Дом в сто этажей

Лети, корабль мой, лети

Если идти вдоль нашей улицы по левой стороне от круглой башни к кинотеатру «Космос», то сначала будет Калашников переулок, потом мой дом, потом булочная-кондитерская, потом Лётная улица, потом «Пышки» и детсад № 66, потом баня, потом магазин «Синтетика», потом «Канцтовары» и «Всё для малышей», потом просто так — дом — и потом уже парикмахерская, где работал Петрович.

Петрович был парикмахер. Вылитый парикмахер. Просто парикмахер — и всё.

Он был невысокий, лысый, а по бокам на голове два островка волос. Глазки небольшие, ручки небольшие. Конечно, не поэтому он был похож на парикмахера, по чему-то другому, не знаю, по чему.

Однажды я зарос, как говорит мама. Она дала мне денег, я пришёл в парикмахерскую, сел в кресло и сказал:

— Полубокс, пожалуйста. Пожалуйста, без одеколона.

— Пожалуйста, — сказал парикмахер. — Сейчас сделаем юному пионеру шикарный полубокс.

Я засмеялся, а он сказал:

— Не надо нам никакого одеколона. Сейчас наш юный пионер будет похож на юного пионера, а не на жителя острова Пасхи. — И голос у него вдруг стал чуть грустный. Или мне показалось.

— Вы их видели будто? — сказал я. — Этих жителей?

Он ничего не ответил, повязал меня белой простынёй и, взяв в руки машинку, запел тихонечко: «Лети, мой корабль, лети».

Глазки у него были небольшие — я увидел в зеркало, — ручки небольшие, мне стало вовсе смешно, и я сказал:

— Будто вы были на том острове? Забыл его название.

— Пасха, — сказал он. — Я плавал в тех водах.

— В каких «в тех»?

— В тех самых.

Его машинка ловко-ловко бегала по моей голове.

— «Лети, мой корабль», — пропел он шёпотом и добавил: — Я был моряком.

Он сказал это так, что, даже не глядя в зеркало, я поверил.

Я вышел из парикмахерской и пошёл домой, и, пока шёл, всё мучился от какой-то мысли, глупенькой такой мыслишки, которую почему-то я никак не мог вспомнить. Только ложась вечером спать, я понял, что вертелось у меня в голове: ещё очень не скоро я опять зарасту, или на худой конец волосы просто будут подлиннее. Только если раньше меня это радовало — ну её, парикмахерскую! — то теперь огорчало.

Через два дня я не вытерпел, взял у мамы деньги, будто на кино, а сам пошёл в парикмахерскую.

— Мне височки, — сказал я, садясь к нему в кресло. — Только у меня денег всего десять копеек.

И когда он улыбнулся и ловко перекинул ножницы из одной руки в другую и завернул меня в простыню, я добавил:

— И расскажите про море. Про дальние походы. Про эту песню.

Чик-чик-чик — зачикали ножницы у меня возле самого уха. Чик-чик-чик — сверху вниз.

— Мы подходили к Цейлону, — говорил он. — Чик-чик-чик. — Океан был тихий, белый и горячий. — Чик-чик-чик. — Та-ак. Теперь машинкой. Наступала тропическая ночь. Били склянки. — Чик-чик.

Я не помню, сколько времени он меня стриг. А что он рассказывал, — мне не пересказать. Помню только, я спросил, когда он снял с меня простыню:

— Вы почему теперь здесь… а не там… в море… Что-нибудь с ногой, а? — добавил я глупость.

Он покачал головой и показал себе куда-то внутрь.

— Там, — сказал он. — Что-то испортилось. Не та уже машинка.

«Какая машинка?» — захотелось спросить мне, но я не спросил, потому что, кажется, понял.

— Заходи, — сказал он.

Я кивнул и вышел.

Через четыре дня я снова пошёл к нему. По-моему, в самый раз. Вообще стричься надо через шесть или семь дней. Это уж точно.

Его я встретил возле гардероба. Он тихонько похлопал меня по плечу, снял мою шапку, провёл рукой по волосам и сказал:

— Маленько зарос. Опять полубокс? Ну, сейчас Петрович всё сделает.

— Я не хочу к Петровичу, — сказал я. — Я к вам хочу.

— Я и есть Петрович, — сказал он.

— Я только к тебе хочу, Петрович, — сказал я.

Я просидел у него опять не знаю сколько. Чик-чик-чик — чикали ножницы. А он рассказывал. И было мне ни до чего. И мне даже самому не понятно, почему я вдруг спросил:

— Петрович, а у тебя есть ещё кто-нибудь, кроме тебя?

— Как это?

— Ну, так… Мама, дедушка…

— Есть, — сказал он. — Другие. Жена у меня есть и дочка. И всё. Больше ничего. Жена и дочка.

— А жена у тебя какая?

— Ну какая… Она инженер.

— А была кто?

— И была инженер. Всегда.

— А дочка?

— А дочка — балерина. Ей сколько и тебе лет.

— Здорово, — сказал я, — и уже балерина? Петрович, пойдём как-нибудь гулять, ты, твоя дочка и я.

— Зачем же дочка?

— Как зачем? А то они будут сердиться, что ты со мной гулять пошёл.

— Может, и не будут, — сказал он. — Всё. Готов полубокс. Полюбуйся. А теперь иди. Очередь! — крикнул он. — Заходи, — добавил он мне.

А я заболел. Эх, и зачем только я заболел?! Ненавижу грипп. Ненавижу ангину. Все болезни ненавижу. Зачем они? Я долго проболел, недели две. Целую вечность.

А он почему-то был какой-то не такой, когда я пришёл. Я даже подумал, что он просто не узнал меня, заросшего и худого. Он усадил меня в кресло и спросил, и голос у него тоже был какой-то не такой:

— Где же ты был так долго? Совсем пропал.

— Я болел, — сказал я.

Он ничего не ответил и стал стричь меня. Он стриг меня долго-долго, медленно-медленно и всё молчал. И я почему-то боялся заговорить. Потом он нагнул мою голову над раковиной и налил на макушку что-то холодное и пахучее.

— Надо голову помыть, — сказал он.

— Это дорого? — спросил я.

Но он ничего не ответил. Он молча намыливал мою голову. Было ужасно странно и неловко от всего этого.

— Петрович, у меня же денег не хватит, — сказал я откуда-то из раковины, из-под пены.

— Какие деньги?! — сказал он сердито. — Какие ещё там деньги?! Не говори глупостей.

Он молча полил мне на голову тёплой воды, потом снова намылил и снова полил. Потом ещё раз. И всё медленно.

— Будешь у нас красавцем, — услышал я его странный голос.

Мне вдруг стало страшно и тоскливо. Только не Петровича страшно… А чего, я и сам не знал.

Он достал из ящика какую-то блестящую улитку с трубой, провод от неё вставил куда-то за зеркало, улитка зажужжала, он поднёс её к моей голове, и я почувствовал, как сильно она дует теплом.

— Это фен, — сказал он. — Будем сушиться.

Он долго сушил меня и всё молчал. Потом выключил улитку, достал коробочку с пудрой и попудрил мне шею. Я даже покраснел.

— Ладно… молчи, — сказал он и стал меня причёсывать. Он причёсывал меня долго и аккуратно, после взял со стола одеколон с кишкой и грушей и стал лить одеколон мне на голову.

— Петрович, — заговорил я, — зачем же… у меня же…

Но он ничего не ответил. Я поглядел в зеркало и увидел, что он не смотрит на меня, а сам всё нажимает и нажимает на грушу, а одеколон всё льётся и льётся, вот уже и за ворот мне полился, и на лицо…

Петрович вдруг быстро поставил на стол одеколон, почти пустую бутылку, и стал быстро-быстро меня причёсывать: раз-два, раз-два, раз-два!

— Всё. Всё готово. Теперь уже всё, — говорил он. — Не вздумай платить. — Потом вдруг встал между мной и зеркалом и поглядел на меня. А я на него.

— Всё, — сказал он. — Полный порядок. Ай да красавец! А я уезжаю. Прощай. Может, и не увидимся.

— Куда? — спросил я. — Куда же ты уезжаешь?! Надолго? Навсегда?

— Да, — сказал он. — В Хабаровск. Жене там дают квартиру. Она будет самый главный инженер. Всё. Прощай. Иди, парень. Следующий! — крикнул он, поднял меня с кресла и подтолкнул к выходу.

Я оделся и вышел на улицу.

Я стоял перед парикмахерской, держа в руках шапку, и не уходил. Потом он сам вышел, в своём белом халате.

— Иди, — сказал он.

— Иду, — сказал я. — Ладно.

— Иди-иди. Ну, чего же ты стоишь?!

— Иду, — сказал я, — уже иду.

Он повернулся, и дверь за ним закрылась. Я пошёл домой.

Я шёл мимо «Всё для малышей» и «Канцтоваров».

Мимо магазина «Синтетика» и мимо бани.

Мимо детсада № 66.

Мимо «Пышек». Очень вкусные пышки.

Потом постоял немного на углу Лётной улицы.

Потом возле булочной-кондитерской.

«Чик-чик-чик, — прошептал я, закрыв глаза. — Чик-чик-чик. Лети, мой корабль. А вот и мой дом. Чик-чик-чик».

Мои друзья Джимми и Василий

Я возвращался потихонечку из школы домой в хорошем настроении. И ни о чём таком особенном не думал. Мне казалось, вот приду я домой, попью чаю, поделаю чего-нибудь с ребятами во дворе — и сяду за уроки.

Но когда я свернул на нашу улицу, я увидел в конце её эту машину. Машина была грузовая, большая, крытая, бока у ней были жёлтые, весёлые, а верх голубой-голубой, и на боках крупно было написано: «Книги».

Я два раза обошёл вокруг машины и немного постоял перед радиатором. Из-под машины торчали ноги, наверное, шофёр что-то чинил у неё внизу.

Про себя я похвалил его за старательность, обошёл машину ещё раз и залез в открытую дверцу сзади. Чтобы никто меня не заметил, я тут же и закрыл её. Не знаю точно, стал ли бы я залезать в эту машину, если бы на ней было написано «Мебель» или даже «Мороженое», но раз уж там было написано «Книги», — не залезть было просто страшной глупостью. Я бы никогда себе не простил такого. «Чудесная машина, — подумал я, — сколько книг здесь!»

В маленькое окошечко из кабины шёл свет. Под окошечком была скамейка, а по бокам полки с книгами до потолка. Я взял с полки первую попавшуюся, сел на скамейку и принялся читать.

Это была повесть про американского мальчика Джимми. Отец Джимми был рабочим, они вдвоём всё время разъезжали по фермам на своём красном спортивном автомобиле в поисках работы. По правде сказать, этот автомобиль только когда-то был красным, и уж совсем не спортивным, это они только так его называли, для собственного удовольствия, и потому ещё, что всё время мечтали о таком. Ничего у них, кроме этого автомобиля, не было. И вот однажды, когда отец куда-то ушёл, какие-то гады угнали автомобиль, и Джимми, оставив отцу записку, отправился на поиски.

Я представил себе, как Джимми идёт и идёт по пыльной дороге, мне стало жалко его и захотелось помочь ему. Я подумал, что вот мы вместе, он и я — товарищи, и вместе идём по пыльным дорогам, усталые и голодные, и всё спрашиваем у фермеров и прохожих, не видали ли они двух гадов в красном спортивном автомобиле. Я смущался и толкал Джимми в бок, — дело ведь было серьёзное, — «ну, не в очень красном», — говорил Джимми и объяснял, как выглядела машина. Ох, как мне его было жалко! Я сказал Джимми, — плевать, в конце концов, на автомобиль, и пусть они вместе с отцом переезжают жить к нам в Советский Союз.

— Я бы с великим удовольствием, — сказал Джимми. — И я и отец, мы оба с великим удовольствием.

Но, видно, красный автомобиль не давал ему покоя, и он заговорил вдруг о каком-то негре, по фамилии Вильямс: как жаль, что его нет с нами, а то бы он обязательно нам помог.

— Ох уж этот негр! — сказал Джимми. — Господи, и куда он только задевался. Он хороший парень, его зовут Кути, послушал бы ты, как он играет на трубе! Он бы нам помог.

Мы так и не нашли наш красный автомобиль в этот день. Мы оба были усталые — дальше некуда, мы отыскали на поле стог с сеном, я прислонился к стогу спиной и… заснул.

Проснулся я оттого, что вдруг здорово качнуло. Я открыл глаза — Джимми рядом не было. Что-то шумело, что-то раскачивало меня. Я огляделся в полумраке, — по бокам были полки с книгами, сам я сидел на скамейке… И тут я всё понял: я заснул, а машина «Книги» куда-то везёт меня.

Я закричал, я забарабанил в кабину, и только тогда машина остановилась.

Шофёр открыл дверцу в кузов и некоторое время молча и с любопытством разглядывал меня.

— Откуда ты здесь взялся? — спросил он. — А ну, вылазь.

Я вылез из машины. Мы стояли на шоссе, а кругом были поля.

— Ой, — сказал я. — Ой-ёй-ёй, где это мы?!

— Тридцать километров хорошей дороги от города Ленинграда, — сказал он. — А ты кто такой?

Тогда я всё рассказал ему.

— Что же мне делать? Что же мне делать? — говорил я. — Что будет с мамой? Что будет с папой? Что будет с бабушкой? А сколько времени?

— Пять часов.

— Ой-ёй-ёй! — застонал я.

— Ну вот, ну брось, ну не надо, — сказал шофёр. — А то я заплачу. Садись в кабину. Махнём в ближайший колхоз и позвоним оттуда твоим по телефону.

— Замечательно! — крикнул я, и мы сели в кабину.

— А ты сам-то кто будешь? — спросил я, когда машина тронулась.

— Я шофёр, потому что люблю машины. И ещё я продавец книг, потому что люблю книжки.

— Сразу и то и другое? — спросил я.

— Сразу и то и другое.

— Так не бывает, — сказал я с сомнением.

— Когда любишь и то и другое, — бывает, — сказал он.

— А сейчас ты куда? — спросил я.

— В колхоз «Светлый путь», везу колхозникам книги.

— Я думаю, им понравится повесть про Джимми, — сказал я. — Они будут ему сочувствовать. Ему и его отцу.

— Жалко парня, — согласился он.

— А ты разве читал?

— Ещё бы. Конечно.

— Ну, и нашел он свой красный автомобиль?

— Нет.

— Вот гады, — сказал я. — Только ты мне больше не рассказывай, я хочу сам дочитать эту книжку. Интересно, встретил он этого негра Кути Вильямса с трубой?

— Ладно, не буду рассказывать, — согласился он. — А как тебя зовут?

— Алёша, — сказал я. — Так сказать, Алексей.

Я хотел спросить, как зовут его, но тут мы стали заворачивать налево, налево… и остановились возле правления колхоза «Искра».

Мы вошли в правление, он объяснил в чём дело, и меня соединили с нашей квартирой.

— Папа! — закричал я. — Папа, как дела?!

— Хулиган, — сказал он. — Тут мать из-за тебя…

— Папа! — продолжал я кричать. — Я не хулиган. Я попал в одну историю…

— История будет дома, когда вернёшься, — мрачно сказал папа, и тут я услышал голос мамы, вернее, всхлипыванья.

— Алёша, где ты?

— Мама! Дорогая мамочка! Я в колхозе «Искра» и скоро буду дома. Часика через полтора. Я сел в машину и уснул — и далеко уехал.

— Ничего не понимаю, — всхлипнула мама.

— Я здесь с одним очень хорошим человеком, он заедет к нам в гости потом, чаю выпьем, вот увидишь…

— Где ты, Алёша? — ещё раз всхлипнула мама. Шофёр взял у меня трубку и сказал:

— Мамаша, не волнуйтесь, пожалуйста, сейчас мы отвезём вашего мальчика на станцию, посадим в электричку, и он скоро будет дома.

Мы повесили трубку, сказали «спасибо» в правлении и поехали на станцию.

— А что это ты делал со своей машиной возле нашего дома? — спросил я.

— Там у меня тётя живёт, в пятой квартире.

— А мы в семнадцатой, приходи в гости.

— Спасибо, — сказал он, — обязательно зайду.

На станции он купил мне билет и дождался, когда подойдёт электричка.

— Прощай, — сказал я. — Счастливый тебе путь до колхоза «Светлый путь».

Он ещё раз сказал мне «спасибо» и снова пообещал, что придёт к нам в гости.

— Привет папе и маме, малыш! — крикнул он.

Электричка тронулась.

— Ой, а как тебя зовут? — вспомнил я.

— Василий! — закричал он. — Васи-и…

Платформа исчезла.

Я вошёл в вагон и стал смотреть в окно.

А потом, уже до самого города, я думал о Джимми и о моём новом друге Василии, у которого сильные руки и целая машина хороших книжек.

Коровий доктор

Ни за что вам не угадать, какие звери жили у нас с братом Павкой в комнате. Думаете, кошки там или щенки?!

Два ежа, вот кто у нас жил, — два ежа, черепаха Лиза, три белки и попугай. Я уж не говорю о разных рыбах и белых мышах. Этих было полно. Постоянно в нашей комнате что-нибудь пело, шуршало, пищало и щёлкало. Все говорили, что к нам войти нельзя, но мы с братом Павкой были счастливы. Своих зверей мы кормили и лечили.

— Ты кем будешь, когда совсем вырастешь? — спрашивали друг друга мальчишки во дворе.

— Трактористом.

— Ого! Здорово! А ты?

— Как и папка, на завод пойду, слесарем.

— Тоже не худо. Без слесарей какая жизнь. А ты?

— Бухгалтером.

— Кем, кем? Бухгалтером?!

— Да нет. Я пошутил. Корабли буду строить.

— Молодец, если не врёшь. Строй лучше прежних.

— А я буду учителем физики и рисования.

И только у меня мальчишки ничего не спрашивали. «Этот будет коровьим доктором, — говорили они небрежно. — Коровий доктор «номер два». Лечит своих мышей и овец».

— Врёте вы всё, нет у меня овец, — отвечал я.

— A-а, какое это имеет значение, — говорили мальчишки.

Они много ещё болтали разной ерунды, но в одном они были правы: и я и мой старший брат Павка — я был «номер два» именно потому, что он был «номер один», — собирались стать ветеринарами, то есть докторами у животных. Не разводить животных, не охотиться — а лечить.

— Учителем физики и рисования нельзя стать одновременно, — как-то сказал я Генке, — а мы с Павкой вырастем и станем ветеринарами.

— Если захочешь, — всё можно, — сказал Генка.

— А мы с Павкой, когда вырастем, станем ветеринарами, — повторил я.

— Один уже вырос, — сказал Генка, — худой, длинный и слабый. Всё равно коровьего доктора из него не получилось.

Это тоже была правда. От первого до последнего слова.

Я ещё ничего не рассказал о Павке. Павка был мой брат, он был старше меня на целых семь лет. Он собирался стать ветеринаром, закончил десять классов и подал заявление в ветеринарный институт. Он был — Генка не врал — длинный, худой и слабый. Он получил две тройки на экзаменах, и в институт его не приняли. Все мы очень расстроились и стали думать, что делать Павке дальше: то ли идти работать на завод, то ли в зоосад — сторожем или научным сотрудником, кем удастся.

Папа сказал, что на завод: пусть парень потрудится своими руками и узнает жизнь.

Мама сказала: в зоосад, поближе к любимому делу.

Я колебался, склоняясь в то же время к тому, что сказала мама. Пока мы все думали, Павке пришла повестка, что его призывают в армию. И через некоторое время мы узнали: Павка будет моряком. Не слесарем, не ветеринаром — а моряком.

Папа был доволен, хотя и говорил, что будет скучать; мама плакала, расставаясь с Павкой, и говорила, чтобы Павка был всем примером во флоте; я не плакал, глядя на худого, длинного и слабого моего брата Павку, я думал. Я думал: вот уезжает Павка, будет у него другая жизнь, прощай, дорогие животные, и белую мышку Веру, которая вчера чем-то захворала, я буду лечить один.

Павка уехал.

Я продолжал учиться в школе, ухаживать за больной мышкой Верой и готовить себя в ветеринары.

Прошло много времени, и вот однажды, в начале лета, утром, когда папа и мама были на работе, а я вколачивал гвоздь в новую клетку для белок, дверь отворилась, и вошёл длинный моряк с большим чемоданом в руке. У него были мускулистые руки и широкая грудь.

— Не может быть! — закричал я, а потом добавил: — Что вы хотели? Вам кого?

— Не валяй дурака, — сказал моряк, ставя чемодан на пол. — Родного брата на «вы» называть…

— Не может быть! — закричал я снова. — Вы не мой брат, вы другой моряк, вы вообще другой человек с сильными мускулами и широкой грудью! У моего брата не так!

Конечно же, я узнал его, это я так кричал, от восхищения. Все звери зашевелились и запели, потому что они тоже узнали его. Черепаха Лиза — та прямо бежала к нему навстречу.

— Здорово, — сказал моряк и поцеловал меня. — Ну, как дела? Новая клетка? А как зверюшки живут? Я в отпуск приехал.

— Ой, Павка, — сказал я. — Какой же ты стал замечательный!

— Ну-ну, ладно, — сказал Павка. — Пока старики на работе, пойдём гулять, побродим по городу, я соскучился.

И мы пошли. И Генка с нами пошёл. Он сидел во дворе и ничего не делал, так просто, стругал чего-то. От нашего дома на улице Чайковского до самого Невского я всё боялся, что Генка упадёт от удивления. Он всё смотрел на брата и никак не мог поверить. Павка сказал, что давно не пил газированную воду, что он соскучился, и на каждом углу покупал себе стаканчик газированной воды. Потом мы втроём съели килограмм пломбиру и когда вышли, стояла уже такая жара, что мы решили покататься на лодке. Мы проплыли почти всю Фонтанку и очутились на Неве — поближе к морю, как сказал Павка. Никогда я ещё не плавал на лодке так быстро и красиво. Павка сидел на вёслах, болтал с нами о всякой всячине и грёб совсем без напряжения, будто и не замечал, что у него вёсла в руках.

— Замечательно быть моряком! — воскликнул я.

— Хочу во флот! — воскликнул Генка.

— Эх, ты, — сказал мне Павка, — а сам-то всё время твердил: «Буду ветеринаром, животных лечить».

— Я «эх ты»? Это я «эх ты»?! — обиделся я. — Это ты «эх» и Генка «эх», а я просто сказал, что замечательно быть моряком, просто сказал и ничего такого, а вот ты уже моряк и лечить не будешь!

Павка рассмеялся.

— Да здравствует морская жизнь! — закричал Генка, щупая Павкины мускулы. — Да здравствует голубой простор без конца и края! Да здравствуют тельняшки и походные песни! И сильным мускулам тоже — ур-ра! А кому охота иметь хилый вид и скучную жизнь, пусть лечит своих коз и мышей, пусть будет коровьим доктором, пусть…

— Но-но, малёк, — остановил его Павка. — Смени направление. Полегче насчёт коровьего доктора.

— Можешь не защищать меня, — продолжал я сердиться на Павку. — Не больно-то нужно.

— Ты меня не понял, — сказал Павка задумчиво. — И зря ты меня «эх» назвал. Не думай, что я забыл, что хотел стать ветеринаром. Не забыл я. Вот отслужу на флоте…

— Павка, — сказал я.

— … и снова подам заявление в ветеринарный институт…

— Дорогой Павка! — обрадовался я.

— … и стану ветеринаром. Обязательно. Мне без этого никак. Так уж я решил… давно ещё…

— Ура! Ура! Ура! — закричал я.

Генка раскрыл рот и ничего не понял.

— А химии и физики я не боюсь, — сказал Павка. — Тогда мне по ним тройки поставили, а теперь будет по-другому. Химию буду учить изо всех сил, а физику я и так уже назубок знаю. Ведь я не просто моряк, я моряк-радист.

— Вот это я понимаю! — сказал Генка. — Моряк-радист! А то коровий доктор, тьфу…

— Ладно, парень, — сказал Павка. — Брось.

— Не серди ты его, — посоветовал я Генке. — Не забывай, что у него теперь всё по-другому: мускулистые руки и широкая грудь.

— Да уж… — сказал Генка.

Он так ничего и не понял.

Айда в Боливию

Было часов шесть вечера, я сделал уже все уроки и гулял в саду.

И вдруг — что я вижу! Сидят два старичка в чёрных пальто и чёрных шляпах. Сидят на скамеечке и рассматривают книгу.

Я зашёл к ним со спины и между шляп заглянул вниз.

Какое там было дерево! На картинке. Высокое! Такое высокое, что люди, стоявшие у его корней, выглядели совсем маленькими, а те, что плыли по реке, позади дерева, были ещё меньше. Они плыли и размахивали руками и, наверное, кричали тем, первым, что-то грозное и воинственное. Кругом, прямо из земли, росли листья, огромные, раза в два повыше человека, и среди них я увидел хижины. Вот бы туда, подумал я, в эти самые места, сесть на лодку и поплыть!

— Итак, дорогой коллега, — произнёс старичок, сидевший слева, — это дерево, столь необходимое нам в наших опытах, растёт, в частности, в Боливии, и самое печальное, что оно никогда не росло под Москвой. Как мы изготовим наше лекарство без этого дерева, — не знаю.

— Увы, увы! — произнёс второй. Потом оба встали.

— Боливия, — сказал я, — это что такое?

— Страна, — обернувшись, ответили старички и пошли к выходу.

Я задумался. Страна… Где?

Подумав минутки три, я понял, что не знаю, где находится такая страна. Я вспомнил озеро с забавным именем Тити-Кака и водопад Ниагару, я представил себе Берег Слоновой Кости, и страну Исландию, и реку Оранжевую даже — но где Боливия, я не знал.

— Играем в мяч? — сказали ребята.

— Боливия, — сказал я.

— Что?

— Страна такая.

— Пошли играть, — сказали ребята.

— Боливия, Боливия, — сказал я, — Боливия, — повторил я и быстро пошёл домой.

Что я знал? Я знал, что в Боливии растут деревья, каких под Москвой не бывает, я знал ещё, что Боливия — это страна. Но я не знал, где она находится, и я понял, что не успокоюсь, пока не узнаю, где она.

Возле выхода из сада я на всякий случай огляделся, — нет, куда там, старички исчезли. Я заторопился домой.

— Мама! — закричал я, влетая в комнату.

— В магазин ушла, — сказала бабушка.

— Бабушка, — сказал я, — где Боливия?

— Какая? — спросила бабушка.

— Страна такая, — сказал я, — Боливия.

— Не знаю, милый, — сказала она, — откуда нам знать, мы в классах не обучались. Это вам теперь счастье, хочешь учиться — учись…

— Боливия, Боливия, — повторял я, — страна такая…

Я постучался к нашему соседу, Анатолию Генриховичу. В квартире говорили, что он поэт и пишет книжки. Он сидел, подняв голову кверху, с карандашиком в руке.

— Анатолий Генрихович, — сказал я, — где Боливия?

— О! Боливия! Синее бездонное небо…

— Где она находится?

— Далеко. Оч-чень. Там, где сизые воды Атлантики лижут жёлтый прибрежный песок, там, где пальмы отбрасывают длинные тени…

— Это где? — спросил я. — Далеко от Москвы? Или, может быть, вовсе в Африке?

— Что?

— Где эта Боливия находится?

— Ма-альчик, — сказал он, — я занят. Я занят, потому что пишу стихи. Ступай!

— А жена ваша дома? — спросил я уже в дверях.

— Она на примерке у портнихи. Ну, ступай же… О-о! — забормотал он. — «Я всё хожу и нахожу стихи…»

Я отправился на кухню. Мама уже пришла и возилась с обедом. Я хотел было спросить у неё про Боливию, но дверь отворилась и вошёл папа. Вернулся с работы. Папа у нас умный и занимается физикой.

— Папа! — закричал я. — Здравствуй!

— Здравствуй, здравствуй.

— Папа, где Боливия?

— Потом, потом, — сказал папа, — немного попозже.

— Папа, — сказал я, — я очень, очень хочу знать, где Боливия. Неужели ты не знаешь, где Боливия?!

— Постой, постой. Мне не до этого. Своих хлопот хватает.

— Мама! — воскликнул я.

— Оставь мать в покое, — строго сказал папа. — Не до этого ей.

Я вспомнил про соседку Валю.

— Валечка, — входя, спросил я Валю, — где Боливия, не знаешь?

— Не знаю, Андрюшенька, не знаю, миленький, и вообще, когда я тороплюсь на танцы, лучше ко мне не приставать. Не приставать, — повторила она. — Не при-ста-ва-ать, — пропела она.

Я тихонько закрыл за собой Валину дверь. Больше соседей не было.

Я открыл дверь из квартиры и вышел на лестницу.

Снизу поднималась девушка-почтальон.

— Здравствуйте, — сказал я, — не знаете случайно, где Боливия?

— Что?

— Где находится страна Боливия? Не знаете?

— Знаю, — сказала она.

Я так и сел.

— Где? Где она находится?!

— Успокойся, успокойся, — стала упрашивать меня девушка, снимая с плеча здоровенную сумку. — Ох ты, горе моё, как же нам быть-то, а? Карта есть?

— Не-а.

Она взяла с пола обгоревшую спичку и прямо на стене («Как бы не влетело нам», — подумал я) стала что-то быстро рисовать. Я присмотрелся, и сердце у меня замерло. Как ловко она всё изобразила! Я увидел и узнал Америку. Все заливы и проливы. И острова. Полуостров Флорида был прямо перед моим носом.

— Здорово! — воскликнул я.

— А Южную Америку узнал? — спросила девушка.

— Ещё бы! Вон она. Чуть пониже.

— Не пониже, а южнее. Вот здесь, — ткнула она спичкой в стену, — рядом с Бразилией и Аргентиной и находится Боливия. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, — конечно, понимаю. Откуда тебе всё это известно?

— Люблю, — зажмурилась она, — люблю мечтать про разные страны. Дома у меня книжек полно… Остров Пасхи, Конго, Боливия…

— Там огромной высоты деревья, — сказал я, — и жаркое солнце, и большущие листья растут прямо из земли. Айда в Боливию?!

— До свиданья, — улыбнулась она мне, подымая на плечо свою здоровенную сумку. — Мне некогда, разношу письма.

И она взлетела вверх по лестнице.

Я побежал вниз. Теперь я знал, где растут замечательные деревья, по которым так сокрушались старички-учёные. Я решил, что обязательно отыщу их, этих старичков, чтобы побольше узнать у них про страну, где деревья выше домов, а солнце печёт целый день и длинные лёгкие лодки быстро скользят по реке.

Кто ж его знает, может, потом и удастся вырастить эти деревья и у нас под Москвой?..

Оттуда, издалека

Я тихо открыл дверь в класс и пошёл по тёмному классу к своей парте. Потом я попробовал в темноте крышку у парты — как она, не скрипит? — и это была совсем не моя парта, я свою знаю. Я быстро нашёл свою, поставил вместо чужой, скрипучей, сел один, а свет не зажёг, и стал смотреть в окно, на фонари в темноте, и думать про то место, откуда я приехал к тётке.

Я люблю приходить первым в школу, самым первым, и сидеть в темноте и смотреть в окно, на фонари, а потом вдруг услышать далеко-далеко шаги и голоса и слушать, как они приближаются, а потом в класс вбегают ребята и девчонки… Я всегда так делал, там, где я жил раньше, и теперь так делаю, потому что люблю и ещё потому, что думаю про то место. Только здесь светает раньше, и я прихожу в школу совсем рано, а когда наступит весна, я уж совсем не знаю, как быть.

Меня иногда спрашивают: «Ты откуда приехал?»

А я, может быть, не хочу об этом рассказывать, не хочу — и всё, и я всегда говорю:

— Оттуда, издалека.

А кому этого мало, те говорят:

— Откуда «оттуда»?

А я говорю:

— От верблюда. Всё. Ясно? Понял?

Кому какое дело? Может, им ещё про это расскажи, да про то, да? Никого это не касается.

Я сидел в темноте и смотрел в окно, на фонари, и думал, что там сейчас снег и двор возле школы весь белый.

«Весь белый, — думал я, — весь белый, белый-белый…» — и вдруг услышал, как далеко-далеко, в самом конце коридора, идёт кто-то, и звенит ведро, и ключи брякают.

Он шёл долго, медленно, я совсем извёлся, а он всё-таки отворил дверь в наш класс, и я увидел, что это нянечка. Она громко стукнула ведром об пол, и я вдруг жутко напугался, что она зажжёт свет, и ещё, что я её напугаю, и я громко сказал:

— Не надо свет!

— Ой! — сказала она. — Ой, здесь кто?!

— Я, — сказал я.

— Кто ты?

— Я. Ну… мальчик, ученик…

— Ох, — сказала она и села на парту вдалеке от меня, а свет не зажгла. — Я напугалась. Так нельзя.

— Что нельзя? — спросил я.

— Пугать так нельзя. Я вся обомлела.

— Извиняюсь, — сказал я. — Трусиха.

— Трусиха, — согласилась она. — Я трусиха. В два раза тебя старше, а такая трусиха.

— Тебе скоро двадцать четыре? — спросил я.

— Уже двадцать семь.

— Стыдно, — сказал я.

— И нисколечки, — сказала она и добавила: — Так и будем сидеть без света.

— Тебе же нужно? — сказал я.

— Не нужно. Я ещё вчера всё убрала и чернила налила. А потом я написала на доске «Митя» и не стёрла, забыла. Пришла стереть.

— Ну зажги, — сказал я.

— Я могу и так, — сказала она. — В темноте.

— Ты всё видишь? — спросил я.

— Всё. Я привыкла.

Из окна в тёмный класс падал свет фонарей, и я видел, как она сидит на парте, маленько согнувшись, и смотрит на тёмную доску и не спрашивает, почему я здесь сижу в темноте, и я сказал:

— Смотри, как здорово, в окне.

Она повернула голову и сказала:

— Ага.

— А ещё лучше, когда снег, — сказал я. — У нас на Севере сейчас снег.

— И ты там был? — спросила она.

— Был.

— Долго?

— Всю жизнь, — сказал я.

— Всю жизнь, — повторила она. — Ну… ещё.

— Что «ещё»?

— Как там. Расскажи. Если хочешь…

Она так и сказала: «Если хочешь».

— Я не люблю, — сказал я, — об этом.

— Почему? Или тогда не надо…

Но я уже говорил.

Я говорил:

— Видишь ли… Там… там у меня папы не стало. Он погиб. Он геолог был. Я у тётки здесь живу. Я не люблю рассказывать. Я много про те места знаю. Про собак, про охоту, про самолёты, про снег, про всё. Я не хочу никому про это рассказывать. Кому какое дело. Это никого не касается.

Она встала с парты, подошла к доске и вытерла её тряпкой. Потом она подошла ко мне, села рядом, и мы долго молчали.

— Я не люблю ни с кем про это говорить, — сказал я.

— Не надо так, слышишь? — сказала она. — Расскажи ребятам про собак, про охоту, про самолёты, про всё, и про снег, слышишь?

— Нет, — сказал я. — Я могу только тебе. Приходи завтра утром и потом ещё, пока не надоест, — я долго могу рассказывать.

— У меня есть жених, — сказала она. — Митя. Лётчик. Он работает на Севере, далеко, и я скоро к нему еду. Послезавтра.

— Это хорошо, — сказал я, — значит, я к тебе не успею привыкнуть. А ты зачем нянечкой работаешь?

— Я не люблю без дела сидеть, целый месяц надо было ждать, пока он мне письмо пришлёт, чтобы я ехала.

— Он не разобьётся, ты не бойся, — сказал я. — Он где?

— Он в Якутии.

— Они там не бьются, — сказал я. — Что верно, то верно. Уж там-то они точно не бьются.

— Они бьются везде, — сказала она. — Может, и не часто, но везде. Такая работа. Её нужно делать.

— Но уж он-то будет летать, не завалится, — сказал я. — Я знаю. Это точно. Ты только не бойся, — сказал я.

— Спасибо, — сказала она. — Слышишь, ребята идут…

— Да, — сказал я. — Уже светает.

— Я пойду, — сказала она.

— Да-да, — сказал я. — Тебе ведь ещё собираться надо.

— Да. А ты не прячься от них, — сказала она.

— От кого? — спросил я.

Но она уже уходила, а в класс вбегали ребята и девчонки, все орали и пели, а потом зазвенел звонок и пришла наша Евгения Марковна. Она улыбнулась, и стало тихо. Было тихо-тихо в классе и светло, и я вдруг почувствовал, что нос у меня задёргался, а внутри, в горле и в груди, что-то защемило, заныло, что ли, и сейчас, вот сейчас я засмеюсь и заплачу…

— Дома вы сами должны были прочесть про Северный Ледовитый океан, — сказала Евгения Марковна. — Кто хочет отвечать?

— Я, — сказал я. — Я расскажу.