Доля

ДОЛЯ

Утром Долю разбудил ветерок. Он легко коснулся ее лица, и она узнала его по запаху. Ветерок прилетал откуда-то из-за серой быстрой Суры, из-за низких холмов, поросших старыми, далеко стоящими друг от друга дубами. Он принес кисловатый запах прелых листьев, земляники и свежести, которая шла от сырых белых песков на берегу реки.

Начинался ветерок в то время, когда на востоке, там, где темнело перекаленной сталью озеро Рельское, проклевывалась розовыми перьями зорька. Роса начинала искриться. А над узкой, зеленой от листьев кувшинок речкой Курмышкой, которая текла по Подлужью, повисал белый туман.

Знакомые запахи щекотали ноздри, и Доле было приятно думать, что, открыв глаза, она сначала увидит старый щелястый потолок чулана, а потом сразу — сквозь переплет маленького оконца прозрачный кусочек неба. Она еще какое-то мгновенье медлила, лежала зажмурившись, а потом резко открыла глаза и почувствовала, как замирает в груди что-то и пронзительно, и сладко, и холодно. «Сейчас постучит Герка, — подумала она. — И я опять не проспала». Доля натянула лиф на узких лямочках и быстро через голову, сгибаясь тонким телом, скользнула в сарафан. В доски стены стукнули — сильно и резко.

— Сейчас, — шепотом откликнулась Доля. — Не стучи, я проснулась, а мама спит…

— Шевелись, — поторопил Герка. — А то не успеем…

Доля представила себе, как он стоит, прислонившись острым загорелым плечом к серой стене чулана, помахивает тонкой уздечкой и, чуть щурясь, смотрит на восход. Он мог смотреть прямо на солнце, и у него никогда не слезились зеленые нахальные глаза.

Осторожно отодвинув черный от времени железный засов, Доля босиком вышла на крыльцо. Доски были влажные и прохладные от недавней росы. Она переступила ногами. Герка засмеялся.

— Как стреноженная лошадь, — сказал он радостно.

— Сам ты стреноженный, — Доля тоже засмеялась.

— Ну, хватит скалиться. Неколи, — насупившись приказал Герка. — Пойдешь за лошадьми — пойдем. Не пойдешь, я сам побегу…

— Дай уздечку. Только я, чур, сегодня на Орлике.

— Не боишься? Он девок не жалует…

— Как это он знает, что я девка? — спросила Доля.

— А у тебя задница мягче, — захохотал Герка.

Доля замахнулась на него ремнями, но он увернулся и, легко перебирая длинными сухими ногами, побежал по дороге, круто идущей вниз к зеленому полю Подлужья. В серой пыли оставались белые точки следов. Доля у края обрыва на секунду замерла перед тем, как, пружиня ногами, кинуться по мягкой дороге вниз. Было еще очень рано, но совсем светло. Белое небо, белый туман, белая пыль. И только Подлужье изумрудно зеленело пахучей муравой, которую не могли вытоптать ни коровы, ни лошади. Герка уже стоял внизу и крутил над головой сбруей.

Почти каждый день ходили они за лошадьми из колхозной конюшни, которых Геркин отец, конюх, треножил вечером и выпускал на ночь за Кривым Богачом пастись на луг. Доля представила, как они сейчас пройдут до Курмышки по ласковой травке, потом, поднимая коричневые взрывы песка на дне, перебредут в мелком месте воду, а дальше дорога будет идти по заливным лугам, и в маленьких, как куски зеркала, болотах и озерцах, окаймленных бурым камышом, будут кричать птицы. Они не потревожат их, потому что босые ноги по наезженной дороге шагают бесшумно, а птицы ранними утрами кричат так от собственных своих забот.

На секунду зажмурившись, она кинулась по обрыву. Тело наливалось скоростью и ноги едва поспевали, чтобы не оторвалось оно от земли. Мимо мелькали желтые глиняные скосы и Геркино лицо — черное, цыганистое, с тонким хищным носом, она боялась иногда его взгляда — делалось все ближе. Он раскинул руки и поймал ее у подножья. Сверху слепыми окнами смотрели черные маленькие бани в окружении приземистых яблонь, сквозь листву которых уже просвечивали светлые точки яблок. На секунду она прижалась к Геркиной груди, почувствовала сквозь тонкую незаправленную в брюки рубаху его сухой крепкий живот и тут же отскочила в сторону.

— Пошли, — сказала она.

Герка улыбнулся, подмигнул ей и молча зашагал вперед. Перед речкой они на секунду приостановились. Чуть в стороне со дна короткими толчками поднимал мелкий желтый песок родничок. Они по очереди напились, припадая к нему горячими губами и, побрызгавшись ледяной водой, пошли дальше.

Лошадей они увидели сразу. Орлик, высокий в серых яблоках, стоял, низко наклонив голову, и, казалось, о чем-то тяжело думал. Зорька положила ему тонкую нервную морду на круп и иногда вздрагивала всем телом. Увидев Долю и Герку, она прянула ушами и тонко, пронзительно заржала.

— Если на Орлике, то взнуздай его, — строго сказал Герка. — Он же, дурак, понесет — не остановишь…

— Без тебя знаю, — ответила Доля. Она провела ладонью по лошадиному боку и почувствовала теплоту крови, гладкую короткую шерсть и упругость мускулов. Орлик скосил на нее безумный фиолетовый глаз и дышал шумно, ждал узды.

— Прими! — крикнула Доля. — Ну, прими!

Она накинула уздечку, взнуздала истершимися удилами коня, раздвинув ему желтые зубы, потом вытерла пальцы, измоченные слюной, о подол сарафанчика и стала примериваться, как ловчее впрыгнуть на широкую гладкую спину. Подошел Герка. Он давно уже взнуздал свою лошадь и стоял в стороне, смотрел, как управляется с делом Доля.

— Подожди, — ласково сказал он. — Я тебе сейчас помогу…

Он снял ситцевую, выцветшую до василькового цвета рубаху, и перекинул ее через хребет Орлика. Потом положил левую руку на круп коня, а правую согнул и, сделав ладонь лодочкой, сказал:

— Давай, впрыгивай-ка…

Доля встала в его ладонь босой ногой, крепко оттолкнулась и, лихо присвистнув, уселась на Орлика, широко разбросив ноги. Голыми икрами она чувствовала горячую, чуть влажную кожу и мелкие колкие ворсинки. Сверху она посмотрела на Герку, на его костистые широкие плечи, шелушившуюся кожу, обожженную солнцем. Ей вдруг захотелось наклониться и погладить эти тонкие, но крепкие плечи.

Герка хлопнул ладонью Орлика и спросил:

— Устроилась?

— Может, галопом? — сказала Доля.

— Нет. Кони за ночь настыли. Сначала медленно, а потом разогреем и тогда поскачем…

Кони шли ухо в ухо, иногда наклоняя длинные головы и срывая фиолетовыми губами травинки с необкошенных сторон дороги. Доля, закинув голову, смотрела в пронзительно голубое небо. В лугах недавно скосили траву и сгребли ее в небольшие копешки. Завянувшая трава пахла пряно, сильно, от нее кружилась голова и было радостно на душе.

— В ночь рыбачить поедем? — спросил Герка. — Сейчас, говорят, на перекатах здорово судак берет.

— Может, поедем, а может, и нет, — ответила Доля. Она почти и не слышала, что сказал ей Герка. Вся отдавшись монотонности движения, она впитывала в себя звуки и запахи утра и краски, которые окружали ее с самого детства, но к которым она так и не могла привыкнуть. Каждый раз краски эти снова приводили ее в трепет, и Доля чувствовала, как в ней звучит неясный, но звонкий и настойчивый мотив. Музыка эта рождалась в ней каждое лето в лугах, когда кони шли медленно, иногда останавливаясь и срывая травинки. Доля слышала в себе звуки, но потом, сколько ни старалась, не могла напеть эту мелодию.

Некоторое время они ехали вдоль Кривого Богача. Озеро с глинистыми, скользкими берегами, с почти черной глубокой водой всегда внушало Доле какое-то смутное чувство страха и неуверенности. Кое-где торчали редкие узкие лезвия осоки. Доля не любила этих безжизненных берегов и всегда старалась проехать мимо быстрее.

— Поскачем? — спросила она и хлестнула Орлика тоненьким прутиком тальника, который сломила по дороге. Орлик прянул ушами и кинул свое могучее, литое тело вперед.

— Кто вперед до Курмышки! — крикнула Доля и хлестнула Орлика еще раз. Конь, словно не веря, сделал несколько неверных шагов, круто выгибая шею, и вдруг ровной рысью помчался вперед. Но Герка сразу же перегнал Долю. Зорька шла ровным красивым галопом. Герка, слегка ссутулившись, смотрел вбок и кричал что-то дикое и непонятное. Они миновали одну ложбинку, на дне которой росла жирная болотная трава, потом пересекли высохший серый верх бугра и стремительно стали опускаться в следующую ложбинку.

На дне торчало несколько травяных шишек. Доля вдруг увидела, как Зорька споткнулась об одну из них, наклонила шею, через которую, нелепо взмахнув руками, перекатился Герка. Он завис в воздухе, потом ударился голой грудью о кочку, перевернулся в траве и, уткнувшись лицом в землю, замер.

Доля резко натянула повод. Орлик уперся передними ногами в мягкую сырую землю. Коричневые комки с белыми ниточками корней полетели в сторону. Она не помнила, как соскользнула с его широкой спины, как кинулась к неподвижно лежащему Герке. Плечи его были в земле. Доля перевернула его лицом вверх и увидела, что грудь пересекает большая ссадина, из которой сочилась медленная кровь.

— Герка! Герочка! — закричала и заплакала Доля, вдруг поняв, как он дорог ей. — Милый! Ты жив?!

Она наклонилась ухом к его груди в надежде услышать биение сердца, и в ту же секунду железное кольцо рук обхватило ее и сжало горячо, крепко. Доля хотела что-то крикнуть, сказать, но Герка уже целовал ее в губы. Она чувствовала спиной землю, и травинки кололи ее нежную кожу на шее. Она пыталась рвануться, вывернуться, вскочить. Но что-то властное притягивало ее к мягкой земле ложбинки. Она закрыла глаза и только думала, почему же небо розовое…

— Я люблю тебя, ух как, — сказал Герка.

Доля молча сидела, обхватив коленки руками. Она смотрела прямо перед собой на босые исцарапанные ноги и молчала.

— Ты не бойся ничего, — заговорил опять Герка и подвинулся к ней. — Завтра же сватов к тебе пошлю… Ты хочешь?

— Да…

— Завтра же с утра и придут к матери твоей…

Они встали и повели лошадей в поводу. Деревня, облитая желтым солнцем, лежала перед ними на косогоре, похожая на огромную раскрытую ладонь. Здесь Доля родилась, здесь поняла, как хорошо проснуться ранним утром, здесь полюбила Герку. Он шел рядом, посматривая на нее искоса, улыбался, но не обидно. От его улыбки Доля чувствовала себя почему-то счастливой и то, что произошло в ложбинке, уже не пугало ее, а наполнилось ясностью и смыслом. Это должно было случиться и вот случилось.

Когда они поднимались по узкой дороге, пыль на которой уже стала теплой, Герка неожиданно остановился и негромко проговорил:

— А ты знаешь, Доля… Там, в низинке мне показалось, честное слово, ты не смейся… Мне так подумалось, что я и не тебя вовсе обнимал, а саму землю…

Эти слова Доля запомнила на всю жизнь.

Матери дома уже не было. На столе в глиняном блюде, накрытом чистым полотенцем с вышивкой красными шелковыми нитками, лежали пирожки с картошкой. Доля спустилась в подпол, достала молоко. На коричневом боку кринки выступил бисером пот. Молоко было холодным, пить его было приятно. Доля сидела прямо на полу, на толстых половиках и думала, что с ней произошло. Потом она легла спать и проспала без сновидений до обеда.

В обед она вышла во двор и, жмурясь от солнца, высыпала в длинное корытце овса курам.

Усевшись на теплые доски крылечка, Доля стала напевать про себя новую, недавно услышанную по радио песенку. «Любимый город может спать спокойно», — медленно выговаривала она и представляла себе высокие белые дома, как будто сложенные из кубиков, деревья, похожие на пальмы с конфетных фантиков, и веселых людей с цветами в руках. Она никогда еще не была в городе.

— Доля! — услышала она крик матери, которую все на деревне звали Аннушка, и удивилась, почему та пришла так рано, а потом подумала, что она уже узнала обо всем, и покраснела. «Что-то будет», — мелькнула мысль. Доля увидела, как в калитку вбежала мать — маленькая круглая женщина с белоснежными прядями волос, выбившимися из-под платочка. Щеки ее блестели от слез.

— Доля! — крикнула она еще раз. — Война!

Сваты не пришли на следующий день. Не пришли они и через два и через три дня. А в субботу вечером в калитку шагнул Герка. На нем были белая косоворотка, расписанная по вороту узорами, и черные суконные брюки.

— Повестку получил, — сказал он. — Завтра ухожу… Фашистов буду бить.

Он крепко ударил в ладонь кулаком и посмотрел на Долю ясными глазами и улыбнулся легко и даже весело. Доля подошла к нему и положила руку на плечо. Аннушка всплеснула руками.

— Только не реви, — сказал Герка. — Ты же знаешь, я вернусь скоро…

— Я не реву, — ответила Доля. — Я хочу с тобой…

— Ну, нет. Берут только санитарок, радисток. А ты что умеешь?

— Я научусь.

— Я же говорю тебе, когда научишься — война уже кончится… Сегодня мне неколи будет. А завтра обязательно приходи на дебаркадер провожать…

Дебаркадером в деревне гордо называли крошечную деревянную пристань. Маленький зал ожидания, будка туалета на корме палубы, огороженные резными заборчиками, все пропиталось запахом смолы, старой масляной краски, рыбы. Начальник дебаркадера, он же кассир, сторож и матрос, был страстным рыбаком и большую часть жизни проводил с удочкой в руках, но порядок на дебаркадере держал отменный. Доски палубы, надраенные песком, отливали под солнцем теплым воском. Поручни всегда были тщательно покрыты масляной краской.

Причаливал к дебаркадеру раз в сутки однопалубный полупассажирский, полугрузовой пароход «Степан Халтурин». Никто не помнил, когда появился этот пароход на Суре. Про него ходили легенды, что именно на нем плавал капитаном человек, из-за которого погибла Бесприданница. Белый, весь в блеске медных частей, с огромной трубой, опоясанной синей лентой, и плицами колес, выкрашенными в алый цвет, он веселил глаз и хотя до Волги, до больших пароходов шлепал около суток, все предпочитали плыть на нем, чем трястись по бездорожью на попутных грузовиках.

В этот день со всех окрестных деревень сходились мобилизованные мужики и парни к дебаркадеру. По широким лугам тянулись медленные телеги, похожие на цыганские. Наяривали гармони. Пьяными голосами орали частушки парни. Плакали женщины. Кричали дети.

Доля быстро шла по обочине. Она сняла белые резиновые тапочки и несла их в руках. Подол нового платья бился о колени. Она шла быстро, обгоняя телеги. Парни кричали ей вслед веселыми и отчаянными голосами.

— Ей, куда спешишь? Давай к нам! Без нас «Степан» не ушлепает!

И неожиданно ей стало горько и страшно. Она только тут поняла, что действительно пароход без них не «ушлепает». Без Герки тоже он не уйдет. Она представила себе, как «Степан Халтурин» завтра ранним парным утром подвезет всех этих ребят и мужиков к большой пристани и они пересядут на двухэтажный быстрый теплоход, который по зеленой волжской воде довезет Герку до Горького, а дальше поезд помчит его в вагоне уже подстриженного под ноль и незнакомого в защитной гимнастерке через Россию туда, к границе, где шла война. Она не представляла себе, что такое война, и она пока не казалась ей страшной, но то, что Герку увезут так далеко, словно ударило ее и от боли защипало глаза.

Герку она увидела сразу. Он стоял в своей косоворотке, в начищенных сапогах, покручивая в руках поясок с серебряной насечкой, и слушал и не слушал, что говорила ему плачущая мать. Отец его стоял рядом, заложив руки за спину, курил самокрутку и смотрел на быструю сурскую воду.

Она подняла руки с тапочками, и Герка увидел ее. Лицо его осветилось. Он осторожно отстранил мать и быстро пошел навстречу Доле.

— Я уже забоялся, что ты не придешь, — негромко сказал он. — Устал ждать-то тебя…

Недалеко от дебаркадера росли розовые, словно отполированные, кусты тальника, но и там они не нашли одиночества. Везде были люди. Одни сидели на песке и не спеша разговаривали, другие пили водку, закусывая первыми огурчиками и перьями лука, третьи просто смотрели на воду.

Герка попытался обнять ее, но она резко отстранилась и сказала охрипшим голосом:

— Ну, что ты — ведь люди кругом.

— И мы люди, — грустно сказал Герка. — Как вернусь с войны, так сразу и сыграем свадьбу.

— Да.

— Мы их быстро расколошматим, — он протянул вперед жилистые загорелые до черноты руки и сделал движение, как будто взял кого-то за горло.

Они стояли за большим кустом тальника. Доля чувствовала, как легкий ветерок колышет кусты с узкими прохладными листьями, как наклоняются к ее ногам широкие белесые лопухи мать-мачехи. У нее стянуло горло.

— Мы с тобой еще увидимся, — прошептала она. — Я всегда буду тебя ждать.

— Ты жена моя, — сказал Герка.

Длинный низкий гудок разнесся над речкой, ударился в желтый обрывистый берег, утыканный точками стрижиных гнезд, и уплыл куда-то вдаль за дубовые леса.

— Созывают, — сказал Герка. — Пора…

К дебаркадеру медленно потянулись люди. Был первый гудок и еще должно было быть два, — но в их медленных движениях было что-то неестественное. Черные на ослепительно белом песке людские ручейки текли к деревянным сходням и один за одним каплями скатывались в горячее железное нутро парохода.

— Заждались вас, — без осуждения сказал Геркин отец, с какой-то только глубокой болью и звук его голоса захлестнул Долю чернотой. Она покачнулась и, понимая, что ничто уже не изменит этого мига прощания и никто не поможет ей сейчас в нежданном и горьком одиночестве, не стесняясь людей, прижалась к Герке и закричала горько:

— Не пущу!..

А потом билась в руках Геркиного отца. Она видела, как круглая корма парохода с белой пузырящейся полоской в воде медленно отодвигалась от дебаркадера. Там и здесь в молчании стояли люди и смотрели на родные лица, которые удалялись, теряли очертания, становясь просто цветовым пятном, и «Степан Халтурин» прощально загудел. Откликаясь на этот густой рев, закричали и заплакали женщины.

Но женский плач не был слышен. Только звук гудка плыл над темной водой.

На второй год войны к ним в дом подселили семью эвакуированных. Аннушка отдала им горницу. Сами с Долей они ютились в маленькой спаленке. Эвакуированных было трое — старуха, высокая седая с голубыми пронзительными глазами, ее дочь, такая же высокая, но придавленная внезапным горем женщина, и маленький мальчишка. Он целыми днями играл на огромной теплой печи в войну и часто вскрикивал:

— В атаку!

Когда он кричал особенно громко, старуха делалась еще прямее и сурово говорила:

— Володик, прекрати!

Несколько дней назад они получили похоронную на сына, мужа и отца. В тот вечер старуха, до этого обычно молчаливая, неожиданно за чаем, круто заваренным шиповником, сказала:

— Мой сын был замечательным человеком. Он был поэт. Все читали его стихи. Он был замечательный поэт. Теперь его убили варвары.

— Перестаньте, мама, — тихо попросила женщина. — Не надо…

— Мой сын был замечательным и добрым человеком. Он был таким добрым, что я его иногда ругала за доброту. А в письме он писал: «Мама, моя главная мечта убить побольше этих зверей». А теперь убили его самого… Я верила в бога… Я верила в святую троицу… Но теперь я не знаю, нужно ли кому, чтобы я верила в господа нашего… Где он, бог?!

— Там в углу, — Володик показал пальцем на темные лики, перед которыми синим огоньком теплилась лампадка.

— Там бога нет, — строго сказала старуха. — Там только лики. Бог должен быть в нас. Это — доброта. Но его сейчас нет…

Доля поставила на стол чашку и ушла в спаленку. Она смотрела в темноту. За стеной порывами шуршал по бревнам снег. «Который день метет, — подумала она. — Метет и метет». Она с ужасом думала, что в одно прекрасное время вот такую же похоронку могут принести и родителям Герки. А ей даже не принесут и похоронки. Потому что кто она ему? Перестань так думать, перестань. Я его жена. Я люблю и жду и вот только поэтому он до сих пор жив и пишет мне письма. Тяжелый сон наваливался на ее веки, но Доле казалось, что она все еще лежит с широко открытыми глазами. В шорохе снега слышались ей ласковые нежные слова, потом наплыла откуда-то музыка и спросил Долю кто-то неведомый: «Почему не пела давно?» — «Какие песни? — удивилась Доля. — До песен ли сейчас».

— Тетя Доля, — услышала она голос Володика. — Вы не спите?

— Нет.

— Тетя Доля, вы можете мне принести еще кусочек жмыха? Вот мне мама раньше пряники покупала, когда я был маленький совсем и был жив папа. Но жмых намного вкуснее пряников. Пряник — раз и съел, а жмых жуешь, жуешь… На целый день хватает.

— Принесу, — сказала Доля. — А то пойдем завтра со мной на ферму и ешь там, сколько хочешь.

— Морозно очень, а у меня валеночек хороших нет, — ответил Володик. — Вот когда тепло будет, я вам на ферме буду помогать и жмыху буду есть сколько захочу… А когда я на печке засыпаю, все время кто-то скребется. Мама говорит, что это мыши, а Аннушка говорит, что это домовой.

— Домовой, конечно, — улыбнулась Доля. — Он такой маленький-маленький и добрый, а борода у него длинная и белая, а ест он горох и все, что в подполе оставляют на зиму, и бережет все от кротов да мышей.

— А по-нашему говорить он умеет? — спросил Володик.

— Обязательно. Вот ты услышишь, как он скребется, и спроси у него, что хочешь, а еще спроси, когда мой жених с войны вернется. Ладно?

— Ладно.

— Ну, иди спи…

На следующий вечер Володик подошел к Доле и с заговорщическим видом поманил ее за собой. В спальне он притянул ее голову к себе и, дыша в ухо, быстро зашептал:

— Доля, Доля, он сказал…

— Кто сказал? Что?

— Ну, домовой… Он как стал скребстись в стенку, а я его тихонько, чтобы мама не проснулась, и спрашиваю: «Когда мороз кончится? Когда Долин жених приедет?» Он про мороз ничего не ответил, а про жениха сказал — завтра…

Доля засмеялась, погладила крутой, коротко стриженный мальчишеский затылок.

— Не верите? — обиделся Володик. — Я спросил, а он сказал…

— Верю. Только когда оно, это завтра будет…

— Завтра будет завтра, — твердо проговорил Володик.

Да, когда оно наступит это завтра. Никто не знал, но что-то словно случилось с Долей. Она смеялась над собой, но волнение и предчувствие необычного долго не давало ей заснуть. Она проснулась, как всегда, когда еще было совсем темно, но Аннушка уже возилась на кухне, стукала ухватами, шаркала тяжелыми чугунами по полу. Еле слышно гудел самовар. Доля умылась холодной водой, быстро причесала волосы и, накинув на плечи старенький полушубок, выскочила во двор, чтобы кинуть сена корове.

В хлеву пахло навозом, сухим клевером, снегом. Доля быстро подгребла к выходу навоз, скинула с сушил охапку сена и выскочила во двор. Снег теперь казался фиолетовым, а стены избы черными. И от этой черноты вдруг отделилась фигура в солдатской шинели и серой шапке-ушанке. Еще не разглядев лица, Доля качнулась назад и закричала:

— Гера-а!

— Извините, — сказал солдат. — Меня звать Петр. Еще раз прошу извинить. Я не Георгий.

— Но, может быть, вы привезли письмо? — спросила Доля с такой надеждой в голосе, что военный смутился.

— Извините меня еще раз. Но письма у меня тоже нет. Я к вам от Валечки. У нее сегодня именины. Она приглашает вас. Я пришел пораньше. Я видел вас на улице и спросил, кто вы. Валя сказала, что вы работаете на ферме, и чтобы застать вас, надо встать пораньше. А тут как раз такое событие и еще мы уходим на фронт. Вот и решили отметить эти два события. Но вы не слушаете меня…

Доля подняла глаза и увидела незнакомое молодое лицо с круглым, словно нарисованным румянцем на щеках, с пухлым детским ртом, рыжими ресницами и растерянными ждущими глазами. Она на миг представила, что эта шапка обрамляет совсем другое лицо — горбоносое, с зелеными задиристыми глазами, и еле сдержалась, чтобы не заплакать.

— Валечка говорила, что вас трудно уговорить. Но я вас очень прошу. Вы такая же красивая, как моя мама… Она живет на Дальнем Востоке… Придете?

— Не знаю, — ответила Доля. — Я очень устаю…

— Я буду ждать, — сказал лейтенант и, четко повернувшись на каблуках, пошел со двора.

«Ошибся домовой», — думала Доля. Она не могла понять себя, как же можно было так поверить в сказку, которую она сочинила сама и которая потом приснилась маленькому мальчишке. Весь день она провела словно в бреду. Она не знала, пойдет ли к школьной подруге Вале Крыловой или не пойдет. Эта утренняя встреча с офицером, которого она вначале приняла за Герку, словно подорвала в ней какую-то силу. Она почти физически ощутила, что с того летнего дня, когда разнесся над Сурой протяжный гудок «Степана Халтурина», прошло два года. Два года, из которых она запомнила только дни, когда приходили письма с фронта. Но так же жить нельзя! Ведь это проходит ее молодость. «Самые лазоревые годы», — как говорила Аннушка. Она вспомнила вечера танцев в маленьком садике, где в деревянной ракушке играл струнный оркестр, и шумели на ветру широкими узорными листьями клены, посаженные на комсомольском субботнике. Герка танцевать не любил. Поэтому она целый вечер кружилась в паре со своей лучшей подругой Валей Крыловой, пока за Валей не стал ухаживать один студент, приехавший в деревню на практику.

Она вспомнила все это, когда возвращалась с фермы через заснеженное Подлужье домой, и ветер перетаскивал через узкий желтоватый накат дороги снежных змей.

— Сходи, сходи, — сказала Аннушка. — Война идет, но и жизнь идет. А молодость не воротишь…

Мать Володика дала ей шерстяную кофточку и большую гранатовую брошку.

— Только не потеряйте, — сказала старуха. — Эта брошка еще моей бабушки. Незамужним девушкам она приносит счастье. Я в этой броши познакомилась со своим будущим мужем, и дочь моя в этой броши познакомилась со своим будущим мужем… Желаю хорошо провести вечер…

Слабые огоньки в окнах пробивались сквозь лед. Укутанные снегом избы молчали. Кое-где хрипло лаяли собаки — мало их теперь осталось на деревне. Доля торопливо шагала по мерцающей под огромной луной дороге и ей казалось, что она одна не спит в целом мире.

Валя Крылова была старше ее на год. Матери у нее не было давно, а отец ушел служить в армию. Валя работала в продовольственном магазине продавщицей, никогда не тужила и редко кто видел ее грустной. Дверь в ее маленький домишко была незаперта. Доля, пройдя темные сени, нащупала ручку, потянула на себя. Вместе с клубами пара вошла она в маленькую кухоньку и увидела из-за подтопка угол стола, незнакомого человека в офицерской форме и блеснувший граненый стакан в его руке.

В дверном проеме, отодвинув ситцевые занавески, появилась Валька. Толстую косу она уложила на затылке, брови подбрила и подвела черным карандашом, а губы накрасила бордовой помадой. Она всплеснула розовыми обнаженными по локоть руками — жар шел от натопленного подтопка — и обняла Долю, развязала ей платок. Глаза Валькины блестели хмельно и лукаво. Она кинула платок на лежанку и, приговаривая: «молодец, какой ты у меня молодец», — потащила подружку в горницу. Мельком Доля увидела себя в старом пожелтевшем в углах зеркале, украшенном бумажными цветами и открытками. Она поразилась бледности лица своего и глубине глаз. Ей показалось даже, что вместо глаз у нее сплошные синие зрачки. И еще она заметила, как блеснула каплей густой крови гранатовая брошь на груди.

Навстречу ей поднялся Петр. Он взволнованно и крепко пожал Доле руку и стул свой подвинул к ее табуретке. На столе, покрытом бумажной скатертью, стояло большое блюдо с горячей картошкой. Парок поднимался белым облачком. Крупная соль искрилась на боках. Селедка лежала украшенная ровными луковичными кружочками. На блюдечке плавали в собственном соку рыбные консервы. За ними краснели соленые помидоры вперемежку с темными огурцами. Все это сразу увидела Доля, потому что давно не видела такого стола, а старший лейтенант с иссиня черными волосами и нервным тонким ртом, назвавший себя дядей Васей, уже наливал ей в пузатую рюмочку водки.

— Налил бы портвейну под номером три семерки, да по нынешним временам и водка — шампанское. Пили когда-нибудь шампанское?

— Не приходилось, — ответила Доля.

— Но какие ваши годы, — грустно улыбнулся дядя Вася. — Еще испробуете…

Петр сидел рядом, не спускал глаз с Доли и все спрашивал вежливо, что она хочет скушать.

— Вот селедкой закусите, — предлагал он, краснея от собственной вежливости. — Отличная селедочка. С луком…

— Да видит она, что с луком, — смеялась Валя. — Что у нее глаз своих нет?

Потом дядя Вася пел под гитару грустные неизвестные песни. «Мадам, уже падают листья», — протяжно говорил он в нос и закрывал глаза. Тень падала от длинных ресниц на щеки. Доле было пронзительно жалко всех сидящих за столом. Ей казалось, что она как бы отделилась от своего тела и не она сейчас сидела на хромоногой табуретке, аккуратно поддевая вилкой кружочек лука, а только ее телесная оболочка, а сама она стояла в сторонке и смотрела на невеселое застолье старыми усталыми глазами, остро чувствуя, что никогда больше не увидит никого из сидящих за столом.

— Что это у вас за брошка? Она напоминает маленькое сердце, — сказал Петр.

— Эта брошь со значением, — легко ответила Доля. — Она приносит счастье девушкам, если счастье — это муж…

Потом Петр неожиданно опустил тяжелую голову ей на плечо. Доля не испугалась и не рассердилась. Она погладила его по ершистому затылку. Потом отодвинулась. Петр покачнулся и задел щекой за брошку. Из маленькой ранки скатилась капелька крови.

— Это знак, — сказал Петр. — Это знак, что мы еще встретимся…

Больше Доля ничего не слышала про лейтенанта Петра. Он не писал ей, да она и не ждала от него писем. Иногда только неожиданно вспоминала она его лицо. Но потом прошло и это. Шла весна сорок пятого года. Опять Доля осталась в своем домике только с матерью. Эвакуированные вернулись в родной город. Перед отъездом старуха поцеловала Долю, поклонилась ей и протянула маленький пакетик.

— Это от нас на память и на счастье тебе, — строго сказала старуха. — Храни…

Когда грузовик с эвакуированными скрылся за косогором, Доля развернула пакетик. Ярко заискрились гранатовые камешки. Брошку она надела, когда вся деревня вышла встречать демобилизованных солдат. Верхняя дорога раскисла и стала непроезжей от прошедших недавно ливней. Поэтому солдаты ехали дальней сухой дорогой.

Встречать на косогор вышли все. Даже те, к кому никто никогда уже не мог возвратиться. Первыми грузовик увидели ребятишки. Они заорали, запрыгали, передавая свое настроение радости и старикам, и женщинам. Доля до боли напрягала глаза, стараясь различить в кузове среди серых фигурок Герку, но как и в тот день, когда отходил от пристани «Степан Халтурин», все в грузовике казались ей на одно лицо. Грузовик развернулся около толпы и замер. Посыпались из него люди. Все смешалось. Доля вдруг увидела, как шагнул ей навстречу огромный чернолицый мужчина с длинным носом, острыми железными скулами, с черной щеткой усов. Веки его были красны. Кожа на лбу шелушилась. Он протягивал руки и рот его открывался немо и страшно. Наконец она услышала хриплый вскрик:

— Доля!

Тогда она кинулась к этому незнакомцу, прижалась лицом к застиранной гимнастерке, пропахшей потом, табаком, и заплакала.

— В-в-рачи говорят, п-п-пройдет, — с трудом выворачивал из себя слова Герка. — П-просто контузия…

— Пройдет. Конечно, пройдет, — быстро говорила Доля. — Ты и раньше был не шибко разговорчив.

— Р-р-раньше… Раньше ничего не было, — вдруг жестко сказал Герка. — С-сейчас все.

Она поняла его слова позже. Герка не любил вспоминать и говорить про войну. Он почти ничего не рассказал ей. Только называл места, где его ранило, да в каких городах он лежал в госпитале. Последнее ранение в голову чуть не стоило ему жизни. Слева, чуть выше лба, не хватало кости с пятак. С ужасом положила Доля в первый раз на это место осторожную ладонь и почувствовала, как бьется под тонким слоем кожи кровь.

— Тюкнуть тихонечко сюда, — сказал Герка. — И каюк мне..

За Сурой на дальних лугах Герке, как фронтовику, выделили участок. В субботу до зари выехали они с Долей и с Аннушкой на сенокос. Сначала телега мягко катилась по ровному дерновью заливных лугов. Кочки пружинили под колесами, как резиновые. Потом заскрипел песок. Пока ждали паром, Доля искупалась. Быстрая вода тянула вниз по течению. Она выходила на мелководье и бежала к Герке, поднимая тучи брызг. Доля смеялась громко, так, как не смеялась уже давно, и ей казалось, что все вернулось снова и не было длинных военных лет. Вон там у телеги копошится Аннушка, а на песке, сбросив рубашку, сидит Герка. Ее Герка. Он снисходительно, по-взрослому смотрит на нее и когда она окатывает его водой, медленно и ласково, словно лошади, говорит:

— Не ба-алуй…

Наконец со скрипом причалил старенький пропахший смолой и дегтем плоскодонный паром. Герка завел на зыбкий настил пугливую лошадь. Они закурили со стариком паромщиком, подождали еще пассажиров, но подошли только две женщины в лаптях, в белых юбках и белых платочках. В руках они держали большие берестяные туеса.

— За клубникой?

— За клубникой, — охотно ответили женщины.

— Ну, поплыли, что ли, отец, — сказал Герка.

— Бери за канат, — согласился паромщик.

Через реку был протянут толстый пеньковый канат, по которому и шел паром. Доля, Герка и паромщик стали тянуть за него, перебирая руками, и паром медленно поплыл, разворачиваясь носом по течению. Крутой песчаный обрыв с зелеными косами березки приближался медленно, рос, закрывая небо. Вода звенела под днищем, а вокруг было так пронзительно тихо, что Доля сжалась вся, и ей показалось, — еще секунда и она неизвестно почему заплачет. Герка под уздцы вывел на крутой обрыв лошадь, потом вернулся и расплатился с паромщиком.

— Денной погоды вам, — пожелал паромщик.

— Спасибо, милый, — поблагодарила Аннушка.

Доля взяла Герку за руку. Они вышли на обрыв и здесь встретили странного человека. Он сидел прямо на земле, вытянув босые ноги с плоскими потрескавшимися ступнями. Длинные, как у женщины, волосы падали ему на плечи, покрывали спину почти до поясницы. Белокурая борода стекала на грудь. Он смотрел на приближающихся к нему людей и улыбался.

— Добрые люди, — сказал он. — Вы на Большие луга?

— Да, — ответила Аннушка.

— Подвезите до колхоза «1 Мая». Ноги устали.

— Вшами не наградишь? — спросил Герка, оглядывая его шевелюру.

— Таким не обладаем, — без обиды ответил мужчина. — В бане часто моемся.

— Садись, — разрешил Герка. — Что это ты такой заросший? Денег на парикмахера нет, так давай я тебя бесплатно обкарнаю…

— Дело не в парикмахере, мил-человек. Болезнь у меня нервенная после войны. Контузия в голову…

— И что ж у тебя за такая волосяная болезнь? — подозрительно спросил Герка.

— А вот как железом до волос дотронутся, так смех меня разбирает. Сначала до слез, а потом до колик. Я и задыхаться начинаю. Умереть раньше срока боюсь.

— Так лечиться надо, — сказала Доля.

— Некогда, девонька, лечиться, — улыбнулся лохматый мужик. — Да волосы, они и не мешают мне. Печник я. Как работаю, так прихвачу их ленточкой и все… А как стричься перестал я, так стал замечать за собой другое, — печник глубоко и изумленно вздохнул и какими-то просветленными глазами посмотрел вокруг себя. — Человека наперед я стал видеть…

— Трепло ты лохматое, — сурово сказал Герка. — Нет такой волосяной болезни…

— Как хочешь, так и думай, — легко ответил печник. — Только могу сказать тебе все наперед….

— Не надо мне твоей брехни, — отрезал Герка.

— Брехает только собака, — опять беззлобно проговорил печник. — А я человек. Не хочешь, не надо, а вот тебе скажу, — он повернулся к Доле и улыбнулся ей. — Ты родилась счастливой. И в жизни твоей будет счастье, хотя и горе тоже будет…

— Гадальщик, — презрительно фыркнул Герка. — У каждого в жизни и счастье и горе будет… Это каждый дурак знает.

— Каждый не знает, — возразил печник. — Не каждый может понять, когда у него счастье и когда у него горе… Она сможет… В этом весь главный фокус и заковыка…

— Приехали, — сказал Герка. — Мы через лес поедем, а ты тут пешочком дотопаешь… До свидания, веселый волосатик…

— Счастливо вам. Спасибо, что подвезли, — наклонил лохматую голову печник. Из заросли рыжеватых волос посмотрели на Долю совсем молодые карие глаза.

— Как с ним жена спит, — засмеялся Герка. — Проснется ночью, а рядом такой страхидон. Жуть…

— Лишь бы не пьяница был, — вздохнула Аннушка.

Встречу эту Доля запомнила надолго. Она поверила, что ей дано определить, когда она будет счастлива и когда к ней придет горе.

В лугах в то лето она была счастлива так, как может быть счастлив молодой, полный сил человек, страхи которого остались за плечами, а впереди лежала еще вся незнаемая жизнь. В тот день, когда с ними разговаривал странный человек, добрались они до участка лугов, отведенного им, только к полудню. Место было прекрасное. Цветочный ковер тянулся вдоль Суры. Крутой берег до воды зарос кустами шиповника. Чернела мелкая ежевика. Воздух пах мятой и медуницой. Но все перебивал пряный и тонкий аромат разогретого на солнце шиповника. Балаган они поставили около старого дуба. Доля выкосила полукруг травы и они устлали ею землю. Герка устроил очаг, нарубил сухих веток и под вечер уже весело булькала в чайнике вода, настаиваясь на корешках и листьях дикой черной смородины. Аннушка легла спать рано, только выкатилась из-за дальнего леса огромная серебристая луна. Герка молча взял сухой горячей рукой Долю за плечо и повел к Суре. Они сели на край обрыва на сухую твердую землю. Внизу, путаясь в коряге, звенела на разные лады, играла вода. Иногда на стремнине неожиданно всплескивала большая рыба. Доле казалось, что сейчас на всей Земле только они двое и никого больше. Только они двое и с них должен был начаться человеческий род. Она испытывала это чувство сильно и страстно, но не могла его точно определить и только глубоко вздохнула и прижала голову Герки к своей груди. Тогда, в низинке, кроме страха она ничего не испытала. А сейчас было так прекрасно, что она не помнила себя. Ей казалось, что все слилось в какой-то единый вздох и запах воды, и запах ежевики, и сухого песка, и шиповника, и горьковатый дымок, и крепкий аромат Геркиного сильного тела.

Доля долго лежала на земле, раскинув руки, глядела в небо. Четкие звезды чуть мигая смотрели на нее из далеких миров. Вдруг она засмеялась и спросила:

— Герка, а вдруг где-то там на звезде тоже вот так сейчас лежит молодая женщина и так же смотрит на землю. А?

— Дура ты у меня. За это я тебя и полюбил…

— Я тебя ждала. Ждала. Ждала…

— Я знаю. Тот раз на фронте, когда прижмешься лицом к земле, и казалось мне, что к тебе прижимаюсь, что это ты меня от осколков закрываешь…

— Правда?

— А чо мне врать? На ноябрьские праздники сыграем свадьбу. Немного деньжонок подзаработаю.

— Давай и сейчас вместе жить.

— А мы разве не вместе?

— В одном доме.

— Подожди до праздников.

— Сейчас парней совсем нет. А сколько девчонок одних. Много красивее, чем я.

— Никого мне не надо. Никаких раскрасавиц не хочу. Тебя люблю, Долю свою, — прошептал Герка.

Доля погладила его по голове и вздрогнула, почувствовав, как пульсирует под тонкой кожей горячая кровь там, где ударил Герку вражеский железный осколок.

Утром, съев холодных, сваренных с вечера яиц и попив крепкого смородинового чая с липкими подушечками, Доля и Герка взяли косы, засунули в холщовые мешочки, привязанные к поясам, лопатки и встали с края своего участка. Первым взмахнул косой Герка и лезвие, молнией сверкнув в высокой траве, воткнулось в землю. Герка смущенно посмотрел на Долю. Прокашлялся. Взмахнул косой еще раз, но коса только скользнула по самым верхушкам, сшибая головки цветов.

— Руки-то больше к автомату привыкли, — глухо сказал Герка.

Доля не начинала косить. Ждала, когда наконец пойдет Герка. Вот он опять повел косой у своих ног — теперь уже лучше, ровнее. Еще раз взмахнул — трава послушно улеглась полукругом. Он сделал шаг и опять легко и вольно повел широкими плечами, и коса, жикнув, положила охапку к его ногам. Так и шагал он вперед, набирая с каждым взмахом уверенности. Остановился, скинул гимнастерку, вытер подолом лицо, потом пуком травы обтер полотно и сильно шаркнул несколько раз лопаткой. Теперь он шагал неторопко, но свободно и четко, оставляя за собой широкий ряд скошенной густой луговины.

С этой картины началась для Доли мирная жизнь.

Мать Герки, Евдокия Петровна, темнолицая женщина с узкими, сухими губами, наотрез отказалась устраивать свадьбу и благословлять молодых, если те не обвенчаются в церкви. На сговоре она сидела за столом, строго и прямо глядя перед собой, и со всем соглашалась, но когда дело доходило до венчания, наклоняла голову и непреклонным глухим голосом говорила:

— Умру, что хотите вытворяйте. Пока жива — венчайтесь. А не то нет у тебя, Георгий, ни матери, не будет у тебя, Долина, свекровки…

— Мама, да пойми ты меня, ведь Долина комсомолка. Разве ж ей можно в церкву-то!?

— Можно.

— Да пойми ты меня! — кричал Герка. — Ушами послушай!

— Без венчания нет моего согласия. Мое слово последнее.

— Хорошо, — согласилась Доля. — Обвенчаемся.

«Ну, что тут особенного? — думала она. — Ведь от того, что окрутят нас в церкви, я не начну верить в бога. А Евдокии Петровне будет хорошо. Старая женщина. Ее не переубедишь».

Единственная церковь на весь район находилась в одиннадцати километрах от деревни в маленьком селе Трекино. Герка договорился в колхозе насчет лошади и по утреннему морозцу они покатили в церковь. Наезженная санная дорога тянулась вдоль серой полосы асфальта, которую почему-то считали трассой Москва — Пекин. Все так и называли — «трасса». Асфальт во многих местах повыбился и ездили по нему только весной и осенью, когда нельзя было свернуть на раскисший грунт. Доля сначала смотрела вокруг. Поля были пустынны. Все уже убрали с них. Кое-где только торчала из-под снега черная ботва, да одинокие скирды соломы темнели в голых пространствах. Смотреть вокруг было скучно и Доля закрыла глаза. Герка укутал ее ноги стареньким тулупом и она, покачиваясь в легких дрожках, задремала. Ей привиделся большой ромашковый луг. Потом она поняла, что это было Подлужье. По нему мчались кони. Она все думала, куда и откуда они мчатся. Но тут услышала голос Герки и опять не могла ничего понять, а кони мчались и мчались. Наконец, Доля догадалась, что это массовое гуляние и что идут бега, а кони это колхозные и мчатся они по кругу. Внезапно она проснулась и увидела на пригорке две параллельные улицы, а в центре высокую кирпичную колокольню церкви. Крест, недавно покрашенный бронзовой краской, сиял словно золотой на фоне черных октябрьских туч.

Старенький священник, поправляя связанные ниточкой очки, посмотрел их паспорта. Потом внимательно взглянул в лица.

— Рад, — сказал он. — Рад. Теперь пройдемте…

Возвращались той же дорогой. Но настроение у Доли было совсем другим. «Мужем и женою… Мужем и женою… Мужем и женою…» — словно пел в ней какой-то голос. Да, теперь они были мужем и женою. Она скосила глаза и, увидев горбоносый хищный профиль Герки, подумала о нем с нежностью и лаской. Она любила его так, как может любить молодая здоровая женщина своего первого мужчину, немыслящая, что кроме него может быть в ее жизни еще кто-то.

Шестого ноября устроили свадьбу. Сначала гуляли у Доли. Но еще сдержанно, как бы примериваясь к веселью, примериваясь к угощению и вину. Напекли к празднику серых, но пухлых и ароматных булочек, зарезали телку, испекли пироги и с калиной, и с мясом, и с картошкой, и с капустой, поставили ватрушек, кругленьких, маленьких, с пенкой на сладком твороге целый противень. Грузди белые тонкого посола просвечивали на солнце. Маринованные боровички величиной с ноготь стояли в глиняной чашке на столе и соленые огурчики один к одному, и студня наварила Аннушка целый таз. Но гости вели себя чинно и не очень нажимали на угощение. Знали, что перейдут вечером в дом жениха, и берегли желудки. Вот где должна была начаться настоящая гульба! Но и здесь ничего не пропадет. Вернутся завтра по утру в дом невесты, чтобы опохмелиться да пробовать студня с ядреным хреном.

Доля сидела в спаленке напротив зеркала, а около нее металась Валька с заплаканными глазами. Она тоже вышла замуж четыре месяца назад. Муж ее работал шофером. Сейчас он сидел в красном углу, гордясь своими орденами и трофейным аккордеоном в блестящем футляре, из-за которого и был он самым дорогим гостем на всех вечеринках и гулянках. Многие девчонки теряли из-за него голову. А он зашел как-то за бутылкой в магазин, увидел Валькину улыбку да так и пристыл к прилавку. Через четыре дня он сделал ей предложение и переселился к ней в дом.

— Мой-то с причудами, — гордясь рассказывала Валька, расчесывая деревянным гребнем Долины волосы. — Утром ему обязательно кофею давай — иначе скандал. В библиотеке книжки про войну берет и читает с карандашом в руках, а потом писателю письма сочиняет, где и что, на его усмотрение, не так… — Валька прыснула. — А на аккордеоне замечательно играет. Его два раза в клуб работать приглашали, он не соглашается. Не мужская, считает, профессия…

— Может, не надо так, — говорила Доля, рассматривая свое неожиданное после прически лицо. — Стесняюсь я…

— Чудичка ты. Ты же теперь красавица. Краля настоящая, — убежденно говорила Валька. — Все мужики рот пооткрывают… Ты теперь бросишь работу на своей ферме или как?

— Почему же брошу?

— И чего тебе на этой ферме спину ломать. Трудоднями сыт не будешь, а ревматизм заработаешь. Переходила бы к нам в магазин…

Наконец, все было готово. Уже вечер синел в окнах, облепленных любопытными ребячьими лицами. Встал навстречу невесте Герка, протянул руку. Оделись они в в верхнее и пошли по улице к дому жениха. Все смотрели на них и долго вслед им. Доля чувствовала, как гордость поднимается в ней за себя и за мужа. Вот идут они по такой знакомой улице, где выросли, играли в детстве, где выросли и играли отцы и матери их, где они ходили в школу, где в первый раз и словно впервые увидели друг друга, и Герка замолчал вдруг, забыв закрыть рот, а Доля мучительно покраснела и ощутила свои длинные ноги с грязными коленками и сломанные ногти на руках, и маленькие груди, которые торчали, готовые проколоть старенькую материю платьишка. Теперь они шли рука в руку, и люди смотрели на них, дивясь и завидуя молодому счастью.

С высокого крыльца навстречу молодым спустилась Евдокия Петровна, осторожно держа на чистом полотенце черную икону. Поклонились ей, сначала Герка, а потом Доля, поцеловались с Евдокией Петровной под слезы смотрящих, Евдокия Петровна сказала:

— Благословляю вас… Пусть будет счастье и здоровье в вашем доме…

«Пусть будет и счастье и здоровье», — подумала Доля.

Гуляли на ее свадьбе два дня. Валькин муж без устали играл на аккордеоне все, что просили гости, а чаще всего «Сормовскую», и под эту быструю сумасшедшую мелодию пела пьяная Валька озорные частушки. Знала она их множество. Гости только охали, да ахали от ее забористых словечек и не замечали, как сами пускались в пляс. К вечеру на огромном противне вынесла Валька пирог, порезанный на небольшие квадратные кусочки. За ней шел с пустым подносом муж. Через поднос было перетянуто полотенце.

— Вкусный пирог, да дорогой, — приговаривала Валька. — Кто купит, того жених с невестой не забудут…

Гости кидали на поднос мятые десятки, шелковые трофейные шарфы, отрезы, тюль, а за это подносила им Валька рюмку водки и щедрой рукой давала кусок пирога. И опять звенели стаканы и играл аккордеон. Кто-то подрался на дворе. Кого-то увели под руки. Но все это шло мимо Доли. Она сидела усталая и немного опустошенная этим шумом, песнями, разговорами, поздравлениями. Герка совсем не пил. Он только приподнимал стаканчик с красным вином и пригубливал его. Доля знала, что врачи строго-настрого запретили ему спиртное. Мог умереть он сразу от раны. Герка вел себя спокойно, как и подобает мужику. Когда раздрались во дворе, он не повернул головы, только сказал:

— Пусть перестанут, а не то вышибу вон, — и наклонившись к Доле добавил: — Не пугайся… Какая же свадьба без зуботычин.

На третий день свадьба утихла. Гости разошлись. Дальняя родня разъехалась по окрестным деревням. Евдокия Петровна погладила Долю по голове и ласково сказала:

— Иди теперь поспи, девонька. Намаялась… А уж завтра с утра и за работу…

Она разбудила Долю с петухами. Герка спал, разметавшись по подушке. На смуглых щеках его горел ровный здоровый румянец. Евдокия Петровна на миг задержала Долину руку в своей, тихо сказала:

— Одного сына мне бог послал. Прошу тебя, береги его. Люби крепко.

Доля обняла свекровь и поцеловала в сухие шершавые губы.

Через три дня после свадьбы Доля пошла платить комсомольские взносы. Секретарь комсомольской организации Иван Лаврушкин, расписываясь у нее в билете, как бы невзначай спросил:

— Мезенцева, ходят слухи, что ты в церкви венчалась?

— А что тебе?

— Венчалась или нет? Я тебя официально спрашиваю.

Был Иван Лаврушкин маленький, подстриженный под полубокс. Под курносым, обляпанным веснушками, носом его топорщились серые усики, но держался он очень солидно и, расписываясь в билете, обязательно уводил хвостик росписи вверх. В ожидании ответа Иван Лаврушкин нетерпеливо постукивал длинным ногтем мизинца по раскрытому комсомольскому билету.

— Венчалась, — сказала Доля.

— Значит, слухи подтверждаются. Так-так… Придется тебя обсудить. Не вяжется венчание в церкви с комсомольскими воззрениями на жизнь.

Доля взяла билет и молча вышла из маленькой комнатки, которую выделили в правлении колхоза под комитет комсомола.

Через несколько дней Долю вызвали на заседание бюро. Иван Лаврушкин, не вдаваясь в подробности, изложил суть дела и сел. Он не смотрел по сторонам, ждал, когда заговорят члены бюро. Но все молчали. Иван Лаврушкин не выдержал и сказал:

— Обсуждать, товарищи, надо проступок нашей комсомолки. Молчанием нечего отделываться.

— Ты, что же, в бога, что ли, веришь? — беспомощно спросил Колька Курицын.

— Не верю, — тихо ответила Доля. Ей было нестерпимо стыдно сидеть на отдельно поставленном стуле напротив стола, за которым сидели члены комсомольского бюро.

— Не веришь, а венчалась, икону у крыльца целовала. Не вяжется как-то, — сказал Лаврушкин строгим голосом.

— Мама Герина попросила, — не поднимая головы, ответила Доля. — Больная она, вот я и не хотела ее расстраивать.

— Ты, наверное, надеялась, что никто не узнает? — спросил Лаврушкин.

— Не надеялась. Народу-то у крыльца полно было…

— На что же ты надеялась? Как увязать с твоим комсомольским званием все это? И нашим и вашим? Несовместимо это, — четко проговорил Лаврушкин. Но с чем несовместимо, добавлять не стал. Но Доля поняла, о чем говорит Иван Лаврушкин, и ей стало очень больно и страшно. Она вспомнила светлый весенний день, когда они вместе с Иваном Лаврушкиным и Колькой Курицыным получили в райкоме комсомола новенькие комсомольские билеты, как шли потом четырнадцать километров пешком по весенней распутице, сначала через дубовый лес, только-только опушенный листвой, а потом еще непаханным, лиловым у горизонта полем. Давно это было. «До войны, — подумала Доля. — Все это происходило до войны…» Она подняла голову и встретилась взглядом с Колькой Курицыным. Он мигнул и быстро заговорил:

— Конечно, Долина не права. Нарушила заповедь и должна за это отвечать. Но с другого боку подойдем, кто лучше ее на ферме воюет? Нету… Долина лучшая доярка на ферме. А работка там сами знаете какая… А Доля дает высокие надои… Нет, конечно, не Доля, то есть коровы дают высокие надои… Это нам тоже надо объективно учитывать…

— Ты, Курицын, факт не замазывай! — хлопнул ладонью по столу Иван Лаврушкин. — Какая Долина работница мы не хуже тебя знаем. Ты к ее поступку с политической точки подходи. Сами знаете, какую вспышку религиозности имеем мы на деревне после войны. Особенно среди одиноких женщин… Потянулись к Христу-спасителю. В таких обстоятельствах мы особо должны быть принципиальными. Комсомолец примером должен служить. А Долина пошла на поводу у темной старухи, неграмотной своей свекрови. Если мы ради личных целей пойдем на попятную перед каждой неграмотной женщиной, перед каждым попом, то что же получится? Нет, товарищи, не совместимо это со званием комсомольца! Ты сама-то это осознаешь, Долина?

— Сознаю, — ответила Доля. — Виновата…

— Люди за убеждения на костер инквизиции ходили! — крикнул Иван Лаврушкин и тише добавил: — Предлагаю исключить товарища Долину Мезенцеву из комсомола.

— Я против, строгий выговор надо влепить, — сказал Колька Курицын.

— Значит, два предложения поступило, — сказал Лаврушкин. — Так собранию и доложим…

Доля нащупала во внутреннем кармане небольшой картонный четырехугольничек, представила его потертую корочку, буквы, силуэт. Она вступила в комсомол в седьмом классе. Тогда Доля считалась активисткой, пела в школьном хоре, читала стихи Демьяна Бедного, проводила с подшефными пионерские сборы. Тогда она постоянно чувствовала себя комсомолкой. Ей и говорили часто: «Ты же комсомолка». Со временем чувство это притупилось. Доля продолжала ходить на собрания, аккуратно платила членские взносы, но все дальше и дальше отдалялась от постоянных комсомольских дел и забот. Ей сделалось очень горько. Она понимала, что Иван Лаврушкин прав по всем статьям, но где-то очень глубоко в сердце теплилось убеждение в несправедливости происходящего. Она заплакала. Лаврушкин решительно вздернул курносый нос и официальным бумажным голосом сказал:

— Поздно плакать, товарищ Мезенцева.

— Не для тебя плачу! — крикнула Доля, но остановиться не могла…

Но в эту зиму своего замужества, каждую минутку, с самого утра и до позднего вечера, пока не падала усталая с намаенными руками рядом с железным телом мужа, чувствовала Доля себя удивительно счастливой. Все у нее спорилось. Даже коровы, приписанные к ней, отелились по весне двойнями.

— Ну, везучая ты баба, — говорили ей подруги по ферме, видя, как наливалась Доля женской красотой, как округлялись ее руки, выпирали из-под платья тяжелые груди.

Счастливой чувствовала себя Доля, но иногда ночью словно кто-то толкал ее в бок. Она просыпалась в холодном поту и с тревогой ждала чего-то, боясь подумать, что все в один момент может рухнуть и кончиться. Но утро приносило с собой успокоение и радость. Она готовила завтрак себе, мужу, свекрови и бежала на ферму.

После праздника Первое мая Герка сказал Доле, что договорился со своим начальством о недельном отпуске и что они вместе поедут пароходом в Горький погостить у дальних родственников.

— Свадебное путешествие, как у капиталистов, — усмехнулся он.

В этот день, когда Доля завела речь о недельном отпуске с бригадиром, в его кабинете находился Иван Лаврушкин. Он приехал обговорить с девушками какой-то почин и сидел теперь в маленькой холодной комнатке поеживаясь, внимательно вслушиваясь в разговор Егора Кузьмича и Доли.

— Но ведь сейчас дойка, — возражал Егор Кузьмич.

— Девочки наши за меня подоят. Они согласились…

И тут в разговор счел своим долгом встрять Иван Лаврушкин. Он подошел к столу, постучал слегка по старой подшивке районной газеты и негромко сказал:

— Я считаю, что никакого отпуска Мезенцевой быть не полагается. Отпуск в такое горячее время — награда. А мы Мезенцеву недавно из комсомола исключили. Какая же тут награда?..

Бригадир Егор Кузьмич был очень самостоятельным человеком и больше всего не любил, когда ему указывали и приказывали. Он спокойно отодвинул руку Ивана Лаврушкина со стола и негромко, но играя желваками сказал:

— Я не слыхал, за что вы сняли Мезенцеву из комсомола. Только знаю, что она лучшая моя доярка. А раз отпуск в такое горячее время награда, то я своей властью и награждаю ее этой наградой. Иди, Долина. А у нас с гражданином Иваном Лаврушкиным еще бумажные дела предстоят…

Так Доля получила свой первый в жизни отпуск.

Расписание каждую навигацию меняли. В эту весну «Степан Халтурин» отходил от дебаркадера вечером. Луга только-только освободились от кофейной паводковой воды. Дорога мягко продавливалась под каблуками. На туфли налипала грязь. В конце концов Доля сняла их и понесла в руке.

— Простынешь, — сказал Герка. — Земля сырая еще…

Доля махнула рукой.

Они недолго ждали. Вскоре из-за плеса весь в огнях вывернулся «Степан Халтурин». Разворачиваясь перед дебаркадером, он дал долгий гудок и Доля поразилась его веселому и даже какому-то игривому звучанию. Странно, но не так, совсем не так звучал он в июле сорок первого года. Пароход стал носом против течения и медленно привалил белым бортом к дебаркадеру. Доле и Герке досталось хорошее место у машинного отделения. Спину грела теплая стенка. Через стекло было видно, как с натужным уфаньем ходят внизу в брюхе парохода огромные блестящие от масла маховики. Вид их равномерного движения завораживал. Между ними легко прохаживался невысокий паренек с жестяной масленкой в руках. Время от времени он заливал масло и что-то говорил. Доле показалось, что он разговаривает с машиной как с лошадью, и она засмеялась.

— Смотри, — показал рукой Герка. — Здесь мы в прошлое лето косили…

Доля привстала и сразу увидела обрыв, заросший шиповником, и голый дуб с черными ветвями, а под ним облезший, сквозивший серыми ребрами остов балагана. Было в этой картине что-то печальное, заброшенное, словно ничего от прошлогодней радости на покосе не сохранилось. Доля прижалась к плечу мужа. Он крепко обнял ее, ласково наклонился, спросил:

— Замерзла, что ли?

— Да, что-то зябко. Платок теплый достать, что ли?..

— Достань, Доля, достань. Не время сейчас простужаться…

Георгий не удержался, выпил в буфете кружку пива и пахло от него непривычно. Лицо его раскраснелось. Он смотрел вокруг себя ласково, словно хотел всем помочь, сказать что-то доброе, теплое. Глаза зеленые, жесткие, сейчас светились, как первые липовые листочки. Доля чувствовала, как сильно любит мужа. Она подумала, что пора ей уже родить ему сына. Герка ничего не говорил ей, но иногда утром смотрел на ее тело, когда она расчесывалась перед зеркалом, внимательно и настороженно, и она знала, о чем он в эти минуты думал.

Утром «Степан Халтурин» причалил в Васильсурске. Старинное село по крутым откосам спускалось к Волге. Деревянные и полукаменные дома тонули в белом наплыве цветущих яблонь. По деревянным мосткам Доля и Герка перешли с маленького дебаркадера на большую двухэтажную пристань. У окошечка кассы толпился народ. Когда подошла их очередь, кассирша спросила:

— Вам на какой?

— До Горького, — ответил Герка.

— Я спрашиваю, на какой — скорый, почтовый, местный?

— На «Рылеева», — ответил Герка.

— Третий класс, — сказала кассирша и выбила на картонных билетах число. Герке оставалось только кивнуть в знак согласия.

Пароход «Рылеев» еще не пришел из Горького. В обратный рейс он отправлялся в час дня. Они оставили фанерный чемодан в камере хранения и пошли погулять по улицам Васильсурска. Стены домов были облиты розовым восходящим солнцем. За высокими заборами, воротами с резными украшениями, казалось, нет никакой жизни. Но в самом центре села работал киоск, где торговали хлебом и морсом. Герка выпил два стакана. Доля один. Это была подкрашенная чем-то розовым тепловатая вода, чуть сладкая, с металлическим привкусом. «Родниковая куда вкуснее и бесплатно», подумала Доля. Из-за киоска навстречу им шагнул низенький с широкой, почти квадратной грудной клеткой человек в чрезвычайно потертой гимнастерке и рваных брюках. Круглое лицо его с заспанными глазами имело благодушное и довольное выражение.

— Выспался, — сказала продавщица. Но человечек не обратил на нее никакого внимания.

— Здравствуй, герой войны, товарищ Георгий! с чувством собственного достоинства сказал он и попытался щелкнуть босыми пятками. — Дай рублик спляшу и про что хочешь расскажу…

Георгий засмеялся. Вынул бумажник и достал рубль.

— Держи, зануда.

— Благодарствую. Плясать не надо?

— Аванс получил — пляши, — сказал Георгий.

Из киоска лениво наблюдала за всем происходящим продавщица. Человечек скособочил лицо и несколько раз высоко подпрыгнул. Доле показалось, что он сейчас заплачет. Продавщица жирно захохотала.

— Не надо! — крикнула Доля. — Пойдем, Гера…

Георгий удивленно посмотрел на нее, пожал плечами. Не оглядываясь, они пошли к пристани, потом по тропке спустились к небольшому затону. Вода в нем была ленивая, черная. На другой стороне на белом песке рассыхалась старая деревянная баржа. Она была похожа на прикорнувшее на солнышке огромное неведомое животное. Доля села на прохладный песок. Сняла туфли и с наслаждением пошевелила пальцами.

— Жалко мне этого дурачка, — сказала она.

— Это же Фая-ножка, — засмеялся Герка. — Чего его жалеть-то? Паразит. Но хитер. В районе всех знает по имени-отчеству. Про начальство знает у кого когда день рождения. На чем всегда зашибает деньгу. Приятно человеку, когда его знают по имени и отчеству… А Фаей-ножкой его прозвали, потому что он вечно в бегах… Никогда не сидит на одном месте. И все время бегом. Все время вприпрыжку… Блаженный…

Они помолчали.

— Ты есть не хочешь? — спросил Герка. Что-то живот подводит…

— Нет.

— Я пойду, может, чего в буфете прихвачу. А ты жди здесь…

Доля легла на песок, вытянувшись во весь рост, и замерла. Теплые лучи солнца щекотали на лице кожу. Где-то в кустах кричала птаха. Чуть слышно накатывалась на берег вода. Доля улыбнулась.

— Ты счастливая, — услышала она незнакомый голос и быстро села, натянула на коленки подол.

Метрах в двух от нее на корточках сидел Фая-ножка и с какой-то радостью темными, как листья табака, глазами всматривался в ее лицо. Морщины разбегались по всему его лицу, делая похожим на печеное яблоко. Он провел рукой по лбу и задумчиво проговорил:

— Как ты улыбаются только счастливые и добрые. Что ты добрая, я понял сразу, а теперь вижу, что ты и счастливая…

— Не сглазь, — улыбнулась Доля.

— Зачем же? — деловито проговорил Фая-ножка. — Не буду. Слышишь, пеночка кричит?

— Слышу.

— Хорошая погода будет.

Фая-ножка сорвал широкий листок мать-мачехи. Провел по нему ладонью.

— И мать-мачеха тоже говорит, что не будет дождя. Смотри, теплой стороной повернулась к солнцу. Природа…

Он вдруг быстро вскочил и побежал к кустам. Бежал он как-то странно, почти не поднимая ног, как будто к ним были прикреплены невидимые глазу длинные гладкие лыжи. Доля оглянулась и увидела Георгия. Он нес в руке две булочки и стакан чая.

— Опять деньги выпрашивал?

— Нет. Про пеночку рассказывал, — Доле почему-то не хотелось пересказывать Георгию разговор с Фаей-ножкой. Зачем? Только поднимет все на смех.

Вскоре Георгий, сморенный жарой, уснул, прикрыв лицо фуражкой. Доля встала и пошла вдоль затона. Она хотела перейти на тот берег, откуда ветер приносил густой аромат цветов и травы. Густое сочное разнотравье было ей выше колен, а в низких пологих ложках доходило до пояса. Она трогала верхушки трав и цветов теплыми ладонями и они послушно клонились в сторону ее руки. Пахло сильно, неспокойно. Доля почувствовала, как сердце забилось неровными гулкими толчками. Она запрокинула голову, увидела голубое небо, белоснежные прозрачные облака и засмеялась громко, сорвала какой-то незнакомый цветок с мелкими как будто увядшими цветочками.

— Дремушка, — услышала она за спиной голос и, оглянувшись, увидела Фаю-ножку. — Дремушку, говорю, сорвала-то… Днем спит цветочек, а вечером или в пасмурный денек и раскрывается… А это прямо под ножкой-то твоей чистец. Понюхай, как пахнет-то, как тарелка с медом. Недаром медоносом и зовут…

Доля перервала шершавый крепкий стебель и поднесла к лицу веточку с желтовато-белыми цветами. Густой запах меда заглушил все другие ароматы.

Они уходили по лугу все дальше и дальше, Фая-ножка негромко продолжал говорить о травах и цветах, рассказывал, как про живых существ, как про своих любимых друзей, с которыми приятно всякий раз встретиться.

— А этот цвет не тронь, — говорил он, смешно поднимая брови. — Это болиголов. Вот я его сейчас вырву с корнем, чтобы не рос больше, чтобы зла не принес…

Они шагали по шелестящей траве, и Фая-ножка, легко наклонившись, сорвал маленький сизый шарик клевера и протянул его Доле.

— Высоси из него сок то, — засмеялся он. — Сладок… Любимый цветок толстого шмеля. А пчела недостает до сладости-то, так внизу вот здесь прокусывает цветок и тоже пьет… Хитрые они, эти пчелы…

Трава кончилась. Близко сверкнула вода. Под ногами заскрипел песок. Редкие серебристые листья мать-мачехи, похожие на огромные кошачьи уши, торчали тут и там. Фая-ножка остановился и посмотрел на луга, где только что они шли. Он хлопнул по бокам ладонями и весело сказал:

— А ты, Долина, хороший человек. Заметка у меня есть, пройдет добрый человек по лугу, и трава не мнется под его ногой, а злой пройдет, так и лежит темная дорога, словно трактор по травушке пропахал…

Доля оглянулась. Действительно, трудно было найти след, где они только что прошли с Фаей-ножкой. Трава клонилась, переливаясь, под легким ветром. Вдруг Доля увидела, как из ложка показался человек. Он шел помахивая белой рубашкой, которую держал в руке. Доля присмотрелась и узнала Георгия. Фая-ножка тоже узнал его.

— Я пошел, — сказал он и вприпрыжку побежал к недалекой пристани, у которой, дожидаясь парома, стояло два грузовика и подвода.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Георгий.

— Просто по лугам гуляла с Фаей-ножкой…

— Нашла себе собеседника, — ухмыльнулся Георгий. — Что тебе дался этот дурачок…

— А он не дурачок, — резко возразила Доля. — Он все про травы знает. Мне рассказывал…

— Болтает все. Откуда ему про травы знать?

На пристани людей было немного. Пахло росой, смолой, пеньковыми канатами. Стоял старенький, когда-то принадлежавший купеческому обществу «Самолет», пароход «Рылеев». Он ходил на местной линии, приставая у каждого, как здесь шутили, вбитого в берег кола.

Время от времени откуда-то из-под низкого борта била струя пара, словно пароход устало вздыхал. Доля и Георгий отнесли вещи в каюту и вышли на палубу. Справа у деревянных перил Доля сразу увидела Фаю-ножку. Наклонив голову, он смотрел на воду. Словно почувствовав ее взгляд, Фая-ножка поднял голову и улыбнулся.

— Вон твой друг, — насмешливо сказал Георгий. — Провожать тебя пришел…

Когда пароход отвалил, Георгий ушел в каюту, а Доля шла вдоль борта и видела, как пробежал по сходням Фая-ножка, как трепыхалась на ветру его светлая рубаха. Фая-ножка бежал вдоль берега в ту сторону, куда уходил пароход. Его фигурка становилась все меньше и меньше, но он продолжал бежать.

Следующая пристань была через восемнадцать километров вверх по течению. Доля ушла на нос парохода и смотрела, как из-за косогора выплыли сначала облупившаяся крыша церкви, антенны над домами, потом кудрявые кроны яблонь. Пароход густо загудел и стал забирать влево, чтобы ловчее пристать к боку маленького дебаркадера, на крыше которого красной краской было написано — «Фокино».

Первым, кого увидела на пристани Доля, был Фая-ножка. Он лежал грудью на перилах и смотрел на пароход. Рубашка его потемнела. Лицо блестело от пота. Он дышал резко, и Доле показалось, что она слышит, как воздух со свистом вырывается из его легких. Она еще не понимала, что произошло, когда рядом с ней остановились двое мужчин в форме речников.

— Фая! — крикнул один из них, перегибаясь через борт. — Ты что пешим до Фокина чесал?

Фая-ножка хотел улыбнуться и не смог. Он только наклонил голову. Он смотрел на Долю.

— И машина тебя не подбросила?

Фая-ножка отрицательно качнул головой.

— Ну, гад! — восхитился матрос. — Пароход обогнал!

— А зачем? — спросил второй.

— Черт его знает, — ответил первый. — Обогнал и все. Ну же дает!

А Фая-ножка все смотрел и смотрел на Долю. Он ничего не говорил и не двигался. Он просто смотрел на нее. И ей стало вдруг так грустно, как не было еще никогда в жизни. Что-то словно сломалось в ней и застыло. И она поняла, что это не пройдет в ней долго.

Она запомнила горячий блеск начищенных поручень. Ковры и ковровые дорожки в первом и втором классе. Нагретые окрашенные белой масляной краской перила на палубах. Музыка в ресторане, куда они зашли пообедать. В стерляжьей ухе плавали золотые звезды жира. Котлеты были целиком из мяса и гарнир украшали прозрачные кружочки из соленых огурцов. Они на двоих выпили бутылку ледяного пива «Жигулевское». Герка с видом знатока посмотрел на печать и определил его свежесть. Потом внизу в третьем классе они спали на двух верхних полках и Доля с ужасом подсчитывала, сколько они заплатили за один только обед. Третий класс был забит пассажирами. Сидели прямо на полу. Спали на багажных полках. Воздух пропах детскими пеленками, кислым хлебом, мужицким потом, луком. Окна не открывали, боясь сквозняков, и весь этот дух кочевой жизни долго не давал ей заснуть. Спала она плохо, тревожно. Все ей казалось, что кто-то осторожно вытягивает из-под ее головы чемодан, и она просыпалась, испуганно осматриваясь по сторонам. Но все вокруг спали.

Только под утро сон сморил ее. Доля заснула крепко и не слышала, как «Рылеев» давал гудки, как народ шумливо двинулся к сходням, как кричали матросы, подтягивая чалки, с каким жутким шипением выбивался из-под пароходных колес пар. Проснулась она оттого, что под ее головой ничего кроме ладони не было. Она вскочила и тут же увидела смеющееся лицо Герки, который стоял один в опустевшей каюте, держал в руке чемодан и укоризненно говорил:

— Ну вы, мадам, и соня… Спать вы лихи… Еще немножко и обратно уплывем…

С парохода они сошли последними. Пристань уже опустела. Только стояли у перил подозрительные парни, лениво сплевывая в воду и кидая быстрые взгляды из-под маленьких кепочек с петельками вместо пуговок на зазевавшихся пассажиров. По широкой деревянной лестнице Доля вслед за мужем поднялась на набережную. Узкая улица буквально бурлила народом. Из огромной арки все время вытекали новые потоки людей.

— Рынок, — объяснил Герка.

Доля шла, крепко уцепившись за его рукав, смотрела вокруг, приоткрыв рот. Все ей нравилось — и большие серые дома, и белые тюлевые занавески в окнах, и огромный мост через Оку, и купол церкви сразу за рекой, переливающийся в лучах солнца, и заводские дымы еще дальше, и множество пароходов, катеров, буксиров, барж, лодок, которые проплывали мимо набережной, гудки автомашин, мчащихся в неизвестных направлениях, люди, все по-разному одетые, иногда странно и удивительно, голубые лотки мороженщиц, киоски галантерейщиков, дворник в белом переднике со шлангом в руке, рыжая дворняга, заглядывающая в большой мусорный бак.

— Хорошо-то как, — засмеялась Доля. Тут она увидела, что впереди торопливо шагает высокий старик в брезентовом выцветшем плаще, зимней шапке, с мешком за плечом. Удивительно было то, что из широкой дыры в мешке выползала буханка хлеба, готовая упасть на грязный заплеванный асфальт. Доля догнала старика, дернула его за рукав.

— Дедушка! У вас буханка сейчас выпадет…

Старик с проклятьями и оханьем начал увязывать мешок, благодарил Долю.

— Сволочи, бритвой раскромсали. Шпана! — ругался он. — Хлеб внукам купил, а они разрезали, паразиты…

Внезапно старик исчез и Георгия тоже не было рядом, а Долю упорно теснили к черной дыре подъезда трое деловитых молодых людей. Один из них в кепочке, в тени которой не было видно глаз, спокойно и лениво цедил:

— Ты что увидела? Тебе глаза надоели, сволочь деревенская? Слепой стать захотела…

Он потянулся к карману брюк, и Доля, холодея от ужаса, увидела в его руке что-то блеснувшее змеей и догадалась сразу — бритва! Этой бритвой разрезали мешок старика. Этой бритвой теперь хотят полоснуть ее. Она приподняла руки и тут услышала хриплый Геркин голос. Потом увидела, как один из парней отлетел в сторону и ударился спиной о стену. Второй парень проворно слазил в карман, и в его руке заплясала финка.

— А ну, гады, бросай железки, — тихо выговорил Георгий. Лицо его побурело. Глаза стали темными. Доля увидела в его ладони небольшую никелированную штучку с черной точкой посередине. Парни в кепочках замешкались, и никелированная штучка металлически щелкнула. Зазвенев, упали у Долиных ног две финки с наборными ручками и бритва. Георгий взмахнул своей длинной рукой с никелированной штучкой в кулаке и ближний к нему парень охнул, схватился за голову, потом медленно мешком свалился на асфальт. Двое других рванулись было в сторону.

— Стоять, — прошипел Георгий. Парни застыли, прикрыв головы руками. Георгий взмахнул еще два раза, и оба скатились вслед за первым, который лежал на грязном асфальте без движения.

— Шпендики вонючие, — сплюнул Георгий. — Пошли, что ли, Долина… Не бойся ничего. Правильно сделала, что не забоялась. Только шагай теперь немного впереди меня, как в наряде.

Вдруг снова все вокруг ожило. Только теперь Доля заметила, что все это время вокруг нее была пустота и ничего кроме этих трех парней она не видела. Ни реки, ни пароходов, ни стен домов, ни прохожих. Все это было затянуто серой пленкой, которая сейчас растаяла. Доля словно снова шагнула в цветной мир жизни.

— У тебя револьвер? — тихо спросила она.

— Так, немецкая игрушка, — ответил Герка. — Прихватил с фронта и видишь — пригодилась…

Они остановились в Канавино в черном двухэтажном доме, стоящем на самой окраине. Сразу от крыльца до горизонта тянулся унылый песок. Его пересекали рельсы трамвайной линии. Красные вагоны ходили на Автозавод. Дом был старый, скрипел, вздыхал, покачивался от сильного ветра. Стекла в окнах покрывали радужные разводы от постоянных ударов песка. Пела вода в ржавых трубах. Эмаль в раковинах была разбита. Доля и Герка спали на старом диване. Ночью, когда дом затихал, Доля слышала, как звенели рельсы, гудели провода и вторила им стеклянным звоном посуда в шкафу.

В этом доме Доля тоже была счастлива.

Утром они ходили завтракать в маленькую темную столовую на углу. Ели манную кашу, пили жидкий чай. Вечером ужинали дома. Доле очень нравились городские булочки с большими кусками колбасы. Запивали все сладким шипучим лимонадом.

Днем они бродили по магазинам. Два раза ходили в кино. Один раз были в цирке. А в предпоследний день Герка купил два билета на футбольный матч.

От трамвайной остановки до стадиона было довольно далеко. Толпа текла плотной лентой. Долю толкали локтями, вставали ей на ноги, оттирали от Герки. Пока они добрались до своих мест на восточной трибуне, она трижды прокляла весь футбол и всех мужиков, которых Герка называл болельщиками. И игра ей не понравилась. Она ничего не понимала. Зачем-то дул в пронзительный свисток человечек в черных длинных трусах. Он мотал руками, суетливо метался возле игроков. Потом, наконец, мяч в свалке втолкнули в одни из ворот. Дикий вой заставил Долю привскочить на месте. Это взвыл ее муж, всегда такой спокойный и уравновешенный. Доля не узнала его. Он, казалось, забыл все на свете. Глаза его горели. Лицо покрыли красные пятна. Он несколько раз ударил Долю по ноге крепко сжатым кулаком. Потом стиснул ее за плечи. Доле все происходящее на стадионе показалось каким-то дурным сном. Но Георгий долго еще не мог прийти в себя после матча. Они стояли в битком набитом трамвае и Георгий без конца раз за разом переживал вновь все перепитии игры. Утром, перед отъездом домой, они зашли в спортивный магазин и Георгий купил две новеньких футбольных покрышки, две камеры и металлический насос.

— Команду организую, — сказал он. — На первенство района будем выступать…

Летом почти каждое воскресенье на Подлужье устраивали массовые гулянья. Ставили фанерные ларьки, в которых бойко торговали разными товарами. Привозили пиво. Принарядившиеся люди приносили с собой из дома огурцы, помидоры, хлеб, мясо, вареную картошку. Располагались на лужайках вдоль речки, пили пиво, водку, пели песни, плясали под гармонь. Разгоряченные сразу же лезли в прохладную мелкую воду. После обеда начинались бега. Лошадей собирали со всех окрестных деревень. Народ медленно стекался к маленькой трибуне, где располагалась судейская коллегия и на гладко обтесанном колу висел небольшой старинный колокол. В него били — давая сигнал старта.

Доля любила бега. Она помнила клички почти всех рысаков. Знала по именам наездников. Ей нравилось стоять у коновязи и рассматривать сытых коней. Они звонко ржали, били копытами в сухую твердую землю. С черных атласных губ капала белая пена. Тугие гривы колыхал ветер. От рысаков шел крепкий запах пота, клевера, дегтя. Наездники и конюхи медленно разговаривали между собой, осматривали легкую сбрую, подтягивали оглобли, проверяли в тонких колесах с резиновыми шинами сверкающие спицы.

Наконец рысаки выезжали на круг. Для разминки легко шли друг за другом, потом поворачивали и шли к старту, стараясь выйти к линии голова к голове. Удар колокола заворачивал их несколько раз назад, но наконец падал стартовый флажок. Подлужье — большое ровное поле. С любой точки было видно, как шли рысаки на всем протяжении полуторакилометрового круга. Когда какой-нибудь конь сбивался на галоп, вздох огорчения проносился по толпе. В деревне любили и понимали коней, их стать, красоту, выносливость.

К вечеру, когда спадала жара, приурочивали начало футбольного матча. Обычно Геркина команда встречалась с командой деревни Криуши. Этот вечный спор — кто кого — начавшийся еще, может быть, с кулачных, давно забытых боев, неожиданно и яростно возродился в футболе. Играли азартно, выкладываясь до конца. И кто побеждал, то радовался открыто, громко, а проигравшие долго не могли забыть обиды и винили в проигрыше всех и вся. Центральным нападающим был Георгий. «Таран! — влюбленно кричали ему болельщики. — Воткни!» Герка, гибкий, большой, шел с мячом. Когда он забивал мяч в ворота противников, его охватывал неистовый восторг, радость, счастье. В такие минуты Доля начинала бояться необычной его страсти. Она с тревогой следила за каждым его падением, потому что хирург местной больницы Власов, увидев однажды футбольный матч, сказал Георгию, чтобы тот играл осторожно.

— Никогда не бейте головой и ни грамма алкоголя перед игрой, — сказал Власов. — Иначе дело может повернуться очень плохо.

В это воскресенье с утра прошел, прошумел по крышам небольшой дождик. На траве Подлужья вспыхивали огоньками капли. У вратарских площадок глина размокла и липла к бутсам и мячу. Георгий был необычно весел. Он говорил Доле, что они обязательно победят криушан и выйдут в финал первенства района.

Команда раздевалась у своих ворот, окруженная плотной толпой мальчишек и поклонников. Ребята снимали шелковые безрукавки, широченные брюки, полуботинки, начищенные хромовые сапоги и надевали выгоревшие футболки, длинные сатиновые трусы, перетягивали тяжелые бутсы сыромятными ремешками, чтобы они не болтались на ногах. Разговор в такие минуты шел солидный, спокойный. Говорили о чем угодно, но только не о предстоящей игре — считалось это плохим тоном. Если кто из мальчишек не выдерживал и спрашивал:

— Дадите сегодня секачам? (так почему-то звали футболистов из всех враждебных команд), — то тут же получал крепкий подзатыльник. Считалось, что такой вопрос может сглазить игру.

Доля стояла у ворот противника. Легкий прохладный ветерок дул в лицо, теребил на голове шелковую косынку. Она держала в руках листочек мяты. Сладкий запах кружил ей голову. Первый тайм прошел в обоюдных атаках. Ребята падали на сырую землю, чистые майки их покрылись пятнами грязи. По разгоряченным лицам текли струйки пота. В перерыве Доля подошла к лежащим прямо на сырой земле футболистам. Герка сказал:

— Мяч больно тяжелый. Не обработаешь его как следует.

— Только неожиданно надо, — подсказал кто-то. — Тогда вратарь может не взять — скользко…

Второй тайм прошел также яростно и также безрезультатно. На последней минуте вырвался вперед Георгий. Он пробежал совсем близко от Доли. Но защитник противников, низенький с огромными руками, парень ловко выбил мяч за линию ворот. Доля машинально взглянула на часы. Оставалось чуть меньше минуты до конца матча. Она видела, как Георгий встал наискось от левой штанги. Он быстро посмотрел на вратаря, на парня, который закрывал его. Подали угловой. В тот миг, когда мяч повис над воротами, Георгий рванулся к нему. Только головой он мог достать его. Только головой. Доля видела, как он колебался какое-то мгновение, словно держала его за майку невидимая рука, потом в резком прыжке рванулся навстречу мячу. Черный круглый шар изменил траекторию и влетел в пустой угол ворот. Люди, стоящие у самой кромки поля, закричали. Вратарь криушан беспомощно развел руками в заляпанных глиной перчатках. Но Доля ничего этого уже не видела. Она смотрела, как Георгий, подгибая колени, медленно оседал на короткую травку футбольного поля. Вот он сел, оперся руками о землю, потом неловко опрокинулся на спину.

Когда Доля подбежала к нему и, наклонившись, заглянула в глаза, в них уже, как в зеркале, отражалось спокойное небо.

— Он умер сразу, — сказал потом хирург Власов. — Он не мучился. Он умер сразу от кровоизлияния в мозг…

Каждое воскресение ходила Доля за околицу на кладбище. Небольшой памятник над плоским осевшим бугром — сваренная из жести и покрашенная коричневой масляной краской пирамида со звездой на верхушке — стоял на самом краю, у деревянной ограды. Темнеющие вдоль нее столетние липы загораживали солнце. Везде буйно разрослись кусты сирени и вишни. Среди аккуратных листьев горели мелкие, словно отполированные ягоды. Никто не рвал кладбищенских вишен, и они чернели на веточках, наливаясь соком.

Доля опускалась на сухую шершавую землю и долго смотрела на желтую глину могилы. Кладбище спускалось по длинному косогору к озеру, зеленому от светлой ряски. Сквозь редкие рейки ограды виднелись луга. Белой полоской сверкал на солнце песок на берегу Суры. Кроны дубов на противоположном обрывистом берегу казались синими. Доля подолгу смотрела на простой этот пейзаж, который раньше всегда возбуждал в ней какое-то ответное теплое чувство, и ей казалось, что вокруг совершенно пусто, холодно, одиноко. Зяблики и корольки свистели, щелкали, звенели в ветвях над головой, но она ничего не слышала. Может быть, лучше было бы, чтобы и она умерла вместе с мужем. А иногда Доле казалось, что ее опустили в прорубь с ледяной водой, и все застыло в ней, сжалось в тугой ком.

Жаркое, с крутыми суховеями лето промелькнуло незаметно. Все словно текло в дрожащем мареве мимо глаз Доли. Она не заметила, как тонкие листья на липах стали светло-желтыми и, отклеиваясь от веток, плотно усыпали дорожки между могил. Небо у горизонта все чаще затягивало серыми тучами. Ряска упала на дно, и вода в озере отливала стальным холодом. Серыми непрозрачными утрами, когда Доля торопилась на ферму, высоко над ее головой курлыкали журавли. Но Доле все было безразлично. Даже боль отступила перед душевной опустошенностью.

Однажды вечером совсем уже поздней осенью она возвращалась от двоюродной сестры своей Вальки Крыловой. Валька недавно разошлась с мужем. Он завербовался и уехал на Север, забрав свой аккордеон, старые фотографии и медали. Валька работала директором, кассиром и техничкой на крошечной автостанции, размещавшейся в новом доме с вывеской. Дом стоял на окраине деревни сразу за ветряной мельницей. Три раза в день отходили от автостанции грузовые такси в областной город. Во второй половине дома Валька жила.

В простенке, слева от зеркала, висела в горнице большая темная рамка. За стекло рамки были вставлены все фотографии, так или иначе относящиеся к Валькиной биографии. В верхнем углу торчала небольшая карточка, пожелтевшая от времени. С нее, смеясь, смотрели Валька, Доля и Долин будущий муж Георгий, Герка… Они только вернулись с реки, и мокрые волосы блестели. А вообще у Герки волосы были жесткие, кудрявые. Последние годы они стояли у него копешкой. Вернувшись с войны, он специально отрастил волосы, чтобы они закрывали шрам чуть выше уха. Однажды Доля положила на шрам ладонь и услышала ток крови…

— Чего ты все высматриваешь? — спросила Валька. — Хочешь, бери любую…

— У меня есть, — сказала Доля.

Широкое, курносое лицо Вальки сияло. Она была довольна новой работой: всегда на людях, всегда в центре всех новостей. После расставания с мужем грустила она недолго. Среди шоферов попадались отличные молодые парни, которых она весело называла «утешителями». В деревне ругали ее, но для Доли это не имело никакого значения. Иногда она забегала к двоюродной сестре и слушала ее беззаботную болтовню, равнодушно удивляясь, что человек способен и на такую легкую жизнь.

В этот вечер Доля чуть дольше обычного задержалась на автостанции. Деревня уже окунулась в плотную осеннюю тьму. Днем прошел сильный дождь, и только мокрая дорога чуть отсвечивала под неярким светом луны. Доля неторопливо шла по узкой тропке, вслушиваясь в посвист ветра в голых ветвях тополей. Где-то погромыхивало железо, неплотно прибитое к стропилам.

Вдруг незнакомый острый звук толкнул Долю в грудь. Она проходила мимо белой стены старинной церкви, переделанной колхозом перед войной в клуб. Откуда-то сверху, как с колокольни, плыл этот нежный чистый звук. Дрожа, переливаясь, он рвался из-за каменной стены. Доля застыла, боясь пошевелиться. «Может быть, это ангелы поют», — подумала она. Потом, словно подталкивали ее в спину, она пошла вдоль мокрой облезлой стены, миновала ржавый водосток, поднялась по широким ступеням деревянного крыльца, толкнула тяжелую скрипучую дверь.

В большом фойе не горело ни одной лампочки. Пахло пылью и мышами. Доля секунду постояла, прислушиваясь. Звук был так пронзительно печален, что Доля заплакала. Она опустилась прямо на пол, сидела и плакала, не вытирая слез, мерно раскачиваясь телом. Что-то прорвалось в ней, исчезла тяжесть, и она за долгие месяцы впервые вздохнула полной грудью. Глаза привыкли в темноте и различали теперь узкую лестницу, круто ведущую на второй этаж, где в большой под самыми сводами комнате перед праздниками репетировал хор и драматический кружок. Звук шел оттуда. Из-за неплотно прикрытой двери пробивались слабые лучики света. Стараясь, чтобы не скрипели ступени, Доля поднялась наверх и осторожно приоткрыла дверь. На длинном столе горела настольная лампа без абажура. Желтый свет ее отражался в странных медных инструментах, кучей лежащих на полу. Перед столом, неудобно скособочившись, стоял человек в черном почти до полу пальто и в большом мятом картузе. Он держал в руках золотую трубу и, поглядывая в ноты, играл. Вдруг он резко оторвал губы от мундштука и обернулся.

— Что? Кто вы? Что вам угодно?

— Я слушаю, — растерялась Доля. — Я мимо шла и нечаянно услышала…

Человечек отложил трубу и улыбнулся. Нижняя губа у него была длиннее верхней, и улыбка получилась очень смешная и добрая. Доля тоже улыбнулась.

— Вы извините, пожалуйста, если я невзначай потревожила, — сказала она. — Играйте еще…

— Хочу представиться, — человечек церемонно снял картуз. — Степан Степанович Егоркин. Музыкант. Аранжировщик… Руководитель здешнего духового оркестра. Правда, в наличии пока только инструменты, но я думаю — любители найдутся…

— Вы очень хорошо играете, — сказала Доля.

— Да. Если бы не тяжелые и нежданные повороты судьбы, может быть, я играл бы в оркестре ГАБТа — Государственного Академического Большого Театра Союза ССР. Но прихоти судьбы…

— Вы записывать будете в свой оркестр?

— Обязательно, в надежде…

— Запишите меня. Я хочу научиться на трубе.

Степан Степанович растерянно заморгал маленькими припухшими веками, взял двумя пальцами свою нижнюю губу и несколько раз оттянул ее. Потом решительно нахлобучил на голову картуз и сказал:

— В моей практике не случалось, чтобы женщина играла в духовом оркестре, да еще на пистон-корнете… Но вы пришли первой, и я записываю вас… Это даже своеобразно и очень… интересно. Послезавтра на первое занятие. Извольте без опозданий…

С этого осеннего вечера Доля стала бывать в клубе каждый день. Деревенские парни записываться в оркестр не спешили. Дело новое, непривычное. Но в конце концов все инструменты были разобраны. Не хватало только барабанщика и музыканта на бас. В крохотной комнатке за сценой, которая, однако, громко называлась «гримерной», Степан Степанович по средам и субботам проводил уроки нотной грамоты. На старой школьной доске он масляной белой краской начертил семь ровных линеек, пририсовал к ним красивый скрипичный ключ. На этих линейках и писались мелом нотные знаки. Тут же Степан Степанович проигрывал их на своей личной, со стертой позолотой, но очень голосистой трубе. Дело шло споро. Через месяц почти все оркестранты, устроившись в разных частях зрительного зала, уже вовсю выдували из инструментов гаммы. Вскоре нашелся и басист. Решился взять в руки огромную трубу шофер с РТС Колька Курицын, демобилизовавшийся из армии вместе с Георгием парень. Он с удовольствием надел на плечо медный круг и раза два дунул в никелированный мундштук. От могучего рыка пыль полетела с резных карнизов.

Вскоре все парни привыкли к Доле и не приставали к ней со своими шутками. Она в уголке сцены за пыльной бархатной занавесью старательно разучивала гаммы. Потом вальс «На сопках Маньчжурии». Но в душе ее жила мелодия, услышанная темным осенним вечером возле кирпичной стены клуба. Доля мечтала когда-нибудь сыграть ее. Примирилась со странным увлечением Доли и свекровь, которая вначале встретила «музыку» в штыки. Доля не спорила со старухой, но и репетиций не прекратила. Степан Степанович ровно и терпеливо относился к ней, так же, как и ко всем другим. Но иногда она замечала на себе его внимательный взгляд темных глаз. Он словно приценивался к ней, ожидая от нее чего-то необычного.

Доле нравилось уйти с трубой в темный уголок за старенькие, пропахшие пылью и гримом кулисы. Выступая из-под небрежной побелки, со стены и потолка на нее поглядывали святые. Темные печальные очи их следили за ней внимательно и грустно. Доле казалось, что они, истосковавшись в одиночестве, с удовольствием вслушиваются в ее игру. От длительных репетиций жесткий мундштук набил ей на верхней губе маленький шарик, похожий на дробинку. Днем на работе Доля иногда касалась этого шарика кончиком языка, и ей делалось хорошо в предчувствии вечера, когда она снова возьмет в руки трубу. Однажды она попыталась повторить на память мелодию, слышанную в первый вечер. Из-за кулисы шагнул к ней Степан Степанович. Он осторожно, но крепко прижал ее пальцы к металлическим круглым кнопкам и тихо, строго сказал:

— Не надо сейчас. Потом я тебя научу…

Под новый год в клубе устроили традиционный вечер, приклеили разноцветную афишу на промерзлой двери: «Новогодний бал-маскарад!!! Вручение премий! Викторины! Аттракционы! Впервые танцы под духовой оркестр!!! Работает буфет».

Еще с утра Доля начала тщательно готовиться к празднику. До того как пойти на ферму, она раздула в большом старинном утюге угли и выгладила белую батистовую кофту, потом отутюжила черную шерстяную юбку. Юбку она позаимствовала у Вальки. Она не любила брать что-то взаймы, но парни из оркестра договорились одеться одинаково — белая рубашка, черные брюки. Степан Степанович с одобрением сказал: «Строго, но со вкусом».

Весь день Доля думала о предстоящем концерте. Она поймала себя на том, что опять чего-то ждет, на что-то надеется. Это было так неожиданно, что Доля замерла у деревянных яслей с охапкой сена и долго стояла не двигаясь. Она вдруг поняла, что жизнь не остановилась со смертью мужа. Воспоминание о нем резануло ее, но она ощутила только глубокую боль. Стенка, которая окружала ее и отгораживала от мира, исчезла.

Они договорились встретиться с Валькой на углу у клуба. Доля шла медленно. От мороза звонко и неожиданно стреляли бревна в стенах домов. Вокруг месяца мерцал огромный круг. Небо серебрилось от изморози. Вдалеке слышались веселые звуки двухрядки. «Кто-то отчаянный: пальцы-то не отморозит», — улыбнулась Доля и опять подумала, что через несколько минут возьмет в руки свою трубу. Настывший за день в холодной комнате металл мундштука сначала обожжет губы. Но она согреет мундштук теплой ладонью, и труба запоет, послушная ее дыханию. Доля засмеялась, и в эту минуту увидела Вальку, державшую в руках сверток с туфлями.

— Что с тобой? — удивилась Валька. — Не выпила ли ты, бабонька, чего-нибудь крепкого…

— Я не выпила. Просто — Новый год…

— Рассказывай. Так я тебе и поверила. Идет человек один посередке улицы и смеется-заливается. А разве могут блестеть глаза у тверезого?

— Наверное, могут…

Они вошли в клуб. В фойе уже успели накурить. Вверху под сферическими сводами клубился синеватый туман. Пахло мокрыми валенками, тройным одеколоном, пудрой «Кармен» и духами «Красная Москва». Доля провела Вальку в гримерную. Валька повертелась перед длинным, давно не мытым зеркалом и исчезла в зале.

Доля подошла к углу, где прямо на полу лежали инструменты, подняла черный футляр с трубой. Она начистила медь зубным порошком, тщательно протерла мягкой тряпочкой. Металл засветился ровно, тепло. Потом достала тетрадку с нотами, поставила на деревянный пюпитр и извлекла первый негромкий звук. Ей было слышно, как беспрерывно хлопала входная дверь, смеялись и разговаривали в зале. В гримерную входили ребята. Колька Курицын пришел в шерстяном костюме с шелковым голубым галстуком, широкий узел которого подпирал его красный от бритья подбородок. От Кольки пахло мылом и водкой. Он пошептался с ребятами, и они, пошелестев бумажками, исчезли. А когда вернулись, карманы их пиджаков оттягивали бутылки.

— Веселее дуться будет, — подмигнул Колька Курицын Доле. — Может, для храбрости примешь?

— Да ну тебя! — сказала Доля.

Перед самым началом в гримерную зашел торжественный Степан Степанович. На нем был отутюженный пиджак и новый галстук-бабочка. Он строго осмотрел оркестрантов, задумчиво оттянул несколько раз губу, улыбнулся.

— Итак, ребята, сегодня вы станете духачами, — Степан Степанович с удовольствием нажал на последнее слово и поднял над головой маленькую руку. С боевым вас крещением…

Доля плохо помнила, как рывками ушел в стороны занавес. Она сидела в первом ряду оркестра. За ней сразу альты, потом баритон, потом Колька Курицын с басом и барабанщик. Перед ней, загораживая провал зала, чуть приподнимался на носки Степан Степанович. На лице его, серьезном и деловитом, горел двумя кругляшками румянец, глаза туманились. Из зала пахнуло на сцену теплым воздухом, лесным ароматом смолы. Темная елка упиралась верхушкой в потолок. Вокруг толпились девчата и парни, с интересом смотрели на сверкающую медь оркестра. Степан Степанович глубоко вздохнул и легко взмахнул руками.

«Ум-па-па… Ум-па-па… Ум-па-па…» — гулко заговорил бас. Затараторили, заспешили, вторя ему, тонкоголосые альты. Доля встретила взгляд Степана Степановича и, чуть не плача, вскинула трубу. Ей показалось, что это запела она сама — звонко, плавно, свободно. Поверх нотного блокнота она взглянула в зал. Первые пары закружились вокруг елки. Это она, Доля, подхлестывала их своей мелодией, веселила их сердца.

К середине вечера оркестр два раза повторил весь свой репертуар — вальс, фокстрот, польку, краковяк. После каждого танца собравшиеся в зале долго, с удовольствием хлопали музыкантам. Степан Степанович торжественно и с достоинством отвешивал короткий поклон, потом взмахом рук заставлял подниматься оркестрантов. В короткие перерывы ребята бегали в буфет и возвращались оттуда с каждым разом все возбужденнее и веселее. Потом Степан Степанович разрешил всем уйти со сцены в зал. Оркестр заменил баянист Михаил Буров. Он опускал бледное лицо почти к самым мехам, мечтательно полузакрыв черные глаза, дергал подбородком. Иногда улыбка вспыхивала и так же внезапно гасла на его толстых губах. Доля сидела рядом, вслушивалась в голос баяна. Почему-то ей пригрезилась большая поляна, заросшая белыми крупными ромашками. Ромашки клонил ветер. Неожиданно к ней подошел Колька Курицын, румяный, потный. Роскошный галстук его съехал набок.

— Долечка, — сказал он. — Разрешите, можно выразиться, пригласить вас на тур вальса…

Доля встала. По скрипучим ступенькам они спустились со сцены в зал. Улыбнувшись, Буров заиграл ту самую мелодию, которая так поразила Долю в тот осенний вечер. К нему шагнул Степан Степанович. В руках он держал трубу. В ней отражались блики света. Труба показалась Доле литой из золота.

Степан Степанович поймал взгляд Доли, улыбнулся и чуть заметно кивнул. Потом облизал губы и поднял трубу. Доле казалось, что мелодия захлестывает зал, как вода в половодье, разорвав плотину, заливает луга. Она подхватила ее, закружила, понесла стремительным течением, и хотелось плакать, и смеяться, и чувствовать себя веселой, и грустить — и все это сразу навалилось на Долю. У нее перехватило дыхание, и слезы выступили на глазах.

Колька Курицын понял это по-своему. Он теснее прижал к себе Долю и горячо задышал в ухо:

— Долечка, я провожу тебя сегодня…

— Не надо…

— Но ведь я ничего такого. Просто нам по пути, и я хотел…

— Нет.

— Я понимаю… Герка был моим другом, но ведь я ничего плохого и не думал.

Это было первый раз, когда имя мужа, произнесенное в ее присутствии, не заставило Долю сжаться от боли. Она подумала об этом с удивлением. В эту самую секунду все зашумели и из приемника раздался звон курантов. К Доле протиснулся Степан Степанович и, церемонно пожав ей руку, пожелал счастья в наступившем Новом году.

Никогда раньше не приходила в деревню весна так внезапно и яро. Сразу осели высокие сугробы. Почернели дороги. Дальние леса налились фиолетовой дымкой. Со склонов холмов хлынули коричневые бурливые ручьи. А ночью Доля проснулась от пушечных выстрелов. Прямо на нижнюю рубашку накинув полушубок, она надела на босу ногу старенькие чесанки и выбежала из дома. С откоса в рассветном дымчатом свете было видно, как двигаются по Суре льдины. Между ними чернела вода. Полыньи то образовывались, то исчезали. Льдины сталкивались, хрустели, неожиданно вздувались горбами, вставали на дыбы и лопались с оглушающим звуком. Доля долго смотрела на ледоход, не чувствуя сырого воздуха, пока не продрогла совсем.

В середине дня на ферму на своем бензовозе заехал Колька Курицын. Он был без фуражки. Телогрейка нараспашку. Из-под расстегнутого воротника розовой в белую полоску косоворотки торчали кудрявые жесткие волосы.

— Привет, дорогие и милые женщины! — крикнул он. — Рад, как всегда, вас видеть! А вы?

Вот уже который год после службы в армии Колька ходил холостым. У его родителей был хороший полукаменный дом. Сам он работал шофером. Отличался добродушным характером. Незамужние девчонки теряли от его шуток и намеков голову, да и замужние посматривали благосклонно. Колька знал это и держался всегда весело и уверенно. Он, картинно подбоченясь, стал в дверях фермы, покуривая папиросу «Казбек».

— Доля, кончай работать! — приказал он. — Все договорено с начальством. Меня за тобой Степан Степанович прислал. Говорит — доставь!

— Зачем? — спросила Доля.

— На ту сторону Суры всем оркестром поплывем, — небрежно ответил Колька и кивнул в сторону Суры, по которой все шел лед. Иногда до фермы доносился скрежет и грохот. Сырым промозглым ветром тянуло оттуда.

— Так ледоход же. Да и зачем?

— Садись в кабину — все расскажу.

Доля быстро переоделась во все чистое и села в кабину.

— В Красном поселке старый большевик умер. Решили его с оркестром торжественно хоронить, — сказал Колька. — Как и полагается в такой ситуации.

— А ледоход?

— Подумаешь, ледоход. На весь район — один наш оркестр, а тут такое дело. Разве Степаныч откажется? И нас попросил рискнуть — мы согласились. А ты?

— Поплыву, раз все решили.

— За что тебя люблю, — засмеялся Колька. — За краткость речи…

Под солнышком на клубном крылечке грелись ребята. Инструменты лежали тут же в куче. Доля подошла, поздоровалась, молча села на сухую, нагретую солнышком ступеньку. Ребята курили, лениво перебрасывались словами, смотрели сквозь короткий проулок на ледоход.

— Сейчас Степаныч притопает, и тронем, — сказал Колька.

— По нас бы по самих потом оркестр отходную не сыграл, — лениво пошутил кто-то из ребят. — Перевернет лодку, а еще хуже — льдом раздавит, а вода холодна… Не долго пробарахтаешься…

— Степанычу, ему что? В ГАБТ его не взяли… Терять ему нечего, разве только трубу, — хохотнул парень.

— Болтаешь, трубу… А что, тебе известно, почему его в театр не взяли? — нахмурился Колька Курицын.

— Закладывает, вот и не взяли.

— Керя ты, керя. Закладывает. Легкое ему на войне осколком снаряда пробило. Они концерт на передовой давали. Теперь ему для большого оркестра дыхалки не хватает. Потому, может, и закладывает, — грустно проговорил Колька и вдруг, резко сменив тон, добавил: — А собственно, кто не хочет, того не требуется… Мы втроем поплывем — Степаныч, Доля и я.

— Так я не отказываюсь, — заторопился парень. — Я предполагал, как может получиться…

— А ты не предполагай, — оборвал его Колька Курицын. — Вон Доля, сидит, молчит, ждет.

Подошел Степан Степанович. Картуз он надвинул на самые брови, в руках держал потертый футляр с трубой. Глаз в тени козырька не было видно. Нижняя губа отвисла как у старой лошади.

— Пошли, ребята, — грустно сказал он и, не оглядываясь, зашагал по проулку к обрыву и реке. Ребята разобрали инструменты и двинулись за ним. Доля на мгновенье задержалась у кромки обрыва. Курмышка и Сура слились, и теперь вода несла лед на расстояние в три километра. Внизу у деревянного столба чернели лодки. Узкая скользкая тропка вела вниз.

Лодка пахла смолой. На весла сели по двое парней. Степаныч угнездился на носу, нахохлился. Он смотрел вперед на другой берег и словно не видел ни мутной воды, которая билась о борт, ни ноздреватых грязных льдин, стремительно проносящихся мимо.

Доля тоже не смотрела на воду. Она подняла голову. Чистое, веселое небо, какое бывает только быстрой весной, когда на буграх на солнцепеке пробивается сквозь сырую землю первая зелень, трескаются коричневые почки на вербах и солнце еще не печет, а ласкает. Доля не заметила, как лодка ткнулась в песок. Они поднялись по длинному сухому уже косогору, прошли мимо межколхозного Дома отдыха. В огромном с деревянными резными колоннами доме раньше жили помещики Рябинины. Кусты одичавшей сирени плотно окружали усадьбу. Слышались из-за кустов тугие удары по мячу.

— Волейбол гоняют, — с завистью сказал Колька Курицын.

Уже натоптанной дорожкой они миновали пустую дубовую рощу и вышли к Красному поселку. Несколько изб, вытянувшись вдоль дороги, привычно смотрели друг на друга сквозь резные разноцветные наличники. У одного из домиков на лужайке толпились люди. Они молча наблюдали за приближением музыкантов. Навстречу шагнул невысокий плотный мужчина. Он пожал Степану Степановичу руку:

— Иванов, председатель колхоза. Мы уже отчаялись вас дождаться. Сура ныне разбушевалась. Думали, не поплывете… Хотели уже выносить…

Степан Степанович, не ответив, вошел в дом. Оттуда хлынули громкий плач, причитания. Ребята из оркестра стали протискиваться в комнату. На улице осталась только Доля. Она вдруг вспомнила, как сидела в ногах мужа.

Из дома вышел Степан Степанович. Оркестранты булавками прикрепляли к рубашкам на спинах деревенских мальчишек листочки с нотами похоронного марша. Машинально прикрепила листочек и Доля. Степан Степанович смахнул слезы, глубоко вздохнул и поднес к губам трубу. Пронзительный звук огласил улицу, ударился о сырую землю и затих в кустах шиповника. Доля вздрогнула и напряглась всем телом. Она ничего не видела и не замечала вокруг себя, ничего не слышала. Медные звуки отдавались в ушах, мешали дышать. Доля боялась только одного — упасть без сознания в скользкую расхлюпанную сапогами и галошами грязь дороги.

Ей казалось, что она вновь шла за гробом мужа от крыльца до кладбища. Сырые кусты били ее по лицу. Ноги скользили по свежей глине. Впереди на тощей мальчишеской спине качалась бумажка с черными нотными знаками.

Потом оркестранты сыграли последний раз и, опустив инструменты, через картофельное поле в жухлой прошлогодней ботве вернулись в дом на поминки. Музыкантов посадили в отдельной комнате. На длинном застланном старенькой скатертью столе дымились в огромной миске горячие оладьи, желтел в глубоких тарелках мед. Какой-то мужчина молча налил ребятам по стакану водки. Все выпили «за помин души» и стали поглощать белые оладьи, макая их в прозрачный мед.

К вечеру усталые сытые оркестранты двинулись обратно к Суре. На косогоре у кустов сирени их поджидала делегация отпускников из Дома отдыха.

— Ребята, — стали упрашивать они. — Поиграйте нам сейчас на танцах. Радиола сломалась. Под гармонь осточертело. Поиграйте, что вам стоит…

Просили молодые, румяные, нарядные девчата. Парни, недолго поломавшись, согласились. Окруженный низкими темными кустами жасмина, влажно поблескивал деревянный круг танцплощадки. Ребята встали около круга, вскинули инструменты, и лихой фокстрот, дробя сонную тишину бывшей барской усадьбы, полетел в весенние поля и леса. Музыка, расхлябанная, громкая, наглая ударила Долю. Она поднесла мундштук к губам, но в легких не было воздуха. «Как можно, — думала она, — как можно… Ведь только что было все иное…»

— Что тебя не слышно? — хрипло крикнул Степан Степанович, отрывая на секунду от губ трубу. — Громче, громче!.. А я что-то устал, не тяну…

Закручивая руки и ноги, качаясь туловищами из стороны в сторону, пощелкивая пальцами, лихо отплясывали парни и девчата на сырых досках танцплощадки. Крутились и вертелись перед глазами Доли потные лица, растрепанные челки, открытые рты. То она видела пустые доски, между щелей которых кое-где пробивались острые травинки, то снова бас толкал ее в спину — «ум-па-па» — и она вскидывала трубу. Снова кто-то кружился перед ее глазами, потом она видела серые кусты сирени с тяжелыми почками и сизый пустой осиновый лес за бугром. Пот заливал ей глаза. Никогда, даже во время дойки коров в стадах под июльским пеклом, когда гудят гудом руки и разламывается спина, не чувствовала себя так тяжело и трудно она, как во время этих танцев.

Потом настала тишина, и Колька Курицын крикнул:

— Маэстры, перекур!

Доля быстро положила трубу в футляр. Сухо щелкнули замки. Прямо через кусты жасмина и сирени она прорвалась к косогору, целиной спустилась к лодке. Сев на корму, стала смотреть, как над кофейной водой медленно сгущаются светлые сумерки, вспыхивают на другой стороне в деревне огоньки, все плотнее делается синева у горизонта. Покоем и миром веяло над весенней землей. Едва слышные звуки оркестра теперь не задевали Долю.

Кто-то положил ей руку на плечо. Она обернулась и увидела Степана Степановича. Он сел рядом, некоторое время молчал, потом задумчиво проговорил:

— Не убивайся, Доля… Трагедия и фарс — это хлеб искусства… Да — это хлеб искусства! Моя труба медная, но она золотая…

После первомайских шумных и долгих праздников, когда за Подлужьем отцветала черемуха, а вечерами по улицам с ветками в руках гонялись за майскими жуками мальчишки, в жизни Доли наступил крутой перелом. Она еще и сама не понимала, что происходит с ней, но чувствовала, что надвигается на нее непонятное, тревожное, радостное. Просыпаясь по ночам, Доля долго лежала без сна. В долгие часы эти она чувствовала в себе каждую самую маленькую жилку, и тихонько проводила шершавыми ладонями по бокам, по животу и ей хотелось застонать, заскрипеть зубами, что-то крикнуть в темноту. После того случая, когда она говорила со Степаном Степановичем на берегу Суры, Доля перестала ходить в клуб. Футляр с трубой лежал на комоде, но Доля смотрела на него без прежнего желания взять в руки.

В конце месяца забежала к ней вечером Валька, веселая, губы накрашены, густой аромат от ее духов «Серебристый ландыш» идет. Сразу к зеркалу. Волосы начала причесывать, потом спросила:

— Ну, сватья, надумала?

— Что?

— Как что? Я ж тебе говорила, у нас автостанция штат расширяет. Кассир сменный требуется. Оклад приличный. В Горький на рынок хоть каждый выходной можно бесплатно ездить. Да и еще многое — разное…

Доля знала, на что намекала Валька. В деревне давно говорили, что крутит она с шоферами напропалую. Каждый день вечеринки у себя дома устраивает. Патефон играет. Песни поют. Когда соседки пробовали стыдить ее, она только смеялась, отмахивалась:

— Не вашим мужьям головы кручу, вот и помалкивайте…

Доля представила себя за окошечком кассы. Незнакомые лица. В небольшом чистеньком зале разговоры, смех, ожидание перемен. Что-то словно сдвинулось в ее душе. Она посмотрела на свои распухшие, потрескавшиеся пальцы — никакой вазелин не помогал, на поломанные тусклые ногти, помолчала, потом спросила:

— Заявление писать?

— А это завтра в Горький поедешь. Там все бумаги и оформишь.

Так Доля распрощалась с фермой. Прошла последний раз по узкому проходу между стойлами, вдохнула густой сенный аромат вперемешку с нежным духом парного молока и заплакала. А когда вышла на залитую солнцем жаркую улицу, то сразу как-то забыла о прошлом. Стала думать о завтрашнем дне, и старые заботы отодвинулись куда-то, как когда-то футляр с трубой, словно затянулось все тонкой прозрачной ряской. Если ткнуть, можно порвать, а так воды не видно.

Новая работа было проста. Доля быстро научилась оформлять билеты, вечером сдавать выручку инкассатору. Несколько раз за ней пытались ухлестнуть шоферы, но Доля не обращала на их заигрывания никакого внимания.

Последний автобус приходил из Горького к вечеру. Обычно шофер оставался ночевать. Для таких случаев в маленькой комнатке стояла раскладушка, а утром в шесть отправлялся в обратный рейс. Доле можно было уходить, деньги она сдала и окошечко кассы задвинула счетами, но сидела, ждала Валю. В комнатку через счеты кто-то заглянул и мужской негромкий голос спросил:

— Билетик можно?

— Завтра приходите, — ответила Доля, не отодвигая счетов.

— Доля, а мне по блату.

Доля убрала счеты и увидела белые короткие брови, белые ресницы и мягкий взгляд голубых, почти прозрачных глаз. Она уже видела это лицо, эти короткие брови над прозрачными глазами. Она еще и не поняла, что сказала, но губы уже произнесли:

— Петр…

— Он самый, — сказал Петр. — Разрешите доложить — бывший лейтенант саперной службы, а ныне шофер первого класса Петр Бобров!

— Петя, — сказала Доля и вдруг с удивительной ясностью вспомнила, как он стоял на морозном зимнем дворе, и синие сугробы, и запах теплого хлева, и как она кинулась навстречу солдатской шинели, еще не видя лица, но думая, что это приехал с фронта Георгий. Доля глубоко вздохнула и встала. Она откинула с двери крючок и Петр вошел в маленькую комнатушку кассы.

Они сидели некоторое время молча. Петр улыбался неопределенно. Доля смотрела в окно. Потом Петр сказал:

— Завтра в шесть уеду. Но теперь всегда буду проситься сюда, на этот маршрут…

Вошла Валя. Она долго не могла вспомнить, кто это перед ней, а когда вспомнила, особого восторга не высказала. Только засмеялась и мечтательно проговорила:

— Ох, и дура я в ту пору была… Ну что, ко мне чай пить?

— Тогда я в магазин заскочу? — спросил Петр.

— Шуруй! — почти приказала Валька. — Шпроты я люблю.

Когда выпили по одной, Доле стало грустно. Она смотрела на Петра другими уже глазами: видела дряблость его щек, горькие морщины у губ, намечающиеся залысины. Пил он морщась, маленькими трудными глотками, но всякий раз приговаривал пословицы, прибаутки, хохотал над ними громче всех и поглядывал на Долю голубыми глазами настойчиво и нахально. Он рассказал, что дважды был ранен. После демобилизации сразу женился, да вышло так, что поторопился. Жена попала неряха и неумеха. Хотя боевой товарищ, тоже воевала. Деваться некуда — двое ребятишек уже, да к этому общая квартира, да все равно она не отстанет и жизни не даст. Он все больше и больше не нравился Доле, но потом после четвертой рюмки Петр замолчал, долго смотрел в стол и глухо спросил:

— Что, Доля, думаешь сейчас, а где тот скромный лейтенантик в скрипучей портупее? Нет его. Война его слопала — ам, ам… Сожрала молоденького лейтенанта вместе с новенькой портупеей… Осталось так — одна разлюли малина…

У Доли стало горько во рту. Ей вдруг захотелось прижать голову Петра к груди крепко-крепко и сидеть тихо, чуть покачивая его, как маленького. Что бы она говорила ему? Какие тихие нужные слова?..

Они вышли от Вальки поздно. Некоторое время стояли в темноте, ничего не говоря, вслушиваясь, как шелестит нежнейшими клейкими еще листочками березка. Не сговариваясь пошли вместе вдоль проулка и Петр взял Долю за локоть. Они еще некоторое время постояли у калитки. Потом Доля взяла его за горячую сухую ладонь и сказала повелительно:

— Только тихонько…

Так за руку она провела его через темные сени в свою комнатку. Не зажигая света быстро разделась и нырнула в прохладную постель. Вздрогнула, почувствовав, как рядом опустилось тяжелое мужское тело.

— А я всегда вспоминал тебя, — потом торопливо шептал Петр. — Всю войну, а после войны хотел приехать сюда, но потом узнал, что ты замуж вышла. Дождалась, значит…

— Дождалась…

— Тогда я и женился сразу. На первой, которая попалась. Да получилось, что сам попался… Да мне уж как-то и все равно. Одно слово — разлюли малина.

— Молодой ты еще совсем.

— Нет. Не молодой я, — с горечью проговорил Петр и сглотнул. — Разве после такой войны молодым останешься? Только лицо без морщин, а волосы глянь — седые. И здесь, наверное, поседело. — Он взял Долину ладонь и осторожно положил себе на грудь. Она услышала кожей ладони толчки его сердца, и сразу жалость горячая до слез заставила ее прижаться к нему и прошептать что-то быстрое, непонятное, печальное.

— Жалеешь меня, — сказал он. — А жена моя не жалеет. Мне, говорит, на фронте еще труднее было, чем тебе. У тебя, говорит, мужицкая сила, а я женщина…

Они помолчали, потом он опять заговорил. Слова ронял неторопливо. Так говорят о выстраданном, давно продуманном, но не высказанном — некому было или просто еще не пришло время.

— Художником мечтал быть… Смешно сейчас вспомнить, только и думал о красках да бумаге. Спать лягу, пригреюсь и вспомню, что завтра днем опять рисовать можно будет, — и счастлив. А сейчас перегорело все… Взял один раз бумагу, карандаш — чужое… Словно и сам я человек чужой…

— Да разве можно так-то, — испуганно сказала Доля. — Оттаять тебе надо… Ведь и счастье в жизни есть.

— Может, и есть, только не про нашу честь…

— А сначала таким мне веселым показался. Правда, что Разлюли малина…

Петр молчал.

Теперь они встречались почти каждый раз, когда Петр приезжал в деревню. Доля чувствовала, что он словно отходил в ее присутствии. Она ничего особенного не говорила ему, чтобы развеселить, но Петр приходил к ней, и она видела, что он даже лицом светлел, когда встречал ее. И она все чаще думала о нем, ждала, чтобы он приехал, хотела, чтобы он пришел к ней. Вечерами сидела дома, а вдруг он задержался в дороге — мало ли что случается с автомашиной — и сейчас она услышит скрип двери в сенях и его неуверенные шаги в темноте, потом он будет нашаривать ручку и, мигая от света, ударившего по глазам, шагнет через высокий порог в комнату.

Они подолгу разговаривали. Доля пила маленькими глотками приторно сладкий зеленого цвета ликер, который привозил из города Петр, смотрела на него внимательно, добро. Однажды он сказал:

— Доля, ты так смотришь на меня, что мне заплакать хочется.

— «Почему заплакать?» — подумала она, но не спросила.

Как-то раз они разговорились о Вальке. Петр косо улыбнулся, сказал, как плюнул:

— Легкая она. Сладкая, да после такой только горечь остается. Такие один раз в жизни думают, когда уже и поправить ничего в жизни нельзя…

— Неправильно ты говоришь, — заступилась за подругу Доля. — Осуждать легко, а ты думаешь ей как? Разве может молодая, здоровая, добрая баба без мужа жить? Ей бы мужа хорошего, так не было бы, наверное, счастливее этого человека…

— А тебе? — с трудом, словно у него пересохло горло, спросил Петр.

— Каждая женщина будет счастлива с хорошим человеком, — ответила Доля.

С этого вечера в их отношениях появилось что-то новое. Петр словно думал все время над чем-то, хотел и не мог решиться. Доля не подталкивала его, не вызывала на откровенный разговор. Она и сама еще не решила для себя, что с ней происходит, что ее гонит к женатому человеку. Может, тоска? А может, боязнь длинных пустых вечеров, когда кажется, что вся жизнь уже позади, и не верится, что впереди еще целая вереница дней? А может быть, все объяснялось жалостью к Петру. Ведь только она одна чувствовала его горе. Только она одна видела, как он одинок и как нуждается в сострадании. Она никогда не думала о его жене, о его детях. Она не видела их и представляла себе как что-то абстрактное, лично ее не касающееся и далекое.

Случилось все под Новый год. Доля с утра натаскала из далекого колодца воды для щелока, жарко натопила к вечеру маленькую баньку. Банька была по черному и чтобы дым вытягивался, она широко открывала дверь. Доски пола поэтому выстудились, были холодны, а на полке в узком пространстве между черным от сажи потолком и выскобленными добела досками воздух был раскален так, что обжигал уши. Фонарь стоял на полу за кадушкой с холодной водой, в которой плавали куски снега. Иногда Доля тяжелым ковшом доставала ноздреватый кусок и растирала лицо. Становилось прохладнее.

Потом она вышла в предбанник. Обшитое тесом маленькое пространство не отапливалось. Сквозь щели в стенах синел вечер. Но Доля не спешила одеваться, сидела на маленькой скамеечке. На пол она заранее настелила соломы, которая переливалась под светом «летучей мыши» словно золотая.

Вдруг заскрипел снег под чьими-то быстрыми шагами. Доля не успела даже полотенцем прикрыться, как легкая дверь скрипнула и в узкое пространство шагнула невысокая женщина. Лицо ее бледное с темными глазами было незнакомо. Женщина медленно оглядела Долю с ног до головы, тонко сказала:

— Хороша… Очень хороша… Да одевайся, а то простудишься…

Доля молча стала одеваться, поспешно натягивала на сырое тело рубашку, кофту, юбку. И только надев валенки, она почувствовала себя увереннее и спросила:

— Кто вы? Зачем вы сюда?..

— Можно подумать, ты не догадалась, — опять тонко, даже жалобно проговорила женщина. — Что Петр не рассказывал про меня?

Они шли по узкой тропке в высоких сугробах через молчащий сад. Яблони до нижних ветвей были занесены снегом. Он синел под луной, сверкали снежинки, но в тени был черен. На задах во всех баньках краснели маленькие в ладонь величиной окошечки. Доля несла в руках узелок с грязным бельем, а женщина взяла фонарь. Она шла на шаг впереди и свет метался по тропке от Долиных ног к ногам женщины, жены Петра. Так вот она какая, нелюбимая, постылая, как пудовая гиря висящая на ногах Петра женщина. Злое чувство шевельнулось в Доле. Притащилась прямо в баню. «Хороша… Очень хороша…» «Да, хороша… Да, очень хороша… И Петр меня любит… Меня, а не тебя…»

Они остановились у крыльца. Стояли молча. Потом женщина улыбнулась:

— Может, пригласишь?.. С легкого пару-то чаевничать будешь… Да и я в дороге намерзлась… Выпила бы стаканчик…

— Проходите, — сухо сказала Доля.

У нее действительно все было приготовлено, чтобы согреть самовар. В трубе торчал пучок сухих смолистых лучинок. Доля открыла вьюшку, чиркнула спичкой, подожгла лучину и сунула их в трубу. Угли схватились сразу и загудело в трубе тихо, басовито. Доля любила этот звук. Он всегда был связан с вечерним чаем, с тихим отходом ко сну или с гостями. Как и теперь.

Доля повернулась и только теперь как следует рассмотрела гостью. Она сидела на табуретке прижимаясь худенькой спиной к подтопку, тонкие руки сунув себе под мышки. Показалась она Доле совсем девочкой, только вот от крыльев носа шли к губам четкие морщинки и у глаз словно нарисовали тонким пером лучики. Она встретилась с Долей взглядом и улыбнулась:

— Меня зовут Нина… Ты не стесняйся, я ведь не драться, не скандалить приехала… Поговорить… Мы, бабы, поймем друг друга.

— Наверное, — ответила Доля.

— Я давно догадалась, что Петр живет с кем-то на стороне. И не ты первая… Было у него и раньше… А сейчас поняла я, что не просто это у него, что полюбил он… И не догадаешься почему поняла, — Нина опять улыбнулась. — Поняла по отношению к себе… Он никогда так ко мне хорошо не относился, ни слова грубого, ни пьянства… Словно подменили мне Петра… Мы ведь плохо живем-то. Плохо с самого начала…

— Зачем же живете? — спросила Доля и увидев, как дернулась Нина, как повлажнели у нее глаза, пожалела о том, что спросила. Нина молчала. Самовар гудел все яростнее. И этот звук казался единственным в замерзшем вечернем мире.

— Я тоже все думаю — зачем? Я ведь фронтовичка. Всякого насмотрелась… Убили моего мужа… Вернулась домой в Горький, а рядом у соседки Петр комнатушку снимал. Случайно встретились, случайно сошлись… Оба одинокие, войной потрепанные… А тут первый сын и второй сразу… Два сына… Не поверишь, Доля, а я счастлива…

«Не поверишь… Не поверишь… Еще как поверишь!» — Доля встала, сняла с самовара трубу, надела заглушку. Потом стала доставать из шкафа чашки, поставила тарелку с хлебом, вазочку с вареньем и другую с кисленькими подушечками. Легко наклонившись, она поставила самовар на стол и первой налила чай гостье. Та пила по-городскому из чашки, не наливала чай в блюдце, осторожно взяла ложечку варенья и, попробовав, зажмурилась от удовольствия.

— Я вот не умею варенье варить… Да много чего не умею… И Петра вот удержать не умею… Потому и приехала… Думала, взгляну только раз на разлучницу и уеду… А теперь вижу, что понимаешь ты меня…

— Нет, — отрезала Доля. — Если не любишь, то зачем живешь? Себя мучаешь, его мучаешь…

— Так ведь сыновья… Мужчины они, как расти-то без отца будут… Не обидно, когда он на фронте погиб, а когда к другой ушел…

— Да, — сказала Доля. — Это верно. Обидно…

Они больше ни о чем не говорили. Только когда уже легли спать, Нина сказала:

— Может, и забудет он тебя…

Утром они вместе пришли на автостанцию. Доля проводила Нину до двери первого автобуса. Она долго смотрела ему вслед, пока не исчез за поворотом. Вот и кончилась ее короткая любовь.

Вот и кончилась…

Доля знала, что никогда уже не пустит в свой дом Петра. Жена его, далекая и нереальная, вдруг стала для нее близкой, может быть, роднее, чем сестра. Морщины у губ. Морщины у глаз. Сыновья… Мальчишки без отца… А разлучница кто? Она… Доля… У нее нет сыновей… Она одна и ей легче… Легче… Совсем легко…

Доля засмеялась громко, протяжно, потом прикусила губу и почувствовала соленый вкус крови.

Через несколько дней она пришла к управляющему фермой Егору Кузьмичу. В маленькой жарко натопленной комнате было пусто. Егор Кузьмич сидел под большим портретом Сталина и старательно чистил черные ногти пером ученической ручки. Этой же ручкой он заносил в тетрадь показания удоев, рисовал палочки трудодней. Он без удивления взглянул на Долю, потянулся и доставая алюминиевую коробочку с табаком спросил:

— Что, Долина, надоела тебе культурная жизнь? Опять к коровам потянуло?

— Когда выходить-то? — спросила Доля.

— Как когда? — удивился Егор Кузьмич. — Вот в углу халаты стираные. Одевай по себе и иди…

В марте ждали тепла, первых проталин, прозрачных сосулек на водостоках. Но неожиданно завьюжило. Мокрые, тяжелые хлопья снега неслись низко над землей, слепили глаза, мешали дышать. С каждым днем после перехода по узкой тропке от крыльца дома до ворот фермы Доля чувствовала во всем теле все более сильную усталость. Ноги делались словно ватными и руки, когда она бралась за подойник, дрожали.

Иногда она вспоминала разговор с Ниной, женой Петра. Она вспоминала слова, отдельные фразы, но общий смысл ускользал от нее. Теперь все это было так далеко, что казалось уже неважным. Все, что было вчера, виделось ей через туманную дымку, как виднеется стадо на выпасе ранним утром, когда от озер и реки стелется над лугами белый туман. Да и было ли все то, о чем они говорили с Ниной? Просто Доля стала очень уставать от физической работы.

Как-то вечером прибежала Валька. Снежинки таяли у нее на лице, и она смахивала их нетерпеливым движением, не переставая говорить. Из кармана нового пальто она достала бутылку портвейна, кильку пряного посола в бумажном кулечке и захохотала:

— Я к тебе в гости… Картохи давай наварим, да с килечкой… Ой, люблю…

Они наварили «картохи» в мундирах. Валька открыла бутылку портвейна, налила в стаканчики и быстро выпила. Потом выхватила из чугуна горячую картофелину и стала перекидывать ее с ладони на ладонь, вскрикивая и дуя. Неожиданно отложив картофелину и глядя Доле в лицо, Валька сказала:

— А Разлюли малина-то наш ушел с автобуса. Шофера болтают — теперь начальство возит. Да и ну его к чертям, женатика… Вот сейчас я с двумя парнями познакомилась! Между прочим холостые. Через отдел кадров лично проверила… Хочешь, подружимся?..

— Не хочу.

— Ну, и наплевать на них, на кобелей, — не стала уговаривать подругу Валька. — Давай лучше сладенького выпьем…

Доля подняла к губам стаканчик с розовой жидкостью, почувствовала сладковатый прогорклый запах и неожиданно закружилось все перед глазами, комок подкатил к горлу. Стаканчик выпал у нее из пальцев. Вино выплеснулось и темным пятном расплылось по скатерти.

— Что с тобой?! — испугалась Валька. Она помогла Доле добраться до постели. Рука ее словно нечаянно скользнула по Долиному животу. Валька присвистнула и всплеснула руками.

— А ты, голуба, что-то поправляться стала! Подзалетела?..

— Ребеночек у меня будет, — слабым голосом ответила Доля и улыбнулась.

— Еще чего напридумала! — в ужасе замахала на нее руками Валька. — Только ребеночка тебе сейчас и не хватает. Дом — полная чаша, все есть, кроме ребеночка… А ты к доктору ходила?

— Нет, — мотнула головой Доля. — Я стесняюсь…

— И не ходи. Мы все чин-чинарем и без больницы устроим, — Валька подмигнула. — Есть у меня бабка знакомая. Она все устроит.

— Как устроит? — не поняла Доля.

— Как полагается. Чего дурочкой прикидываешься?

— Нет, — тихо ответила Доля. — Не требуется мне никаких бабок.

— Уж не родить ли собралась? — ахнула Валька. — Или траву какую будешь пить? Так уж лучше к бабке.

— Сказала уже, не надо никаких бабок, — голос Доли окреп.

— Рехнулась совсем бабонька наша. В твоем-то одиноком положении рожать!? Кому они нужны сироты-то голоштанные? — Валька всхлипнула. Нос у нее покраснел и на его кончике повисла слезинка.

— Так не говори или лучше уходи, — сказала Доля и встала с постели.

— Ну и уйду! — обиделась Валька. — Ей как лучше советуют, а она человека из дому гонит. Пожалеешь еще…

Валька быстро налила себе еще стаканчик портвейна, выпила, закрыла бутылку пробкой, но с собой не взяла. Она одевалась медленно, ждала, что Доля заговорит, остановит ее. Но Доля молчала, и Валька, пофыркав рассерженно у порога, хлопнула дверью.

А через несколько дней приехал Петр. Доля как раз развела стирку. От деревянного корыта шел пар. В избе пахло хозяйственным мылом и сыростью. Стекла в окнах запотели, и Доля не заметила подъехавшую машину.

Когда он без стука толкнул дверь и вошел, Доля выжимала полотенце. Петр хотел поцеловать ее, но Доля резко отшатнулась и выставила перед собой мокрые руки. Некоторое время они так и стояли. Петр крутил на пальце ключи. С мокрых рук Доли срывались мутные капли воды.

— Ужинать собрать? — спросила Доля.

— Да, нет… Спасибо. Я на минутку, хотел узнать, как ты тут…

— Без тебя?

— Без меня.

— Хорошо.

— А я ушел из автобусного. Председателя облисполкома вожу. Мы вместе с ним в одном полку служили. Встретились на вокзале случайно. Он меня к себе позвал. Помнит солдатскую кашу… Квартиру обещал дать…

— Квартиру хорошо. Семья у тебя большая, — спокойно сказала Доля.

— Не поверишь, Долина, а я все время только о тебе думаю. Еду куда-нибудь, тебя вижу. Домой вернусь, сяду ужинать — и о тебе опять, — Петр наклонил голову, словно хотел стряхнуть хмель, потом хрипло сказал: — Плюну на все и к тебе переберусь… Не прогонишь?

— Ужинать собрать? — опять спросила Доля.

— Да погоди со своим ужином! — крикнул Петр. Губы его задрожали. Шрам на шее стал белым.

— Тогда уезжай. Некогда мне разговорами заниматься. Сам видишь, стирку затеяла…

— Прогоняешь… А за что? Я ведь никогда не врал тебе, не скрывал, что женат.

— Вот и хорошо, что не скрывал. Я тебя не виню, — Доля отвернулась. Она почувствовала, как что-то толкнулось в ней мягко и горячо и сразу же волна непонятного чувства, может быть, счастья, охватило все ее существо. Она наклонилась над корытом и взяла в руки наволочку. По ногам потянуло холодом. Доля оглянулась. Комната была пуста. Петр неплотно прикрыл дверь и из щели сочился холодный воздух. Через минуту Доля услышала, как заработал мотор автомобиля.

Неожиданно для себя, будто кто-то толкнул ее в спину, Доля бросилась к двери, потом, поняв, что уже поздно, подбежала к окну, быстро протерла запотевшее стекло и еще успела увидеть, как юркий «козлик» развернулся на узкой дороге и, вырвавшись на накат, помчался к центру села. Вылетали из-под быстрых колес комки снега и льда. «Все, теперь уже совсем все, — подумала Доля. — Теперь Петр никогда не вернется…»

Родила Доля поздней весной. В последние дни на всякий случай у нее в доме жила Валька. Она уже успела позабыть, что отговаривала подругу родить, и теперь больше самой Долины хлопотала о будущем ребенке. Они заготовили старых истертых простыней на пеленки — мягче будут. Но не рвали их, не шили и распашонок из купленного в сельмаге голубенького ситчика. Валька верила во все существующие приметы и ни за что не разрешала Доле заранее готовить что-либо для ребенка.

— Будешь в родильном, а за это время я тебе все и сделаю. А заранее нечего копошиться, — говорила Валька. — Старухи, они, конечно, глупые, а кое-что понимают и не врут…

Доля не думала о предстоящих родах. Последние дни ей все время хотелось спать, но Валька прочитала в журнале для женщин, что надо больше ходить и она тормошила Долю, водила ее каждый день на обрыв и они брели потихоньку вдоль кромки, вдыхая запах весенней земли, воды и леса.

В этот вечер Доля устала сильнее обычного. У нее не было даже сил разуться и Валька, опустившись на колени, сняла с нее старенькие боты.

А под утро Доля проснулась от страшной боли. Ей показалось, что она сейчас умрет. В ужасе она закричала:

— Валя! Валя, умираю!

Валя спала на печке, свернувшись клубочком на теплой лежанке. С грохотом уронив бадью и противень, она слетела с печки и заметалась по комнате, хватая свои и Долины вещи. Валька плакала, охала и причитала, словно родить собралась не Доля, а она сама.

Боль в эти минуты отпустила Долю, и сразу прошел испуг. Она смотрела на Вальку — бестолково метавшуюся по комнате, и ей хотелось смеяться и плакать. Но на все она уже смотрела как-то отстраненно, другими глазами, словно в комнате была она и не было ее.

— В больницу меня веди, — сказала она. — Не мечись, сама оденься и мне помоги собраться…

— Сейчас, я сейчас, — губы у Вальки побелели и дрожали.

Когда они вышли из дома на улицу, боль острая, обжигающая прокатилась по Долиному телу, заливая красными пятнами все вокруг. Доле показалось, что тысячи красных солнц скатились с неба и лопнули у нее перед глазами. Она прикусила губу. Кровь теплая, солоноватая наполнила рот. Она сплюнула и, постанывая, сказала:

— Веди меня через огороды. Так быстрее… Да поворачивай в проулок!

Она вскрикивала на каждом шагу и думала только о больнице. Ей казалось, что там нянечки и доктор Власов снимут с нее эту ужасную боль, дадут ей каких-то таблеток и сразу придет успокоение; не будет этих игл, которые огнем прожигают живот.

— Почему мы не поворачиваем в проулок?

— Не поведу огородами! — со слезами в голосе крикнула Валька. — Чай, там никого нет… А вдруг ты рожать начнешь? Боюсь я! Улицей пойдем…

Доля собрала последние силы, оттолкнула от себя подругу и нетвердыми, медленными шагами свернула в проулок. Валька, всхлипывая, шагала рядом, стараясь поддерживать Долю за локоть. Через несколько шагов они вышли из узкого, стиснутого высокими плетнями проулка, и перед ними открылась зеленая даль. Старое здание больницы под железной, давно не крашеной крышей стояло на отшибе у старой запруды. Дремучие ветлы росли вокруг здания. Кружились над ними черные грачи. Они чинили свои старые, похожие на разлохмаченные малахаи гнезда. Доля смотрела на них и думала, что скоро начнут пахать, стада выгонят на выпаса и ходить на полдневную дойку будет далеко и тяжело. На дороге еще стояли лужи, и она с трудом вытаскивала из липкой глины ноги.

— Ты только ничего не думай, — причитала рядом Валька. — Ты не бойся… Если Власов еще не пришел, я за ним сразу и сбегаю… А он все знает, и будет все хорошо…

Территория больницы была обнесена изгородью из толстых необструганных жердей. Из таких же жердей срублена была коновязь. К поперечной жерди кто-то привязал худую лошадь. Вытягивая из хомута шею, она доставала с земли клочки сухого прошлогоднего сена. И эту истощенную долгой зимой лошадь, и клочки серого сена на жирной маслянистой от весенней воды земле, и черных грачей, мечущихся вокруг могучих ветел, запомнила Доля на всю жизнь. Все остальное, что происходило с ней в этот день, она помнит урывками, словно находилась все время в стремительно мчавшемся, полном боли и коротких мгновений отдыха сне.

— Терпи, Доля, терпи… Все нормально, все хорошо… И так громко не кричи, а то стекла из окон повылетают, а стекла в наши дни дефицит…

— Как же не кричать, боль-то какая, — прошептала Доля спекшимися искусанными губами. В этот момент ни с чем уже не сравнимая боль навалилась на нее и она закричала дико, приподнимая плечи и стараясь всем своим измученным, обессиленным телом вытолкнуть из себя эту муку или умереть, чтобы не видеть больше этого низкого потолка над собой, не слышать собственных криков. Она подумала, что это действительно конец, но в эту самую минуту пришло облегчение. Оно наступило так сразу и было так неожиданно, что Доле показалось, что она и в самом деле умерла. Истома, невыразимое блаженство охватило каждую клеточку ее тела. Доля закрыла глаза и вдруг услышала странный писк, а потом довольно громкий сердитый плач. Ее кто-то похлопал по щеке. Когда Доля открыла глаза, то увидела, что у нее над лицом Власов держит голого краснокожего младенца.

— Смотри, мать, — захохотал он. — Новый строитель коммунизма.

— Герка, — улыбнулась Доля.

— Уж Герка! — восхищенно сказал доктор Власов. — Парень будь здоров! Хорош пацан, хорош…

Через несколько дней за Долиной приехали в больницу Колька Курицын и Валька. Колька поставил свою машину около самого крыльца, на котором сидели, жмурясь на теплом солнышке, ходячие больные. Валька вручила Доле букетик подснежников и осторожно взяла из ее рук крошечный сверток. Она откинула угол одеяла и увидела розовое крошечное лицо спящего Герки.

— Красавец ты наш, — заохала она. — Ну, вылитый мать… Реснички. Носик… Крохотные какие…

— Ну, по машинам, — сказал Колька Курицын. — Потом поохаем…

Они уселись втроем в кабине бензовоза. Колька Курицын вел машину осторожно, искоса посматривая на Долю, и улыбался.

А на улице буйствовала весна. Пригорки покрылись изумрудной муравой. Дрались на карнизах за старые квартиры взъерошенные воробьи. Небо над серыми, потемневшими за зиму соломенными крышами ослепительно сияло. Дубовый лес за Сурой сквозил сиреневым. Ярко сверкали на низах колдобины, полные весенней воды.

— Хорошо, — вздохнула Доля.

— Чего этого хорошего-то? — удивилась Валька.

— На машине хорошо кататься, — усмехнулся Колька Курицын. Он свернул в проулок и остановился возле крыльца Долиного дома. Все вокруг было выметено. Деревянные ступени крыльца выскоблены косырем до цвета воска.

— Мы тут с Валентиной похозяйничали, — сказал Колька Курицын.

Доля вошла в дом. Рядом с кроватью с потолочной балки на толстой металлической пружине свисала потемневшая от времени деревянная люлька. Один бок у нее, тот, который был ближе к кровати, блестел словно отлакированный. Колька Курицын легко толкнул люльку, и она плавно, как лодка на воде, закачалась.

— Мой тебе подарок, — сказал Колька Курицын. — Еще мово деда в этой люльке вынянчили, потом отца и меня. Я ее на чердаке отыскал. Хороша люлька, еще и Геркиным детям послужит…

— Спасибо, — улыбнулась Доля.

В хлопотах прошло несколько дней. В субботу, когда уже истаяли весенние прозрачно-серые сумерки, приехал к Доле Петр. Он держал в руках большой сверток и, пока разговаривал с Долей, вертел его в руках.

— Что же ты мне ничего не сообщила? — спрашивал он. — Я ведь не знал… Мне ребята с автобазы рассказали. Я даже не поверил спервоначалу…

— Ну, расскажи я тебе, что бы изменилось? — спросила Доля.

— Сын-то мой…

— Твой…

— Что же делать?

— Сам думай, — ответила Доля. — Ты мужчина вполне взрослый…

Петр положил сверток под зеркало на комод, сел возле люльки и уронил голову на руки. Он долго сидел так и молчал. Доля вышла на кухню и загремела там чугунами, тарелками, собирала на стол ужин.

Петр встал, провел по деревянной стенке люльки пальцами, повернулся и молча вышел из дома. Доля, опустив руки, стояла у накрытого стола. Она слышала, как заработал мотор, потом стал удаляться вдоль улицы и стих где-то у клуба. Заплакал, завозился в люльке Герка. Доля подошла к нему, сменила пеленки, завернула его в легкое одеяло и вышла на улицу. Герка был такой легонький, она почти не чувствовала его веса. Доля прошла через огород и сад к обрыву. По тропке вышла на дорогу, ведущую вниз по крутому спуску к Подлужью. Дорога была узкой и так круто падала вниз, что по ней совсем не ездили автомашины и очень редко упряжки. Между колеями рос зверобой, выбрасывал стрелки подорожник, стелилась низкая мягкая ромашка с желтыми шариками цветов.

Доля села на землю и смотрела, как медленно темнело за Подлужьем, озером и дальним зубчатым лесом небо, сквозь темноту проступали звезды. Земля была теплая. Ребенок сквозь тонкую байку грел ей грудь. Потянул откуда-то из-за реки ветерок, принес запахи травы, водорослей, грибницы, сырого песка. Крикнула пронзительно ночная птица. И вдруг Доля вспомнила то утро, когда они гнали с ночного лошадей и как Герка уронил ее на траву, а потом сказал: «Мне так подумалось, что я и не тебя вовсе обнимал, а саму землю…» Доля заплакала, легко, не вытирая слез, чувство острое и ни с чем не сравнимое охватило ее всю. Доля слышала, как могучая сила теплой весенней земли переливается в ее тело…