. Через десять минут я сидела в ресторане при отеле и пила капучино, в котором, на мой вкус, было слишком много молока и слишком мало кофеина.

– Глупости. – Я нырнула сухими губами в вяло взбитую пену.

– Почему? – Регбист пристально смотрел мне в глаза. Он, конечно, красавчик.

Я вздохнула.

– Он не богат. По большому счету не звезда. Кому он нужен?

– Убийства совершаются не только из-за денег, – хмыкнул Костик.

Я пожала плечами:

– Ему было хорошо за семьдесят. Что вы там подозреваете? Бешеную страсть? Любовницу, еще более молодую, чем третья жена?

– А что, ее не было?

Я вздохнула. Вот так всегда. Даже малая любезность имеет под собой банальное объяснение. Чаще всего, не имеющее ничего общего с широтой души. Костик поселил меня здесь с целью допросить сегодня поутру. Мне стало скучно.

– Давайте, я сначала поем?

Он разочарованно кивнул, откинулся в кресле. Самого-то его наверняка уже покормила мамочка, беззлобно думала я, идя к буфету в глубине зала. Может, она же и науськала парня на сей утренний визит: страшненькая литсекретарь может знать много больше, чем… Я недоверчиво оглядела дрейфующие в теплой воде сосиски. Выловила парочку, добавила овощей на пару2, яиц… вздохнула. Цена этой средней по всем понятиям гостиницы была для меня все равно чрезмерной. Начиная со вчерашнего дня я – безработная. Теперь любая гостиница для меня – это люкс.

Я вернулась к столу, усмехнулась, увидев фраппированный взгляд Костика на мой груженный снедью поднос. Да, тут без сюрпризов, дружок: видал, какая я жирная? А все потому, что жру за троих. Я не без торжественности расставила тарелки и с чувством взялась намазывать масло на хлеб.

Предложила:

– Давайте я буду есть, а вы мне – рассказывать. Откуда новость про легкие?

– Подруга матери – завотделением местной больницы. Они сделали вскрытие, и…

– …и выяснилось, что он утонул, потому что в легких оказалась вода?

– Именно.

– Я все еще не понимаю, в чем проблема.

– Все думали, что ему стало плохо с сердцем, он умер и ушел под воду.

– Но у него действительно были проблемы с сердцем. – Я с аппетитом жевала сосиску. – Положим, поскользнулся… Запаниковал? Глотнул воды?..

Я сделала паузу. Регбимен смотрел в сторону. Что-то ему не нравилось в моих построениях. Я едва заметно пожала плечами – и, пожалуйста, пусть помолчит. В конце концов, у меня еще осталась куча еды. Есть чем заняться.

– Я ездил в морг при больнице, – наконец сказал он. Опа! Я поперхнулась сыром. Все серьезнее, чем я предполагала.

– Зачем? – Я со вздохом отставила тарелку. Разговор повернул в неаппетитное русло.

– Заплатил, чтобы мне показали тело.

Я представила, как он стоит над выдвинутым из холодильника поддоном. Бледный, как тамошние кафельные стены. Подбородок чуть дрожит, губы шевелятся – последняя беседа. Бедный, бедный регбист.

– Я узнал статистику. Даже в Москве пять-десять процентов причин смерти не устанавливаются правильно – и это только официальные цифры. В любом случае все зависит в первую очередь от уровня подготовки эксперта. А какие эксперты в провинциальной больнице? Вот я бы привез нормального специалиста, заплатил бы ему нормальные деньги, сделал повторную экспертизу. Но сестры будут против, а без их согласия я не смогу ничего сделать… – И добавил не без сарказма: – Их-то вполне устроит острая сердечная недостаточность.

– А вас, значит, нет? – Вслед за ним я посмотрела через высокие окна – залив тяжело дышал серым, небо лежало на нем тоном посветлее, ниже шла полоска влажного пепельного песка. Уже почти сентябрь. Боже мой, уже почти сентябрь!..

– …видел.

– Что? – заглядевшись, я пропустила очередную сентенцию. Пришлось повернуться к нему и в недоумении отметить горящие скулы, блестящие (неужто не пролитая по покойнику слеза?) глаза.

– Я сам осмотрел тело. И нашел их. Следы от пальцев. Вот здесь. – И он дотронулся ладонями до собственных плеч.

Будь Костик военным, а не бизнесменом, на этом месте были бы эполеты. (А он, конечно же, второе – иначе откуда этот ограниченный до умиления словарь: нормальные деньги, нормальный специалист. Слово «нормальный», я заметила, вообще заменяет деловым людям множество прилагательных – профессиональный, большой, дорогой, красивый: скажи «нормальный» – и все поймут, какая – о-го-го! – у тебя норма.)

– Следы пальцев, – прервал мои мысли регбист. – Как будто кто-то надавил ему на плечи и погрузил под воду.

Я молчала. Не гонись я вчера за халявой, у меня случился бы тихий завтрак, приятный во всех отношениях. Может ли быть, чтобы парень, выглядящий как ходячая реклама ЗОЖ, оказался параноиком?.. Кстати, очень даже может.

– Что думаете?

– Думаю, это бред.

Он почесал переносицу.

– На самом деле совершенно не важно, что вы думаете. У меня есть для вас предложение, от которого вы не сможете отказаться.