Дополнительный человек

Бюстгальтер

Я прибыл в Нью-Йорк, чтобы найти себя и начать жизнь с чистого листа. Но, если быть совсем честным, я убегал также от кое-каких неприятностей, случившихся в дневной школе «Претти Брук» в Принстоне, штат Нью-Джерси. Едва окончив университет, я поступил на должность преподавателя и четыре года был респектабельным учителем английского языка. К падению меня привел бюстгальтер.

В один прекрасный день я вошел после уроков в учительскую, это было поздней весной 1992 года. Его белая бретелька свешивалась из большой спортивной сумки одной из моих коллег, мисс Джефферис, которая мне очень нравилась, хотя это не имеет отношения к делу. Она ассистировала на теннисном корте, и я представил, что сейчас она, должно быть, переоделась в какой-нибудь спортивный топ и тренируется с девочками.

В общем, я увидел эту бретельку, свисающую из сумки, словно змея, и возбудился. Я решил быть целомудренным и игнорировать бретельку. Чтобы показать силу воли, я сел за свой маленький стол проверить несколько сочинений, что и было моим первоначальным намерением. У всех у нас в учительской были маленькие столики для работы, так что я усердно потрудился над тремя-четырьмя примерами дурной грамматики седьмого класса и совершенно забыл о бюстгальтере. Однако мне захотелось пить, и я пошел к кулеру. Ноги сами собой пронесли меня мимо спортивной сумки мисс Джефферис, и там, чудесным образом, этот бюстгальтер зацепился за отворот моих брюк цвета хаки и выдернулся, словно носовой платок фокусника.

Я ощутил легкий рывок, словно укус, заметив краем глаза вспышку белого цвета, и только потом осознал, что это – бюстгальтер. Моим первым движением было посмотреть на дверь. Никто не вошел! Тогда я уставился на бюстгальтер. Я видел едва заметные вышитые цветочки на белой ткани. Видел решительно изогнутые пустые чашечки, сами очертания которых подразумевали так много. Видел белые петли для очаровательных плеч. О боже, это прекрасно, подумал я. Мне хотелось его украсть и унести домой. И снова, словно грешник, я глянул на дверь. Наконец разум победил. Я был в «Претти Брук»! Я брыкнул ногой и сбросил бюстгальтер. Потом пнул его, словно футболист, с намерением забросить обратно в сумку, но он только скользнул на пару сантиметров и застыл. Он просто лежал там, тихо и мирно, на коричневого цвета ковре.

Моя слабость взяла надо мной верх. Я быстро наклонился и схватил бюстгальтер. Его прикосновение мгновенно вознесло меня ввысь. Я чувствовал простеганные проволочки, поддерживающие чашечки. Какой вес они выдерживают! Почему у меня нет такого веса? Я прижал чашечки к носу и вдохнул запах духов. Это было опьяняюще. Потом я сделал сумасшедшую вещь. Надел бюстгальтер прямо на свой твидовый пиджак и посмотрел на себя в зеркало над кулером. Я выглядел абсурдно: на мне был галстук, но у меня было чудесное чувственное ощущение женственности, и в эту самую минуту в учительскую вошла директор младших классов, от детского сада и до пятого, миссис Марш, которая была замужем за мистером Маршем, директором «Претти Брук». Я столкнулся лицом к лицу со своим палачом, в коричневой юбке, желтой блузке и с седыми волосами цвета свинцовой пули. Миссис Марш спросила озадаченно и одновременно обвиняюще:

– Мистер Ивз?

– Это было в сумке мисс Джефферис! – выпалил я, что было, разумеется, самым что ни на есть разоблачающим и смехотворным ответом. Я мог обернуть все дело в шутку, глупую проделку. Я мог бы брыкать ногами в воздухе, словно танцовщица из труппы «Рокетт», но она уже слышала мое виноватое объяснение, она видела мои виноватые глаза, а потом она посмотрела вниз – как такое не заметить – и увидела, что моя выпуклость выпирала вверх и влево (указывая на Нью-Йорк или на мое сердце?), утверждая преступность моих действий куда более основательно, чем дикий секс, которым, должно быть, пылали мои глаза.

К чести миссис Марш следует сказать, что она решительно покинула комнату, не сказав больше ни слова. Я снял бюстгальтер, гадая, смогу ли стойко встретить тот факт, что попал в ловушку. Я мог взять бюстгальтер с собой в мужской туалет и повеситься на нем. Я знал, что моя карьера в «Претти Брук» закончена. Публичность моей эрекции заклеймила мою судьбу.

Я храбро пробыл в школе остаток весны, но продолжить сотрудничество мне не предложили. Я был уволен под предлогом уменьшения бюджета и сокращения штата, но прекрасно знал истинную причину того, почему я больше не вмещаюсь в бюджетные рамки.

Я провел большую часть лета в депрессии, стыдясь самого себя. Мне нравилось преподавать. Я с удовольствием притворялся, что я – профессор, и одевался подобающим образом, хотя преподавал только в седьмом классе. Но теперь я боялся искать работу учителя. Боялся, что «Претти Брук» даст мне ужасную характеристику: «Он очень хорош с детьми, но есть подозрение, что он – трансвестит».

У меня было отложено немного денег, но это не могло продолжаться долго, поскольку я должен был оплачивать ссуды, взятые в колледже. Я был вполне трудоспособен, но это не означало, что я начну работать, прежде чем дойду до крайности, это означало, что решения нет. Нервничая насчет своего будущего, я приобрел привычку гулять по элегантным, усаженным деревьями улочкам Принстона. Я частенько шагал туда-сюда по Нассау-стрит, главной улице, всякий раз стараясь обходить стороной витрину магазина дамского белья «Эдит».

Во время этих прогулок я частенько встречал бывших учеников. Их счастливые приветствия поначалу радовали меня, но позже стали погружать в депрессию. Однако в общем и целом гулять по Принстону было хорошо – в окружении довольно цивилизованного и благовоспитанного общества. Ничего подобного в остальном Нью-Джерси нет, как и во всех Соединенных Штатах. В Принстоне смешивается нечто английское и одновременно – южное. Здесь находятся величественные колониальные дома; дома среднего класса с огибающими дом верандами; бедные негритянские кварталы, где одежды развеваются, словно флаги всего мира; и, кроме того, конечно, Принстонский университет, глядящий сверху вниз с мрачных готических башен и царственно покоящийся за воротами, словно Букингемский дворец.

В центре города, на Нассау-стрит, есть очаровательный травянистый газон со старыми деревьями и цветами и множеством скамеек. Его называют Палмер-сквер. Он покоится между привлекательным зданием почты в стиле арт-деко и вековой постройки отелем «Нассау-Инн». Скамейки Палмер-сквер зачастую были местом, куда я направлялся, утомив себя ежедневными марш-бросками.

Поскольку я действовал спонтанно, саморазрушительно, бюстгальтероодевательно, что стоило мне моей возлюбленной работы, я думал о себе как о человеке нездоровом и неуравновешенном. Я также начал читать «Волшебную гору» Томаса Манна и идентифицировал себя с главным героем, глубоко смущенным молодым человеком, Гансом Касторпом, который проходил семилетний курс лечения от туберкулеза в Швейцарских Альпах, несмотря на то, что был в превосходном здравии. Так что я стал размышлять о своих прогулках как о своего рода курсе лечения и потому стал надевать легкое пальто – Ганс всегда был в пальто. Постепенно я начал смотреть на весь Принстон как на гигантский санаторий и полагал других сидельцев на скамейках в Палмер-сквер своими товарищами-пациентами, что в самом деле было правдой. Так случилось, что Принстон собрал под свою опеку едва ли не половину заведений, в которых умиротворяют разнообразные расстройства рассудка, и многих из их постояльцев словно магнитом притягивал Палмер-сквер.

Так что все мы сидели на скамейках, упорствуя каждый в своем, в разнообразных степенях отчаяния. Двое из скамеечных завсегдатаев были старыми профессорами, съехавшими с катушек, но я восхищался тем, как элегантно им все еще удавалось одеваться. Наряду с теми из нас, у кого были душевные проблемы, наличествовало несколько пенсионеров, мужчин и женщин, которые не страдали сумасшествием, но были не в себе от одиночества. С несколькими из них было опасно заговаривать, и, чтобы отвязаться, следовало неожиданно встать, вежливо попрощаться и мчаться без оглядки, пока они не закончили предложение.

В результате всего этого у меня были только преходящие знакомства с коллегами по скамейкам – близких друзей не возникло. Единственным человеком, который мог попасть под эту категорию, был студент принстонской семинарии Пол, покинувший город за несколько месяцев до этого, чтобы принять пресвитерианское служение в Аделаиде, в Австралии. Так что моим единственным утешением, кроме прогулок, были кофе со льдом и чтение с утра до ночи.

Итак, однажды днем в конце августа я сидел на своей любимой скамье перед почтой, оглушенный зноем и атмосферой Центрального Джерси, который по уровню влажности летом сравним только с районом Амазонки. И сделал ситуацию еще хуже, пройдя парадом, словно самодовольный дурак, в своем пиджаке в серую полоску из сирсакера,[1] который летом можно надевать практически в любом климате: как в Швейцарских Альпах, так и на юге Франции, но только не в Пенсильвании. Я с грустью дочитал «Волшебную гору» и теперь принес с собой «Вашингтон-сквер» Генри Джеймса, но был слишком опустошен для чтения. Книжка была старой, в бумажной обложке с акварелью Вашингтона Арча, вид с Пятой авеню. Я просто таращился на обложку в состоянии депрессии и обезвоживания, когда неожиданно меня посетило вдохновение: я должен переехать в Нью-Йорк-Сити и продолжать жить!

Передо мной развернулся простой план: найти дешевую комнату и работу. Поскольку я изучал в Ратгерсе английский по программе для студентов-отличников, то я подумал, что должен заглянуть в журналы и напечатать объявление о том, что ищу работу. Но первым шагом было найти комнату, это было основой всей операции.

Я подумал, что было бы романтично поселиться в отеле. Мне нравилось представлять, что я молодой джентльмен, и сама мысль о дружелюбном отельном клерке, который будет получать для меня послания и говорить мне «до свидания» каждое утро, когда я буду выходить в пиджаке и галстуке, казалась мне привлекательной.

На следующий день я поездом отправился в Нью-Йорк, предварительно изучив соответствующий раздел «Виллидж войс» – просмотрел отели, которые рекламировались под рубрикой «Меблированные комнаты в аренду». Найти отели было легко, поскольку я знал Манхэттен. Я вырос в Северном Джерси, всего в пятидесяти милях от моста Джорджа Вашингтона, и приезжал в город, чтобы посетить музеи или посмотреть пьесу, а также ради причудливых поисков, в которых проходила моя жизнь. Но до той минуты, как я взглянул на обложку книги Генри Джеймса, я никогда по-настоящему не думал о том, чтобы поселиться в Нью-Йорке.

Моим самым ранним городским воспоминанием был вид с гор Рамапо, у подножия которых расположен мой родной город Рамапо. Горы Рамапо не слишком впечатляющая гряда – в других штатах их сочли бы большими холмами, – но, будучи ребенком, я думал, что они прекрасны, и с них можно было видеть Нью-Йорк. Днем только верхушки зданий: они поднимались из серого тумана и смога. Ночью же отец иногда брал нас с мамой на одну из вер – шин, где проходит дорога под названием Небесный проезд, и восклицал: «Посмотрите! Вот это город!»

Он гордился тем, что переехал из Бруклина в местечко с подобным видом, как будто сам открыл его. Это правда впечатляло – все эти здания в огнях. Мне они казались космическими кораблями. Город сиял, словно корона, как волшебная страна Оз.

В каком-то смысле я хранил первоначальное благоговение и страх перед Нью-Йорком, у меня не было чувства, что это реальное место, где человек вроде меня может жить. Но, потеряв работу в «Претти Брук» и вооружившись приятными фантазиями о том, что я – молодой джентльмен из маленького городка, я спрятал свои старые страхи подальше и отправился по манхэттенским отелям.

К своему сожалению, я обнаружил, что молодые джентльмены, стесненные в средствах, больше не останавливаются в отелях. Даже самое дешевое местечко стоило пять сотен в месяц, а предлагаемые комнаты выглядели убого и нагоняли тоску. Кровати на последнем издыхании, все в пятнах, окна смотрят на вентиляционные шахты, а ванная комната – общая для всех, кто проживает в том же коридоре. Другие обиталища, которые мне попадались, выглядели как жилища наркоманов, прочно сидящих на крэке или героине.

Я поговорил только с одним человеком, с молоденькой девушкой. Она выходила из отеля «Ривервью» на Джейн-стрит в Виллидже, как раз когда я поднимался по ступенькам. Она несла гитару в футляре, и я подумал: «Может быть, здесь живут люди искусства. Это хорошо». Я решил быть коммуникабельным и сказал ей с улыбкой: «Прошу меня простить, я из маленького городка и хотел бы знать, подходящее это место или нет?» Она испуганно посмотрела на меня, и после более подробной инспекции я заметил, что волосы у нее грязные и в колтунах, а под глазами фиолетовые круги. Девушка пробежала мимо меня вниз по лестнице, и я на мгновение вообразил, что она певица фолка, которая переживает трудные времена. Я смотрел, как она выскочила на тротуар, и только тут осознал, что футляр для гитары открыт и в нем нет инструмента.

Я не надеялся найти прекрасный приют, но обстановка в этих отелях была куда хуже того, что я себе воображал, и клерки оказались совсем не такими, на которых я рассчитывал. Не было никаких шансов, что они заинтересуются моей жизнью и будут желать мне доброго утра, когда я буду уходить на работу. Все они разговаривали со мной из-за пуленепробиваемых стекол, и, даже когда говорили в специальное окошко, я с трудом понимал, что они говорят.

Вечер первого дня начала новой жизни я окончил в греческой закусочной. Взял чашку кофе и почувствовал, как возвращается отчаяние, которое не покидало меня все лето. Жизнь со всей очевидностью превратилась в полную неразбериху – только дурак мог следовать явно устаревшей идее о том, что кто-то может устроиться в Нью-Йорке. Я почти сдался, но мысль, что у меня мало что осталось в Принстоне, заставила снова открыть помятый «Виллидж войс». Я решил посмотреть рубрику «Квартиры внаем», но все казалось чересчур дорого. И только в рубрике «Требуются соседи по квартире» мой взгляд кое на чем задержался. Я прочел следующее: «Писатель ищет ответственного мужчину-квартиранта. Не звонить до полудня. Все звонки после полуночи. 210 долларов в месяц. 555-3264».

В этом было что-то странное – позвонить самым что ни на есть старомодным образом, но в то же время это было самое дешевое жилье во всем списке «Виллидж войс», да и мысль о писателе показалась романтичной. Я снова обрел былой энтузиазм и тут же позвонил прямо из закусочной.

– Г. Гаррисон, – сказал пожилой мужской голос.

– Я звоню по поводу комнаты…

– Вы можете платить?

– Да, думаю, да.

– Чем занимаетесь?

– Преподаю…

– Можете приехать прямо сейчас? Не хочу говорить по телефону. Не выношу всех этих звонков.

Мужчина говорил резко и отрывисто, но это можно было понять, учитывая, сколько народу интересовалось комнатой. Я сказал, что могу приехать немедленно. Он дал мне адрес, и я нацарапал его на салфетке. Казалось невероятно добрым предзнаменованием, что я застал его. Он жил в Верхнем Истсайде, и его полное имя было Генри Гаррисон. Я сообщил ему, что я – Луис Ивз. Мы попрощались, я уплатил за кофе и выбежал из закусочной окрыленный. Этот Генри Гаррисон внушал надежду.

«Никакого блуда»

Я сел на шестой маршрут в направлении центра и теперь смотрел на себя в темнеющее окно поезда. Мои волосы, которые становились все реже, выглядели густыми в черном отражении, и это поддерживало мою уверенность и прибавляло хорошего настроения.

Я вышел на Девяносто шестой улице и прошел вниз по холму от Лексингтон до Второй авеню. Был ранний вечер, по-прежнему светлый, воздух приятно освежал. Город казался спокойным.

Дом мистера Гаррисона находился на Девяносто третьей, между Второй и Первой авеню. Он был пятиэтажный, кирпичный, без лифта – вдоль по улице шло около дюжины таких домов, – в маленьком вестибюле я позвонил в соответствующий звонок. В интеркоме раздался его голос, он крикнул: «Это вы, учитель?» Я прокричал обратно в микрофон: «Да, это я!» Затем интерком зажужжал, дверь отворилась, и, пока я карабкался по первому пролету лестницы, я слышал позади жужжание – видимо, мистер Гаррисон хотел быть уверен, что я вошел.

Квартира была на четвертом этаже, и, несмотря на все мои прогулки по Принстону, я слегка запыхался. Но энергии во мне не убавилось. Я нервничал, сердце стучало. Я чувствовал себя словно актер, которому предстоит прослушивание. Я хотел эту комнату! Должно быть, она была самой дешевой в Нью-Йорке. Я постучал. Услышал шарканье.

Дверь отворилась, и с легким дуновением воздуха изнутри я унюхал Генри Гаррисона прежде, чем его увидел. Это был сильный смешанный запах: нестираных рубах и сладкого одеколона; запах соли и запах сахара.

Затем я увидел его. У меня возникло мгновенное впечатление одновременно красоты и обветшания, словно элегантная комната с высоким потолком пожелтела и облезла. Он был стар, где-то далеко-далеко за шестьдесят, таково было мое первоначальное предположение, но его лицо все еще было поразительно красиво. У него был прекрасный нос. Прямой и притягательный, с великолепным кончиком – никаких крапинок или дырок. Волосы темно-коричневые, пожалуй, слишком темные, но густые, гуще, чем у меня, и зачесаны назад, как у кинозвезды тридцатых годов. Уверенный подбородок чисто выбрит, однако он пропустил, видимо по ошибке, пучок седеющих волос прямо под носом. И было кое-что в глубоких морщинах вокруг рта и в диком, любопытном взгляде темных глаз, что напомнило мне о старом уличном бомже, набравшемся под завязку, хотя я не унюхал никакого алкоголя.

– Входите, входите, – сказал он и закрыл за мною дверь. Потом протянул руку, состоялось рукопожатие, и мы снова представились друг другу, чтобы преодолеть первоначальную неловкость. – Гаррисон, Генри. Генри Гаррисон, – сказал он.

– Луис. Луис Ивз, – ответил я, и наши руки разжались.

Мистер Гаррисон не был высоким человеком. Приблизительно пяти футов девяти дюймов, одет в поношенный голубой блейзер, желтовато-коричневые запятнанные брюки и красную рубашку с концами воротника, застегнутыми на пуговицы. Воротник рубашки с левой стороны вылез из-под лацкана блейзера и походил на красный дротик.

Я был одет практически также: блейзер и штаны цвета хаки, только моя одежда была в куда лучшем состоянии. Но я не судил его за поношенность одеяния, немедленно посчитавшись с его возрастом, к тому же мне было приятно, что он видит, что я одет так же, как он, – то есть подобающе.

– Вот, пожалуйста. – Он махнул рукой. – Выглядит отвратительно, но обставлена, и даже не без роскоши.

Мы стояли в маленькой кухне. Она была загромождена, грязна и плохо освещена лампой в виде цветка. Кухонный стол на самом деле был дверцей, опирающейся на два кухонных шкафчика. Справа от меня выдавался от стены очень большой буфет. На верху буфета стоял старый походный кофр, а на нем еще несколько саквояжей, которые упирались в потолок. Мне понравился кофр, он напоминал об океанских путешествиях. В углу кухни висел серебряный новогодний шар. Он сморщился, словно засохший фрукт, но все еще висел и, должно быть, являлся предметом обещанной роскоши.

Левая стена кухни представляла собой большое окно, через которое была видна гостиная.

– Позвольте показать вашу комнату, – сказал мистер Гаррисон. – И если вы не сможете вынести ее вида, мы больше не станем утруждать себя дальнейшей беседой.

По маленькой серпантинной дорожке, по которой только один человек мог пройти через хлам кухни…