Дороже всякого золота

— Мало, Иван, в Нижнем часов перепортил, за петербургские принялся? — У Михайлы Андреевича, должно быть, поход увенчался успехом, он шутил: — Прежде-то, Семеновна, ходили часы?

— Да как же им не ходить! Большие деньги плачены.

— Теперь взамен часов Иван вам петуха купит. Пущай кукарекает, время докладывает. Он богатый скоро будет. Матушка-царица его на работу в академию пригласила. Важный будет! Да не пужайся, хозяйка, такие часы он как орешки щелкает. Давай лучше самовар па стол.

Иван Петрович собрал часы как надо. На стенку повесил. Толкнул маятник. И пошли они, затикали… Растаяла Бородулина:

— И-и-и ты, батюшка Иван Петрович, к самому Кесареву ступай. Он тебя к делу определит.

«Может, и впрямь к Кесареву сходить? Пока суд да дело — присмотреться к механическим палатам».

На следующий день Иван Петрович дошел в Академические мастерские. Погода была ветреная. Вдоль Невы, посвистывая на глыбах льда, неслась снежная пыль. Иван Петрович еще не видел город по-настоящему. Да и не наглядишься много, когда холодный ветер до костей пробирает. В Нижнем и роднее и теплее…

Петр Дмитриевич Кесарев был молод и нечванлив. Встретил нижегородца как старого знакомого:

— Наслышан о вас. Как же, как же! И о часах знаю.

При обходе палат заметил Иван Петрович: исподлобья смотрят на него люди, с недоверием. Чего, мол, праздно шатается и кто такой? Уйти бы ему, но глаз не оторвать от станков. Вот токарные с жестким креплением резца, вот копировальные — металлический палец ходит по копиру и передает все узоры на металл. Кажется, просто, а сколько ума вложено!

Зачастил Кулибин в Академические мастерские. Дня не пройдет, чтобы не завернул к новому дружку — Кесареву. Попривыкли к гостю и работные люди, только длиннополый кафтан и борода вызывали насмешки.

— В старую веру, что ль, склонять нас приехал?

На выручку приходил Кесарев:

— Будет вам лясы точить! По делам, а не по одежде о человеке судить надо.

— Так пусть он дело-то и покажет.

— Дайте срок! Человек металлические зеркала для телескопа вручную шлифовал. В медной форме с песочком. Потом доводил их жженым оловом до высокой чистоты. Вы спросите, сколько от такой работы Иван Петрович мозолей себе набил?

— Обошелся, — улыбался Иван Петрович.

— А часы с музыкой?! — продолжал Кесарев.

— Так мы разве чего? Может, и вправду художник отменный, только показать бы работу-то.

С каким удовольствием Иван Петрович сбросил бы кафтан, засучил рукава рубахи и принялся за дело, но академические порядки требовали: сначала принять присягу. С завистью смотрел мастер на удивительной работы компасы, астролябии, нивелиры, инструмент для черчения.

Петербургская академия в то время пользовалась всемирной известностью. Здесь снаряжались экспедиции в глубь России и морские плавания. При академии была своя типография, которая издавала труды Ломоносова, Эйлера, Крашенинникова, Гмелина, Эпинуса.

Первого апреля Екатерина приняла своих «старых знакомых» в Зимнем дворце. Поднимаясь по мраморной лестнице, Иван Петрович подумал: «Эти бы деньги, что пошли на убранство дворца, да пустить на постройку машин, на обучение людей грамоте и ремеслам».

Иван Петрович написал новую оду — о приезде Екатерины в Нижний. Костромину она понравилась.

— Златоуст ты, Ваня. Складное слово государыне сказать — все одно, что товар выгодно продать.

— Какая там выгода… — отмахивался Иван Петрович.

— Молод ты еще. Часы твои или гляделки матушка где хочешь купить может. Из-под земли ей достанут. А вот похвальный стих попробуй найди… Ей лучшего и не надо.

Не по душе Кулибину такой разговор. Не сочинитель он. Да и выгоды не ищет. Часами он мог простаивать у станков, которые были изготовлены Нартовым. Вот где настоящее художество. Каждая деталь к месту да так чисто сделана, что глаз не оторвешь. И еще была одна особенность у станков: украшены они резьбой по дереву и по металлу. Такой станок хоть в терем, хоть во дворец ставь. Эти художества были близки и понятны Ивану Петровичу.

Оду Екатерине пришлось читать. Костромин с самого приезда предупредил графа Орлова, что у них стихи во хвалу императрицы имеются.

Екатерина слушала оду, слегка кивая головой. Как и в первый раз, похвалила сочинителя. Спросила у Михайла Андреевича о делах торговых.

Потом показывали художества. Костромин сам подал императрице часы «яичной фигуры».

— Я совсем не умею с ними обращаться, — сказала Екатерина.

Орлов легонько подтолкнул Кулибина. Иван Петрович волновался. Нужно было подвинуть стрелки, чтобы в часах началась мистерия и зазвучала музыка. Пальцы не слушались. Екатерина сказала:

— В прошлый раз часы не были совсем готовы. Теперь можно их окончательно показывать?

— Да, ваше величество, часы в полной исправности, — во рту у Ивана Петровича пересохло, говорилось трудно.

Наконец стрелки подвинуты. Минутная приближена к двенадцати. Кулибин положил часы на ладонь Екатерины. И вот створные дверцы на часах распахнулись. И открылся дивный зал, в котором подобие гроба господнего и два стража стоят около него с копьями. Через полминуты появляется ангел, и тут от гроба отваливается камень, стражи падают ниц. Еще через полминуты являются две жены-мироносицы, и с их появлением вызванивается стих.

И сценка и музыка повторяются каждый час!

Екатерина смотрела на мистерию с восхищением.

— Я довольна вами, господин Кулиби…

— Кулибин, — подсказал Орлов.

— Разумеется, — повела бровями Екатерина. — Ку-ли-бин. Распорядитесь, граф, эти часы и приборы поставить в Кунсткамеру. А за усердие наградите преданных мне людей.

Михайло Андреевич упал на колени.

— Матушка-благодетельница, детям, внукам закажем…

Иван Петрович тоже опустился на колени, склонил голову в поклоне.

Принесли на подносе два равных мешочка с деньгами и кружку с золотым барельефом Екатерины.

Один мешочек оказался в руках Кулибина, второй и кружку подарили Костромину.

— Ну все, Ванюша, заживем мы теперь с тобой, — говорил Михайло Андреевич, когда вышли из дворца. — Вон как щедро матушка нам по тысяче отвалила. С такого на лучшем рысаке можно к дому-то подкатить. Покатим, а? Ты гляди, чтобы деньги-то не вырвали. Здесь воров — пропасть. Спрячь под кафтан, к душе поближе.

— Возьмите их, Михайло Андреевич, потом посчитаемся, сколько я вам должен.

— Да ты что? — опешил Костромин. — Нешто я свое не взял? Не дури, Ваня, на что сам жить будешь?

Но Иван Петрович был уже далеко. Ветер полоскал его длиннополый кафтан, такой отличный от петербургской моды.

Михайло Андреевич пожал плечами, сунул за пазуху деньги и, придерживая их рукой, пошел к Адмиралтейству. Там он нанял дешевого извозчика и поехал к Бородулиной. «Скромнее-то оно лучше, — размышлял Костромин, — людей на грех не наведешь». Он был доволен собой, хотя и ничего не сделал для своих единоверцев…

Иван Петрович шел без цели и, как оказался на Семеновском плацу, не помнил. А там бьют барабаны. Строй солдат обступила толпа.

— Что происходит? — спросил Иван Петрович у бородатого мужика в армяке.

— Солдатика учат, — отозвался мужик. — Убег. Дезертир, стало быть. Теперь далече не убежит. Секут как Сидорову козу.

— Почему убежал-то?

Мужик с любопытством посмотрел на Ивана Петровича.

— А ты бы остался? Эвон какой с ангельским терпением нашелся!

— Так засекут…

— Лучше разом конец, чем всю жизнь мучиться.

— Да, да… — рассеянно сказал Иван Петрович, удаляясь от толпы.

Какое-то время еще стучали барабаны. Потом смолкли. Мимо потянулись люди. Кто-то тронул Ивана Петровича за рукав:

— Возьми, заезжий, ножичек, задешево отдам.

На ладони оборванца лежал перочинный ножик. Иван Петрович сразу признал его: это был тот самый, что подарил он когда-то Семену из Усад.

— Где взял? — ухватил Иван Петрович парня за лохмотья.

Оборванец испуганно захлопал глазами.

— Не украл, вот те крест… На нем, гляди, от зубов отметины. Заместо удилов держал он его, вот и не кричал.

— Засекли?

— Богу душу отдал. Когда солдатика на телегу бросили, выпал ножик-то.

— Да ведь это же Семена убили?!

Иван Петрович побежал на то место, где недавно сыпалась барабанная дробь. На пустынной площади ветер гонял пучок сена, будто заметал следы преступления.

В Академических мастерских Иван Петрович сошелся со многими мастеровыми. Нравился ему рассудительный Игнат Петров. Говорили, что взял его в мастерские Ми-хайло Ломоносов. Приходил Игнат на работу раньше других, вставал за станок и упрямо шлифовал линзы.

— Чистые стекла у вас получаются, — сказал как-то Иван Петрович.

Игнат пожал плечами: какие, мол, есть.

— Приходит сюда господин Эйлер?

— По его указанию работаем. Ахроматические телескопы и микроскопы. Прежде таких в помине не было.

Станок у Игната прост, походит на гончарный круг. Иван Петрович смекал, что если увеличить скорость вращения и повысить давление на форму, то и лучше и быстрее можно получать линзы. Опыт у него тут был.

— Строго спрашивает Эйлер-то?

— А что спрашивать? Как умеем, так и делаем. Вон Иван Иванович Беляев от отца здесь дело принял. А отец его еще при царе Петре работал. Набили руку. К нам, что ль, мил человек, в оптическую палату тебя определят? Кесарев сказывал, будто ты телескопы не хуже аглицких изготовлял.

— Всего один. Купец в Нижний к нам привез микроскоп да телескоп, а еще электрическую машину. Вот я и попробовал подобные им сделать.

— Ну и как?

— В Кунсткамеру велено поставить.

— И зеркала сам отливал? — спросил Игнат.

— Сам. Для чистоты полировки жженое олово на деревянном масле применял.

— Наши академики чего только не выдумывали, особенно Крафт, а флинт и кронглас не получаются. Сын-то старого Эйлера, Альбрехт, из Лондона такие стекла выписывает. Был бы жив Михайло Васильевич!

— Добрую память оставил?

— А то как же. Когда фабрику в Усть-Рудицах зачинал, бывало, сам везде первым. Скинет камзол, рукавицы сбросит — и пойдет глину да каменья в корзины бросать. Это когда на Рудицах плотину ладили. В тридцать сажен матушку вымахали. Опосля на ней водяную мельницу поставили — и тоже все сам. В первых академиках ходил, а работал с мужиком рядом, не гнушался. Бывало, сядем на отдых… «Эх, — говорит, — братцы, жаль, жизнь коротка: понастроить бы фабрик по всей России».

Это чтобы разным немцам раз и навсегда по носу дать. «В нашей, — говорил, — земле богатства на всех нас с избытком, только бери да пользу имей». В Усть-Рудицах Михайло Васильевич большое стекольное дело завел. Всех цветов стекла получал. Простых людей умел, тоже сказать, привечать. Те, кто с понятием к ремеслу. Мотря Васильев был, Ефимка Мельников — эти больше по художественной части, а Петрушка Дружинин — по граненому стеклу первейший мастер. Такие украшения мог делать — самой царице надевать в пору. Только наше-то мастерство промеж господ баловством считается, немецкому, вишь, с давних пор поклоняются. Деньги большие платят — только подай им заморское. Умные-то немцы сами глядят, как бы им русской работы что раздобыть. Эйлера-то нашего знаешь? Пришел к нашим мастерам и говорит: «Сделайте для моей Гретхен алый стеклярус, чтобы в нем она самой красивой была». Ну, наши ребята, понятное дело, постарались. А он, когда взял в руки художество, прижал к самому сердцу и говорит: «Спасибо, люди хорошие, то будет дочери моей свадебный подарок от великих мастеров русских и ученого великого Михайлы Васильевича Ломоносова». А Михайло Васильевич уже покойным был. Если бы не он, быть бы мне и по сей день в крепостных. Хотел он на фабрике барометры да термометры в большом количестве ладить. Вот и взял меня в обучение. Приглянулся я ему, видать. И то правду скажу, в роду нашем издавна художеством занимались, только по камню больше.

По сердцу приходились Ивану Петровичу такие люди, но как доказать им, что он тоже художник? Царица хотя и наградила его щедро, но граф Владимир Орлов не спешил брать его в мастерские. Давно уехал купец Костромин, давно сломало лед на Неве и унесло его в залив, давно навели мост на барках, соединив Васильевский остров с Адмиралтейской стороной, а Иван Петрович все еще находился в неопределенном положении. Он теперь знал всех людей в механических палатах, изучил заказы, видел, каких станков недостает. Приходя на квартиру, он чертил эти станки на бумаге, продумывал до детали. Два звучных слова крутились в голове — флинт и кронглас. Иван Петрович даже пытался подобрать к этим иностранным словам русские рифмы «флинт — винт», «кронглас — возглас». Да, на свете прожито уже 34 года, возраст немалый. А что сделано? Единственное, чем мог гордиться мастер, — это часами «яичной фигуры».

Только к концу лета 4769 года Кулибин был допущен к экзаменам. Ему предложили у всех на глазах изготовить электрическую машину. В то время в Академических мастерских научились делать шаровые и дисковые электрические машины. Шаровые состояли из стеклянного шара и амальгамированной кожаной подушки. При вращении шара и трении его о подушку получалось статическое электричество. В дисковых электрических машинах шар заменял стеклянный диск. Изготовить такие машины Ивану Петровичу не составляло большого труда. Со свойственной ему аккуратностью он сделал шаровую электрическую машину. Академическая комиссия дала заключение: «Для лучшего успеха находящихся в Волновом доме от Академии наук зависящих художеств и мастерств принять в академическую службу на приложенных при сем кондициях нижегородского посадского Ивана Кулибина, который искусства своего показал уже опыты, и привести его к присяге».

Перед тем как появиться этому документу в журнале, Иван Петрович подал на имя директора графа Орлова прошение, в котором брал на себя обязательство изготовления телескопов с металлическими зеркалами длиною от двух до пяти футов. Сверх того он «имеет желание испытать себя к сделанию телескопа длиною в 12 футов». Кулибин обещал изготовлять микроскопы и другие приборы, наблюдать и ремонтировать все часы академии, обучать «художников из той инструментальной палаты или из других мест». Иван Петрович просил лишь об одной для себя льготе: «Ходить в инструментальную палату каждого дня поутру и быть до полудни, а после полудни для сыскивания выдумкой вновь художественных дел, как для академии, так и для моих собственных надобностей, дать мне свободу до вечера каждого дня». То есть Иван Петрович просил время для творческой работы. В кондиции было учтено это требование, однако это была только формальность. На самом деле Иван Петрович так загружался работой, что, не будь у него большой собранности, едва ли бы мы смогли назвать Кулибина пионером многих открытий. Чтобы понять, на каких условиях принимался Иван Петрович в академию, мы приведем полностью документ:

«Кондиции, на которых нижегородский посадский Иван Кулибин вступает в академическую службу, а именно:

Будучи ему при Академии,

1-е, иметь главное смотрение над инструментальною, слесарною, токарною, столярною и над той палатою, где делаются оптические инструменты, термометры и барометры, чтобы все работы с успехом и порядочно производимы были, оставя непосредственное смотрение над инструментальной палатой елеву Кесареву.

2-е, делать нескрытое показание академическим художникам во всем том, в чем он сам искусен.

3-е, чистить и починивать астрономические и другие при Академии находящиеся часы, телескопы, зрительные трубы и другие, особливо физические инструменты, от Комиссии к нему присылаемые, а мелочные дела, кои до принятия оного Кулибина исправляемы были находящимися при Академии художниками, те и ныне они же исправлять должны.

4-е, для отправления препоручаемых ему дел от Академии должен он быть в механической лаборатории до полудни, а послеполуденное время оставляется на его собственное расположение, однако с тем, чтоб временем и после полудни приходил в препорученные ему палаты для надзирания, все ли художники и мастеровые должность свою и порядочно ли отправляют. В работах, которые он, Кулибин, для Академии исправлять будет, в помощь употреблять ему академических служителей, а при работах, кои он для себя будет делать, дозволяется ему употреблять вольных. В бытность его при Академии определяется ему жалованье 350 рублей в год, начиная с 1-го января 1770 года, и для удобнейшего отправления должности своей отвесть ему при механической лаборатории квартиру. Сверх сего, ежели из определенных к нему для обучения мальчиков доведет он одного или некоторых до такой в художестве своем степени, что они сами без помощи и показания мастера в состоянии будут сделать какой-нибудь большой инструмент, как, например, телескоп или большую астрономическую трубу от 15-ти до 20-ти футов непосредственной доброты, тех, что по свидетельству Академии оный в дело употреблять можно будет, то за каждого мальчика Академия обещает ему в награждение сто рублев, а ежели кто из приданных ему для обучения сделает инструмент, добротою равный тем, каковы он сам делает, тогда Академия обещает ему большее награждение, глядя по инструменту, который сделан будет. Впрочем, волен он, Кулибин, оставить службу при Академии, когда заблагорассудит».

Этот документ Кулибин скрепил следующей подписью:

«Предписанные мне в сих кондициях должности со всяким моим усердием и ревностию и как того присяга моя требует исполнять обязуюсь и буду. Января 2 дня 1770 года. Нижегородский купец Иван Кулибин».

В тот же день механик был приведен к присяге. Начался новый период в его жизни.

Ночь Иван Петрович спал плохо. Думалось о работе в — мастерских, о карманных планетных часах, о машине с вечным движением. Какая это будет машина? Сколько потребуется зубчатых колес, чтобы передавать незатухающее движение? Будет такая машина — запрягай ее в телегу. Она может приводить в действие станки, двигать водоходы. В часах механизм толкает пружина. Маятник в часах без пружины или противовеса останавливается. Противовес — это груз, заставляющий вращаться зубчатое колесо механизма. Замкнуть вращение зубчатых колес, пустить движение по кругу…

Заснул Иван Петрович под утро. Видит: из лесной чащи выбегает Олень с ветвистыми рогами. Сам статный, головка гордая. Остановился неподалеку, копытцем стук-стук.

— Пришел я к тебе, Иван-мастер, хоть ты и сделал пока только одни знаменитые часы, но таких ни один художник на всей земле пока не сделал. Большой тонкости работа. И за это оставил бы я тебе золотые рога, но настоящему мастеру не нужно золото. Мастеру нужна долгая жизнь, чтобы успеть показать все свои художества и научить других. Ты слышишь, Иван-мастер?

— Слышу, слышу, — спешит заверить Иван Петрович.

И вдруг исчезает Олень, а вместо него Ванюшка Шерстневский верхом на помеле. Сидит, шапкой машет, кричит что-то. Оторвался от земли и пошел кружить, а сам хохочет, голову запрокинул. «Леший этакий!»

Только глаза открыл Иван Петрович — наяву Шерстневский:

— Едва нашел тебя, учитель. Спрашиваю по улице: «Где великий мастер проживает, которого сама царица из Нижнего велела привезти?» — «Не знаем», — говорят. «Как так не знаете? Ивана Петровича Кулибина не знаете? Погодите, он вам такого понатворит». У сторожа в академии только и узнал, где старообрядец в длинно-полом кафтане проживает.

— А ты, Ванька, настоящий бес. И во сне я тебя на помеле видел.

— Эх, если бы, Петрович, ведьма какая помело мне свое на время уступила — весь свет бы облетал. До тех пор бери меня, Петрович, к себе в мастерские, верой-правдой служить буду.

Третьего января Иван Петрович вошел в мастерские начальством. И мастера и ученики встречали его поклонами. Может, кто и не хотел, чтобы мастерскими управлял заезжий, но внешне не выдавал себя. К тому же предшественником Кулибина был Рафаил Пачекко. Человек совершенно чужой и бестолковый. При нем механическими палатами руководил главным образом мастер Чижов. Чижову за малое жалованье суетня надоела, и он с большим удовольствием вручил Кулибину журнал с записью изготовляемых и ремонтируемых приборов и инструмента. В журнале оказались десятки наименований: часы солнечные с компасом, микроскоп нового манера, полуторафутовые грегорианские телескопы, шестидюймовый микроскоп, весы точные, глобус из красной меди…

В обед, когда Иван Петрович писал академическому начальству о том, что из заказанного уже сделано и что будет изготовлено в ближайшие дни, подошел Игнат:

— Извиняй, Петрович, хочу тебе сказать кое-что. Здесь у нас ухо востро надо держать. Обжулили тебя по неопытности. Они тебе 350 рубликов в год пожаловали, а работу за троих навалили, в то время, как Рафаилка ежегодно 500 рубликов получал — при дармовой квартире, отоплении и освещении. Да еще академия для него человека содержала в услужении. Вот и прикинь, Петрович, во что обходился академии этот Пачекко? А тебе еще за часами смотреть. Мастер Томус эту работу за сто пятьдесят рубликов справлял. Ну и главная твоя работа за мастера Чижова! Так что крепко тебя нагрели, Петрович. Квартиру дали, а о дровах даже не заикнулись. Хотя матушка-зима вон как берет до нутра.

Понимал Иван Петрович, что обвели его вокруг пальца. Костромин бы сказал: «Как отец твой простофилей был, так и ты у него растяпа». Надо было привозить семью из Нижнего, обосноваться хозяйством. Вспомнил Иван Петрович сон с золоторогим Оленем: «Настоящему мастеру не нужно золото…» Всюду — и на базаре и в лавках — такие ужасные цены. Город строится. Людей нагнали полным-полно. Невмоготу окрестным крестьянам всех прокормить. Вот и растут на все цены. А жалованье в два раза ниже положили. Между тем работы было столько, что успевай поворачивайся. И скоро Иван Петрович понял: определенное ему после полудня время останется только на бумаге. То и дело приходили в мастерские ученые, требовали ускорить изготовление или ремонт приборов. Постоянно снаряжались экспедиции, для которых спешно делали инструмент. Военное ведомство требовало оснащать корабли приборами. Кроме этого, академическое начальство хотело иметь от мастерских доход. Поэтому приходилось изготавливать термометры, барометры, зрительные трубы для продажи. Академик Фус, выпучив глаза, спрашивал:

— Почему все только и занимаются телескопами, будто науку интересуют одни звезды? А в микроскопах тысячи недостатков.

Вместе с Леонардом Эйлером Фус разработал ахроматический объектив для микроскопа и теперь хотел, чтобы все занимались этим объективом.

Иван Петрович записывал заказы в журнал, старался как можно точнее определять сроки исполнения. Но вдруг оказывалось, что отсутствовали необходимые материалы. Приходилось с поклоном ехать на заводы, а потом завершать работу при свечах.

Кулибин оборудовал для себя в инструментальной мастерской верстак. Конструкция его была необычной. В нужный момент площадь его увеличивалась в два раза, столешня могла быть установлена под углом. К верстаку крепилась доска для чертежных работ. В ящиках имелись ячейки для инструмента.

— Мудрый волгарь к нам пожаловал, — замечали мастеровые.

Первой самостоятельной работой Кулибина после принятия его в мастерские был двухфутовый телескоп. Прибор не очень сложный. Но Кесарев предупредил: принимать будет профессор астрономии Степан Яковлевич Румовский, а этот у кого хочешь найдет недостатки. Иван Петрович вложил в телескоп все свое умение. И когда Румовский осматривал изделие, то только гмыкал себе под нос. Потом спросил:

— Так вы и есть Иван Петрович Кулибин?

— Я.

— Очень рад, очень рад. У меня нет замечаний по вашей работе. Разрешите пожать вашу руку.

А спустя несколько дней в мастерские вошел старик в малиновом камзоле поверх белоснежной рубахи. За локоть его поддерживал человек помоложе, имеющий со стариком большое сходство.

— Кесарев, где Кесарев Петр Дмитриевич? — воскликнул старик.

— Леонард Эйлер, — шепнул Кулибину Игнат.

— Да, Эйлер, — подхватил ученый. — Старик Эйлер пожаловал сюда, чтобы производить знакомство с очень хорошим мастером Иваном Петровичем Кулибиным. Мне говорили о нем Фус и Румовский. Я посылаю сына в Кунсткамеру посмотреть часы, каких нет на всей земле. Кесарев, укажите на Ивана Петровича. Я хочу предложить ему свою дружбу.

— Вот извольте, — отрекомендовал Кесарев, — Иван Петрович Кулибин.

Ученый поймал руку Кулибина:

— Прошу верить моему сердцу. Я имею большую честь с вами знакомиться. Я всегда говорил: в России много хороших мастеров. Иван Петрович, в любой час дня и ночи старик Эйлер к вашим услугам. Милости прошу.

— Спасибо! — в волнении проговорил Иван Петрович.

— Он слеп?! — удивился Кулибин, когда Эйлер вместе с провожатым вышли.

— Он видит дальше нас, хоть и лишился зрения, — ответил Кесарев.

…Петербургские белые ночи. Особенно они хороши, когда над горизонтом плывут легкие, причудливой формы облака. Закат и восход подсвечивают их нежными красками. Одно облако напоминает ягненка, другое быстрого оленя, вот-вот, кажется, перескочит олень через линию горизонта и умчится в далекие края. «Опять олень», — удивляется Иван Петрович.

Нева замерла, притаилась, ждет, когда взойдет солнце, от которого вспыхнут купола церквей. Разбудит солнце ватаги крючников, заскользят по глади лодки, начнут браниться рабочие, наводящие Исаакиевский мост. Голоса их сольются с цоканьем копыт, скрипом телег, со стуком каменотесов и выкриками торговок. Когда-то Нева не знала этого городского шума. Видится Ивану Петровичу высокая фигура Петра. Шляпа-треуголка, высокие ботфорты. Встал он на стрелке, где Большая Нева от Малой отделяется, и вскинул руку, но не учел царь, что река будущему городу будет помехой. Будто ножом перережет она северную столицу. Быть может, тогда уже видел царь мосты, которые вцепятся в берега и соединят город. Вспомнил Иван Петрович арку радуги, переброшенную через Волгу. Вот и здесь быть бы такой арке, но не семицветной воздушной, а из камня, дерева или металла, чтоб на века стояла. Иван Петрович видел, как осенью разбирали рабочие наплавной мост, тянули барки в затон, чтобы весной снова ставить суда поперек быстрой реки, стелить настил. Кипит на стрежне вода, рвет канаты в руку толщиной. На мелких реках сваи можно забить, а на Неве не подступишься — глубина на три сажени и быстрина. Особенно худо столице без моста в распутье, когда чернеют закраины. Бросают через них люди жерди, идут с опаской. Сколько раз слышал Иван Петрович крики сорвавшихся в воду. Не всякого спасали, проглатывала черная пучина. «И почему, — думает Кулибин, — в академии столько людей ученых, а моста через реку настоящего нет?»

Не спалось Ивану Петровичу в белые ночи. Выйдет на берег, присядет на камень и думает. Конечно, приборы нужны академии, но и без мостов нельзя. Мало-помалу рождался в голове проект арочного моста. Обдумывал все до мелочи. «Эх, если бы поуже была Нева, а то добрых сто сорок сажен. Пологую арку делать — не выдержит, рухнет мост, круто поднять — на мост не взобраться». Снова и снова, воткнув двумя концами в землю прут, пробовал Иван Петрович его упругость. Нашел, что сила тяжести главным образом приходится на концы прута. У моста должны быть крепкие быки, на которые встанет арка… Свои предположения проверял Иван Петрович на веревочной модели.

И вот один за другим возникают рисунки на бумаге. Осмелился, пошел к Эйлеру.

Ученый со своей многочисленной семьей жил в небольшом сером доме. Дверь открыла женщина в чепчике:

— О ком доложить прикажете?

Едва Кулибин себя назвал, как из глубины комнат послышался знакомый торопливый голос:

— Лизхен, впустите, это Иван Петрович!

Кулибин не успел опомниться, как ученый обнял его и приложился гладко выбритой щекой к его лицу.

— Чем могу вам служить, милостивый государь?

Эйлер был в халате, по-домашнему простой и доступный.

Прошли в кабинет с массивными книжными шкафами у всех стен. Ученый, не выпуская руки Кулибина, усадил гостя в кресло. Сам сел напротив:

— Сегодня вспоминал о вас, Иван Петрович. Вы работаете над стеклами ахроматического микроскопа. Что дал вам этот опыт?

Иван Петрович мог бы рассказать о рецептах варки стекла, найденных им, но не хотел раньше времени сообщать об этом. Жизнь научила его: ничего не говорить до тщательной проверки.

— Я понимаю, — продолжал Эйлер, чувствуя замешательство собеседника. — Фус, как говорят русские, торопыга, он хочет скорее получить совершенный микроскоп. Линзы, линзы — кронглас, флинтглас… — как бы про себя размышлял Эйлер. — Мой сын Иоганн-Альбрехт ведет записи, что есть нового в Англии. Пока нет радости. Иван Петрович, вам надо бывать на стекольных заводах под Шлиссельбургом. Профессор Цейгер нашел там то, чего не мог видеть во всем мире. Беляев — очень хороший оптик. Низкий поклон ему. Но есть люди, которые хотят думать. Академия получит ахроматический микроскоп с помощью вас, Иван Петрович.

— Что в моих силах, — отозвался Кулибин.

— Прошу вас снять с полки третий том моей «Диоптрики». Я хочу делать вам подарок. Там речь об ахроматических микроскопах.

Иван Петрович снял с полки нужную книгу, подал Эйлеру, но ученый не взял ее:

— На первом листе вы найдете надпись. Она принадлежит вам.

— Спасибо, господин учитель.

— Совсем не учитель. Это я учусь у русских людей, у таких, как вы, Иван Петрович. С чем вы пришли сегодня?

Кулибин развернул чертежи и быстро, точно боясь, что не удастся все рассказать, начал объяснять. Получилось сбивчиво, но Эйлер слушал внимательно.

— Иван Петрович, вы не читали «Санкт-Петербургские ведомости» от мая, четвертого дня?

— Не довелось, господин Эйлер.

— В статье пишется, что англичане заинтересованы получить мост, подобный вашему. Лондонское королевское общество объявило конкурс на лучшую модель арки-моста через Темзу. Ширина Темзы и ширина Невы равны.

Запозднился Иван Петрович у Эйлера, не хотелось уходить. Ученый говорил о новых мировых открытиях. Об их закономерности. С математической точностью у Эйлера каждому явлению отведено свое место. И все взаимосвязано, как в часовом механизме. Заводчиков уже не устраивают водяные колеса. Им на смену приходит сила пара. Люди хотят знать, что творится далеко, в небесном пространстве, и близко, в каждой клеточке организма. В Академических мастерских создают все более совершенные телескопы и микроскопы. Вспышки молний сулят людям электричество, и люди пытаются получить его на земле. Развитие промышленности требует полезных ископаемых, и для нахождения их снаряжаются экспедиции. Они открывают вдовые земли. С ростом городов, а они большей частью построены на реках, потребуются удобные мосты, такие, чтобы не мешать судоходству, чтобы не заслонять дворцы и соборы, чтобы не слишком дорого стоили.

— Велик тот, — говорил Эйлер, — кто на века опередит собратьев.

Надежда была на машину с вечным двигателем, Эйлер не разубеждал Ивана Петровича в неосуществимости идеи. Более того, великий ученый не опровергал такой машины.

— Может, какому счастливому сделать такую машину и откроется, — сказал он Ивану Петровичу.

Как мог сказать Эйлер такие слова? Не понял ученый, о какой машине шла речь? Или не хотел огорчать механика? Все открытия Эйлера говорят о том, что не мог он верить в вечный двигатель. А может быть, Эйлер, видя в Кулибине великого практика, был уверен, что тот сам скоро убедится в бесполезности работы над вечным двигателем?

Вдова Бородулина была цепкой женщиной. Как только съехали от нее постояльцы, повадилась она ходить к Наталье в дом Волкова. Ее хлебом не корми, только дай поговорить. Но и от угощения не отказывалась.

— Ты уж, Натонька, мне сегодня чаек с вишневым вареньицем, а то смородиновое надоело.

Или скажет:

— Давненько ватрушки я не едала. Ты, Натонька, большая мастерица, по этой части. На Ильин день тебя навещу. Уж такие новости имею, что и сказать не могу.

Идет слух, что царь Петр Федорович объявился, собрал войско и на Москву выступил. Екатерина-то Лексевна как прознала, что ее супруг, богом данный, воскрес, с головы компрессов не снимает. Оно ведь дело нешуточное, если Петр Федорович со своим войском нагрянет. «А ну-ка, — скажет, — женушка разлюбезная, ступай в монастырскую келью да замоли там перед богом грехи свои тяжкие». Каково ей придется? И еще не сказывала тебе: у царицы Елизаветы Петровны с ее соколом ясным графом Лексеем Григорьевичем Разумовским дочка была. Чистый ангелок — вся в папеньку родимого.

— Где же она теперь? — спросила Наталья.

— Бог ее ведает! Только идет слух, что прозывается она княжной Таракановой и находится в полном здравии. Если докажется, что она внучка Петра, так ей прямая дорога на престол. Только хитрущая Екатерина-то Лексевна. Выманила будто она бумагу у Разумовского после смерти Елизаветы Петровны об их тайном венчании и за то бывшему пастуху графский титул присвоила. Вот ведь времечко-то какое неспокойное наступило. А твой-то муженек райские ворота во дворе построил. Модель, говорят, моста через Неву. Экий головастый у тебя мужик-то. Ты ему скажи, чтобы он поближе к Нарышкину держался. Тот хотя и шут при дворе, а до всяких диковин большой охотник. Да и то тебе открою: времечко Орловых отошло. Теперь у матушки в милости Григорий Александрович. Потемкин. А с Нарышкиным он друг и приятель, потому как оба любят покуражиться.

Иногда во время беседы за чаепитием приходил Иван Петрович.

— А-а-а, Дарья Семеновна! Глубокое вам почтение. Позвольте спросить, на ком был женат по третьему разу племянник двоюродного брата покойной жены Людовика Восьмого?

— А ты не смейся. До Людовиков мне нет никакою дела, пущай на ком хотят женятся, а вот про Григория Потемкина скажу: больно умен, первым стал у Екатерины-то.

— А правду говорят, — подсмеивался Кулибин, — что, когда умерла царица Елизавета Петровна, над Петербургом душа ее с огненным хвостом летала?

— Вам не понять всего этого. То был венец царствия ее на земле.

— А почему тогда не было венца, когда Петр Федорович преставился?

— Потому как он еще на земле не сказал своего слова. Погоди, придет время, и он скажет его.

— За такие слова, матушка, к ответу могут призвать.

— Мой ответ перед богом будет, — сердилась Бородулина и начинала собираться.

А царь Петр Федорович в лице донского казака Емельяна Пугачева действительно собирался сказать свое слово.

И хотя Военная коллегия дала знать о побеге колодника во все форпосты, Пугачев был неуловим. Он был скрыт яицкими казаками, перед которыми объявился императором Петром Третьим, заявив, что слухи о его смерти распустила неверная жена. Пугачев сбросил с себя верблюжий армяк и голубую калмыцкую шапчонку и вырядился по-казацки. Поцеловав протянутую ему Иваном Зарубиным шашку, сказал, что живота не пожалеет, а вернет былую вольность казачеству.

Слух об освободителе летел быстрее, чем на почтовых. Одна за другой сдавались Пугачеву крепости. Начались волнения на Дону и на уральских заводах. В Петербург мчался один гонец за другим. В Военной коллегии забеспокоились.

А в мастерских академии работали. Ежедневно Иван Петрович делал пометки в журнале. Например, такого содержания: «Для географического департамента две геометрические готовальни вновь делаются, да к двум старым готовальням в помянутый же департамент ко одной приделывается простой и переносный циркуль с вкладным пером, а в другой приделан волосной циркуль». «Был изготовлен термометр, который мог показывать перемену теплоты и стужи в атмосфере по реомюрову и делилеву размеру градусы и разделенные на 60 частей каждый градус, минуты, в циферблате разными стрелами через привод в комнате подобно часам».

Из записей в журнале мы видим, какие сложные приборы приходилось изготовлять Ивану Петровичу со своими учениками.

Иван Шерстневский был принят в мастерские. Не отходил от Кулибина тихий, исполнительный Василий Воробьев по прозвищу Воробушек. А рядом Захарка Воронин, одолевающий вопросами.

— Из чего делается кронглас?

— Из калия и кальция. Это линзы с небольшим преломлением.

— А флинтглас?

— В этом стекле содержится свинец, способствующий большому преломлению.

— Понятно. А что такое сферическая аберрация?

— То, что ухудшает изображение в микроскопе.

— Почему?

Приходилось объяснять подробно. Захарка, не моргнув, слушал. И задавал новые вопросы.

— А что такое электрофор?

— Скоро увидишь, — за Ивана Петровича отвечал Шерстневский. — Учитель, мы определили, какие пойдут материалы и сколько?

— Пиши. Сто шестьдесят фунтов смолы.

Шерстневский даже присвистнул.

— Ого! Не много?..

— Как бы не было мало. Воска половины хватит: 80 фунтов. Сурьмы 10 фунтов.

— Десять, так десять. И так целое разорение академии.

Это говорил Шерстневский оттого, что начальство все снижало и снижало расходы на мастерские. Иван Петрович из-за скудности средств экономил где только мог. Но этот электрофор должен быть исполином. Предполагалось показывать его Екатерине во дворце. А главное — он был нужен ученым.

Когда свою идею Иван Петрович высказал профессору Крафту, тот обнял механика:

— Такого нет ни в одной стране мира.

Эти слова часто употребляли ученые, и Ивану Петровичу всегда хотелось сказать им: «Зачем делать то, что уже есть?» Этот принцип Кулибин сохранил на всю жизнь.

— А вдруг электрофор не будет метать молнии? — подзадоривал Шерстневский.

— Молний не будет, — отвечал Иван Петрович, — но искры полетят.

— Спалим весь дворец.

— Не спалим… Есть у меня желание сделать фейерверки без дыму и пороха.

— Огонь без огня?

— Хотя бы и так…

— Огонь без огня не бывает, — рассудил Захарка.

— Бывает, Захар. Когда солнце садится, полыхает в окнах дворцов зарево или нет?

— Так это солнце отсвечивается!

— Верно — «отсвечивается». Вот и у нас будет «отсвечиваться» фейерверк без дыму и пороху.

После настольных и карманных электрических машин Иван Петрович ясно представлял, каким будет огромный прибор для концентрации электрических зарядов. Его размеры были такие, что даже у Крафта округлились глаза; девять футов в длину и четыре с половиной в ширину. Две металлические пластины составляли основу прибора. Одна пластина, покрытая слоем смолы, воска и сурьмы, должна была электролизоваться мехом и передавать заряды путем индукции на вторую пластину.

Впоследствии Крафт напишет на страницах «Комментарий Академии наук»: «Эта машина дала мне желанную возможность тщательнее исследовать природу особой электрической силы и связанных с нею явлений».

…За глаза Льва Александровича Нарышкина звали шутом гороховым. Имея изрядные поместья в центральной России и славную дворянскую фамилию, этот добродушный чудак жил на широкую ногу. Хозяйство его не интересовало, так как нужды в деньгах у него не было. И если управляющий в недородный год предлагал продать лес на корню, Лев Александрович удивленно вскидывал брови:

— А что, голубчик, разве он у нас последний?

Топор гулял по соснам и елям, а добрый барин задавал в столице пиры. При Петре III Лев Александрович приблизился ко двору и стал его душою. Потеряв покровителя, Нарышкин не пал духом. Шуты — это не государственные деятели, для них всегда найдется место при любом монархе. Вельможа не жалел комплиментов во славу царицы. И Екатерина Алексеевна скоро стала питать симпатию к безобидному толстяку. Тогда он удвоил усердие. Один только пикник в честь царицы стоил ему 300 тысяч рублей. Но что для него деньги? Главное, чтобы матушка осталась довольна его выдумкой и изобретательностью. Он уже готовился дать еще более грандиозный бал под Петергофом, как случился неприятный казус. За большие деньги купил он за границей игрушку-автомат. Это была кукла в виде греческого мудреца. Она могла перебирать карты, двигать шашки и считать деньги. Нарышкин приказал театральному механику Бригонцию сию куклу перевезти в загородный дом и усадить ее там за столом. Итальянец разобрал автомат, но когда привез, то никак не мог собрать. Бился, бился, да так и пришел с повинной головой к вельможе. Опечалился Лев Александрович. Прогнал в сердцах заморского механика, повалился на диван: «Чем же я теперь матушку ублажать буду?» Долго так лежал, потом вызвал слугу:

— Вот что, Савелий, фонтаны ты затейные придумывал, огни вечерние устраивал, придумай теперь, как бы нашего Корнелия оживить.

— Не могу-с, ваше сиятельство.

— А ты через «не могу-с».

— Ходят слухи, ваше сиятельство, при академии один механик есть. Иваном Кулибиным прозывается. Часы редкие делает и разные другие вещи.

— Экий ты, Савелий, дурак. Да если Бригонций Корнелия не оживил, Иван вконец его доконает.

— Может, и так, ваше сиятельство, только попытать нелишнее.

Выхода не было, и Лев Александрович махнул рукой.

— Ладно, вези своего Ивана, но гляди, чтобы из дому чего не пропало.

В нарышкинской карете привезли Ивана Петровича в загородный дом. Любопытно ему было, для какой надобности потребовался он столь высокой особе. А когда увидел куклу — все понял.

— Ты уж, батюшка, постарайся, — сказал Савелий, — не то его сиятельство серчает.

— Постараемся, — сказал Кулибин, вспомнив Шерстневского, — тот бы сейчас какую-нибудь шалость выдумал.

Иван Петрович разобрал механизм куклы, потом постучал пальцами по ее лбу.

— Добротно сделана.

— Большие деньги плачены, — сказал Савелий.

— Ну раз деньги плачены, зачем им пропадать? Принеси-ка чашку конопляного масла.

Побежал Савелий к повару, забыв наказ хозяина: без присмотра механика не оставлять. Пока бегал, Иван Петрович все детали на место поставил, потом где надо смазал.

— Ну вот, теперь и в картишки перекинемся с вашим…

— Корнелием, — подсказал Савелий.

— Имя-то не русское.

Тут суета в доме поднялась. В дверь казачок влетел:

— Барин приехали!

Савелий засуетился вокруг Кулибина.

— Давай, батюшка, сади скорее Корнелия за стол да испытай.

Отдуваясь, вошел Лев Александрович, не глядя на Кулибина, спросил у Савелия:

— Как?

— Ваше сиятельство, Иван Петрович говорит, что все в исправности будет.

— Говорит, говорит…

Иван Петрович усадил Корнелия за стол, сунул ему в руки колоду карт. Тот стал откидывать по одной.

— Гляди-ка, мечет! — воскликнул Нарышкин, вытаращив глаза. — Молодец, братец, похвально… А то этот итальяшка Бригонций без ножа меня зарезал. Всыпать бы ему! Савелий, вели для нас с мастером закуски подать, да чтоб вина моего любимого…

От вина Иван Петрович отказался — с детства в рот не брал.

— Ну это дело твое, — говорил добродушно Лев Александрович, — только я теперь так тебя не отпущу.

Мы с тобой таких Корнелиев понаделаем — сатане тошно будет. Беру тебя на службу.

Нарышкин ударил Кулибина по плечу.

— Экий бородач хитрый. Пришел, раз-раз — и Корнелий карты мечет. Большие деньги тебе положу. Такие дивные огни мы с тобой закатим! Сам Зевс будет у нас молнии метать.

— Благодарствую, — отвечал Кулибин, — к делу приставлен матушкой-государыней и мастерские покинуть не могу.

— Все сделаем, — бурлил Нарышкин, — на кой черт тебе с учеными крысами в академии сидеть? Здесь мы не только матушку-царицу, весь свет удивим. А итальяшка-то, голову, говорит, на отсечение даю, никто в России Корнелия не починит.

С того дня Нарышкин не оставлял в покое Ивана Петровича. Чуть бал какой, шлет за ним Савелия. Загорались в залах разноцветные солнца, крутились мельничные крылья фейерверков. Под потолком, в звездном небе, летали мифические фигурки богов, ослепительно сияя.

Никто из гостей не думал о том, сколько труда потратил на все эти игрушки смотритель Академических мастерских. Сановные особы восхищались, хвалили изобретательного хозяина, а Кулибин после всей роскоши бала возвращался домой и у тусклой свечи чертил арки будущих мостов.

Мосты были нужны Петербургу. В записке к одному из проектов он писал: «С начала моего в Санкт-Петербург приезда еще прошлого 1769 года усмотрел я в вешнее время по последнему пути на реках, а особливо по Большой Неве, обществу многие бедственные происшествия. Множество народа, в прохождении по оной имеют нужду, проходят с великим страхом, а некоторые из них жизни и лишались: во время шествия большого льда, вешнего и осеннего, перевоз на шлюпках бывает с великим опасением и продолжается оное беспокойство через долгое время. Да когда уже и мост наведен бывает, случаются многие бедственные ж и разорительные приключения, как-то от проходу между часто стоящих под мостами судов плывущим сверху судами и прочему. Соображая все оное и другие неудобства, начал искать способ о сделании моста».

Как доказать, что проект твоего моста будет пригоден? Для этого нужно построить макет. Хотя бы в одну десятую величины. В одну десятую! Иван Петрович понимал, что это значило для строительства. Нужно было изрядное количество людей и леса. Но академия была прижимиста, и не все академики одобряли затею Кулибина: «Он приставлен к мастерским, разве недостаточно ему в них работы?» Зато поддерживал изобретателя старик Эйлер.

— Разве мы имеем достаточно хороший проект, чтобы отвергать господина Кулибина? В этом человеке есть столько ума, что я не удивлюсь, если он перебросит мост через реку.

Строительство макета затянулось. Ивану Петровичу приходилось вкладывать свои деньги. Работать белыми ночами, вместе с Шерстневским часами не выпускать из рук топора. Во время строительства появлялись пометки в проекте. К завершению работ их было столько, что в пору начинать все сначала. Иван Петрович представлял злорадство своих противников: «Этот Кулибин с его мостом разорит нас, пустит по миру».

Иван Петрович подготовил новый проект и не знал, что с ним делать. Помог Нарышкин. Он шепнул князю Григорию Александровичу Потемкину, что в Петербурге появился второй Архимед, который удивит весь свет. Князь любил пускать пыль в глаза. Да и средства ему это позволяли. Он заплатил англичанам целое состояние за часы с павлином и часы со слоном.

— Архимед мне нужен. Я пошлю его в Дубравку. Там у меня есть умелые мужики. Построим фабрику, производящую часы. Если твой Архимед изготовит павлина, распускающего хвост, — озолочу.

— Это Кулибину раз плюнуть, — зачастил Нарышкин. — В пять минут моего Корнелия заставил в карты играть. Велел я позвать театрального механишку Бригонция. — «Так можно или нет починить Корнелия?» — «Голову, говорит, отсеките, только тот починит, кто делал его». А Корнелий как начал карты метать да деньги считать — итальяшка был, да нет, даже шляпу забыл.

Главный, конюшенный при дворе, Лев Александрович, славился небылицами, однако Потемкин не только от него слышал о Кулибине. И вот князь подкатил к Волкову дому. По-молодецки взбежал на модель моста.

— Славная работа. Такие мосты мы перекинем через Неву.

— Смею заметить, — поклонился Кулибин, — этот мост отвергнут мною. Есть новый проект, более совершенный.

— Человечество идет вперед! — воскликнул Потемкин. — Академики одобрили?

— Господин Эйлер, ваша светлость.

— Тогда рассчитывай на меня: поддержу…

Полтора года строилась новая модель. Ученые качали головами.

— Этак из-за моста Исаакия не видно будет!

Денег не хватало, более пятисот рублей Иван Петрович вложил своих. Плотники в четыре топора гнали щепу. Иван Петрович осунулся от недосыпания и забот, даже с Шерстневским перестал шутить. Было не до шуток: вдруг модель не выдержит испытания под нагрузкой, что тогда?.. Не все к тебе лицом, когда и удача, а при неудаче?

Перед испытанием арочного моста Иван Петрович не мог заснуть. У него было такое состояние, будто его утром выведут на Лобное место.

В назначенное время около модели собрались ученые: Леонард Эйлер с сыном Иоганном-Альбрехтом, Семен Котельников, Крафт, Степан Румовский, Лексель и другие. Леонард Эйлер, пожимая руку Кулибину, сказал:

— Я понимаю вас, сударь, но мужайтесь. Нам еще предстоит много битв. Помните, каждое изобретение уносит часть жизни изобретателя, но оно же дает крылья. А крылья нам нужны.

— Благодарю вас, учитель, — ответил Кулибин.

Испытания начались. Заранее приготовленный груз в 3300 пудов стали переносить на модель. Работа эта напомнила Кулибину разгрузку судна на Волге. Только теперь была зима, и по двору гуляла поземка. Ученые кутались в меховые шубы, ждали, чем кончится эта затея. Камни, мешки с песком, медные чушки, предназначенные для литейных работ, — все клали рабочие на модель моста.

— Изобретателю полагается встать под мостом, — пошутил кто-то, но шутку не приняли.

Рабочие положили на модель последний мешок. Вес груза в девять раз превышал вес модели. Будущий мост словно сказочный русский богатырь.

Ученые начали перешептываться. Да, такого не было в их практике. Кулибин будто не замечал никого.

— А ну, ребятушки, еще поднесем! — просил он своих учеников. На всякий случай в углу двора было приготовлено более пятисот пудов кирпича.

— Живей, живей!

Шапка сбилась на затылок, шуба расстегнулась — нет больше холода, пет сомнения.

— Петрович, хватит, как бы не рухнул, — шепнул Иван Шерстневский.

— Ничего, выдержит, — Кулибин обнял своего ученика.

570 пудов подняли еще на мост. Что еще?!

— Ну-ка, ребятушки, давайте сами на мост.

Рабочие повалились — куча мала — на мешки.

— Теперь, милостивые господа, прошу вас, — обратился Иван Петрович к академикам.

Те переглянулись. Только Эйлер-старший смело шагнул на мост.

— Дайте вашу руку, сударь, — сказал он Кулибину, — я хочу подняться на вашу модель и оттуда возвестить о большой победе. Я преклоняюсь перед вашим упорством.

За великим ученым поднялась вся комиссия. На вершине модели Эйлер обнял и расцеловал Кулибина.

— В моей жизни сегодня праздник, — сказал ученый.

Двадцать дней простояла модель под нагрузкой и ничуть не сдала. Когда Екатерине рассказали про столь прочную модель, она улыбнулась:

— Не зря я привезла этого бородача из Нижнего Новгорода…

По ее приказу была изготовлена специальная медаль на андреевской ленте. Одну сторону медали украшал портрет великодержавной императрицы, другую — изображение двух богинь, символизирующих науку и искусство. Обе богини держали лавровый венок над именем изобретателя. На одной стороне медали было написано: «Достойному», на другой — «Академии наук механику Кулибину».

Эта медаль давала право входа во дворец.

— Ну, Петрович, теперь брей бороду и заказывай заморский наряд, — шутил Шерстневский.

— Погодим пока…

— А что, Петрович, прежде по вызову ты ходил во дворец, а теперь каждый день можешь. Только сначала мост через Неву перебрось. Дворец-то на той стороне.

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» от 10 февраля 1777 года писала об испытании макета моста: «Сей отменный художник, коего природа произвела с сильным воображением, соединенным с справедливостью ума и весьма последовательным рассуждением, был изобретатель и испытатель модели деревянного моста, каков может быть построен на 140 саженях, то есть на широте Невы-реки, в том месте, где обыкновенно через оную мост наводится. Сия модель сделана на 14 саженях, следовательно содержащая в себе десятую часть предъизобретаемого моста, была свидетельствуема Санкт-Петербургской Академией наук 27 декабря 1776 года и, к неожиданному удовольствию Академии, найдена совершенно и доказательно верною для произведения оной в настоящем размере. Сложение и крепость ее частей столь надежны, что мост, построенный по ней на 140 саженях, может поднять без малейшего изменения более 50 000 пуд., что далеко превосходит предполагаемую всякую тягость, какая может на мосту случиться. Впрочем, нельзя было определить, какою тягостью мост сей поколебаться может; следственно, справедливое о нем удивление еще бы могло умножиться, когда бы исследовано было все пространство его силы…»

Заметка заканчивалась так: «Удивительная сия модель делает теперь зрелище всего города, по великому множеству любопытных, попеременно оную осматривающих. Искусный ее изобретатель, отменный своим остроумием, не менее и в том достохвален, что все его умозрения обращены к пользе общества».

Слухи об удачном испытании модели моста вышли за границы Российской империи. Видный ученый Даниил Бернулли писал в Петербург своему другу Фусу: «…То, что Вы сообщаете мне о Вашем врожденном механике г. Кулибине по поводу деревянного моста через Большую Неву, имеющую ширину в 1057 английских футов, внушает мне высокое мнение об этом талантливом строителе и искусном плотнике, воспитанном между простыми крестьянами и обязанном своими высшими познаниями только своего рода наитию…»

В последующей переписке Бернулли рекомендовал: «…Не могли бы Вы поручить г. Кулибину подтвердить теорию Эйлера подобными опытами, без чего его теория останется верной лишь гипотетически»?

Лунными ночами подходил Иван Петрович к окну и смотрел на свое детище. Воображение увеличивало макет в десять раз. По нему катили экипажи, шли люди, а под аркой скользили суда. Вспоминались дружеские советы Эйлера. Великий ученый говорил, что при изготовлении моделей мостов многие полагают: мост будет достаточно прочным тогда, когда модель сможет выдержать тяжесть, которую должен выдержать мост. Эйлер рассуждал верно: мост не может быть протянут на сколь угодно большое расстояние, например, на одну или несколько миль, не подвергаясь искривлению от собственного веса.

Два макета одноарочного моста через Неву повелела испытать Екатерина: Кулибина и де Рибаса. Иосиф де Рибас, конструктор, майор Сухопутного шляхетского корпуса, не смог получить нужной прочности модели, и его конструкции не выдержали большой нагрузки. Макет моста Кулибина не только выдержал, но и спустя много дней не дал осадки. Де Рибас строил из дуба, Иван Петрович из ели. Еще при постройке судов на Волге заметил он удивительные свойства этого дерева.

…Дочь Ивана Петровича, Маша, сидела в уголке двора и пускала зеркальцем «зайчики». Ей нравилось направлять «зайчика» в полуподвальное оконце, куда никогда не попадали солнечные лучи. Маша знала, что там, в сырой маленькой комнатке, живет большая семья дворника Василия.

Иван Петрович вышел из мастерских глотнуть воздуха, увидел дочурку. Подошел к ней, потрепал по белокурой головке:

— Чем занимается у нас Марья Ивановна?

— Переношу солнце, — серьезно ответила девочка.

— Вон оно что!

— Солнце никогда не заглядывает в комнату Василия.

— Да, Маша, всем солнца пока не хватает.

— А давай поставим большое зеркало, чтобы у Василия всегда было светло и тепло.

— Добрая ты, Маша…

Об этом эпизоде и вспомнил Иван Петрович, когда его привезли в Царское Село и сказали, что нужно осветить темный коридор, в котором слуги часто натыкаются друг на друга и бьют посуду. Тут-то и родилась у Кулибина мысль: установить в коридоре зеркала и передавать через них свет. Очень много зеркал — они будут освещать весь этот лабиринт и днем и ночью. В темное время суток перед первым зеркалом можно установить свечу, и ее свет будет передаваться от зеркала к зеркалу.

Нужные зеркала были изготовлены на стекольном заводе, и темный коридор был освещен. Тогда, у Ивана Петровича родилась другая мысль: сделать отражательный фонарь с зеркалами. Такой фонарь мог бы освещать улицы, дома. Он был бы хорош на каретах и маяках.

Вечером, при свечах, с Иваном Шерстневским собирали первый фонарь. Зеркала расположили внутри восьмигранного барабана. В центре барабана укрепили подставку для свечи. Прообраз первого прожектора был уже готов, когда в мастерскую зашел Кесарев:

— Чем это вы тут занимаетесь, полуночники?

— Вон, Петрович решил старуху Бородулину попугать. Нечистая сила, говорит, сегодня по небу полетит.

— Охота тебе зубоскалисть! Прилаживай лучше лицевое стекло к фонарю. А ты, Петр Дмитриевич, садись и гляди. Как завершим, огненный сноп в небо пустим.

— Ну, мудрецы. Этак вы весь город переполошите.

— Город спит, — отозвался Шерстневский, — вот разве старуха Бородулина чуда ждет.

Было уже за полночь, когда над Петербургом поднялся столб света.

— Петрович, а ведь далеко берет, на версту, поди, — шептал восхищенно Шерстневский.

— Так сразу и на версту…

— Поди, учитель, измерь.

— Другой фонарь для рассеивания света будет.

Как всегда, мысли Ивана Петровича работали дальше: испытывая одно, он творил другое.

Фонари Кулибина были встречены в академии одобрением. Их решили изготовлять большими партиями на продажу. Через фонари состоялось знакомство Кулибина с Державиным. В оде «Афинейскому витязю», посвященной графу Алексею Григорьевичу Орлову, поэт говорит:

Использовал поэт образ отражательного фонаря и в басне «Фонари».

При встрече с Кулибиным Державин кланялся:

— Ваш талант, господин Кулибин, светит ярко, как фонари ваши.

Однажды Иван Петрович получил короткую записку от Потемкина: «Господин Кулибин, прошу приехать незамедлительно». Тон официальный. «Неужели получено разрешение на строительство моста через Неву?»

По дороге торопил кучера:

— Скорее гони! Твои лошади будто катафалк везут.

— Шибче нельзя, не ровен час, собьем кого. И так лихо.

Подкатили ко двору Потемкина. Иван Петрович взбежал по ступеням. В дверях стоял швейцар в шитой золотом ливрее. Усы — два крыла.

— Кого тебе?

— Мне нужно видеть их светлость князя Григория Александровича.

— Никого не велено пускать.

— Как же не велено? Приглашение имею: я механик Кулибин.

— А хоть бы и французский посланник. Сказано — не велено!

В полутемной швейцарской Иван Петрович нащупал стул, сел. Но разве мог он сидеть, когда, возможно, решалась судьба его проекта! Пять шагов вперед, пять назад. Как узник в камере. Вдруг слышит, гогочут за дверью. Прислушался.

— Ну а дальше что?

Другой голос отвечает:

— Подзывает, стало быть, Алексашка Суворов ихнего султана и говорит: «Давай, собачий сын, на кулаки драться». Султан-то ихний на манер битюга, сытый да гладкий, а Алексашка как есть воробей. Прыг, прыг — в чем только душа держится. Ну, султан видит дело такое и говорит: «А как я тебя побью, что тогда будет?» — «А то и будет, — отвечает наш Алексашка, — что владеть тебе всем морем и землями, что вокруг него». — «А как ты меня побьешь?» — спрашивает султан. «Тогда, — ответствует Суворов, — запряжем мы тебя в таратайку, посадим в нее русского солдата, и повезешь ты его по самой что ни на есть главной улице твоего антихристового государства». Султану нет охоты мужика на себе возить, но видит — противник-то уж больно махонький да щупленький. «Эх, — думает, — была не была — одним махом вся земля моя будет». Разошлись на семь шагов и сходиться начали. Султан турецкий в кулаки поплевывает… А кулаки у него побольше кузнечной кувалды, быка одним махом убьет. А Алексашка, будто петушок, подпрыгивает, ручки потирает. Занес султан кулачину, да — ах! А Суворов-то верть в сторону. Султан вторым кулаком хотел было достать, а Алексашка опять юркнул. Осерчал султан и давай кулаками крутить, как есть ветряк. Алексашка промеж этих кулаков вертится, и достать его султан никак не может. Махал, махал руками султан, аж пена на губах выступила. А Алексашка язык ему кажет. «А ну, дядя, вдарь еще, видит бог, ты драться умеешь». Ну, тот и рад стараться. Дело-то тем кончилось, что рухнул на землю султан, за сердце схватился. «Давай, — говорит, — лешак окаянный, твоего солдата — сто верст провезу, только бы тебя мои глаза не видели». Тут подозвал Суворов самого неприметного солдатика. «Вот, — говорит, — сын отечества, славно ты за родину дрался — тебе, видит бог, награда за то. Запрягай по всем правилам жеребца этого и кати на нем победителем».

— Ну и что? — спросил голос за дверью.

— А ничего. Подвесили бубенцы, и побег султан, пока в грязь рылом басурманским не упал. Сегодня, сказывают, Суворов на балу у нас будет.

— Сегодня весь Петербург приглашен… Светлейший князь бал задает.

Голоса стихли. Кулибин повесил голову. Опять бал, опять огни, опять фейерверки. Разница только в том, что сегодня он увидит Суворова, великого полководца и чудака, о котором в народе ходит столько легенд.

И действительно, Потемкин приказал срочно убрать залу разноцветными огнями.

— Ваша светлость, времени маловато, — начал было Кулибин.

— Для тебя, любезный, нет ничего невозможного…

Вечером ко двору со всех концов Петербурга съезжались гости. Знаменитые вельможи, генералы, дипломаты. Дворец заполнился изысканным французским говором. Кулибин жался поближе к двери. Среди этого лоска, шарканья, придворных улыбок ему было тошно. Сейчас бы вырваться на родную Волгу, взбежать на высокий берег и вздохнуть полной грудью.

Вот все собрались. Ждали выхода светлейшего. Наступила неловкая пауза. И вдруг навстречу Кулибину торопливыми, но четкими шагами из толпы гостей вышел военный. Маленькая голова гордо сидит на узких плечах.

— Вашей милости! — воскликнул военный, поклонившись.

«Неужели это мне?» — оробел Кулибин.

В зале все смотрели с удивлением: «Что за комедия?»

Странный военный приблизился еще на несколько шагов к Кулибину и вновь склонил голову:

— Вашей чести!

И уж совсем близко поклонился в пояс:

— Вашей премудрости! Мое почтение!

Иван Петрович окаменел… «Уж не Суворов ли это? По орденам, по облику…»

— Рад познакомиться с вами лично, — сказал военный, стремительно вскинув голову. — Как ваше здоровье?

— Благодарствую, — ответил Кулибин.

— Счастлив слышать, — и повернувшись: — Помилуй бог, сколько ума! Он нам изобретет ковер-самолет!

…Каждый год, когда заканчивалась навигация на Неве, собиралось в Петербурге великое множество больших и малых судов. Приходили они в устье Невы по Вышневолоцкому каналу из Рыбинска, Твери, Костромы. Обратно их увести не было возможности. Барки и полубарки продавались горожанам. Суда выкатывали на берег и разделывали на дрова. И так из года в год. Иван Петрович не мог смотреть, как совсем новые суда шли под топор.

— Послушайте, — спросил он молодого купца, — неужели нельзя увезти барки обратно?

— Отчего нельзя? — отвечал купец, усмехаясь. — Все можно. Только теперь, если барку за пороги и поднял, казна пятьдесят рубликов платит, а я и за пятьсот не повезу.

— Отчего же?

— Убытки не покроют. Против воды на Неве не пойдешь. А на порогах бурлаков нанимать надо.

Верно, государство платило 50 рублей за каждую возвращенную из Петербурга барку и 30 за полубарку. Но желающих вести суда против течения не было.

— Сами-то откуда? — спросил Иван Петрович купца.

— Кострому на Волге знаете?

— Как не знать? Сам с Нижнего Новгорода.

— Земляки, стало быть. Миловановых слышали?

— Не доводилось. А вот если тягу какую найдем для поднятия судов встречь воде, возьметесь провожать их?

— Если не в убыток, отчего же! Только какую тягу-то? Лошадками, к примеру, не пойдет. Пытались, было дело.

— Нет, не лошадками. Где вас сыскать на следующий год?

— Вестимо, на бирже. Милованова кто не знает. Степаном Гордеевичем прозываюсь.

— Вот и ладно. Даст бог — уведем суда.

По Шлиссельбургской дороге, за рекой Славянкой, Иван Петрович арендовал участок для постройки машинных судов. Место было удобное — на берегу Невы. К самой изгороди подходил сосновый бор. И хотя на земле был построен всего лишь сарай для инструмента, домашние прозвали его дачей. На «даче» и начал Кулибин свои опыты по созданию машинных самоходов. Передвижение судов подачами уже практиковалось на Волге. Суть его была вот в чем: впереди судна против течения на лодке завозили якорь. Канат от него выбирался на судне воротом, который в действие приводили быки, идущие по кругу. Обычно пользовались двумя якорями. Пока на судне выбирали один, второй завозили дальше. С такими подачами судно могло продвигаться без бурлаков против течения. Для передвижения барок на Неве надумал Иван Петрович установить вдоль берега станции, то есть вбивать на равном расстоянии друг от друга сваи, или, как их называли, «мертвяки». За них чалили канат, который выбирался на судне. Там, где берег был неудобен для «станций», можно было использовать завозни. На порогах же вдоль реки предполагалось протянуть канаты, и судно пойдет перехватами. Перед изобретателем встал главный вопрос: с помощью какой силы приводить в действие барабаны, на которые накручивались бы выбираемые канаты? И вот здесь Иван Петрович решил: на судне должны быть мельничные колеса, которые будут вращаться водой и наматывать канаты.

Первая установка была испытана на малом ялике.

В предрассветный час три человека спустили на воду судно, принесли из сарая колеса с широкими лопастями. Гнезда для валов колес уже были заготовлены на ялике. Сборка длилась недолго.

— Ну, теперь с богом, — сказал Иван Петрович своим помощникам — сыну Семену и Ивану Шерстневскому.

Семену подали конец веревки. Он пошел вдоль берега шагов на двести и привязал веревку за корни. Второй конец ее находился в лодке. Он видел, как отец с Шерстневским оттолкнулись от берега и вышли на стрежень реки. Отец сидел на корме и рулил. Колеса вращались. Лодка медленно двигалась против течения. Никто не применял никаких усилий, а она шла и шла. Когда подбились к берегу, Иван Петрович долго сидел молча. Шерстневский не выдержал:

— Так ведь шла лодка-то, Петрович!

— Шла, но не ходко. Учености нам не хватает. Лодка идет встречь воде. Имеет сопротивление. Какое оно против силы колес? Увеличив колеса, мы увеличим и сопротивление.

— Мудрено тут что-то.

— Именно мудрено. И мудреность эту нам уразуметь надо. Лопасти колеса нужно сделать на шарнирах, чтобы в нерабочей части круга они складывались. Тогда на колесах уменьшится сопротивление.

— И они завертятся быстрее?!

— Должны… Но не думай, что течение по всему руслу одинаковой силы…

Вскоре около «дачи» причалили большую тихвинскую лодку, которая могла взять на борт до четырех тысяч пудов груза. На этом судне Иван Петрович собирался продолжить испытания водой действующих колес.

Все лето 1782 года на «даче» стучали топорами и строгали. Официальные испытания были назначены на 8 ноября в Петербурге.

Зевак собралось вокруг множество. Диво-дивное: судно без весел и парусов против течения идет. Несколько человек в лодки попрыгали, на веслах хотели за самоходом угнаться, да где там — отстали.

На судне присутствовала авторитетная комиссия.

Адмирал Пущин, подкручивая усы, говорил генерал-прокурору Вяземскому:

— А ведь бойко идем.

— Я полагаю, Петр Иванович, — ответил Вяземский, — в этой затее есть нечто разумное.

— Жаль, в море не за что цеплять канаты. По моему разумению, мы дадим высокую оценку идее механика Кулибина.

— Без всякого сомнения.

Когда проплывали мимо Зимнего, Екатерина помахала в окно платочком.

— Господин Кулибин, государыня приветствует ваше открытие, — сказал Вяземский.

Кулибин посмотрел на мелькающий платочек и, не зная, как поступить в таком случае, сказал генералу:

— Милостивый государь, передайте матушке Екатерине Алексеевне, что суда будут ходить еще быстрее.

Результаты испытаний были положительными. Кулибину была выдана награда в пять тысяч рублей. Но затраты на покупку тихвинской лодки и изготовление машины превышали наградную сумму.

Когда изобретатель под рукоплескания публики сходил на берег, к нему подошел купец Милованов:

— Поздравляю земляка с успехом!

— Спасибо, Степан Гордеевич, теперь повезете барки из Петербурга на Волгу?

— И не только. Беру подряд доставлять соль в Кострому на твоих судах. На четыре года, не меньше.

Но в сенате Милованов не добился разрешения на перевозку соли. На следующий год «земляк» даже на глаза Кулибину не показывался.

Осенью 1783 года не стало Леонарда Эйлера. Только после его смерти вдруг все поняли, какого большого ученого и человека потеряли. Иван Петрович шел в похоронной процессии, не чувствуя дождя и ветра. Вспоминалась первая встреча с ученым в инструментальной палате, вспоминал ликующего Эйлера при испытании макета моста, вспоминал десятки других встреч, из которых механик выносил и участие, и добрый совет. Провожая в последний путь учителя и друга, Иван Петрович еще и не мог предположить, как трудно ему будет без Эйлера.

Должность директора академии заняла Екатерина Романовна Дашкова. Женщина просвещенная, но удивительно своенравная. Первое время при новом директоре Ивану Петровичу было сносно работать, но дальше пошло хуже. Спустя некоторое время Ивану Петровичу вручили выписку из журнала Академии наук, в которой говорилось: «Ея сиятельство господин и кавалер изволила приказать в помощь и облегчения трудностям, которым до сего ея сиятельство обременялось, за всеми состоящими при Академии мастерскими палатами смотрение поручить господину экзекутору Шерпинскому по особливой его способности и отличному радению к пользе службы, почему он и переименован инспектором над теми палатами».

По сути дела, Дашкова отстранила Ивана Петровича от руководства мастерскими.

Часто бывала в семье Кулибиных Дарья Семеновна Бородулина. Ребятишкам пряников принесет, Наталью обласкает. Семеро детей у Натальи — хлопот по горло. После того как наградили Ивана Петровича медалью, дома его почти не бывает. Или в мастерской со своими учениками свечи палит до поздней ночи, или господ увеселяет. Не жизнь — сплошной фейерверк. У господ денег много: всякие заморские механические игрушки покупают. Одни часы с павлином сколько дней Иван Петрович ремонтировал, пока нужное перышко не нашел. В том перышке, оказывается, весь секрет. Отвернул перышко, и сразу открылся доступ к механизму. А игрушки для великих князей! Ветряную мельницу с атласными крыльями сделал Иван Петрович. Жернова из мрамора. Для своих детей нет времени игрушками заниматься. Или ступенчатый водопад для дворца удумал. Хоть игрушка и невеличка, но действует натуральною водою. И так этот водопад камушками да зеркальными стеклами украшен, что весь играет, переливается. Слышала Наталья от Шерстневского, что во дворцах муж ее и другие водопады сооружает от пола до потолка. Только не вода там течет, а свет играет на зеркальных стеклах, и кажется, низвергаются потоки.

— И-и-и, уж поверь, Натонька, моему слову. Антихрист в твоем-то сидит. Мне бы, дуре старой, спать лечь, а я в небо воззрилась… А там хвост огненный.

— Да это фонарь он испытывал.

— И-и-и, не говори, родная. Антихрист, антихрист в нем, молись за него. Люди говорят, твой для зимнего сада слона агромадного слепил, а на него басурмана посадил. Басурманин-то, прости меня заступница, в колокол бьет, а слонище хоботом мотает и хвостом крутит.

— Игрушка это.

— Так почто он басурманина-то? Мало ему православных. Неладное с мужиком-то.

— Эх, Дарья Семеновна, вы бы лучше спросили, сколько стоит тот слон. Алмазами да изумурудами украшен, жемчужной бахромой.

— Неужто тебе ни одного камушка не принес?

— Господь с вами, Дарья Семеновна. Ваня никогда копейки чужой не брал.

— Вот и маетесь на триста пятьдесят рубликов. А другие и дела не делают, и живут припеваючи.

— Свои бы деньги хоть не вкладывал, — вздохнула Наталья, — мост ли строил, лодки ли покупал. Судно, видишь ли, самоходное…

Дарья Семеновна перекрестилась.

— С пути сбил его антихрист.

— Приходил к нам господин Державин и так удивился нашей жизни. И Ваню журил.

— И-и-и, как не знать господина Державина! Весь Петербург о нем говорит. В милости он у матушки Екатерины Лексевны.

В это время Иван Петрович был на стекольном заводе. Его здесь принимали за своего. По рецептам Кулибина варили стекло для телескопов и микроскопов. Теперь потребовались для бездымных фейерверков зеркала размером шесть с половиной на три с половиной аршина. Таких больших зеркал в целом свете не делали. Но для Ивана Петровича это ничего не значило. Он не привык отступать от задуманного.

Первым делом нужны были чугунные плиты больших размеров. Такое литье обещали произвести литейщики. Оставалось сделать горшки-тигли, в которых изрядными порциями готовилось бы жидкое стекло. И это было обещано. Но как тигель, в котором тонна веса, опрокидывать на чугунную плиту? Без машин тут не обойтись. Не сразу появились на бумаге чертежи будущих машин для перевозки тяжелых тиглей. Вспомнились механизмы для разгрузки соли, которые Иван Петрович конструировал в Нижнем Новгороде. В создании новой машины Кулибин использовал противовес. Видели вы колодезный журавель? Чтобы легче было поднимать бадью с водой, на рычаге противовес. Мало-помалу машина для перевозки тиглей получилась. Вот что записал Иван Петрович в своем журнале: «Изобретены и сделаны на стеклянном заводе новые машины, помощью коих перевозят со стеклянной материей отменной величины горшки. Оные поднимают на ворот, а из них выливают для зеркал стеклы длиной шесть с половиной, а шириной три с половиной аршина легчайшим способом».

За каждой такой записью сколько труда! Иван Петрович сам строил макеты своих будущих машин и в «малой пропорции» проверял работу будущих механизмов. Так было и с его водоходами. Начал Иван Петрович с небольшого ялика. Проверить на малом, убедиться в правильности своей мысли было законом в работе изобретателя.

Кесарев, которого спешные заказы академии приучили бойко поворачиваться, иной раз упрекал Кулибина:

— Что тут проверять? И без того ясность имеем полную.

— Ты, Петр Дмитриевич, срок обдуманно ставь. Лучше господам ученым приборы в полной кондиции передавать, чем потом конфуз иметь и не один раз дорабатывать…

Обдумывая свои проекты, Иван Петрович любил посидеть на берегу Невы. Со сладкой грустью вспоминалась Волга, крутой откос горного берега, Хурхом. Где он теперь? Алексей Пятериков писал из Нижнего, что Хурхом служил в Казанском гарнизоне и перешел на сторону Пугачева. «Должно, на каторгу сослали, и в живых, поди, нет?» Кажется, только вчера взбирались на колокольню к Филимону, а между тем много воды утекло и в Волге и в Неве. Старик Евдокимов, которого встретил Иван Петрович в Москве, считает, что одной жизни мало для открытий. Первая жизнь — это как бы подготовка. Но вторая жизнь человеку на земле не дана. Значит, нужно успеть за отпущенные годы сделать как можно больше. Нужно спешить… И нельзя спешить! Нельзя спешить с изготовлением планетных часов, потому что много еще в них неясного. Иван Петрович задумал сделать такие часы, на точность хода которых не влияли бы ни жара, ни холод. В этих часах Кулибин собирался ходовое колесо расположить горизонтально, чего не было еще в практике.

Однажды, возвращаясь с металлического завода Берда, Иван Петрович увидел около своего дома толпу. «Что-то случилось!» Недоброе предчувствие сжало сердце. Навстречу выбежал Шерстневский:

— Мужайтесь, учитель…

— Что случилось? Скорее!

— Наталья провалилась на Неве. У закраины. Спасли ее, народ на берегу был.

— Зачем же она через реку-то? Ледоход того гляди.

Наталья лежала в постели, укутанная одеялами и овчинным полушубком. Лицо, как тогда у Коромысловой башни, совсем молодое.

— Наташа, как же это?

Веки ее дрогнули.

— Лежи, лежи спокойно. Я сейчас за доктором.

Без шапки, по грязной весенней дороге бежал Иван Петрович за доктором. «Зачем, зачем ей надо было ходить в эту распутицу?» И вдруг ясная мысль поразила его громом: это он сам виноват, что не построен мост через Неву. Он, приближенный ко двору императрицы, он, имеющий таких покровителей, как князь Потемкин, не мог добиться у них денег на постройку моста. Ты спрашиваешь ее: зачем она пошла за реку? Разве не знаешь, что в доме одни долги? Она ходила, чтобы купить продукты подешевле. Там подвоз, а на Васильевском острове все так дорого. Она берегла каждую копейку, а ты все жалованье тратил на свои изобретения. По твоей же просьбе тебя отстранили от должности смотрителя Академических палат! Ты хотел изобретать! Изобретай, но и жалованье тебе сократили наполовину. Разве для тебя это имело значение? Ты хотел быть свободным!..

Что было потом, Иван Петрович помнил плохо. В доме все бегали, суетились. Доктор, аккуратный немец, бранил за что-то русских. Грея воду, без конца топили печь. От духоты хотелось рвать на груди рубашку. У Натальи на лице румянец. Вот сейчас встанет, и как в молодости, поведет хоровод или, как в Подновье, затянет песню о зеленом хмеле. Но вместе этого шепчет молитвы Бородулина.

Затем ей вторила похожая на скворца монахиня:

— Велики дела господни, вожделенны для всех любящих оныя. Дело его — слава и красота, и правда его пребывает вовек…

«Сколько красивых слов и сколько несправедливости на свете, — думалось Ивану Петровичу, — всемогущий бог, всемогущая царица, всемогущий Потемкин — и никто сделать ничего не может. Для бога — храмы, для царицы — роскошь, для Потемкина — слава, а для Натальи — гроб из сосновых досок, и детям — сиротство».

Несколько дней Иван Петрович не выходил из дому. Брался за работу — не работалось. Открывал сундучок Натальи. Остались в нем вышивки — рукоделье Натальи. Вот на полотенце цветы. Совсем как живые ромашки и колокольчики. Кажется, только-только сорваны на откосе у Нижнего, даже сохранились росинки. А кружева ее работы! Они напоминали заволжские, покрытые серебристым инеем леса. Прежде как-то Иван Петрович не замечал художеств жены. Все недосуг. Начать бы жизнь сначала…

Во двор вкатили белые рысаки:

— Вас требует светлейший князь, — передал адъютант, звякнув шпорами.

— Я похоронил жену.

— Приношу вам глубокое соболезнование, — поклонился адъютант, — но я должен передать, что светлейший князь Григорий Александрович ждет вас незамедлительно.

…Бал в Таврическом дворце был грандиозен. В Петербурге ничего подобного еще не видели. Потемкин обрядился в двухсоттысячный кафтан, расшитый алмазами. Это был подарок императрицы. Премудрые механизмы, созданные Кулибиным, управляли всем освещением дворца. Это был сплошной фейерверк.

Дворец был убран великолепно. В одном зале зимний сад. Цветущие магнолии, померанцевые, миртовые деревья, бассейны с золотыми рыбками, зеленые лужайки. В саду сооружен зеркальный грот с мраморной купальней. В глубине грота алтарь, украшенный яшмовыми часами, гирляндами цветов. Среди колонн алтаря на пьедестале стояла мраморная статуя царицы. В саду высилась пирамида, убранная дорогими камнями, из которых сложилось имя царицы. В саду можно было услышать голоса самых различных птиц. За этим «райским» уголком была зала для танцев. Вместо люстр здесь висели больших размеров шары. Свет от них отражался в мраморе и зеркалах. Богатые ложи были украшены гирляндами цветов. Во всем пышность и богатство.

В самый разгар празднества Потемкин вывел в центр зала Кулибина.

— Господа, — громко произнес Потемкин, — вот тот изобретательный человек, который, подобно Прометею, принес нам огонь и радость. Я хочу выпить с замечательным механиком нашего времени.

Подали два бокала на серебряном подносе.

— Ваша светлость, — умоляюще посмотрел на своего покровителя Кулибин, — отпустите меня, я похоронил жену.

— Да, да, — чуть смутился Потемкин, — можете ехать.

Шепоток пробежал по залу.

В саду Кулибин опустился на скамейку. Во дворце веселились. Слышалась музыка, в окнах мелькали потешные огни. А кругом была кромешная темень.

…В книге по механике Крафт писал: «Главные силы, управляемые при машинах, следующие: 1. Люди. 2. Скот. 3. Воздух. 4. Вода. 5. Огонь. 6. Тяжелые гири, или перевесы, и стальные пружины».

Кто сказал, что Кулибин напрасно искал вечный двигатель? А откуда бы взялось у него на самодвижущемся экипаже маховое колесо или цилиндрические подшипники, подобие которых выпускают наши современные заводы? Работая над вечным двигателем, Иван Петрович познал многие секреты механики и перенес их на мельницы без плотин, водоходы, разводные мосты, станки и машины для мануфактур. Но вернемся в XVIII век.

В Петербурге прошел слух, что по ночам ездит по улицам экипаж без лошадей. Приписывали это нечистой сило. Шерстневский посмеивался:

— Побьют нас когда-нибудь, Петрович. Ноги из педальных туфель не унесешь.

Туфли в трехколесной самокатке были привинчены наглухо к педалям. Человек, обувший их, должен поднимать то одну, то другую ногу, как бы поднимаясь по лестнице. С педалями соединялись две тяги. Они и вращали ось, на которой крепилось маховое колесо. Инерционное движение махового колеса обеспечивало равномерность хода коляски. Барабан на самокатке выполнял роль коробки скоростей. Экипаж мог развивать тихий, средний и полный ход. Механизмы приводились в действие одним человеком, который «вышагивал» скорость на запятках. У Шерстневского это получалось очень даже лихо.

— Махнем, Петрович, на сей колымаге в Нижний.

— Дороги худые. Разве только волоком.

Все больше тянуло Ивана Петровича на родину. Хоть короткое время хотелось побывать.

Кулибин не дал испытывать самокатку на людях. Должно быть, он мечтал установить на нее свой будущий вечный двигатель. Экипаж увезли на «дачу» и заперли там в сарае.

В Зимний дворец Иван Петрович пришел для осмотра часов. Проходя галереей, он встретился с Потемкиным.

— Голубчик, Иван Петрович, — обрадовался князь, — вот ты-то мне и нужен. Я знаю одного артиллерийского офицера. Замечательный человек. Непейцын его фамилия. Есть у него невеста — сущий бесенок, любит танцевать мазурку.

— Ваша светлость, я не учитель танцев.

— Разве я говорю, чтобы Непейцына учить танцевать? Он сам кого угодно научил бы, да нечем.

— Как прикажете понимать?

— Под Очаковом ногу ему оторвало! — Потемкин провел ладонью выше колена. — Может он в таком-то виде танцевать или нет?

— Да уж какие танцы на одной ноге…

— Вот и другие так говорят. А я всем сказал, что будет. С вашей помощью. Вы делаете механические игрушки, которые действуют, живут. Неужто вы не сумеете изготовить механическую ногу для нашего храброго воина? Для вас нет ничего невозможного…

Ох, уж эти заказы! Занимаешься одним делом, вдруг срочно переходи на другое. Князь хочет выиграть пари. Когда заключал их, очевидно, надеялся на него, на Кулибина. Танцевать может механическая игрушка от крепкой часовой пружины. Но как сделать человеческую ногу, чтобы шарниры ее подавались и в ступне и в коленке? Отказаться, сказать Потемкину, что такое невозможно! Но разве один Непейцын пострадал в войне с турками?

Появляются рисунки на бумаге. Шерстневский, как всегда, острит:

— Наш Петрович увлекся рисованием фигур. Только почему-то он их начинает не с головы, а с ног?

— Потому что у этих людей головы имеются, а вот на ноги мы их должны поставить. Механическая нога должна гнуться, хотя бы в колене.

И снова опыты. В мастерской сделали безногую куклу. К ней пристегивали механические конечности. Кулибин опасался, что сгибающийся в колене протез не будет иметь устойчивости. Нужно было рассчитывать шарнир в соответствии с нагрузкой, то есть весом человека. Надо было подумать, чтобы шарнир работал бесшумно, чтобы механическая нога была легка и удобна. Словом, изобретатель столкнулся с немалыми трудностями.

…На этот раз на бал в Таврический дворец Кулибин шел с удовольствием. Там Непейцын будет танцевать мазурку. Внимание все, как в фокусе, сосредоточилось на молодом офицере. А он болтал с черноглазой девицей, одетой в пышное бальное платье. Сапоги на офицере были так начищены, что отражали рисунок паркета. Сам он был строен, подтянут.

Заиграли мазурку. Пары не спешили выходить. Тогда молодой офицер поклонился черноглазой девице и протянул ей руку. Девица мелкими шажками побежала в центр зала, увлекая кавалера за собой. Минуту или две молодые люди танцевали одни. Она — возбужденная, раскрасневшаяся, он — бледный, сосредоточенный. Офицер добросовестно выполнял все па стремительной мазурки. Наконец к танцующим примкнули другие пары, и та, первая, затерялась среди пышных платьев, гвардейских мундиров, штатских кафтанов.

Кулибин проскользнул в двери и оказался на лестнице. Больше ему нечего было делать в зале.

— Здравствуй, Волга! Здравствуй, красавица!

С высокого берега все Заволжье было видно как на ладони. Луга с островками кустов, синяя полоска леса на горизонте, а у самой реки песчаная отмель, промытая до белизны.

Увидеть родные места — это вернуться к далекому прошлому. А может быть, и не было холодного серого Петербурга? Может быть, не было моделей мостов, фейерверков, механических игрушек для князей? Может быть, он, Иван Кулибин, только вчера виделся с Натальей, и сегодня она непременно придет к Коромысловой башне, чтобы встретиться с ним? Нет, никто не придет. И Петербург был не во сне, а наяву! Этот город, похожий на вельможу, который сам не знает, чего хочет. С горечью понимал Иван Петрович, что не вчера покинул близкие сердцу места, а двадцать с лишком лет назад.

И жизнь проходит. Самые лучшие годы уже ушли. Нужно еще многое успеть.

Он замеряет скорость течения на перекатах по всему плесу — от Нижнего до Козьмодемьянска. Учится строить суда на верфи в Покровском, делает колеса со складными лопастями и испытывает их на течении.

Алексей Пятериков завел в городе часовую мастерскую — кормится.

— Эх, Алеха, Алеха! Оторвись на часок-другой… Попросим у рыбаков лодку, поплывем на противоположный берег, пробежимся босиком по луговой траве, навестим лес, в котором хозяин золоторогий Олень.

— Учитель, а может быть, все это сказка?

На Ивана Петровича смотрят усталые близорукие глаза.

— Не веришь?

— Так ведь говорят только, а видеть никто не видел.

Посмотрел Кулибин на футляры часов с кукушками.

Подумалось: отчего ушел, к тому и пришел.

— Много любопытных-то часов в Петербурге?

— Есть. Только часовую фабрику решено в Дубравке, на Белой Руси открыть. На земле князя Потемкина. Поехал бы туда, Алексей, старшим. Может, и вернул бы веру в золоторогого Оленя. Предлагаю я князю планетные часы изготовлять.

— Учитель, а зачем машинное судно на Волге?

— Слышал ты такую пословицу: «За морем телушка — полушка, да рубль перевоз»? Подсчитал я, и получается — в два раза дешевле можно грузы по воде перевозить.

— Так у купцов денег, что ли, мало?

— Не в том дело, у кого сколько денег! Разумность должна быть во всем. Зачем гнать людей по берегу с лямками, если эти люди могут сгодиться на другой работе…

— Рудокопами?

Прежний покладистый Алеха стал ершист, видимо, многое он передумал, копаясь в часовых механизмах.

В Нижнем отыскал Ивана Петровича костромской купец Степан Гордеевич Милованов.

— Наслышан. Новые машинные суда строишь?

— Пытаюсь.

— Попытка не пытка. Я с предложеньицем. Если судно быстро бегать будет и грузу возьмет изрядно, так мы охотно его в дельце пустим.

— Степан Гордеевич, деньги есть у вас? — спросил Иван Петрович.

— Как не быть! Вот только сколько?

— Мне нужно немного. Купить судно подходящее, лесу елового и плотников нанять.

— А как не получится водоход?

— На Неве получился.

— Тут посоветоваться с родителем надобно. Жаль, до Костромы путь не ближний. Придумал бы, Иван Петрович, как на расстоянии переговариваться. Капитал-то у тятеньки в руках, — как бы оправдываясь, сказал купец.

Мысль переговариваться на расстоянии давно не давала покоя Кулибину. Он знал, как необходима для действующей армии связь с тылом. Посыльные загоняли лошадей, но депеши запаздывали. Урон от этого был большой.

Судно пришлось купить малопригодное для самохода, но сходное по цене. Милованова с благословением батюшки ждать не было времени. Сын Семен слал из Петербурга письма. Кредиторы грозились отобрать и «дачу», и все имущество. Иван Петрович нервничал. Это сказывалось на строительстве машины. На барабаны попал сырой материал. Сам недоглядел, и плотники не предупредили. Барабаны в результате покоробились. Ловкие промышленники подсунули канаты из гнилой пеньки. Из-за чего при испытании потеряли якорь и судно снесло далеко по течению. Раньше такого никогда не было с Иваном Петровичем. Он проверял все тщательно, и провести его было невозможно.

Недостатки были, но все-таки судно показало неплохие качества, и Кулибин уезжал из Нижнего с желанием вернуться сюда и продолжать строить самоходные суда.

…Мороз сковал землю, но снега еще нет. Мужики щиплют бороды, глядя на небо. Не смилостивится ли господь и не укроет ли землю-кормилицу белым одеялом? «А все-таки можно переговариваться на расстоянии, — думает Иван Петрович, видя, как один мужик передает какие-то знаки через дорогу другому, — нужна только определенная азбука знаков. По дороге настроить вышки. И от одной к другой передавать знаки».

Плывут над луговой стороной туманы. Сонная река дышит неслышно. В заводи рыбак ухнул боталом, выгоняет щук из камышей. Просвистели над головой утки. Небо сырое, низкое. Хурхом лежит на холодном, прибитом вчерашним дождем песке. Тысячу верст прошел, чтобы поглядеть на Волгу. Ноги в кровь избиты, сам страшнее лешего. Вот ни родных, ни дома, а как увидел Волгу, легко вздохнулось. Теперь хоть и поймают, можно умереть.

Кончил ухать рыбак. Плещется, сетки выбирает. Не видит его Хурхом за кустами, да и нет охоты. Разве подойти хлеба спросить?.. Не раз подходил Хурхом к деревням, заговорить с людьми пытался. Сами наполовину каторжные, а поди ж ты. Собак натравят, за колья хватаются. Из одной деревни едва ноги унес.

Слышит Хурхом шаги неподалеку, повернул голову. Мужичонка в лохмотьях, в руках охапка валежника. Увидел Хурхома, остановился, заморгал, точно перед ним привидение.

— Не бойся, не трону, — сказал Хурхом.

— А чего мне бояться? — лязгнул зубами мужичонка.

— Не боишься? А меня все боятся. Каторжный я, с Сысерти убег.

— Бог тебе судья.

— И то верно. Далеко ли до Нижнего?

— Верст восемнадцать, ежели водой.

— Ушицу, что ль, варить собрался?

— Обсушиться надоть.

Мужичонка боязливо смотрел на бродягу.

— На себя ловишь али на барина?

— На барина.

— А как тебя знать?

— Вавилой.

— Ну вот что, Вавила, в бок тебе вила, накорми бродягу. На том свете тебе зачтется.

Хурхом поднялся и, тяжело ступая, пошел навстречу.

— Ты что, будто идол деревянный?

Валежник упал на песок, рассыпался. Вавила рухнул Хурхому в ноги.

— Не губи, Христом богом молю.

— Да ты что? Нешто я столь верст сюда шел, чтобы грех на душу брать? А каторжным я за то стал, что свободу для вас добывал с Емелей Пугачевым.

Вавила дрожащими руками собрал палки вокруг себя, поднялся.

Возле заводи у него стоял шалаш из ивняка, похожий на муравьиную кучу. На перевесле, над едва дымящимися головнями, висел черный, лохматый от сажи котел. В берег уткнута лодчонка, половину которой занимают гусли для рыбы. Вавила долго сопит, раздувая огонь, потом лезет за рыбой.

— Соли-то нет, — виновато говорит он.

У него острый куличий нос и глаза острые, хотя и пугливые. Желтоватые усы похожи на сосульки.

— Без соли худо, — соглашается Хурхом. — Прежде в Нижнем на складе ее пропасть сколько было.

Вавила обломком железки сдирает чешую с рыбы.

— Соли-то и теперь там пропасть сколько.

— Новости-то какие в городе?

— А какие там новости — живут люди. Говорят, один чудак приехал самоходные суда строить.

— Иван Петров, что ли? — обрадовался Хурхом.

— Так будто. Самого не видел, а судно мимо супротив воды прошло.

— Без бурлаков?

— Вестимо, раз самоходом прозывается.

— Чем же против течения тащили?

— Колеса водяные у судна-то. Как на мельницах. Вперед на лодках якоря завозят. Кинут якорь, а конец-то от него канатный колеса водяные выбирают. Один выбирают, а другой еще дальше завозят. Ходко идет дело.

— Это Петрович старается, — сказал Хурхом, — дружок мой.

Вавила перестал скоблить рыбу.

— Так оно и есть, не таращь глаза. Слышал, чать, про Оленя золоторогого? Думал, сказка? Нет. Прибежал этот Олень однажды к Петровичу и скинул рога. Бери, пользуйся. А в них четыре пуда али поболее.

— Ох ты! — удивился Вавила. — Чистого золота?

— Чистого.

— Так что ему тогда суда не строить? Сказывают, и для Строговых машины удумал. Для солеварен, стало быть. Чудак какой-то твой Петрович. Говорят, как приехал, вышел на берег и перво-наперво низкий поклон нашей реке. Будто родной матушке. Так говоришь: четыре пуда рога-то?

— Може, и поболе. Не вздыхай. Нам таких не видать. Достаются они только наилучшему мастеру. Вот ты удумал бы судно самоходное сделать? Кишка у тебя тонка. А Петрович с детства такое вытворял! Бывало, придем на пильную мельницу. Мужики бревна на своих плечах таскают. «Устали?» — спрашивает Петрович. «Как не устать, лес сырущий, из воды только», — отвечают мужики. «А вы, — говорит, — ребятушки, желобок бы для бревен сколотили да подачу через ворот наладили. Пошли бы ваши бревнышки ходом». А еще микулинская «Евлампия Марковна» на меляк как-то днищем села. Не видал такую баржу?

— Как не видать!

— Вот так, сели мы основательно, табун лошадей не стянет. Дело недалече отсюда было. Хозяин немедля прискакал. «Выгружай товар на берег». А мы от самых степей бечевником шли — вконец умучились. Да за переклад по уговору денег хозяин не платил. Сами загнали на меляк — сами и стаскивайте. Хотели уже без расчету в разные стороны податься — пускай баржа полой воды ждет. Так жалко: деньги, своим горбом заработанные. Хоть и деньги-то, тьфу, один раз в кабак сходить, но и они на земле не валяются. Вспомнили тут про Петровича. Живо я за ним на лодчонке сгонял. Привожу. Походил он вдоль бортов, шестиком померил, посмотрел, откуда ветер тучи гонит.

— Тучи-то для какой надобности?

— Как же, низовой ветер завсегда воду поднимает. Так вот, сделал кругом промеры Петрович и говорит нам: притопите там-то и там-то две большие лодки. Чтобы ко дну их прижать — каменьями загрузите. Послушали мы. Петрович так течение лодками направил, что весь песок из-под баржи вымыло и всплыли мы. Вот, что значит голову иметь. Вари поживее ушицу, заболтались мы с тобой.

Когда закипела вода в котле, Вавила спросил:

— Может, по старой дружбе он отломит тебе веточку от рогов-то?

— Петрович-то? Он и целиком отдаст. Только в других руках рога в пепел превратятся. Это чтобы к чужому мастерству не примазывались. Жди, когда Олень самому тебе подарит золотые рога.

— Воно как!

…Камин бросал мягкий свет. Екатерина сидела в кресле, протянув руки к огню. Гаврила Романович Державин читал стихи. Обращаясь к великому Рафаэлю, поэт просит начертать образ богоподобной царевны Фелицы:

Екатерина слушала с удовольствием о своем величии и великодушии.

— Гаврила Романович, вы говорите мне столько приятных слов. Что сделать для вас?

— Ваше величество, табакерка, усыпанная бриллиантами, которую вы мне подарили, не имеет цены и всегда напоминает о вашей благодетели. Осмелюсь просить не о себе, а о моем друге Иване Петровиче Кулибине, человеке, очень полезном отечеству.

Екатерина улыбнулась.

— Очень занятный человек. Летом в Царском Селе мы смотрели через телескоп на луну. Кулибин установил прибор и следил за его сохранностью. Астроном-профессор рассказывал мне о ночных светилах. Я спросила астронома, что он видит через телескоп на луне? «Луна обитаема, — сказал он, — нам видны долины, леса и постройки». — «Ну а ты, Кулибин, что видишь?» — спросила я. «Я, ваше величество, — отвечал он, — не настолько умен, как господин профессор, и ничего подобного не видел». Как вам нравится такой ответ? Очень мило, не правда ли? Гаврила Романович, ведь это я нашла Кулибина, когда путешествовала по Волге.

— Он очень бедствует, ваше величество.

— Кулибин всегда бывает нужен при дворе. Для того чтобы запирать окна, раньше приносили высокие лестницы. Люди лазили здесь как обезьяны. Я рассердилась и сказала: разве нет у нас Кулибина? Теперь окна запираются поворотом одной ручки. Можете сами убедиться.

— Он талантлив, ваше величество. Проекты его мостов…

— Разве мы недостаточно отблагодарили его?

— Строительство водоходных судов требует затрат. Изобретатель в долгах, ваше величество.

— Сколько у него жалованья?

— Триста рублей годовых, ваше величество. При большой семье…

— Сударь, помогите мне встать.

Державин подал руку.

Императрица подошла к столу и написала распоряжение своему статс-секретарю Стрекалову:

«Степан Федорович. Механику Кулибину к получаемому им от Академии наук к тремстам рублям и казенной квартире повелеваем из кабинета нашего производить по девятисот рублей в год жалованья.

Пребываю Вам благосклонна. Екатерина.

30 марта 1792 года».

Это распоряжение задело за живое директора академии Екатерину Романовну Дашкову, без ведома которой состоялось прибавка к жалованью Кулибина. При первом удобном случае Ивана Петровича со всей семьей выселили из казенной квартиры. Изобретатель лишился помещения для проведения опытов. «Дача» из-за неоплаты аренды тоже была отобрана.

Помните, швейцарец, член Петербургской академии наук Даниил Бернулли писал, что Кулибин обязан «своими высшими познаниями только своего рода наитию…»? Нет, не только «наитию» обязан изобретатель своим успехам. В домашней лаборатории Ивана Петровича было множество изготовленных им самим приборов для расчета моста. Он пользовался всем, чем можно, — бечевкой с противовесами, планкой с одним противовесом, машиной для определения распора трехшарнирной арки — и открыл ряд закономерностей. Он писал: «…как собственный вес в строении настоящего моста должен быть числом 330 000 пудов, то перпендикулярным стремлением к горизонту разделит он свою тяжесть на обеих берегах по 165 000 пудов, а по крутости возвышенной на 1/5 доле полурасстояния по упомянутому умножит собственную свою тяжесть в упоре же фундаментальные стены (за вычетом и того, что середина в строении легче концов) чистою долею больше того, сколько во всем мосту есть весу, а именно по 385 000 пудов тяжести на каждый фундамент». Вот данные моста, которые вывел Кулибин:

Длина — 140 сажен[1]

Высота (от воды до верхней дуги) — 20 сажен 1 ар.[2]

Отношение стрелы подъема к пролету — 1: 10

Количество ферм — 8

Количество в пролетном строении:

деревянных частей — 12 908

железных болтов — 49 650

железных четырехугольных обойм (для наращивания брусьев) — 5500

Очень разумно, с математическим расчетом расположил Иван Петрович восемь ферм моста, из которых шесть основных, несущих, и две дополнительные. Средние четыре фермы расположены попарно и параллельно. Между ними был устроен настил проезжей части. Остальные фермы расположены по ломаной линии и придают устойчивость мосту.

Макет одноарочного моста стоял во дворе Академии паук. Он был для Ивана Петровича как несчастный ребенок в семье, которого сколько ни опекали, так и не вырос. Но могли вырасти его братья, сестры? Конструкция одноарочного моста через Неву заставляла изобретателя думать о новых проектах мостов: трех-, четырех-, пятиарочных, с обводными каналами для пропускания судов или разводными пролетами. Воображение рисовало эти мосты не только на Неве, но и на Волге, на Москве-реке. По законам одноарочного моста Кулибин создал проект самого крупного манежа. Дерево в мостостроении постепенно уступало металлу. Иван Петрович конструирует станки для обработки крупных металлических деталей мостов…

Зимой 1793 года директор Академии наук Екатерина Романовна Дашкова предписала Кулибину «в немедленном времени стараться разобрать модель и положить в удобном месте, где показано будет». Макет моста был для нее бельмом на глазу. Средств на разборку у Ивана Петровича не было, и тогда ему последовало вторичное указание: в кратчайший срок перевезти модель целиком в Таврический дворец. Звезда князя Потемкина к той поре уже закатилась, и его дворец можно было превращать в кладбище.

Действительно, процессия перевозки модели напоминала похоронную. Санный поезд, в который лошади были запряжены цугом, двигался по льду Невы медленно. По ту и другую стороны дороги стояли молчаливые люди. Они хоронили надежду: постройку моста через своенравную реку. Иван Петрович шел за санным поездом, склонив голову. Он уже не руководил перевозкой. Все было заранее продумано и рассчитано. Теперь не нужны были ни окрики, ни команды. Мост установили на одной из проток в саду Таврического дворца.

Наступила весна. Подняло лед на Неве, появились темные закраины. И снова люди бросали какие-то жердочки над студеной водой и балансировали на них, пытаясь миновать губительные пучины. Но скоро и эти попытки перебраться на другой берег прекратились: лед пошел.

Иван Петрович видел ледоход на Оке и Волге… На Неве это зрелище неповторимое. Потоки все прибывающей воды несут ледяные глыбы с такой быстротой, будто это табун белогривых лошадей. И этот табун никто не может ни повернуть, ни остановить. Любое препятствие лошади истопчут копытами или разобьются о него сами. Льдины отрывали бревна от набережной, истирали их в щепки, уносили с собой огромные валуны. Стоял такой грохот, будто Петропавловская крепость ударила сразу из многих тысяч пушек. Но что это? На Большой Неве получился затор. Лед полез над рекой высоченными глыбами. Река теснит, подпирает. И вдруг, точно убедившись в неприступности стены, глыбы повернули в Малую Неву и, ломая все на пути, устремились в залив. Этого было достаточно для Кулибина, чтобы в голове возник смелый и оригинальный проект. На строительство капитальных мостов у правительства нет средств, но на Неве можно сохранять наплавной мост круглый год, если люди создадут искусственный затор около устья Малой Невы. Лед уйдет в залив, минуя плавучий мост. Оказывается, табун лошадей можно повернуть!

Иван Петрович работал над проектом подъемника для Екатерины II. Царица все чаще и чаще жаловалась на ноги. Нужно было кресло для поднятия августейшей особы на верхние этажи дворца. Можно было к обычному креслу приделать ручки, и слуги поднимали бы его вместе с царицей по лестнице, тем более что слуг во дворце полным-полно. Но Иван Петрович был Механиком. Первый лифт, придуманный им, был такой: кабина с креслом должна ходить между двумя вертикальными винтами. Гайки, которые опускают или поднимают кабину, должны вращаться при помощи кривошипа и системы зубчатых колес. Приводить в действие механизм сможет один человек. Вычерчивая большие винты с прямоугольной червячной резьбой, Иван Петрович думал, что подъемники сей конструкции можно применять и на колокольне Ивана Великого, и на колокольне Петропавловского собора.

В новой квартире было сыро. Иван Петрович зябко потер руки, накинул на плечи шубейку. Дверь приоткрылась, в комнату заглянул Семен, сын Кулибина.

— Отец, там тебя спрашивает какая-то женщина…

«Опять, верно, в обучение кого-то будет просить взять».

Но просьба женщины оказалась иной.

— Батюшка, отец родной, помоги, ради бога, беде нашей. Вы как есть все можете!

— Да полноте, в чем помощь моя нужна?

— Сын у меня незрячий…

— Вот уж чего не могу, того не могу. Ноги механические приходилось делать, но чтобы глаза…

— На то воля божья. И не затем я пришла к вам. Сын-то мой слепенький, Феденькой его зовут, пристрастился на фортепьяно играть. Славно так играет. Я, бывало слушаю и слезы вытираю. Хозяин-то наш, домовладелец, велел прогнать нас, сирых. А где взять деньги на уплату? Да вы не беспокойтесь, не за тем я пришла к вам. Как выбрасывали нас с квартиры, инструмент расколотили. Последней радости лишили моего Феденьку.

Потом тряслись на дрожках. Спускались в подвал. Свет едва проникал сюда через щель под потолком. Слепец сидел неподвижно на стуле, положив худые руки с длинными пальцами на колени. Разбитое фортепьяно стояло рядом.

С таким инструментом познакомился Иван Петрович в Карповке, под Нижним Новгородом, где жила его дочь Лиза. Тогда у Кулибина родилась мысль создать свое, более удобное, прямоугольное фортепьяно.

Для слепого Феди инструмент был починен. Не один раз пришлось приехать в этот подвал Ивану Петровичу.

Екатерина скончалась в 1796 году. На престол вступил ее сын Павел. Он тотчас вызвал к себе «бородача», который делал ему когда-то игрушки, и велел установить над Зимним дворцом астрономические часы с боем. За точность хода Иван Петрович должен отвечать головой. Установка и наладка точного механизма побудили Кулибина вернуться к работе над планетными часами и хронометрами. Годы давали себя знать. От большого напряжения болели глаза. Когда было совсем невмоготу, Иван Петрович шел к Неве. Иногда заходил на верфи, смотрел, как строятся суда.

Русские корабелы научились строить большие военные парусники, оснащенные десятками пушек. Иван Петрович подумывал об установке на судах паровых машин. Далеко не совершенными были спусковые механизмы на стапеле. Со времен Петра Первого, когда строились суда небольших размеров, стапельные устройства почти не изменялись. «Этак недолго и завалиться кораблю», — думалось Ивану Петровичу.

На Волге для передвижения тяжестей издавна применяются катки. Если деревянные кругляки-катки, насадив на оси, установить в обоймы, то корабль проворно пойдет по каткам в воду. Оси в гнездах можно обильно смазать дегтем.

Свои соображения Иван Петрович изложил на бумаге и подал в Адмиралтейство. В ту пору на верфи строился 130-пушечный корабль «Благодать». За судьбу этого гиганта особенно опасался Иван Петрович.

В один из летних дней 1800 года Павел со своей многочисленной свитой прибыл на Адмиралтейскую верфь. Его встречало высшее командование морского ведомства. К встрече царя все было готово: военный оркестр, наблюдательный пункт, столы с яствами. Не было подготовлено лишь главное — безопасный спуск корабля на воду. Как и предполагал Кулибин, стапельные устройства не выдержали нагрузки, и судно завалилось на бок. Разгневанный Павел, любивший, чтобы все было «во фрунт», обругал адмиралов и уехал. Последствия могли оказаться самыми неприятными. Мгновенно вспомнили про автора проекта.

В этот день Иван Шерстневский балагурил:

— Была «Благодать», а теперь все снова начинать. Ничего, в казне денег хватит, новый выстроят. Это не мост через Неву. Вон и лошади во дворе. Вспомнили о вас, учитель.

Кулибина вызывали в адмиралтейство. Просили срочно спасти судно. Под своей тяжестью оно могло переломиться пополам.

Работы по спасению судна велись день и ночь, Иван Петрович сам руководил ими. Новая хитрая система лебедок была применена Кулибиным. «Благодать» благополучно спустили на воду.

— Этот бородач бревном сбросил корабль, — говорили потом в Адмиралтействе.

Были в жизни Ивана Петровича и забавные случаи. Коменданту Петропавловской крепости показалось, что покосился шпиль на колокольне Петропавловского собора. Павел Первый, которому доложили о случившемся, терпеть не мог никаких искривлений в государстве.

Он приказал немедленно исправить шпиль. Павлу объяснили, что не могут найти мастера. Взбешенный Павел закричал:

— Есть такой мастер! Позвать бородача, который мне делал игрушки!

Кулибина привели во дворец. Павел, заложив руки за спину, метался по залу.

«Какая еще игрушка понадобилась этому капризному ребенку?»

— Колокольню в Петропавловской крепости знаешь? — остановился на секунду Павел.

— Как не знать, ваше величество…

— В моем государстве все должно быть прямо, все во фрунт. Шпиль — штык города. Кривой штык не будет колоть врага.

— Осмелюсь доложить…

— Доложишь, когда будет исправлен шпиль. Сейчас я ничего не хочу слышать.

Около дворца, кутаясь в енотовую шубу, Кулибина поджидал архитектор Кваренги. Он был взволнован. Гнев царя мог обернуться для него большой неприятностью.

— Господин Кулибин, ради бога, что вам сказал государь?

— Батюшка-государь приказал нам лезть на колокольню, чтобы все было во фрунт, — горько усмехнулся Иван Петрович.

— Да, да, я понимаю, вы найдете смелых людей.

— Нет, господин архитектор, я полезу сам. Эти работы нельзя передоверить другим. К тому же я не хочу брать грех на душу.

— Я вас понимаю, господин Кулибин, но вы подвергаете себя опасности.

Иван Петрович посмотрел на архитектора синими, по-детски синими глазами:

— Вы полагаете, я еще нужен кому-то?

— Ваши изобретения…

— Мои изобретения!.. Если бы они служили людям, как ваши великолепные здания.

После этого разговора Иван Петрович тотчас отправился в Петропавловскую крепость. Он сделал нехитрый отвес из перочинного ножа и веревочки. Надо было определить, в какую сторону покосился шпиль. Пришлось долго лазить по глубокому снегу. Отвес не показывал искривления. Что за чертовщина?! От ангела с крестом до основания шпиля все было «во фрунт».

На другой день пошли с Иваном Шерстневским. Прихватили настоящий отвес.