Дорога на расстрел

Глава третья

Закончив трудовой день доведением до истерики и признанием еще одного шпиона, Вениамин отправился домой. Ему сильно, аж до неприличия сильно, хотелось спать, так что он даже ужинать не стал, а только привел в порядок обмундирование и обувь для завтра и свалился на диван. Расстилать кровать тоже не было сил, и даже укрываться не стал, легкомысленно понадеявшись на то, что на улице не зима. Это было опрометчиво, но пока что Михновский забылся неглубоким тревожным сном.

Ему бы еще менее глубоко спалось, если бы Вениамин знал, что за документы лежат на столе у Боряина и что именно в них написано. Первый документ из области требовал проверить, есть ли в городе лица корейской национальности и случаются ли среди них организмы, подозрительные по шпионажу и террору. В случае наличия их от Боряина требовалось представить список таковых, план оперативных мероприятий по работе с ними. Наум Мойшевич употребил пару определений, запомнившихся ему с речицкой юности. Их тогда произносил Хаим Гершковер в адрес сына, который захотел учиться в Питере и для того крестился.

Насколько Боряин помнил, в городе корейцев вроде бы не было. Корейские имена и фамилии ему не попадались в местных оперативных материалах. И вообще он с корейцами никогда не встречался, а информацию о них воспринял из пары прочитанных книг про гражданскую войну. Кажется, одна из них называлась «Бронепоезд 14–69», и там некий кореец-партизан, чтобы остановить бронепоезд белых, лег на рельсы перед ним, а чтобы не струсить и не удрать от путей подальше, застрелил сам себя. Но точно ли это был кореец, а не китаец и не монгол? Боряин точно не помнил, а из другой книжки узнал, что корейцы едят как-то приготовленную капусту, именуемую кимчи, которая, если протухла, то воняет до небес.

Ничего более специфического про корейцев он сказать не мог. Вот про китайцев – еще многое, начиная с воспоминаний о гомельском мятеже девятнадцатого года. Лежали их трупы вокруг отеля «Савой», который они охраняли от восставших полков бывшего царского генерала Стрекопытова[3]. Даже когда городская Советская власть в отеле сдалась, они отказывались сдаться и были убиты. Впрочем, сдавшимся капитуляция не сильно продлила жизнь. Пока коммунары шли к тюрьме, их всякая сволочь била, плевала в лицо, а потом, когда мятежники из города уходить начали, в тюрьме убили. Потом, при похоронах, люди пересказывали жуткие подробности убийства: одному так ударили прикладом по голове, что мозг вылетел наружу, а женщине, что в ЧК работала, сорвали скальп вместе с волосами.

Это же как нужно было рвать волосы вместе с кожей, чтобы обнажить череп! На заводах такое случалось, если работница волосы не подберет под косынку и приводной ремень от мотора их затянет, но одно дело мотор, а другое дело – вручную в тюремной камере. Или среди мятежников был гад с силою, как у вола? Скоро уж двадцать лет тем событиям, а до сих пор от них мороз по коже. Хоронили их, конечно, не в таком виде, как нашли, но жуткие подробности у всех были на устах. Поэтому, когда председатель ЧК Синилов приволок одного мятежника и застрелил прямо у свежей могилы, народ это воспринял с пониманием. В могилу легли трое изуродованных чекистов, так что один расстрелянный их убийца вполне свое заслужил.

Боряин усилием воли оторвался от воспоминаний и сделал в рабочем блокноте пометку, что завтра надо будет проверить по картотекам, есть ли в наличии корейцы на разных учетах. Кроме того, надо было уточнить у участковых милиционеров, живут ли такие люди в городе.

Вот вторая бумага вызывала ощущение, что когда ее берешь в руки, то это не бумага, а «гремучая, в двадцать жал змея двухметроворостая». Хотя это срабатывало чутье, а в ней всего-навсего предлагалось сообщить о компроментирующих данных на оперуполномоченного горотдела Михновского, обратив особое внимание на наличие родственников за границей, возможное участие в белых и иных антисоветских армиях и бандформированиях. Формально это только информация, но из-под нее, как из-под оттаявшего снега весной, может много чего вылезти. И не только для Михновского, но и для него.