Дорога в…

Думаете, удобно сидеть на узкой веточке, пусть и большого дерева? Нет!!! Ни разу не удобно. Вот нисколечко. Голодный, холодный, злой как чёрт. Сегодня у меня день рождения. Все готовились к нему уже месяц. Всё покупалось для нашей семейной вечеринки, на которую были приглашены только избранные. И поверьте, всё было бы отлично, но я проснулся на голой земле, в пижаме, пусть и теплой, но пижаме, и неизвестно где. Огромная рысь, кажется, оттуда и начала преследовать меня. И вот я здесь, уже чёрт знает сколько времени.

Ладно, представлюсь для начала, так сказать. Антон Шкварцев, финансовый директор. Я также и собственник компании, в которой работаю. Но далеко не все знают об этом. Скрываю это, чтобы жилось спокойно. Мои мать и отец считают, что зря, и что пора уже просто сидеть на пенсии. Мой возраст и то, что отец и мать всё ещё живы, удивляет на самом деле всех. Мы из долгоживущих, и я часто вывожу своих родителей в горы. А именно — на Алтай. Места там — закачаешься.

Вот и на своё пятидесятилетие я хотел сделать им сюрприз и подарить сертификат на кругосветное путешествие, но вот обломалось. Хотя, они увидят конверт с билетами и аннотациями, куда и когда. Только вот воспользуются ли?

— Шшшшшш… — зашипела эта тварь подо мной и начала обдирать ствол дерева своими когтями.

— Пошла вон!!! Тварь!!! Всю плешь мне проела!!! На, жри меня!!! Терпеть уже мочи нет!!! Я сейчас обоссусь. И на тебя, между прочим, а не на дерево. — облегчаю мочевой пузырь и закрываю от блаженства глаза. Как же я долго терпел. Тварь она. Но я так просто не сдамся. Не на того напала.

— Саная, Саная, молодец, девочка. Кого ты там поймала? Три дня тебя нет, бедолажка. Кушать хочешь, да? — слышу снизу человеческий РАЗУМНЫЙ голос и чуть не обливаюсь слезами. Это она-то бедолажка?

Хотел было выглянуть, чтобы показать себя миру и тому разумному, но слова застряли в горле. Внизу стоял огромного роста богатырь и гладил эту белую с кисточками на ушах тварь. А та мурлыкала ему в ладонь. Его следующие слова заставили меня врасти в ствол дерева.

— Вот сейчас поймаем твою добычу и оторвем тебе от неё ножку или ручку.

Мои глаза полезли на лоб, и рот искривился в немом крике. Вот она тварь!!! Еще и мою ножку получит? За то, что загнала меня, как дичь, на дерево? Врёте! Не возьмете!!! Да ни в жизнь!!! Меня?! Антона Шкварцева?! Обливаясь потом, тихо лезу вперед, вернее, вверх и очень даже успешно залезаю на самую верхушку.

— Ну, где же твоя добыча? Что-то не падает.

Чуть не сорвался от такой наглости. Я ещё и падать должен? Ни за что. Хотя, кто его знает. Сцепил замком руки за ствол дерева и зажмурил глаза от натуги.

— Санаечка, а зверя-то нет, не чую его. Хотя, вижу кого-то. Вот ведь чёрт. Ты кого загнала на дуб? Не иначе иномирца? Вот ведь сумасшедшая. — и уже, видимо, мне: — Эй, человече? Падай, поймаю. Ты уж не обессудь.

Открыл глаза и неверяще посмотрел вниз, а вот зря я это сделал. Высота была жуткая, и как слышал-то того богатыря, не пойму. Сейчас его голос, конечно, стал тише, но всё равно, различим и слышен.

— Падай, падай. Не боись, поймаю… только на меня целься.

Неужели, поймает? В голове всякие мысли, но знаю, что не сползу. Я, как кошка, влезаю только вверх, а назад не могу. Ну, вот не могу, и всё. Меня так часто специально задирали в детстве, зная мою слабость. А мать потом залезала следом и отдирала мои пальцы от дерева, потихоньку учила сползать. Но всё равно так и не научила.

— Пошел!!!

От его громкого рыка руки сами отрываются от дерева, тело моё срывается с верхушки, и слышу в падении, как богатырь орет благим матом:

— Не туда, не туда падаешь, твою ж мать!!!

А дальше темнота. Не поймал, видимо.

— О, как окривел, ну ты… Селинушка! Поди ж, опять ударил, а мне врёшь, что с высоты упал он. Вон, шишка какая на самом темечке-то. — рядом кто-то тяжко вздыхает.

— Ма, а он что, так и будет кривой ходить? — вздыхают уже с другой стороны.

— Ну, там отправим его куда, может к колдуну, али колдунье на Сохатую гору. Говорят, она нынче беременна и добро даже иногда делает. Колдун как бы не убил его, мелкий какой он и не приспособленный. Смотри, ручки нежные, а тело какое кривое.

Голос рядом:

— Так это от падения… того…

Голос его мамы с другой стороны вздыхает.

— Ой, и точно. От падения ведь. Сколько лет, не пойму, ему? А ты, Селинушка, не узнавал? И как зовут, может, знаешь?

Открываю глаза и мычу от боли в скуле.

— Не дергайся ты. Окривел ты, человече. Чем прогневал сына маво? — грозно спрашивает хрупкая изящная женщина. Она мельче этого Селина в два раза, наверное. А он рядом обрадованно засопел.

— Ага, говорить не можешь, да?

Моргаю глазами.

— Он не понимает, наверное, нашего говора. Ладно. Привыкнет. После колдуна начнет и на нашем балакать. У него все всё понимают. Видела и знаю. Так что зову его. А ты… м-м-м… как тебя и назвать-то не знаю.

Я пытаюсь выговорить свое имя, но скула и что-то в ней не дают мне и рта открыть. Челюсть свернулась, что ли. А ещё руку и бок не чую совсем. Словно каменные. Дверь хлопнула. Огромный детина понуро смотрит на меня.

— Ты это… прости меня… не хотел, не думал, что в другую сторону падать будешь. Кричал ведь, в меня целься. Ща вот отец опять накажет. Мы к нему только успеваем людей относить или отводить.

Смотрю на него гневно, или пытаюсь, по крайней мере. Но он, видя мой взгляд, начинает говорить не в тему.

— Колдун-то? А, да, он мой отец, мамка говорит, он обрюхатил её по договору. Хотел ведьму из дитя сделать, а родился я. Вот он и помогает, чем может. Иногда сувениры дает. Смотри, какой на днях дал. — и он вытаскивает откуда-то сбоку череп, маленький череп. Звезды в моих глазах сменились темнотой, и я вновь провалился в сон.

— Па, он не был таким кривым, слово даю.

Рядом громкий бас прогудел, как печная труба, выстуженным холодным голосом.

— Ага, не был. Не мне только это говори. Ты их всех притаскиваешь и приводишь от жалости. А мне приходится столько сил прикладывать, чтобы избавить их от страданий и мучений, не жилец он. Аксинья, уносите. Вон, на телегу бросай и в лес. Пусть волки хоть поедят нормально. А то совсем он измучился.

Мое лицо, наверное, перекосилось ещё больше, я замычал что есть силы и что есть мочи дернул всем своим больным телом, так что заорал нечеловеческим голосом. Аксинья завыла, как над покойником, то ли от страха, то ли от жалости. Селин замычал что-то тоже, и лишь колдун сложил руки на груди.

— А седым он был или только стал?

Замолчали враз все. Шею наконец-то отпустило, руки колдуна запорхали по моему телу, настойчиво тыкая в больные места, и вдруг он, изловчившись, дернул что-то во мне так сильно, всё во мне захрустело и заныло от боли. Закатывая глаза от боли и страха, что выкинут куда-нибудь, понял, что жить очень хочу, ну вот очень. Так хочу, что сделаю, что угодно.

— А что с его задом? Саная погрызгла?

И вновь глаза полезли на лоб, очнулся я перевернутым на живот. И руки, и ноги были перевязаны.

— Да не грызла она его. Он вроде не с кровью падал, хотя штаны спущены были, помню точно. А… точно, от страха он с высоты той, наверное…

Но голос колдуна уже тише спросил:

— Сколько он на том дереве сидел?

Селин ответил быстро и точно:

— Три дня. Думаешь, терпел, па?

Колдун ответил медленно:

— Я б не терпел, я бы на кошку ссал, от злости. А она, вишь, высоты боится. Это его и спасло. Грызет она таких мелких. М-да, седой да молодой. Значит, штаны спустил, а надеть забыл. Ты, наверное, и появился. М-даааа… делаааа… На-ка, вот, дерни тут. Ветка, что ли?

Из моего тела что-то дернули родное, и я испустил вой.

— Сынок, это мясо, не дергай его, дома пожрешь. Вон, кусок дерева торчит, видишь? Эх, толку от тебя, людей только губишь. Руки прочь, я сам. Мне трупов и так хватает, подпол полнехонек, по твоей милости, между прочим. — и уже пародируя голос Селина, да так точно, сказал: — С дерева он упал, не успел я его перехватить, говорил ему, на меня метить… вот и верь после этого людям.

Что-то кольнуло, и я, ойкнув, завыл, когда на больную рану в ягодице полилось что-то, шипящее на моем теле.

— Ничего, ничего, зарастет, как на баране. Говорить можешь?

Я закивал, пытаясь разглядеть свой зад, но боль не дала.

— Да не дергайся ты, не дергайся. Просто говори, если можешь. А то, может, у тебя уже и мозгов-то нет. Зачем я тебя лечу. Вон, волкам кину. Они враз сытыми станут и без боли порвут. Я уж заговорю тебя от боли-то. Нам тут глупые не нужны, сына моего за глаза хватает. Мужеложца ещё в придачу.

Слова этого я не знал, но затарабанил:

— Антон я, Шкварцев. У меня день рождение сегодня, ой, вчера или позавчера должно было быть. А я тут проснулся. А тут рысь такая с ушами.

Вновь что-то кольнуло, и я заверещал уже почти на женской ноте:

— Билеты родителям купил в путешествие, чтобы весь свет осмотрели. Им за стоооо уже будеееет. Больнооо, твою ж мать!!!

Голос колдуна прошептал у уха:

— А задница у тебя — что надо. Значит, говоришь, путешествие намечал?

Я закивал быстро.

— Па, он что, наш язык понимает?

Голос Селина заставил меня умолкнуть, я со страхом посмотрел на него.

— Па, а чего он так боится?

Колдун прошипел:

— Тебя все деревенские боятся. А на городских воротах стража и вовсе не впускает. А ты про мелкого паренька спрашиваешь. Конечно, боится.

Я кое-как спросил, давясь от страха:

— А что такое мужело… цство?

Оба переглянулись, и Селин внезапно покраснел, как маков цвет, и тут же вышел за дверь.

— Ну, это он пусть сам тебе объясняет, хотя, он сначала покажет, а потом пояснит. Так что я сразу скажу. Любит он свой, наш, пол, значит. Ясно? Усек?

Киваю меленько, и так чуть в обморок не свалился, а что же было бы, если бы он мне не пояснил. Но другая мысль выскочила вперед первой, и я поспешил её озвучить:

— А я ведь не парень, а вашего возраста буду. Мне уж шестой десяток пошел.

Тот рассмеялся и, разогнувшись, посмотрел на мой зад.

— Так, с твоим задом всё в порядке. М-м-м, значит, к Селину спиной не вставай, не наклоняйся, значит, и в баню с ним не ходи ни под каким предлогом. Заломит! Так, дальше. — он взглядом профи осмотрел меня и сказал, быстро беря меня за бок двумя руками: — Не орать! — и быстро перевернул меня. Я и пикнуть не успел. — Ну, я бы тебе и двадцати не дал. Хорошо сохранился. Хотя, волос седой, таким и был?

Пожимаю плечами.

— На-ка вот, выпей. Аксиньюшка оставила. А Саная, кошка их цепная, может на тебя напасть. Осторожнее будь.

Я посмотрел на колдуна и только сейчас увидел, что глаза у колдуна были разные. Один голубой, другой карий. Темноволосый, с тонкими седыми прядями по вискам и словно небрежно стянутым хвостом почти на спине. А лицо было хищным, зубы, что он сейчас оголил в улыбке, острые и, словно у пираньи, полукругом. Мороз по коже прошелся, когда он спросил вкрадчиво:

— У меня ночевать будешь?

Сразу вспомнилось, что подвал у него забит покойниками под крышку. Но ведь где-то я ночевал, когда был без сознания. Не верю я, что один день так прошел. Если к Селину попрошусь, он может состоянием воспользоваться. И колдун, словно прочитав мои мысли, ответил нехотя сам:

— Нельзя тебе у меня, луна нынче полная. Зверь гулять пойдет разный, приблудный. Зайти ко мне может. Не рискну тебя у себя оставить. По хорошему говорю, честному. Вижу, ты — мужик умный и поймешь меня правильно.

— Боюсь я сына твоего, а звать вас как?

Он усмехнулся.

— Имен у меня много. Вергусом зови, и то верно тоже будет. — Потом, поразмыслив и посмотрев на меня пристально, оглядев с головы до ног, спрашивает так ехидно: — Сын говорил, ты иномирец? Чужак в наших краях?

И до меня доходит, что я не знаю вообще, где я? И словно только проснувшись, оглядываю комнату, в которой я был всё это время. Большой комод посередине стены и кровать у другой стены, где я и лежал. Шкаф во всю стену. Да занавески на окнах до пола, зеленые с чем-то розовым.

— Встать-то можешь? Болезный? — спрашивает меня колдун Вергус. Пожимаю плечами. И запоздало мыкаю:

— М-м-м… м-м-м… а где я? В каком городе?

Он с улыбкой оскаливает вновь свои клыки, и меня снова прошибает морозом.

— Так в семи верстах город будет Удгар. Недалече, если сильно-то напугать. — видя, как я съежился, смеется громко. — Да шучу, шучу. Не погоню я тебя, покамест не вылечишься. Но вот запереть — запру. А то ходют тут всякие. А мне потом расхлебывай. Ты только дверь никому не открывай. Я поговорю ещё с тобой по душам, но не сейчас.

Киваю ему и не выдерживаю:

— Я и встать-то не смогу, не то, что открыть дверь.

Он усмехается.

— А звуков боишься разных? У двери могут выть и стучать очень сильно.

Смотрю на него с испугом. Он и сам напряжен. Я не выдерживаю и вновь киваю.

— Мне некуда идти.

— Знаю, но от меня тебя никто не примет. И тем более, от сына. Аксинья уже в город уехала. Знает, что сейчас начнется тут у нас с этой луной. Лишь ко мне, да с Сохатой горы Анка может. Но тебе к ней ни-ни. Она ребенка ждет, злая очень.

Было странное ощущение, что я схожу с ума. Все говорили абсолютно одни и те же вещи, но с разным выводом.

— Ты как относишься к тому, что у нас плохо относятся к сексу между мужчинами?

Мне-то плевать было в общей сложности на это, лишь бы меня это не касалось. Я тот, кто вырастил детей, причем не своих, как оказалось после признания моей супругой сего факта перед смертью, но и с ума от этого не сошел. Наоборот, как любил двух сыновей, так и продолжил их родными считать. Решил, что моя помощь и поддержка более необходима именно сейчас. Иначе кто же им поможет, когда и они узнали об этом? А вот они смотрели на меня почему-то виновато. Но я знал, что они теперь финансово полностью обеспечены. Мои знания рынка и вклады в облигации и акции не оставят их без копейки на многие года. А недвижимость, что я купил их детям, своим внукам, пока ещё совсем малышам, и подавно.

Дверь хлопнула, и где-то в недрах этого дома я услышал тихое шипение Селина:

— Пап, ну что, ты доволен?! Думаешь, он поверит тебе, что ты такой добрый и хороший? После первой ночи он сбежит. Так что всю полную луну ты будешь один. Со своими тварями. Ни один иномирец не остается с тобой дольше, чем на два дня. И этот сбежит.

Я задрожал всем телом и зачем-то накрылся с головой одеялом. О чем они там спорят? Обо мне? Вот твари, я не первый у них. И по ходу, не последний. И кошка эта долбанутая, высоты боится, а ещё рысь называется. Хотя, если подумать, то пусть я в другом мире. Хотя тоже не факт. И может у них тут кошки такие, как рыси — обыкновенные. С кем же поговорить об их мире? Эк меня угораздило. Еще и окривел. У нас насчет окривел говорят, когда пчела укусила, а тут, когда ударился, и кости сместились. Как и не помер-то. Вон ветками как рвало меня. Вся пижама была порвана, а уж штаны. Я помню, что одевал их… или нет? Ай, ладно, не суть. Главное — жив. Всё остальное — фигня. Теперь выживать надо, а то окажусь в подполе этого колдуна. И имя-то сразу забылось почему-то.

Дверь тихо скрипнула, и я тотчас откинул с лица одеяло. В комнату вошел Селин.

— Я хотел извиниться, ты это, прости. Я ведь не со зла. И мне надо было нести тебя Анке. Она бы…

Я перебил его хрипло:

— Спасибо, не надо, не подходи. Я буду кричать.

Но тот, словно и не слыша меня, всё равно сел рядом с кроватью и, глядя на меня, жалобно спросил тихо:

— Что… больно, да?

Мотаю головой и сдержанно вновь отвечаю:

— Все хорошо, спасибо. Не волнуйтесь о моей судьбе. И спасибо, что… оставили живым.

Он радостно хлопнул меня по колену, и там сразу что-то щелкнуло. Я взвыл дурниной. Колдун примчался тут же.

— Ты мне опять работы прибавляешь? Почто ему ногу сломал?

Боль была невыносимой.

— Сын, уходил бы ты по-хорошему. Смотри, опять человека обидел. Ты словно малыш, играешься с хрупким человеком. Да отойди ж ты, отойди!!! — требовательно кричал колдун, пытаясь перекричать мой вой. Потом посмотрел на меня, и я, замолчав на миг, вновь заорал уже от страха.

— Антон, хорош орать. Ну, сломал. Ну, бывает, главное — не вырвал с корнем тебе ногу.

Вот теперь я закивал быстро и застонал, прикрывая рукой больную ногу.

Селина уже не было, когда я очнулся. Зато изрядно уставший колдун, смахнув пот со лба, прошептал не своим голосом:

— Ну всё, вроде. Бегать и танцевать пока не сможешь, но ходить сможешь точно. И ещё, бегун, вон, на столе еда и питье. Завтра… если доживешь и не сбежишь, принесу ещё. Через пять дней отвечу на все твои вопросы и стану другом навечно. А пока отдыхай.

День первый. Колдун и его твари.

Смешной какой, а лицо тоже такое маленькое. И ведь Селина нет рядом. Можно поиграть с ним, как думаешь? Хозяин не будет ругаться? — в темноте, что навалилась внезапно, я услышал этот разговор.

— Вы кто? — шепотом спрашиваю. И лишь писк в ответ.

— Он нас понимает! Хозяин убьет нас и отдаст Селину играться.

Дверь хлопнула и закрылась на ключ, провернувшийся на несколько оборотов. Обороты прошли очень громко, и кажется, звучали в тишине дома набатом. Рядом вспыхнули огоньки, и я чуть было не заорал от ужаса. Но это зажглись две свечи. Выдохнул и потянулся к ним, чтобы поставить их ближе. Нога и не болела уже, рука цапнула воздух возле огоньков и стукнулась о что-то твердое. Деловито пощупал нечто и оценил. Предмет неодушевленный, плотный, ровный, края словно отполированные. Гладить одно удовольствие. А вот чуть выше наткнулся на мех и замер. Это ещё что такое? Свеча дрогнула и засветила ярче, осветив всю комнату. Я увидел перед собой огромную морду ящера с рогом и вскрикнул, едва он мигнул одной свечой-глазом. Свет исходил из глаза, но как-то странно. Словно его взгляд пылал, а не сам глаз. Взгляд у него был немигающим и уверенным.

Падаю, кажется, в обморок. Это уж слишком. Но тотчас меня хлопают по щекам.

— Антоша?! Ну, хватит. Всё хорошо. Привиделось тебе всё, забудь. Сплюнь и забудь.

Передо мной сидел с озабоченным лицом Вергус. Гляди ж ты, и имя сразу его вспомнилось.

— Что хоть видел-то? — лицо колдуна, казалось, ожило, он был румяным и пресытившимся. Но всё равно смотрел на меня как-то странно и испытывающе.

— Свечи, думал, а там, такая морда… будто ящер или не ящер, а рог такой.

Тот, выдохнув, покрутил головой обеспокоенно и переспросил внезапно осипшим голосом:

— Уверен? Имя свое он назвал тебе?

Мотаю головой.

— Так мне не показалось?

Тот, отведя взгляд, выдавил:

— Не, не показалось. Увести тебя надо. Иначе уведет он тебя. И я ничего не смогу сделать. Он что-нибудь сказал? Тронул?

Мотаю вновь головой.

— Не, это я его трогал, морду гладил, оказывается. — и уже почти плача, в голос с подвыванием, спрашиваю: — Так что, это настоящее? Это настоящее было?

Тот кивнул и сказал глухо:

— Сам Князь Тьмы к тебе наведался. Но ты не переживешь его. Ходить-то сможешь? Главное, он не пометил тебя. Пойдём, пойдём. Мне не нужен такой гость. Иди куда-нибудь подальше. Вон, в телегу садись, она тебя к деревне увезет, там, может, кто и подберет тебя. Вот ведь напасть на мою голову свалилась, чем и привлек только внимание самого Князя. Чур меня, чур. Он точно метку не оставил?

Растеряно и потеряно мотаю головой. Кое-как сажусь и к своему удивлению понимаю, что практически здоров. Но печет что-то на груди. Чуть не рву ногтями кожу, и тотчас колдун отнимает мою руку от груди. Охает и сквозь зубы цедит:

— Вот она, метка его.

Удивленно смотрю. На груди что-то, по виду напоминающую тату…