Дороги Катманду

Оливье не представлял, где он сможет провести ночь, но двое американцев позвали его с собой. На пустынных улицах, плохо освещенных редкими и слабыми лампочками, прицепленными к натянутой над перекрестками проволоке, мелькали тени тощих псов. Лавочки были закрыты на массивные висячие замки. Вороны и обезьяны давно уснули.

В гостиницу, куда Оливье привели американцы, можно было попасть только через узкую дверь в щели между двумя лавками. Из ниши над дверью выглядывал многорукий божок. Тусклый свет небольшой лампочки освещал его лицо и жалкие подношения — небольшую кучку риса и горсть лепестков роз. Пройдя по узкому коридору, они попали в квадратный дворик, посреди которого теснилось несколько каменных богов и возвышался стоявший над йони лингам. Лица богов были вымазаны желтой или красной краской, в ладони им были насыпаны зерна риса, а плечи и головы были украшены свежими цветами. Вокруг дворика деревянные столбы поддерживали кружевной деревянный навес с выщербленными краями, покрашенный в красный цвет. Под навесом на дворик выходили двери комнат.

Едва очутившись во внутреннем дворике, Оливье почувствовал сильный запах гашиша. Подавив отвращение, он последовал за хиппи в их комнату, располагавшуюся в глубине двора. Юноша толкнул дверь и первым вошел в комнату, не заботясь о следовавших за ним. Шагнув через порог вслед за девушкой, Оливье остановился. Комната освещалась масляной лампой, стоявшей в стенной нише. Вместо мебели на земляном полу лежало несколько ковриков; ни простыней, ни одеял он не увидел. Лежавшие на полу юноши и девушки спали или курили. Несколько ковриков оставалось свободными. Справа от двери парень и девушка, только что занимавшиеся любовью, уснули. Их совершенно не волновало, что они остались почти обнаженными.

Оливье отшатнулся, задержав дыхание, потом повернулся и выскочил во двор. Опрометью промчавшись по коридору, он снова оказался на улице. Здесь остановился, поднял лицо к небу, на котором сверкали непривычно яркие звезды, и глубоко вздохнул. Заполнивший его легкие воздух, насыщенный запахом навоза, показался ему свежим и даже приятным, словно он вдыхал аромат весенних фиалок.

Ущербная луна освещала крышу храма в конце улицы. Усталость быстро сморила Оливье, и он заснул на его верхней ступеньке. Желтый пес, следовавший за ним по пятам, улегся рядом, положив ему голову на грудь, чтобы им обоим было теплее. Когда на восходе солнца появился ворон, пес уже отправился на поиски завтрака.

Он искал ее весь день. Исходив весь город, улицу за улицей, расспрашивая всех попадавшихся ему навстречу хиппи. Но получал от тех, кто его понимал, только отрицательные или невнятные ответы. Несмотря на терзавшую его тревогу, он постепенно начал понимать этот удивительный город, в котором барахтался, как муха, упавшая в кружку с молоком. Повсюду ему встречались боги — над дверями, в простенках между окнами, даже посреди улицы, в гуще движения, где их устанавливали на массивном основании. Боги поселялись в храмах, находившихся на каждом перекрестке, целыми группами располагались во дворах, выглядывали из окон, поддерживали крыши или сидели на них. Похоже, их было так же много, или даже больше, чем жителей города. И они были такими разными и такими похожими. Это были не просто части декораций, но живые участники городского быта. Мужчины и женщины общались с ними, приветствовали, проходя мимо, делились с ними едой, посыпали лепестками цветов, гладили по лбу, выражая таким образом свою признательность. Дети карабкались на них, птицы и обезьяны забирали у них рис, оставляя взамен помет, коровы чесали бока об острые углы, стриженые овцы дремали у их ног, вороны цвета табака садились им на голову, чтобы обратиться к прохожим с похвальными словами или ругательствами, торговцы овощами вешали связки лука на их протянутые руки. Они жили обычной жизнью, такой же, как и все горожане. Люди, боги и животные были перемешаны, сплетены в нечто единое подобно волосам, цветам и шерстяным ленточкам в женских прическах. Люди всегда относились к ним так же дружелюбно, как к своим соотечественникам. Боги были везде, в тысячах существ из плоти, из камня, из шерсти или из перьев, они были в глазах множества детей, игравших голышом перед дверями своих хижин, где их, казалось, не занимало ничто иное, как только счастье быть живыми.

Бог был везде, но «путешественники», пришедшие сюда из далеких краев, нигде не находили его, потому что забывали, что искать его нужно было прежде всего в себе.

В плане Катманду походил на звезду с восемью лучами. Восемь торговых улиц, расходившихся в разные стороны от площади Храма, протянулись во все концы долины. Между ними размещались кварталы ремесленников, в которых небольшие мастерские, открытые взглядам прохожих, заменяли лавки.

На севере, за пределами звезды, вдоль дороги в аэропорт, были построены отвратительные бетонные здания, в которых размещались посольства, отели для туристов, казармы, а также госпиталь Красного Креста, банк, водонапорная башня, хлебозавод, электростанция и тюрьма.

На юге квартал горшечников обрывался на берегу большого пруда с темной водой. Здесь Оливье закончил поиски вечером второго дня.

В конце улочки, по сторонам которой груды глиняных горшков и кувшинов достигали крыш, он очутился среди мрачного пейзажа. Пруд был большим, и люди на противоположном берегу выглядели небольшими фигурками. Вода в нем была цвета ночи. Множество черных свиней, коротконогих и волосатых, бродили по берегам пруда, разрывая грязь пятачками и пожирая обнаруженных червей и личинок. Буйволы погружались в воду почти целиком, так что над поверхностью торчали только ноздри и рога. На берег они выбирались черными от грязи. К пруду подошла женщина, опорожнившая в воду синее пластмассовое ведро, в котором были собраны семейные экскременты, накопившиеся за день. Потом она протерла рукой ведро внутри и ополоснула его. Немного в стороне три женщины, болтая и смеясь, полоскали белье, выжимали его и снова полоскали. Одна из них распустила волосы и долго мыла их. Потом она полностью разделась и, присев на корточки, принялась обливать себя водой с головы до ног. Она была уверена, что ничем не нарушает приличия, так как ее нагота не была заметна со стороны.

Повернувшись, чтобы уйти, Оливье увидел Джейн. Она лежала на спине на самом краю грязной лужи. Спутанные волосы закрывали лицо, джинсы были выпачканы в грязи. Огромная свинья обнюхивала ее. Толкнув лежавшую рылом, свинья распахнула у нее на груди блузку, обнажив грудь. Оливье кинулся к девушке, громко выкрикивая ее имя. Наткнувшись на не успевшую убраться в сторону свинью, он упал. Пока он поднимался, свинья, бродившая вокруг девушки, принялась мочиться на нее. Подбежав, Оливье пинком отшвырнул в сторону животное, умчавшееся прочь с громким визгом, заставившим прачек обернуться на происходящее. Оливье, потерявший голову от ужаса, приподнял Джейн и отбросил с ее лица волосы. Это была другая девушка.

Она очень походила на Джейн ростом, общим обликом и цветом волос. Но она была заметно старше Джейн, с большим носом и показавшимися ему почти желтыми подслеповатыми глазами, тупо смотревшими на него из наркотического тумана, в котором сочувствие юноши и моча свиньи ничем на отличаются и одинаково не имеют значения.

Оливье попытался поднять ее на ноги, чтобы увести отсюда. Но ноги не держали ее, она выскользнула из рук Оливье и осела на землю, едва не упав. Увидев, наконец, юношу, она протянула к нему руку, невнятно бормоча что-то вроде «упи, упи». Оливье с трудом понял, что она просит денег. Положив ей на ладонь бумажку в несколько рупий, он сжал ей пальцы, чтобы она тут же не потеряла ее.

Прачки громко смеялись, словно присутствовали при забавной сцене или смотрели на смешных животных. Оливье повернулся и ушел с тяжелым сердцем, повторяя про себя имя Джейн.

Пройдя по улице горшечников, он присел на ступеньку небольшого храма, со стен которого на него таращились рогатые чудовища. Они грозили ему оскаленными мордами, царапая воздух когтистыми лапами. Это были стражи храма, которым полагалось отгонять демонов.

Оливье казалось, что один из демонов поселился у него в груди. Неужели это любовь?

Девушка, с которой он едва знаком и которую обнимал только одну ночь, внезапно, после его встречи с отцом, оказалась способной дать ответы на все его вопросы, разрешить все его проблемы. День за днем он шел к ней, вспоминая ее огромные глаза, в которых не было и тени лжи, ее светлую улыбку, ее слова. И в особенности чувство безграничного покоя, который он испытывал, находясь рядом с ней, даже если они не разговаривали, даже если он не смотрел на нее. Когда она сидела на траве, в нескольких шагах от него, все в нем и вокруг него приходило в равновесие, все становилось спокойным, все было хорошо.

Час за часом, по мере того, как продолжались его бесплодные поиски, он все отчетливее понимал, какая пустота образовалась вокруг него с того момента, как он оставил Джейн, оставил так легко, не придавая этому значения. Поспешность, с которой он расстался с отцом, его стремление скорее попасть в Катманду отражали потребность снова ожить, найдя ее, заполнить смыслом жизнь, такую невыносимую, о чем он не имел представления, пока не встал на ведущий к ней путь, каким бы долгим он ни оказался.

Но в конце пути он не нашел никого.

Отныне окружающий мир перестал существовать для него, и внутри не осталось ничего, кроме пустоты. Сидя на каменной ступеньке, обхватив руками голову, находясь на грани полной утраты физических сил и надежды, он был воплощением страдания, не имея возможности удовлетворить потребность, более насущную, чем смертельная жажда или смертельный голод. Отсутствие Джейн было для него страшной травмой. Казалось, что огромная рука с острыми ногтями вырвала его внутренности, оставив только пустую оболочку. Такая же пустота возникла и в окружающем его мире; дома, города, люди и животные, все вокруг превратилось для него в бесцветные и беззвучные тени.

То, что он не смог найти ее, казалось ему жестокостью, в которую невозможно было поверить; она казалась настолько абсурдной, что он зажмурился и протянул перед собой руку, уверенный, что сейчас его пальцы коснутся ее, что она засмеется от счастья и бросится к нему в объятья, и он обнимет ее так крепко, что она вскрикнет от боли и радости.

Открыв глаза, он увидел трех совершенно обнаженных детей, сидевших напротив него на другой стороне улицы среди нагромождений глиняных мисок и горшков. Они смотрели на него серьезно и дружелюбно. Оливье медленно сжал протянутую руку в кулак и опустил ее. Дети засмеялись и замахали руками. Они кричали «bye-bye!» и «hello!». Благодаря американским туристам на них распространилась западная цивилизация.

Оливье вскочил на ноги и набрал полную грудь воздуха. Ему нельзя было отчаиваться. Она должна была находиться в Катманду или где-нибудь в ближайших его окрестностях. Он обязательно найдет ее! Но если не найдет? Никогда? Неужели его жизнь остановится из-за какой-то девчонки? Что в ней такого, чего нет у других девушек? Неужели он начинает сходить с ума? Если она не хочет встретиться с ним, то к чертям ее! Почему она не пошла с ним, когда он попросил ее? Это понятно, ведь она спала с этим типом! А со сколькими она переспала до этого? Нет, в Катманду и в других местах достаточно девушек не хуже, а может быть, и лучше нее.

Он двинулся большими шагами по улице, уверенный в себе, легкий и бодрый. Но прежде чем он дошел до конца улицы, он понял, что другие девушки ничего не значат для него, будь они хоть в тысячу раз прекраснее Джейн, и что Вселенная без нее становится мрачным и бессмысленным местом, ничего для него не значащим. Она могла спать с этим типом и с сотнями других, это имело значения не больше, чем пыль под ногами. Единственное, что имело значение, — это то, что они были созданы друг для друга, что с начала начал мир был задуман только для того, чтобы они оказались вместе среди окружающей их бесконечности. И их разлука была столь же противоестественна и чудовищна, как черное солнце.

Он замедлил шаги, не представляя, куда идти. Со всех сторон его окружала пустота, и о его собственном существовании напоминала только угнездившаяся в нем боль. В конце концов он снова оказался за тем же столом, что и накануне, перед тем же блюдом с рисом. Здесь он повстречал Густава, когда-то работавшего подмастерьем в пекарне, но оставившего квашню, чтобы уйти с компанией хиппи, потому что ему казалось более приятным болтаться без дела, чем выпекать булки с утра до вечера. Это был маленький тощий человечек лет тридцати, с копной длинных черных волос и маленькими живыми глазками, похожими на сливы, с усами и бородкой в стиле д’Артаньяна. Не интересуясь гашишем, он все время играл на небольшой флейте. Густав быстро сообразил, что вызывает смех у крестьян на рынке, исполняя им «Радости любви», хотя не представлял, почему эта меланхоличная мелодия заставляет их хвататься за животы от смеха. Поиграв некоторое время, он останавливался и протягивал руку. Ему доставалось несколько луковиц, пара редисок, пучок салата, апельсин. В гостиницу он всегда приходил с полной сумкой.

Он знал, где обретается Джейн, и рассказал Оливье, где ее можно увидеть.

Старинный дворец, принадлежавший принцу, отправленному в ссылку новой властью, состоял из четырех больших расположенных квадратом блоков, внутри которых располагался просторный сад с множеством храмов и статуй. Король отдал этот дворец беженцам из Тибета, страны, в которую вторглись китайцы. Их семьи и целые кланы заселили помещения первого этажа, а помещения на втором этаже они сдавали «путешественникам», на условиях полного самообслуживания.

Вечерами все живущие в дворце хиппи, а также их гости из Катманду и все странники, оказавшиеся в городе, собирались в саду, где располагались небольшими группами вокруг костров. Они курили, пели, мечтали, засыпали возле огня, занимались любовью или отправляли естественные надобности в тенистых уголках сада, у подножья какой-нибудь статуи или возле гигантского дерева.

Вокруг небольших костров и масляных светильников здесь собралось не меньше тысячи юношей и девушек. Звучали гитары; кое-кто пытался петь. Больше всего здешняя обстановка напоминала сборище цыган, приехавших на праздник в Сент-Мари-де-ла-Мер, но не было присущего этому празднику веселья.

Над толпой молодежи висела пелена усталости и дряхлости, приглушавшая свет, звуки и все проявления жизни. Отвратительный запах гашиша застоялся между стенами дворца, словно запах мочи в общественном туалете.

Кто-то выкрикнул имя:

— Джейн! Джейн!

Это был не окрик, а призыв к возрождению, подобный тому, который обратил к Лазарю Иисус, но и он сам возродился в этот момент.

Девушка, услышав свое имя, выпрямилась, раскрыла огромные фиолетовые глаза, и лицо ее осветилось. Сейчас ее лицо сияло, подобно солнцу.

Оливье подбежал к девушке, вынырнув из темноты, и упал перед ней на колени. Они восторженно смотрели друг на друга. Протянув навстречу друг другу руки, они медленно сплели их и, закрыв глаза, молча прижались щекой к щеке.

— Ты одна? А где твои друзья?

— Какие друзья?

— Ну, Гарольд, Свен.

— Ах, да. Г арольд уехал. С одной американкой.

— С Лорен?

— Разве ты знаешь ее?

— Ты что? Конечно!

Как она могла забыть? Несмотря на радость, с которой она его встретила, он чувствовал беспокойство из-за ее отсутствующего вида. В наступившей темноте он бережно прикасался к ней, ощущая хрупкие кости под изгибами ее тонкого тела.

— Ты так похудела. У тебя нет денег? Наверно, ты ничего не ешь.

— Нет, ем, конечно.

— А где Свен?

— Он скоро вернется, он в госпитале.

— Он заболел?

— Нет. Он пошел сдавать кровь.

— Сейчас? Ночью?

— Там всегда есть дежурные. Они расплачиваются долларами.

Оливье знал, что сдача крови была последним источником денег для хиппи. Когда они продавали все, что имели с собой, им не оставалось ничего другого, как продавать свою кровь. Больницы всех стран, в которых они оказывались, всегда с удовольствием брали у них кровь и хорошо за нее платили. Девушки же обычно занимались проституцией. Сложился определенный тариф — три рупии. Полтора франка. За эти деньги можно было купить немного риса и немного гашиша. В Катманду даже самые некрасивые находили клиентов — обычно непальских или индийских торговцев. У местных крестьян никогда не было денег.

Жак предупредил Оливье:

— Осторожней с этими девицами. Наркотики, сифилис, туберкулез. Они все кончают в Пашупакинате, на погребальном костре.

Он обхватил Джейн и прижал к себе. Он хотел укрыть ее со всех сторон сразу, чтобы она оказалась в безопасности. Он с болью ощущал ее хрупкость, невесомость. Девушка дрожала, и ему показалось, что она нездорова.

— Я сниму номер в гостинице. А завтра позову доктора. Раз здесь есть больница, то должны быть и врачи.

Но Джейн не захотела идти в гостиницу. Она должна дождаться Свена. У них здесь, на втором этаже, есть комната. Он может устроиться вместе с ними.

Она дрожала все сильнее и сильнее. Идти куда-либо в таком состоянии было невозможно.

Из темноты возник похожий на тень Свен. Он ничуть не удивился, увидев Оливье, и приветствовал его дружелюбной улыбкой. Оливье почти не видел его, но слышал спокойный голос, в котором звучали уверенные нотки, звучали тепло и одновременно рассеянно, резко контрастируя с состоянием Джейн. Свен сел рядом с девушкой и передал ей два небольших бумажных пакетика, совсем плоских, почти пустых, показавшихся Оливье в темноте белыми пятнышками. Один пакетик она тут же сунула в карман джинсов, а второй раскрыла и, поднеся к ноздрям, вдохнула часть его содержимого.

Свен непрерывно кашлял. Он положил на колени гитару и принялся наигрывать жизнерадостную мелодию, то и дело прерывавшуюся остановками. Он уже употребил свою дозу и находился в состоянии эйфории, когда во времени и в сознании то и дело возникают разрывы.

Когда Оливье понял, что за порошок был у Джейн, у него все внутри похолодело. Прошло так мало времени, но она уже зашла так далеко. Он должен увезти ее из этой страны, вырвать из этой грязи, и сделать это быстрее, как можно быстрее.

Джейн уже не дрожала. Она перестала ожидать. Она засмеялась, прижалась к Оливье и запела ему по-английски про вновь обретенное счастье, про счастье увидеть его. Потом эту же песенку она повторила ему по- французски. Без него она была так несчастна, ей было так же необходимо встретиться с ним, как дышать и пить, но его не было рядом, она думала, что уже никогда больше не увидит его.

Но он вернулся! Он был рядом! Это было замечательно! Теперь она покажет ему на небе все звезды, поющие для них, ведь Бог — это любовь, Бог был в ней и в нем, они никогда больше не расстанутся, они всегда будут счастливы. Она смеялась, пела, болтала, она терлась о него, словно кошка, она схватила обеими руками его лицо и начала целовать везде, смеясь при этом, что у него такая колючая борода. Она сказала, что ни с кем не спала с того момента, как он расстался с ней, а все то, что было раньше, не имеет никакого значения. У нее была только одна ночь, единственная ночь, ночь, проведенная с ним в золотистом свете Будды, ночь, огромная, как вся ее жизнь, ночь с ним.

Она схватила его руку, повернула ладонью кверху и стала целовать ее, потом спрятала ее себе под блузку и прижала к груди. У Оливье сжалось сердце. В его ладони спряталась маленькая грудь, по-прежнему горячая, но ставшая еще миниатюрней. Нежный сосок напомнил ему раненого голубя, которого он укрыл когда-то у себя на груди, но так и не смог спасти.

— Джейн, моя Джейн, я люблю тебя.

Эту фразу он произнес очень тихо, стремясь окружить ее словами, защитить от внешнего мира. Потом он помог ей встать и повлек через ночь и дым прочь от этого кошмара. Но когда они оказались перед воротами, Джейн отказалась идти дальше и потянула его за собой. Они поднялись по лестнице, заваленной мусором, слабо освещенной жалкой лампочкой, висевшей на проводе. Лестница вывела их на квадратную террасу, ограниченную снаружи деревянной балюстрадой, изображавшей тысячи фигур божеств и всех земных животных. На балюстраде длинной шеренгой сидели грифы-падальщики, одни спали, спрятав голову под крыло, другие бодрствовали, вытянув голые шеи. Несколько птиц, увидев Оливье с Джейн, распахнули тяжелые крылья, но сразу же успокоились. Оливье вздрогнул от отвращения. Джейн, легкая как пушинка, смеясь, тянула его за руку за собой. Они оказались в длинном коридоре, обшитом деревянными панелями, большей частью отставшими от стен. В коридор выходило множество дверей, в простенках между которыми висели портреты принцев в причудливой парадной форме. Алые штаны зуавов, блестящие каски и сабли кирасиров, гроздья медалей, свисавшие едва ли не до колен, позолоченные шнуры, раздувшиеся рукава. Выражение лиц на портретах, казалось, менялось в колеблющемся свете масляных ламп, спрятанных в стенных нишах.

Выходившие в коридор комнаты были самых разных размеров. В просторных салонах для торжественных приемов размещались сотни хиппи, спавших на коврах или прямо на полу. Тяжелый дух пота, грязи, мочи и гашиша выплескивался из распахнутых дверей. Джейн продолжала тянуть Оливье за собой, щебеча, словно жизнерадостная птичка, языка которой он не понимал. Дойдя до поворота коридора под прямым углом, она толкнула одну из дверей и ввела его в комнатушку, вероятно, служившую в свое время чем-то вроде большого стенного шкафа. На полу лежали четыре циновки. На старом чемодане кто-то примостил огарок свечи, положив рядом коробок спичек. Джейн зажгла свечу, растянулась на циновке, поверх которой лежало синее одеяло, притянула к себе Оливье, поцеловала его и принялась раздевать, не прекращая говорить и смеяться. Потом она сама очень быстро разделась, прижалась к нему, растянулась сверху, потом перевернулась, затащила его на себя, укусила его за ухо, за нос, нырнула ему под руку, смеясь, плача, непрерывно говоря, застонала от счастья, прижалась щекой к его члену, лаская его обеими руками, целуя его, снова взобралась на его тело, впитывая тепло мужчины, единственного, столь желанного, столь долгожданного, заставила его перевернуться, чтобы ощутить его спину, его ступни, его бедра, почувствовать его на своих бедрах, на своем животе, в своих объятьях, везде. Так рыба чувствует потребность осязать всем телом воду вокруг себя и в себе.

Постепенно она успокоилась, словно пресытившись своим счастьем, повернулась к Оливье спиной и прижалась к его груди. Он обхватил ее, прижал к себе и стал говорить очень тихо, без конца повторяя одни и те же слова: ты прекрасна, я люблю тебя, я увезу тебя отсюда, мы будем счастливы вместе, все будет хорошо, мы дойдем до конца света, до самого солнца, где будут цветы и птицы, ты прекрасней всех цветов, ты прекрасней, чем небо, я люблю тебя, люблю тебя.

Она заснула в его объятьях, убаюканная его теплом, его любовью, переполненная счастьем и восторгом.

Оливье не мог уснуть. К испытанному им счастью примешивался ужас. Как увезти Джейн из этой страны зыбучих песков, где в дурмане и в смерти увязло столько девушек и юношей со всех уголков света, привлеченных призраком свободы, миражем братства всех живых существ, близостью Бога? Да, действительно, в Катманду каждый мог делать то, что хочет. Это было правдой. Никто не вмешивался в дела другого. Это было правдой. Наши сестры птицы даже не возмущались, если кто-нибудь наступал им на хвост, потому что за последние десять тысяч лет никто не убил ни одной птицы. Это тоже было правдой. Бог присутствовал везде в десяти тысячах обликов. И это было правдой.

Это было правдой для мужчин, женщин и детей, родившихся в этой стране. Но не было правдой для детей Запада с длинными волосами и бородами. Они были детьми рассудка. И рассудок навсегда избавил их от простого понимания очевидного, будь оно неодушевленным или живым, человеческим или божественным; ведь эти противоположности по своей сути совершенно одинаковы, и с ними все ясно и понятно, начиная с травинки под ногами и кончая бесконечностью. Сразу после рождения у ребенка Запада на глазах оказывается повязка рассудка, оказывается еще до того, как они откроются. Они теряют способность видеть очевидное, они не умеют прочитать послание облаков и услышать голос дерева, они общаются на грубом языке людей, находящихся в замкнутом пространстве объяснений и доказательств. У них не остается другого выбора, кроме как между отрицанием того, что не может быть доказано, и слепой абсурдной верой в неопределенные истины.

Великая книга сущего, равновесие Вселенной, чудо их собственного тела, лепестки маргаритки, вкус яблока, золотистая шерстка зверька, вселенные в каждой песчинке существуют для человека Запада всего лишь как явления материального порядка, которые могут быть подвергнуты анализу. Они ведут себя подобно экспертам, оказавшихся перед раскрытой книгой и старающихся проанализировать состав краски и качество бумаги, но не пытающихся прочитать текст и даже отрицающих, что черные значки на страницах имеют какой-то смысл.

При этом существовала разница между юношами и девушками, пришедшими с Запада в Катманду, и их отцами: дети все же отдавали себе отчет в том, что способ мышления и рассудочность их отцов заставляли их жить и умирать вопреки законам разума и логики. Они отрицали эту абсурдность и вытекающие из нее следствия, смутно догадываясь, что может существовать другой способ жить и умирать, соответствующий законам творения. Они отчаянно искали дверь, через которую смогли бы выбраться за пределы окружающих их стен. Но стены существовали в них самих с момента их рождения. Поэтому они с помощью наркотиков создавали для себя иллюзию открытых дверей, в которые входили в наркотическом сне, не замечая, как при этом разрушают свои души и свои тела.

Оливье задумался, где раздобыть денег, чтобы как можно скорее увезти отсюда Джейн. Он сразу подумал про Теда, компаньона отца. Во время их разговора Жак в конце концов признал, что Тед вел подпольную торговлю статуями, украденными из храмов. Он продавал их туристам, обеспечивая доставку своего товара в Европу или в Америку. Как он это проделывал, Жак не знал. Оливье решил найти Теда и предложить ему свои услуги. Может быть, таким образом он сможет быстро заработать достаточно денег. А до этого он будет заботиться о Джейн, больше не позволит ей отравлять себя. Но где они будут жить? Отец предлагал ему ключи от небольшой квартирки, находившейся неподалеку от Храмовой площади. Он жил в ней во время своих кратковременных наездов в Катманду. Оливье тогда отказался, как ребенок, стремящийся сохранить независимость, а теперь жалел об этом, став мужчиной, отвечающим за близкого человека. Но, возможно, ему удастся снять в городе подходящее жилье. Пока же первоочередной задачей была встреча с Тедом. Он знал, где его можно найти. Во время поисков Джейн он не однажды проходил мимо заведения под вывеской «Тед и Жак», расположенной на первом этаже современного трехэтажного здания на границе между европейским кварталом и старой частью города. Завтра же утром он должен будет отправиться на встречу с Тедом.

В коридоре кто-то зашелся в кашле. Джейн проснулась. Спросонок она не сразу поняла, что с ней, но тут же почувствовала себя в объятьях Оливье и вспомнила, что они наконец-то встретились. Одним рывком она повернулась лицом к нему, вцепилась обеими руками во вновь обретенное тело и изо всех сил прижалась к нему.

— Ты со мной! Ты со мной! — захлебываясь, твердила она.

Это было чудо, на которое она уже не надеялась. Он был рядом, он обнимал ее, она покоилась в его объятьях, она ощущала своим телом все его тело, от ступней до щеки, к которой прижималась своей щекой, он был с ней, он, которого она так ждала, ждала целую вечность, был рядом.

— Почему ты позволил мне заснуть? Почему?

Она потянула его на себя и раскрылась ему навстречу. Раскинув руки и открыв рот для поцелуя, она встретила его каждой клеточкой своего тела.

Когда он вытянулся на ней, его тело всей поверхностью приникло к ее телу, его губы прижались к ее губам, их руки соединились, их пальцы сплелись. Он ощущал, что придавил ее, такую хрупкую, но так стремящуюся оказаться под его тяжестью. Он заставил себя избавиться от веса, освободил ее от своей тяжести, не теряя полной близости с ее телом, которое питал своим теплом, своей жизненной силой, и медленно вошел в нее со всей мощью и всей бесконечной нежностью, понемногу, едва заметно, такой нужный, такой желанный, то чуть более близкий, то чуть более далекий, пока, наконец, целиком не оказался в ней.

Когда это случилось, он почувствовал, как вся его нежная и жестокая сила столкнулась с тайной печатью, за которой хранились все ее страхи, все отрицания, все отказы и все иллюзорные удовольствия. И когда печать распалась, все, что отрицалось, воззвало к ней, все, чего она опасалась, покорилось, и воспоминания о том, что она могла принимать за наслаждение, были сметены, чтобы освободить место для великой истины, которая должна была открыться для нее. И в самом центре своего существа она ощутила присутствие Оливье, заполняющее ее до самых дальних пределов тела и сознания.

Он едва ощутимо двигался в ее теле, то раскрывающемся, то вновь затворяющемся, и эти движения начали растворять ее плоть и ее кости, доводя ее до состояния, не имеющего названия, но свойственного первым дням творения, когда еще не было ни форм, ни существ, когда рождался непредставимо ослепительный свет над водами, которые хотя и были всего лишь водой, но уже содержали в себе все, что должно было возникнуть, и обладали знанием этого.

Оливье вошел в ее живую обнаженную плоть, как будто в стене перед ним раскрылась расселина, и теперь, оказавшись в ее средоточии, он оставался там, и вне его разрастались и множились до бесконечности его мысли и его любовь.

Он ощущал ее, искал, угадывал, предупреждал и снова искал еще дальше, более нежно, более твердо, более уверенно, глубже и дальше, еще дальше, искал горячие источники, безграничные океаны радости.

Она ничего не понимала, она утратила свою форму, свое тело, свое присутствие. Она была чистой радостью, непознаваемой, неуязвимой, непрерывной, в которой рождались начала мира и откуда она безгранично распространялась в виде волн, набегавших одна за другой, все возрастая и возрастая до тех пор, пока не возникло нечто столь огромное, что нужно было воззвать к Богу, потому что было превзойдено все, что может ощутить человеческое существо, бессильная память которого еще помнит, чем оно было, потому что ни мозг, ни сердце, ни слова не могут выразить этого.

И потом был прилив покоя в ее вновь почувствовавшем себя теле, переполненном счастьем, жар которого настигал ее на облаке, где она очутилась. Было ли это счастье? Или сон? А может быть, смерть в раю? Она слабо улыбалась с закрытыми глазами. У нее едва хватило сил произнести «Оливье. Это ты.», и она окунулась в сон. Оливье осторожно поцеловал ее закрытые глаза, отодвинулся от нее, лег на спину и натянул на них одеяло.

Ночью вернулся Свен и разбудил их. Он старался двигаться как можно бесшумнее, но едва лег, как начал кашлять. Он попытался зажать рот рукой, чтобы приглушить кашель, но тот продолжал вырываться из легких вместе с мокротой, которую Свен сплевывал в клочок бумаги. Едва утихнув, кашель каждый раз возобновлялся. Разбуженный Оливье почувствовал, что Джейн тоже не спит. Он тихонько прошептал ей на ухо:

— Он давно так кашляет?

Джейн молча кивнула в ответ.

— Ему нужно лечиться. Он должен лечь в больницу.

Она нервно дернула головой, словно Оливье предложил нечто неприемлемое. Тогда он вспомнил о пакетиках из белой бумаги. Присутствие Джейн и испытанное счастье полностью стерли из его сознания их подозрительный вид.

Значит так. Утром он отправится к Теду. Но Джейн должна напрячь волю. Теперь, когда он рядом, она должна освободиться от этой привычки. Он больше не оставит ее, он поможет ей.

Свен, наконец, перестал кашлять и, кажется, заснул. Оливье негромко спросил:

— Этот порошок в пакетиках, что это такое? Это кокаин?

Он почувствовал, что Джейн затаила дыхание. Через несколько мгновений она ответила:

— Так, ерунда. Не надо беспокоиться.

— Ты же понимаешь, что отравляешь себя! Если ты не бросишь, он может убить тебя!

— Ты сошел с ума, ведь я только чуть-чуть, совсем немного. Просто за компанию со Свеном. Это неважно.

— Ты должна оставить это. Ведь теперь я с тобой. Ты больше не будешь, обещаешь?

Она быстро-быстро закивала головой: «да, да, да».

— Поклянись мне! Скажи: «Я клянусь!»

— Что за глупости, это ведь такой пустяк.

— Поклянись!

Некоторое время она лежала неподвижно и молчала. Он со всей нежностью повторил:

— Ну, давай же! Поклянись!

Повернувшись к нему, она поцеловала его и сказала:

— Я клянусь! Ты доволен?

Он ответил:

— Я люблю тебя.

Слабый свет зари едва проникал через круглое оконце, закрытое ставнем с тысячей мелких кружевных отверстий. Оливье встал, не разбудив Джейн, натянул джинсы, бережно укутал ее одеялом и опустился перед ней на колени. Несмотря на сон, вместо наступившего после любви покоя у нее начала проявляться нервная тревожность, выражавшаяся во внезапных подергиваниях уголков губ и правой руки, выглядывавшей из-под одеяла.

Ему придется оставить ее одну, пока он сходит к Теду. Он не хотел рисковать, а поэтому поднял ее джинсы и достал из кармана два белых пакетика — один начатый, другой целый. Потом он вышел босиком в сад.

В ветвях деревьев распевали тысячи птиц. На фоне еще темного неба вершины гигантской горы казались светящимися тучами, отделенными от остального мира.

Оливье набрал полные легкие воздуха. Он чувствовал себя спокойным, уверенным в себе и счастливым. Для него и для Джейн закончилась плохая часть пути, пройденная ими по отдельности, и теперь они вместе двинутся дальше по другой дороге, возможно, более трудной, но светлой, подобно наступавшему дню.

Он отдал утреннему ветру содержимое двух пакетиков, смял их в руке и выбросил в кусты. Потом подошел к фонтану, пение которого услышал еще накануне.

Джейн проснулась, сотрясаемая крупной дрожью. Несколько мгновений ушло у нее на то, чтобы осознать окружающий мир и вспомнить себя. Ее знобило; она села, завернувшись в одеяло, и поискала взглядом Оливье. Его не оказалось рядом, но она увидела его рубашку, его куртку и рюкзак. Она не забеспокоилась, зная, что он должен вернуться. Тем более что в этот момент она была озабочена совсем другим.

Ухватив джинсы за штанину, она подтянула их к себе, сунула руку сначала в один карман, потом в другой. Сердце запрыгало у нее в груди, словно перепуганный заяц. Она вскочила, одеяло соскользнуло с нее. Вывернув карманы джинсов, выбросила на пол все, что там находилось — грязный носовой платок, губную помаду, пустую дешевую пудреницу, треснувшее зеркальце и несколько непальских монет, три медных и две алюминиевых. Когда карманы опустели, она снова проверила их, один за другим, несколько раз подряд. Ничего там не найдя, охваченная паникой, отшвырнула джинсы, упала на четвереньки и принялась проверять все, что выбросила из карманов. Открыла пудреницу, встряхнула платок, который уже осматривала перед тем как бросить на пол, потом потрясла одеяло. Ползая на четвереньках, совершенно голая, она осмотрела каждый сантиметр пола, дрожа от холода и стуча зубами от ужаса.

Такой увидел ее Оливье, когда вернулся в комнату. Больше всего она напоминала истощенное животное, пытающееся отыскать что-нибудь съедобное, без чего оно погибнет в ближайшую же минуту. Она уже не сознавала, что видит перед собой, к чему прикасается. С выступающими ребрами, маленькими чуть отвисшими жалкими грудями, негромко стеная, она ощупывала пол, словно слепая, переворачивала коврики, снова и снова искала там, где только что проверила, крутилась на одном месте. Повернувшись к дверям, она увидела перед собой босые ноги Оливье.

Вскочила, подброшенная неизвестно откуда взявшейся энергией, выпрямившись, словно сильно сжатая пружина. Она догадалась.

— Это ты взял!

Оливье негромко произнес «да».

Она протянула к нему руку, ладонью кверху, со скрюченными, словно сведенными судорогой пальцами.

— Отдай! Отдай! Отдай!

Он спокойно ответил:

— Я выбросил это.

Прозвучавшая фраза была для нее ударом тарана в грудь. Но она не могла поверить в то, что сказанное было правдой.

— Иди скорее, подбери, пока никто не нашел! Скорей, скорей!

— Я вытряхнул содержимое. Никто больше не возьмет это.

Она медленно попятилась и остановилась, ударившись спиной о стену. Казалось, будто какая-то чудовищная сила безжалостно давит на нее, толкает назад. Она прислонилась к стене, оперлась на нее отведенными назад руками. Над ее головой кружевные ставни пропустили в комнату лучи встающего солнца.

— Почему ты сделал это? Почему? Ну, почему?

Увидев ее такой растерянной, Оливье шагнул к ней, вытянув вперед руки, чтобы обнять, укрыть и согреть это жалкое, дрожащее тело.

— Потому что я не хотел, чтобы ты отравляла себя. Ведь ты поклялась.

Подойдя вплотную, он положил руки ей на плечи, почувствовав кожу

такую холодную, словно прикоснулся к мертвой рептилии. Она высвободилась и с криком вцепилась ему в грудь, процарапав всеми пальцами десять кровавых полос.

— Не прикасайся ко мне!.. Убирайся прочь!.. Идиот!.. Ты хотел!.. Ты хотел!.. Что ты придумал?… Ты хотел!.. Я, по-твоему, ничто?… Нет, я свободна! Я делаю то, что хочу! Ты обокрал меня! Обокрал! Ты чудовище! Ты отвратителен! Убирайся отсюда!

Оливье не двигался. Разбуженный криками, Свен встал, кашляя, с циновки. Он негромко сказал Оливье:

— Будет лучше, если ты уйдешь. Прямо сейчас.

Оливье собрал свои вещи. Джейн, по-прежнему прижимавшаяся к стене, следила за ним, не поворачивая головы. Только ее большие фиолетовые глаза с расширившимися зрачками неотступно следовали за ним, словно два отверстия в мир мрака. У нее стучали зубы.

Оливье надел рубашку и куртку, потом обулся, подобрал рюкзак и повернулся к выходу. Он ни разу не взглянул на Джейн. Когда он подошел к дверям, она крикнула:

— Постой!

Он повернулся и вопросительно посмотрел на нее.

— Теперь я должна купить новую дозу. Но у меня нет денег!

Она продолжала низким хриплым голосом, сначала негромко, потом все повышая и повышая голос до крика:

— Ты спал со мной! Здесь это не бесплатно!

И она снова протянула к нему руку ладонью кверху, с растопыренными, похожими на звериные когти, пальцами.

Оливье сунул руку в карман куртки и извлек оттуда все, что там было. Потом он швырнул деньги на циновку, повернулся и вышел.

Джейн с рыданиями рухнула на валявшиеся на полу бумажки, на разбросанные ею мелочи из карманов джинсов, на скомканное одеяло. Ее ноздри заполнил запах их ночи, который тут же перебил тошнотворный запах пота и грязи, оставшийся от всех, кто до них лежал на этой вонючей подстилке, волшебно измененной силой их любви. Она не чувствовала холода; сейчас для нее не существовало ничего, кроме ощущения утраты, отчаяния, катастрофы. Все было потеряно, все погибло, и потребность в наркотике вгрызалась ей во внутренности, словно стая голодных крыс.

— Сын мистера Жака?… Как интересно. Но, по правде говоря, вы мало похожи на него!.. Я рада, что у него такой красивый сын. Hello? Mister Ted? Mister Jack’s son is here. Yes!.. His son!.. Yes, he says. He is asking for you. Well! Well!

Блондинка-секретарша агентства «Ted and Jack» опустила трубку. С пышными формами, улыбающаяся, оптимистичная, стерильно чистая, как англичанка, розовая, как голландка, она сидела за письменным столом, заваленным грудами буклетов для туристов, под висевшей на стене огромной головой тигра. Она встала, чтобы открыть дверь, за которой в конце коридора начиналась лестница.

— Поднимитесь на третий этаж. Мистер Тед ждет вас в своем кабинете.

Вдоль всего коридора стена была увешана охотничьими трофеями.

У начала лестницы висела голова буйвола с огромными рогами, над которой, как бы подчеркивая их связь, висела страшная сабля, которой животному отрубили голову.

— Сожалею, — произнес Тед, — но я не представляю, как я могу помочь вам.

Полный мужчина с розовой кожей и светлыми волосами, похожий на хорошо откормленного поросенка. Он попросил у Оливье паспорт, чтобы убедиться, что он именно тот, за кого выдает себя и, присев на край роскошного письменного стола, который, должно быть, тоже пересек горные хребты на спине шерпов, продолжал небрежно перелистывать документ после его внимательного изучения.

Потом он положил паспорт на стол, взял в руки небольшую бронзовую статуэтку, изображавшую очаровательную богиню, и стал машинально ласкать ее, обхватывая то одной, то другой ладонью.

— Эта девушка, которая вас интересует. К несчастью, здесь постоянно встречаются подобные ситуации. Когда эти девушки и юноши приезжают сюда, они думают, что попали в рай. Но это настоящий тупик. Отсюда им дальше дороги нет. Гималаи. Китай. И что потом? Все не так-то легко!.. Очень немногие возвращаются. Остальные гниют здесь.

— Поэтому я и должен увезти ее отсюда! Как можно скорее! Прежде чем она окончательно погубит себя!

— Увезите, увезите ее, мой малыш!.. Увезите ее!.. Если только она захочет!.. Не сомневаюсь, что наркотик для нее важнее, чем вы. Вы напрасно выбросили порошок. Таким образом их не лечат. Отсутствие наркотика вызывает шок неудовлетворенности, невыносимые страдания. И причиной этих страданий оказались вы. После очередной дозы она все забудет и снова захочет вас видеть, но, чтобы вылечить, нужно настоящее лечение, а это возможно только в серьезной больнице. Здесь такой нет. В Дели, может быть. Еще лучше в Европе. У вас есть деньги, чтобы увезти ее?

— Вы прекрасно знаете, что у меня нет денег! Поэтому я и пришел просить вас.

— Вы бредите, мой малыш, ваша история со статуэтками — это же детективный роман! Наше агентство именно то, что оно есть, обычное агентство туризма и сафари, оно прекрасно существует на деньги простофиль, стремящихся к сильным ощущениям, чтобы потом рассказывать своим друзьям в Техасе, как они поднимались на вершины Гималаев, как нашли шерсть йети и убили четырнадцать тигров. Конечно, шерсть йети — это волосы из хвоста яков, на Гималаи они смотрели снизу из долины, а тигров для них застрелил ваш отец. Кстати, он великолепный стрелок. Во всем остальном это ребенок. Если бы он повзрослел, он мог бы стать таким же богатым, как я. Но ему никогда не суждено выйти за пределы двенадцатилетнего возраста. Поверьте мне, вы должны оставить эту малышку. Она давно стала пропащим существом. Вы ничего не сможете изменить. У вас есть обратный билет?

— Нет.

— Ах, вот как!.. Послушайте, я могу поговорить с послом. Может быть, он сможет отправить вас домой. Иногда они это делают. Он мой друг.

Оливье все время повторял про себя то, что ему сказали Ивонн и Жак:

— Это негодяй. Это негодяй. Это негодяй.

Кровь бурлила в его венах, но внешне он оставался таким же холодным, как вершины Гималаев.

— Я никуда не поеду без нее. Неважно, что будет со мной. Я хочу спасти ее. Я знаю, что вы продаете статуи. Я могу работать на вас и достать вам все, что вы захотите. Я проникну туда, куда никто не осмелится сунуть нос. Но вам придется платить мне как следует. Я не боюсь никого и ничего. Мне нужны деньги, и как можно скорее. Если вы позволите мне заработать их, то сами заработаете в десять раз больше!..

Тед резко поставил статуэтку на стол, взял паспорт и протянул его Оливье.

— Мне надоело слушать ваши выдумки! И я не люблю, когда обо мне рассказывают глупости, из-за которых меня могут выслать из этой страны. Меня ждет крах, если хоть одно полицейское ухо услышит такое! Так что советую вам помалкивать! Если вы не послушаетесь, то я добьюсь, чтобы вас самого немедленно выслали из страны!.. А когда вернется ваш отец, я ему тоже скажу пару теплых слов!

В этих словах отчетливо прозвучала зловещая угроза.

Оливье взял паспорт. Его взгляд оставался прикованным к статуэтке богини на столе. Она была из темной бронзы с зеленоватым оттенком, золотистого цвета на лбу, на носу, на ягодицах и на бедрах, то есть там, где прикосновения Теда за много дней стерли патину.

Тед заметил, куда смотрит Оливье, и рассмеялся.

— Вот, кстати! Обратите внимание, откуда она!

Он взял статую и, перевернув ее, показал Оливье основание. Тот увидел приклеенную снизу несколько пожелтевшую этикетку, на которой были видны напечатанные четким шрифтом слова: SOUTHEBY LONDON.

Оливье вернулся к тибетцам. В комнате Джейн никого не было, но ее рюкзак и мешок Свена лежали на месте. Он немного побродил по почти пустынному саду. Несколько хиппи дремали там, где их свалил с ног наркотик. Одна брюнетка, невероятно грязная, лежавшая под кустом, приподнялась при его приближении и что-то сказала на языке, которого он не знал. Тогда она раздвинула ноги и, положив одну руку на лоно, подняла другую с тремя выпрямленными пальцами.

— Three rupees. Drei roupies. Trois roupies. You Frenchman? Me. Ich been. Gentille. Trois roupies.

Он прошел, не ответив. Его сердце стиснули стальные тиски.

Усевшись под деревом, он раскрыл рюкзак. Подошедшая корова сунула в рюкзак морду, но там не было ничего съедобного. Тогда она выбрала носовой платок и стала жевать его. Потом медленно удалилась, продолжая ритмично двигать нижней челюстью.

Добравшись до самого дна, Оливье извлек свой неприкосновенный запас, конверт, в котором лежала бумажка в десять долларов, пять тысяч старых франков. Сколько это было рупий? Он не представлял. Обратившись в банк, он получил в обмен несколько грязных бумажек и пригоршню мелочи. Ему пришлось также подписать несколько непонятных документов и предъявить паспорт. Таким образом, банк мог считать свою прибыль законной.

Потом он отправился в торговый квартал. Солнце припекало, и покупателей было немного. Мальчишки носились на велосипедах, ловко петляя между коровами, собаками и богами. Катманду познакомился с колесом всего лет пятнадцать назад, и детвора была без ума от этого изобретения. Велосипеды продавали и давали напрокат на каждом углу. Старики не верили, что можно сохранять равновесие, сидя на двухколесном устройстве, но ошалевшие от восторга мальчишки носились на них с бешеной скоростью, внезапно тормозили так, что их заносило, снова принимались крутить педали, опять останавливались, поднимали велосипед на дыбы и выполняли разные акробатические трюки, хохоча от восторга. Счастливые обладатели собственных велосипедов, обычно дети богатых лавочников, раскрашивали свои машины яркими красками, нацепляли на руль десятки фигурок божков, прикрепляли пестрые ленты, развевавшиеся позади, словно длинные хвосты радости.

Оливье заходил в каждую лавку, где его всенепременно награждали улыбками, получил множество предложений купить что-нибудь и в конце концов приобрел за гроши нужные ему предметы. Потом он вернулся на площадь и поднялся на самую верхнюю ступеньку главного храма. Здесь он обосновался на ночлег, поужинав десятком сладких бананов размером в палец.

На следующий день он снова появился в конторе Теда ранним утром. Сначала тот отказался принять его, но Оливье заявил секретарше, что не уйдет, пока босс не примет его. В итоге ему было дозволено подняться в кабинет на третьем этаже.

К нему вышел Тед в халате, злой, невыспавшийся и небритый, готовый спустить с лестницы назойливого мальчишку.

Но слова тут же застряли у него в горле, когда он увидел, что поставил на его письменный стол Оливье. Он задохнулся и застыл с открытым ртом.

Это были две статуэтки, точнее, две группы, искусно вырезанные из дерева. Первая изображала обнаженную, со сброшенными под ноги одеяниями, женщину, стоявшую на согнутых ногах перед двумя мужчинами, каждый из которых держался за одну из ее грудей. Женщина же держала в каждой руке фаллосы мужчин. Один из них был розовощекий, у другого лицо имело желтоватый оттенок, но они походили друг на друга застывшим на их лицах спокойным отстраненным выражением и совершенно одинаковыми усами. Из одежды на мужчинах были только небольшие вышитые шапочки.

Напротив, лицо женщины отражало крайнюю степень растерянности. Ее лоно, открытое навстречу мужчинам, явно томилось в ожидании. Но она продолжала сравнивать мужские достоинства своих воздыхателей, затрудняясь с выбором, поскольку оба кандидата были достойны друг друга.

Вторая группа представляла собой решение для растерянной красавицы. Выпрямившись и отбросив в сторону мешавшую ей одежду, она принимала одновременно обоих претендентов, одного спереди, другого сзади. Чтобы не потерять равновесия, все трое держали друг друга за плечи, и тот, кто находился спереди, стараясь, несомненно, сделать двойную операцию более удобной, держал одну ногу женщины поднятой горизонтально, так что она была вынуждена стоять на другой ноге, напоминая цаплю. К счастью, у нее были еще две опоры, каждая немногим тоньше ее бедра. Лица действующих лиц не отражали ни сладострастия, ни вообще каких- либо эмоций. Стоявший сзади положил одну руку на грудь женщины, но сделал это, скорее всего, только потому, что ему больше не за что было ухватиться. Ни один из мужчин не лишился своей вышитой шапочки.

На головы участников как второй, так и первой группы опиралась огромная босая ступня бога, которого Оливье был вынужден отпилить, как и людей, на которых опирались сами группы.

Лицо Теда стало фиолетовым. Он взорвался:

— Вы свихнулись! Вы сошли с ума! Эти скульптуры всем известны! Полиция сейчас наверняка уже ищет их повсюду! Вы безумец! Забирайте это и убирайтесь! Немедленно! Давайте, давайте! Прочь отсюда! Я не хочу, чтобы это оставалось у меня ни секундой больше!

Оливье не произнес ни слова. Он смотрел на Теда, который, казалось, действительно был перепуган до смерти, и думал, что Жак и Ивонн все же могли и ошибаться.

Что ж, он проиграл. Тем хуже для него. Подойдя к столу, он положил возле статуэток рюкзак и запихнул в него одну группу. Другую завернул в рубашку, взял ее под мышку и направился к двери.

Тед в это время судорожно вытирал лоб большим светло-зеленым платком. В тот момент, когда Оливье взялся за дверную ручку, он крикнул:

— Сколько вы хотите за эту дрянь?

Он снова промокнул лоб и высморкался. Оливье молчал. Он не представлял, сколько могут стоить эти статуэтки.

— Их невозможно продать! — прохрипел Тед. — Я должен буду прятать их много лет! И все равно риск будет огромным! Вы отдаете себе отчет в этом? Это похоже на то, как если бы вы украли Эйфелеву башню!.. Ну, сколько?

Оливье ничего не ответил.

Тед замолчал. Желание обладать статуэтками, страх и перспектива феноменальной выгоды сражались в его сознании. Он потерял способность трезво мыслить.

— Господи, да закройте же дверь! Заприте ее! Поверните ключ! Покажите мне еще раз, что вы там притащили.

Он выхватил из рук Оливье сверток и извлек вторую статуэтку из рюкзака. Поставив обе группы на стол рядом, он хрипло рассмеялся.

— Они забавны! Нужно признать это. Да, очень забавны. Хотите виски?

— Спасибо, нет, — ответил Оливье.

Тед открыл спрятанный в стене холодильник, достал бутылку, стакан и лед, налил себе и выпил.

— Садитесь же! Не торчите столбом!

Оливье опустился на краешек кресла. Тед рухнул на диван, стоявший под потайным холодильником в стене. Придя в себя, снова отхлебнул из стакана, посмотрел на стоявшие на столе статуэтки и окончательно воспрянул духом.

— Надо признать, вас трусом не назовешь! Но вы просто сумасшедший! Просто сумасшедший! Никогда, слышите, никогда не вздумайте повторить этот поступок! Так отчаянно провернуть дело. Я хочу сказать. Если мы будем работать вместе. Почему бы и нет?… Если вы будете поступать разумно. Вы умный человек. Ну, вы понимаете меня. Даже одна из этих групп выглядит любопытно, забавная сценка. Но две группы вместе — это что-то потрясающее!

Он замолчал, сообразив, что сболтнул лишнее. Искоса глянув на Оливье, он скорчил гримасу.

— Но продать это невозможно, невозможно! Даже если я найду клиента, как вывезти эти вещи из страны? Вы можете сказать мне, как вывезти из Франции Венеру Милосскую? Да, я не смогу продать это. Мне придется оставить себе. Для моей личной коллекции. Но какой риск! Вы отдаете себе отчет в этом? Случайный обыск — и я пропал! Двадцать лет тюрьмы! А непальские тюрьмы — это что-то страшное. Там дохнут даже крысы. Но я не хочу, чтобы вы рисковали напрасно. Героизм, даже неосознанный, заслуживает награды. Я вам заплачу. За обе группы. Скажем. Я буду щедрым, потому что эти две группы выглядят забавно, мне нравятся такие вещи. И потом, вы мне симпатичны, вы способны на поступок, на чувство, вы влюблены, все это так волнующе. Двадцать долларов. За обе статуэтки! Согласны?

Оливье закрыл глаза и увидел Джейн, ползающую голой на четвереньках, потерянную, безумную, словно самка, сожравшая своих детенышей. Он открыл холодные глаза и сказал:

— Тысяча долларов!

Когда через полчаса он уходил от Теда, у него в кармане лежали четыреста долларов, а в руках он держал узкопленочную кинокамеру на 16 миллиметров и четкие инструкции.

Тед долго поучал его. Ему нужно обосноваться в гостинице у Бориса, которому он расскажет, что занимается съемками фильма о непальских праздниках. Борис даст ему мотоцикл, с помощью которого можно попасть куда угодно. Он будет посещать храмы и монастыри, расположенные далеко в горах. И никогда не будет пытаться работать в Катманду! Никогда! Забравшись как можно дальше, в самые глухие места, он сможет днем смешаться с праздничными толпами — ведь праздники в Непале бывают везде и всегда. Заметив что-нибудь интересное, он вернется в храм ночью, когда там никого не будет. Естественно, не в ближайшую же ночь, а через несколько дней. Нельзя забывать про камеру, ее нужно постоянно демонстрировать. Его всегда должны видеть с камерой! Кретин-кинооператор с Запада, который приходит в телячий восторг перед сценами повседневной жизни, чудак, вызывающий улыбку у полицейских.

Он никогда не должен появляться в агентстве днем. Никогда! Только ночью! Вот ключ от дверей, выходящих на боковую улочку. Мотоцикл нужно оставлять за несколько улиц, до конторы добираться пешком. Дверь можно отпирать только если никого не будет поблизости. Заперев за собой дверь, он поднимается на третий этаж, в кабинет, где он может прилечь на диван и подремать, пока не придет Тед. Насчет цены они всегда договорятся, все будет зависеть от того, насколько редкий у него товар. Ну, и от спроса, разумеется. Сейчас ситуация не слишком благоприятная, американцы неохотно расстаются с долларами, а среди немцев любители попадаются не слишком часто. Тем не менее он сможет быстро собрать нужную сумму, чтобы увезти малышку и вылечить ее. Бедная девочка. А она красивая? Какая жалость! Самые красивые обычно и делают самые большие глупости.

Оливье отправился в гостиницу Бориса. Там он устроился в просторном номере с ванной, в которой разместилась бы целая парижская квартира.

Борис предложил ему выпить в своих апартаментах, куда можно было попасть по наружной винтовой лестнице из кованого железа. Из окон открывался великолепный вид на спускающиеся вниз уступами крыши. Леопардовый кот, устроившийся на диване, с подозрением следил за Оливье своими близко расположенными глазами с круглыми зрачками. Оливье рассказал Борису легенду о съемках фильма. Борис, кажется, поверил ему, хотя и мог только сделать вид, что поверил. Он пообещал завтра же дать Оливье мотоцикл вместе с информацией о ближайших праздниках в деревнях, куда он без труда сможет добраться на своем транспорте.

Потом Борис извинился, объяснив, что у него срочное дело.

Оливье отправился к тибетцам за Джейн. Он хотел привести ее в гостиницу, чтобы завтра же показать доктору. Он не собирался больше делать глупостей; нельзя было сразу отбирать у нее наркотики. Как только у него окажется достаточно денег, они уедут. Если она захочет, он захватит с собой и Свена.

Но комната Джейн была занята четырьмя американскими хиппи, тремя парнями и девушкой, которая говорила по-французски. Они не были знакомы с Джейн и Свеном. И они не знали, куда те могли уйти. Они вообще ничего не знали.

Оливье отсутствовал гораздо дольше, чем ему хотелось. Даже самые небольшие, самые удаленные, самые заброшенные храмы, к которым приходилось добираться по едва заметным тропам, почти никогда не пустовали не только днем, но и ночью. Непал был не той страной, где Бога запирают на ключ после окончания рабочего дня. В любой момент кто-нибудь обязательно оказывался в храме, чтобы общаться с божеством, молиться ему, выказывать свое обожание. Беседа между богами и людьми не прерывалась ни солнечным днем, ни ночью при свете масляных ламп. Оливье буквально сходил с ума от нетерпения и беспокойства, когда думал о Джейн. Ему никак не удавалось заработать ни гроша, а она тем временем, конечно же, продолжала опускаться на дно, по-прежнему отравляя себя и подходя к опасной степени истощения.

Наконец ему удалось остаться в одиночестве ночью в небольшом храме, в котором он днем приметил бронзовую статуэтку богини с распростертыми во все стороны шестью руками, с чарующей улыбкой и восхитительной грудью. Статуэтка была небольшой, и ее можно было без особых усилий отделить от основания и спрятать в рюкзак.

Храм находился высоко на склоне горы, снизу к нему вела лестница, казавшаяся бесконечной. Оливье спрятал мотоцикл в долине. Луна ярко освещала пустынную лестницу и внутренности храма. Он достал из рюкзака молоток и зубило и принялся за работу. Чтобы избежать лишнего шума, он обмотал молоток тряпками.

Очень быстро он обнаружил, что под слоем хрупкого цемента скрывались толстые бронзовые стержни, укрепленные в отверстиях, просверленных в скалистом основании. Это была основательная работа древнего мастера, добившегося при строительстве храма монолитного единства божества и храма.

Ругаясь сквозь зубы и проклиная всех богов вселенной, Оливье достал из рюкзака ножовку по металлу, хорошенько смазал ее и через узкую щель между каменным основанием и статуэткой принялся пилить первый стержень.

Но едва он сделал несколько движений, как до него донеслись звуки музыки. Какую-то поп-мелодию исполнял нестройный оркестр флейт и гитар. Взглянув вниз, он увидел поднимавшуюся к храму группу хиппи, освещавших себе дорогу самодельными факелами, бумажными и электрическими фонариками.

При виде этих придурков, этих мерзавцев, притащившихся сюда словно только для того, чтобы он не смог спасти Джейн, Оливье охватило холодное бешенство. Он кинулся им навстречу и налетел на поднимавшихся первыми, раздавая направо и налево удары тяжелым рюкзаком. Одних он отшвырнул в сторону, других сбил с ног и повалил на находившихся ниже. Он орал, наносил удары кулаками и ногами, сбрасывая не ожидавших такой встречи хиппи вниз по лестнице вместе с их дурацкими фонариками и гитарами, вбивая им в глотку флейты вместе с зубами. Несмотря на то, что их было не менее трех десятков, хиппи посыпались вниз по лестнице, не помышляя о сопротивлении. При желании Оливье мог перебить их всех, одного за другим, словно стадо баранов. После того, как все незваные гости оказались у подножья лестницы, вытирая разбитые носы, потирая синяки и ссадины и хромая, они, даже не пытаясь понять произошедшее, двинулись дальше, к другому священному месту, другому храму, другому более доброжелательному божеству. Некоторое время Оливье смотрел, как удаляются, постепенно слабея, светлячки уцелевших после схватки фонариков. Потом он возобновил работу.

С последним, четвертым стержнем ему удалось справиться перед самым рассветом. Спрятав обмотанную тряпками богиню в рюкзак, он спустился к мотоциклу. Он долго катил его вниз по склону, по едва различимой тропе, не заводя двигателя и не включая фары, напряженно всматриваясь в темноту и чудом избегая в последнее мгновение опасных провалов и свалившихся сверху каменных глыб. Только добравшись до автомобильной дороги, он завел мотоцикл и помчался в Катманду.

До города он добрался только во второй половине дня. Было слишком поздно — или слишком рано — для встречи с Тедом, и он отправился в гостиницу Бориса. Приняв ванну гигантских размеров, в которой вполне мог выкупаться взрослый слон, он поменял белье, побрился и отправился на поиски Джейн. Не решаясь оставить статуэтку в номере, он захватил с собой рюкзак с драгоценной добычей. Обслуживавший его бой, непалец лет сорока, имя которого он никак не мог запомнить, постоянно улыбающийся и предельно услужливый, постоянно дежуривший на своем посту за дверью номера в ожидании какого-нибудь поручения, был, несомненно, человеком честным, но наверняка не лишенным любопытства.

В отеле тибетцев в комнате Джейн и Свена он никого не застал. Исчезли и валявшиеся на полу рюкзаки. Он заглянул в соседние комнаты, где на полу сидели или спали грязные хиппи, но не смог узнать ничего путного ни от них, ни от тех, кого он повстречал в саду. Тогда он направился в ресторанчик, где видел марсельца. Того на месте не оказалось, но блондинка с высоким шиньоном была на своем посту. Хотя нет, на этот раз она переместилась на скамью прямо напротив входа. Уставившись ничего не выражающим взглядом на двери, она не шевелилась и, похоже, не видела входящих. Сильно отощавшая, она держалась не так прямо, как раньше;

большая прядь волос свисала с шиньона, закрывая часть лица. Ее щеки, еще недавно такие розовые, побледнели, лежавшие на столе руки были грязными, со сломанными черными ногтями.

Два бородача, сидевшие поблизости за шахматной доской, то и дело поглядывали на девушку. На протяжении часа, в течение которого Оливье находился в ресторане, они явно что-то оживленно обсуждали, и никто из двоих так и не передвинул ни одной фигуры. Наконец, хозяин ресторана, запомнивший Оливье по прошлому посещению, подошел к нему и жестом указал на группу хиппи, сидевших в стороне, не проявляя признаков нетерпения, и, похоже, даже не сознававших, что они ждут, когда появится кто- нибудь, способный заплатить за блюдо риса.

Хозяин спросил:

— Rice. Riz. You pay?

— Чтоб они сдохли! — с отвращением бросил Оливье.

Забросив рюкзак за спину, Оливье вышел на улицу. Лямка сильно резала плечо, богиня была весьма увесистой. Ей, наверное, было не меньше тысячи лет, если не больше. Он собирался потребовать за нее хорошую цену.

Опустилась ночь, улицы обезлюдели; изредка попадались куда-то спешившие непальцы и неизвестно куда тащившиеся группами по двое или трое хиппи. Гораздо чаще в темноте мелькали желтые псы, сновавшие по городу в поисках съестного. Повсюду можно было увидеть лежавших где попало коров.

Оливье подошел к конторе «Тед и Жак» с задней стороны. В переулке не было ни души; ни одно из выходивших на мостовую окон не светилось, если не считать окно на втором этаже в конторе Теда.

Оглядевшись еще раз, Оливье достал из кармана ключ. Замок щелкнул и открылся без малейшего сопротивления. В прихожей со стены напротив дверей на посетителя тупо смотрела огромная голова буйвола. Осторожно захлопнув за собой дверь, Оливье поднялся на третий этаж. Ступеньки громко скрипели под его ногами. Тед должен был понять, что он пришел.

Действительно, едва он успел водрузить свою добычу на письменный стол, как появился Тед и сразу же накинулся на него с упреками за появление в столь ранний час. Это крайне неосторожно с его стороны; если он и дальше будет вести себя таким образом, Тед будет вынужден разорвать с ним контракт. Он замолчал на полуслове, как только заметил бронзовую богиню. Подойдя к столу, он взял статуэтку, прикинул ее вес и внимательно осмотрел обрубки торчавших снизу стержней. Затем он потребовал от Оливье подробного рассказа и внимательно выслушал все, что тот мог сообщить ему. Когда Оливье высказал свои соображения о вероятной большой древности статуэтки, Тед скорчил презрительную мину. Он заявил, что храм был наверняка построен всего лет пятьдесят тому назад, что статуэтка была выполнена в широко распространенном стиле и в ней хорошо просматривалось влияние одновременно индийской и китайской культур. В общем, это было весьма обычное изображение сравнительно позднего происхождения, за которое он мог заплатить не более десяти долларов.

Оливье, воспитанный в западных традициях, не мог догадаться, что Тед вел себя в соответствии с правилами торговли на востоке, когда обе стороны обязательно торгуются при любой сделке, начиная с самой низкой цены. Он решил, что и на этот раз Тед ведет себя так же нечестно, как в первом случае. Он воскликнул:

— Да вы просто нечестный человек! Или вы платите мне двести долларов, или я тут же выбрасываю эту вещь в окно!

Выхватив богиню из рук Теда, он направился к единственному в комнате окну, занавешенному тяжелой портьерой с вышитыми изображениями животных.

Тед с невероятной живостью кинулся за ним и остановил, обхватив руками за талию.

— Вы ненормальны, мой друг! Нужно же хоть немного поторговаться, прежде чем выходить из себя! Вы говорите, двести долларов?

— Да, именно так.

— Это сумасшедшая сумма. Но вы сын Жака, а деньги вам нужны, чтобы спасти эту малышку. Ладно, я согласен.

Он подошел к сейфу, так же замаскированному в стене, как холодильник, и открыл его, прикрыв телом так, чтобы Оливье не мог увидеть содержимое. Когда он обернулся, у него в руке оказалась тонкая пачка банкнот и сейф был уже закрыт. Он едва сдерживал ликование. С самого начала он решил торговаться до цены в триста долларов, зная, что выручит за статуэтку не меньше тысячи.

— Как себя чувствует это дитя? Ваша история разбивает мне сердце.

— Я не знаю, где сейчас Джейн и ее спутник, — мрачно ответил Оливье. — Их нет у тибетцев, и никто не может сказать мне что-либо осмысленное. Они все там одурманены! Они не заметят даже Эверест, если он свалится им на голову!

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, — ворковал Тед, деликатно подталкивая Оливье к дверям. — Ваши друзья наверняка решили посетить какое- нибудь интересное место. Они все одинаковы и всегда болтаются вокруг Катманду, стараясь доказать самим себе, что еще способны двигаться к какой-нибудь цели, что еще не докатились до самого дна. В любом случае, если она ушла из города, то это говорит о том, что ей не так уж нужен наркотик. Ведь порошок можно раздобыть только в Катманду. Так что ее отсутствие — это хороший признак!

— Вы так думаете? — дрогнувшим голосом спросил Оливье, у которого слова Теда возродили надежду.

— Конечно! Это же логично!

Оливье уже хотел сунуть деньги в карман, но что-то остановило его, и он принялся пересчитывать их. Потом он с удивлением взглянул на Теда. Его спокойное жульничество потрясло юношу.

— Но. Здесь же только сто пятьдесят долларов! Мы ведь договорились о двухстах!

Тед улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Я удержал пятьдесят долларов за камеру. Так что теперь она принадлежит вам. Когда вы решите уехать, я выкуплю ее у вас за те же деньги. Если, конечно, вы не продадите ее в два раза дороже! Такому опытному дельцу, как вы, это не составит труда.

Оливье немного разбирался в камерах. У некоторых из его друзей были неплохие киноаппараты. Поэтому он хорошо понимал, что Тед всучил ему музейную реликвию, наверняка выпущенную задолго до потопа. Разболтанную, разрегулированную, способную засветить пленку через множество щелей. Она не рвала и не засвечивала пленку только потому, что ее совсем не было в камере.

Сначала он хотел поругаться с Тедом из-за пятидесяти долларов, но быстро передумал. Он был вымотан до предела, он хотел спать, и потом, должен был как можно скорее снова отправиться на охоту. Ведь ему потребовалось целых две недели, чтобы заработать всего сто пятьдесят долларов. С расходами на бензин, номер в гостинице и аренду мотоцикла у него ничего не оставалось. Он решил, что впредь будет действовать более рискованно, а торгуясь с Тедом, будет стоять насмерть, чтобы получать как можно больше. Он должен зарабатывать в неделю чистыми не меньше пятисот долларов на протяжении месяца. Потом он распрощается с Катманду и с Тедом. Но прежде всего он должен разыскать Джейн.

В тот момент, когда Оливье подошел к двери, та распахнулась, и в комнату вошла Ивонн. Она с удивлением воскликнула:

— Вот так встреча! Что вы здесь делаете, Оливье?

— Я.

— Он зашел ко мне посоветоваться, — быстро вмешался Тед. — Это очень милый юноша, и у него случилась сентиментальная история с одной девушкой-хиппи. Я пытаюсь помочь им. Идите же, Оливье, постарайтесь поскорее найти ее. Идите. Вы можете воспользоваться черным ходом. Парадный вход уже закрыт. Не забудьте захлопнуть за собой дверь.

Оливье не сдвинулся с места. Он не сводил взгляд с Ивонн, одетой по-походному. Было очевидно, что она только что вернулась из очередной экспедиции.

— Мой отец тоже вернулся? — поинтересовался он.

Внезапно он почувствовал себя ребенком, которому нужна помощь взрослого, сильного мужчины, который все на свете знает и все может. Ведь это его отец, он всегда найдет выход.

— Нет, — пожала плечами Ивонн, — я вернулась одна, самолетом. Жак появится не раньше чем на следующей неделе со всем караваном, после того как рассчитается с туристами. Но вы обязательно должны завтра же заглянуть ко мне! Слышите? Обязательно!

— Он придет, обязательно придет, — вмешался Тед. — А теперь. Нашего героя ждут.

Он подтолкнул Оливье к выходу, лучезарно улыбаясь.

— Так вы зайдете ко мне завтра? Это точно? — с беспокойством переспросила Ивонн.

— Зайду, непременно зайду, — ответил Оливье.

Апартаменты Теда и Ивонн на втором этаже состояли всего из двух комнат: небольшой спальни c кроватью, застеленной великолепным вышитым покрывалом из Кашмира, и выходившей на лестничную площадку просторной гостиной, с креслами, диваном, баром, неизбежными рогатыми трофеями на стенах и шкурой тигра на полу. Придвинутый к стене стол был завален ружьями и прочим снаряжением, привезенным Ивонн из экспедиции. На полу возле стола стояло несколько чемоданов.

Ивонн и следовавший за ней Тед вошли в гостиную.

— Надеюсь, ты не втянул этого мальчика в свои грязные махинации? — холодно поинтересовалась Ивонн.

— Какие махинации? У меня и в мыслях не было ничего такого. Неужели ты можешь представить это невинное дитя замешанным в чем- нибудь подобном? Ведь он даже глупее своего отца!

— Я познакомил его с одним типом из Эн-Би-Си, пару недель назад заглянувшим в Катманду. Он заказал парню съемки религиозных непальских праздников. Это выгодное дельце. Американское телевидение не жалеет денег на такие фильмы, но. Что это ты делаешь?

Ивонн сняла с дивана сатиновое покрывало и принялась расстилать на нем простыни.

— Как видишь, я устраиваю постель для себя.

— Но. Как. Постель для себя?…

— Теперь моя постель — это не твоя постель. Хватит! Я бросаю тебя! Я ухожу от тебя!

Тед побледнел.

— Ты уходишь с Жаком?

— Да, с ним! Мы уезжаем в Европу. Как только он вернется из экспедиции, мы улетаем отсюда.

На столике рядом с Тедом стояла большая ваза со свежими цветами. Он выхватил цветы из вазы, скрутил букет в жгут своими толстыми руками, поросшими белесыми волосками, разорвал его на части и швырнул на пол.

— Идиотка! Я ведь знал, что ты спишь с ним!.. Я решил не мешать вам. Ну и что ты выиграешь, если уедешь отсюда?

Ивонн перестала разглаживать простыню и повернулась к Теду.

— Я хочу жить честно! С честным человеком! Ты способен понять это?

На лице у Теда мелькнуло удивление, тут же сменившееся иронической усмешкой.

— Жить!.. Интересно, на что ты собираешься жить?

— Мне перешли по наследству земли моих родителей. Я буду получать доход. У меня есть деньги в банке. Потом, я могу продать свои драгоценности.

— Какие деньги? Какие драгоценности? Все это принадлежит мне! За твои побрякушки заплатил я, и они лежат в моем сейфе. Твой счет в банке открыт на мое имя! У тебя есть только доверенность, которую я аннулирую завтра же утром, как только откроется банк. У тебя ничего нет! Ни одного цента! Нет даже этого!

Он схватил сумочку Ивонн, лежавшую рядом с ружьями, раскрыл ее и вывалил содержимое на стол. Подобрав несколько выпавших из нее банкнот и два золотых кольца, он сунул все это в карман.

— Вот видишь, у тебя ничего нет!.. И у твоего Жака нет ничего!.. Что касается меня, то если ты похож на свинью, но женишься на красивой девушке, которая тебе нравится, то приходится терпеть и на многое закрывать глаза. Я знаю, что был противен тебе, начиная с того дня, когда я подобрал тебя в Калькутте, где ты выступала вместе со своей труппой. Ты играла отвратительно, но ты была такой красавицей! Ваша жалкая труппа тогда пыталась собрать деньги, чтобы было на что вернуться во Францию. Надо же придумать такое: играть Мольера в Калькутте перед умирающими от голода! Вы не могли заработать даже себе на обед! Я тогда пригласил тебя в ресторан со свечами, с шампанским, подарил ожерелье, машину, платья. Потом попросил твоей руки. Это показалось тебе таким волшебством, что ты согласилась. Но когда мы занялись любовью. Нет, будем точными: о любви не могло быть и речи, по крайней мере, с твоей стороны. Я просто овладел тобой, и ты не сопротивлялась, но не могла скрыть выражение на своем лице, лице прекрасной парижанки. Ты закрыла глаза, чтобы я не смог прочитать в них отвращение. Этот толстяк с огромным брюхом на такой изящной женщине. Ты думала обо мне, как о мерзком борове. Хуже того, швейцарском борове! Должен признать, ты не пыталась жульничать, изображая наслаждение. Ты удержалась от тошноты, и каждый раз, когда я хотел тебя, ты не отказывала мне. Ты не ссылалась на усталость или на головную боль, как это делает большинство опытных супружниц. Ты честно расплачивалась, отдаваясь мне. Все правильно. Когда я взял этого кретина Жака в компаньоны, я прекрасно представлял, что я делаю. Ты должна была иметь компенсацию в его лице. Тебе нужно было получать хоть немного удовольствия. Я считаю, что это нормально. Но я все же рассчитывал, что у тебя есть хотя бы минимум рассудительности. Неужели ты думаешь, что этот тип способен на нечто большее, чем только трахать женщин и палить из ружья?… Как этот замечательный стрелок будет обеспечивать тебе достойную жизнь? Может быть, охотой на соловьев?

Тед вырвал из рук Ивонн простыню, сдернул вторую с дивана.

— Я буду спать в своем кабинете. Твоя спальня пока еще остается твоей спальней. Ты у себя дома. Ты пока еще не уехала отсюда.

Обогнув стоявшее на пути к дверям красное кресло, он обернулся к Ивонн, сидевшей на краешке дивана и смотревшей на него с выражением ужаса и беспомощности. Он облокотился на спинку кресла. Брошенные им белоснежные простыни свесились на красный бархат.

— Кстати, что это неожиданно нашло на нашего великого охотника? Ему здесь было не так уж плохо, его устраивало существующее положение. Определенные способности позволяли ему очаровывать принцев и миллиардеров; к тому же, у него была женщина, ничего ему не стоившая. И вдруг он бросает все это, чтобы заняться навозом на твоей земле?

Ивонн встала, сдержанная, напряженная и презрительная.

— Ты никогда не поймешь этого. Повстречавшись со своим сыном и увидев, каким он предстал в его глазах, он почувствовал стыд. Он собирается начать жизнь с нуля. Он хочет наконец-то стать мужчиной.

Тед расхохотался.

— Боже мой!.. Стать мужчиной!.. Послушай! Я буду играть с вами в честную игру. Я дам вам денег на самолет. На два билета. Туда и обратно! У вас будет время, целый год! Но я гарантирую, что он вернется через три месяца! И ты тоже это знаешь. Здесь он был заметной личностью! Там он станет нулем! Этого он тебе не простит! Он возненавидит тебя! Он бросит тебя и примчится назад! Он будет умолять меня снова взять его!.. И ты прибежишь вслед за ним, как последняя дурочка.

Он сгреб простыни, чтобы уйти, но снова остановился, улыбаясь.

— В конце концов, несмотря на инфантильность, он неплохо выполнял свои обязанности. Он всегда ухитрялся вести жизнь, которая его устраивала. И при этом сам ничего не тратил на свои удовольствия. На это у него всегда хватало чужих денег. Когда ты ему скажешь, что у тебя, вопреки его надеждам, нет ни одной рупии, у него пропадет всякое желание уезжать отсюда. Готов поспорить с тобой на первую брачную ночь. Согласна на такое пари?

Ивонн ничего не ответила. Он вежливо пожелал ей спокойной ночи и вышел.

Медленно подойдя к зеркалу, висевшему над столом, на котором лежало снаряжение, она посмотрела на себя, и в ее взгляде не было жалости. Климат Непала разрушал ее так же, как разрушали кошмар супружеских обязанностей и борьба в ее сердце между любовью к Жаку и жалостью к нему. Зеркало показало, как пожелтела ее кожа, как впали щеки, как прорезались морщинки в углах рта, как поблекли глаза, обвисли груди, стала дряблой плоть. Она ощутила на себе отвратительный груз тела Теда, почувствовала звериный запах, когда он обливался потом, лежа на ней, услышала смех и разглагольствования Жака, увидела, как он расхаживает павлином перед ней, всем довольный, ни о чем не задумывающийся, безразличный, даже не ревнующий. Она знала, что Жак никуда не поедет. Тед был прав. И она будет продолжать гнить здесь, между этим боровом и этим эгоистом, а когда станет негодной для любовных утех Теда, он вышвырнет ее, оставит где-нибудь в Калькутте, и Жак ничего не сделает, приняв случившееся спокойно, хотя и проявит к ней сочувствие.

Она выдвинула ящик стола и достала коробочку с транквилизатором. Рекомендованная доза была две таблетки. Она проглотила шесть.

На следующее утро Оливье очень рано покинул гостиницу Бориса. На выходе консьерж протянул ему письмо, валявшееся у него на стойке, как он сказал, уже несколько дней. Оливье спросил с возмущением, почему его не передали накануне, когда он вернулся. Дежурный небрежно извинился, не скрывая безразличия. Он был индусом.

Оливье распечатал письмо. Несколько слов на листке грязной бумаги:

«Ты дурак. Джейн любит тебя. Поторопись. Свен».

Несколько слов, написанных неуверенной дрожащей рукой дряхлого старика. Строка изгибалась, сползала вниз и обрывалась на краю листа. Набросок цветка под подписью остался незавершенным.

Консьерж, явно недоброжелательный, не смог или не захотел сказать, сколько времени письмо пролежало у него. Сходя с ума от тревоги, Оливье бросился в пристанище тибетцев, но никого там не встретил. Ничего он не смог узнать и от хиппи, попадавшихся ему на улицах. Вскоре он дошел до площади храмов, непрерывно повторяя одни и те же имена:

— Джейн?… Свен?… Джейн?… Свен?…

В ответ он получал все те же отсутствующие взгляды, то же невнятное бормотание, те же неопределенные жесты.

Внезапно он подумал, что ему может что-нибудь посоветовать Ивонн, и торопливо зашагал к конторе Теда. На краю площади его остановили высокие фальшивые звуки флейты, наигрывавшей мелодию «Наслаждения любви». Это был марселец! Он забыл его настоящее имя, но это было не важно. Обогнув бегом очередной храм, он наткнулся на группу смеющихся крестьян. Увидев его, Гюстав прекратил дуть в свой инструмент.

Свен умер. Сегодня его тело сожгут в Пашупакинате. Джейн, скорее всего, будет там. Да, конечно, она будет там.

Это рассказал ему флейтист. Оливье вскочил на мотоцикл и помчался в Пашупакинат, непрерывно твердя про себя: «Джейн должна быть там. Джейн наверняка там.»

Он мчался на бешеной скорости, не видя перед собой дороги. Спасали его только привычные рефлексы опытного мотоциклиста. Нарушая все существующие правила, он обгонял грузовики и автобусы, резко вилял то влево, то вправо, плохо представляя, где левая, где правая сторона, приводил в ужас многочисленные семейства непальцев, едва успевавших выскочить из-под колес, вспугивал грохотом своего мотоцикла стаи птиц, разлетавшихся далеко в стороны от дороги. Он напоминал торнадо, ревущий над рушащимися домами.

Остановив мотоцикл на гребне над долиной погребальных обрядов, он подошел на подгибающихся ногах к началу идущей вниз лестницы.

Лестница, спускавшаяся в долину священной реки, была достаточно широкой, чтобы по ней могли пройти армия или целый народ. Но сейчас все пространство ступеней между двумя рядами стоявших по ее сторонам каменных слонов с поднятыми кверху хоботами было пустынно. Слоны были в несколько раз больше живых, но самые нижние казались сверху не больше кроликов. У большинства слонов вместо хоботов торчали жалкие обрубки, ступени лестницы потрескались, а многие вовсе отсутствовали. Склоны долины были усеяны храмами, алтарями, стелами и статуями; среди них не было полностью разрушенных, но все они были покалечены временем и стояли наклонившись, готовые упасть через несколько дней или, может быть, веков.

Среди каменного народа, застывшего в своем движении, заметном только в масштабах вечности, суетился многочисленный обезьяний народ, непрерывно верещавший и то и дело перескакивавший, подобно блохам, с плеча бога на голову богини или на слоновье ухо.

Внизу можно было видеть сразу несколько процессий, неторопливо несущих закутанных в ткани мертвецов, над которыми развевались разноцветные хоругви и к небу поднимались пронзительные звуки музыки.

Слева от лестницы, в самом низу, лежал огромный золотой Будда, спавший в овальном бассейне, навечно запертый за семью рядами стен, не имевших дверей или ворот. Увидеть его и поклониться ему можно было только с верхних ступеней лестницы. К нему не приближался ни один человек с того момента, как тысячу восемьсот лет тому назад вокруг него была возведена первая стена. Бассейн всегда был заполнен прозрачной чистой водой. Руки Будды, сложенные на груди, оставались под водой, и только два сложенных вместе мизинца находившихся над поверхностью, ослепительно сверкали на солнце.

Оливье начал спускаться по лестнице, прыгая со ступеньки на ступеньку, словно мячик. Обезьяны, сидевшие на спинах каменных слонов, скакали и взволнованно кричали, когда он пробегал мимо них. Он увидел сверху разложенные внизу костры. Некоторые уже были зажжены, другие ожидали своего покойника или поднесенного огня. Груды хвороста были разложены на невысоких платформах из грубо обработанного камня; их ряд протянулся вдоль реки, воды которой должны были принять пепел сожженных тел.

Река в это время года превратилась в узкий ручеек, петлявший между берегами по высохшему и растрескавшемуся слою черного ила. Смеющиеся женщины полоскали белье в жалких лужицах, которые им удавалось найти. Цветные рубашки и юбки с пятнами грязи сушились на веревке, натянутой между шпилем небольшой часовни и поднятой рукой какого-то божества.

Примерно на середине лестницы Оливье оказался охваченным волной запаха, едва не остановившего его. Это был запах горелой плоти, смешавшийся с запахом дыма горящих поленьев, на которые стекало все, что выделялось из тел, выпотрошенных огнем.

Решив, что Джейн находится внизу, возле одного из этих жутких костров, он кинулся дальше.

Тел о Свена было уложено на обычный костер из небольшого количества поленьев, потому что нужно совсем немного дров, чтобы сжечь человека. В случае естественной кончины, за исключением некоторых специфических заболеваний, последние дни, и в особенности последние часы, перед уходом в мир иной освобождают человека почти от всей влаги, содержащейся в теле. То, что остается, горит не хуже свечи. Вода — это универсальное средство существования живого. Тот, кто должен вскоре умереть, уже не нуждается в воде, ей больше нечего делать в его теле, и она покидает его. Человек высыхает, его тело сжимается, в нем остается только самое существенное. Если он при этом все сознает, то он должен понимать, что то, что уходит из него, и то, что остается, но что он сам должен покинуть, не имеет отношения к нему как разумному созданию, а всего лишь отражает существование материальных тел, непрерывно меняющихся во времени и пространстве. Он не представляет, чем он на самом деле является, но спокойно принимает, что в следующий момент может стать чем-то иным, достигнув, наконец, подлинного покоя после бесконечных и бесполезных мучений.

Если же он боится того, что его ждет, и отказывается от этого, то, возможно, ему придется и дальше сражаться и бояться будущего, как это было на протяжении всей его жизни, которая сейчас подошла к концу. Но чаще всего случается так, что несправедливые страдания калечат его душу, делая невозможным его осознанную встречу со смертью. Бывает и так, что укол сочувствующего врача погружает его в бессознательное состояние, и он совершает переход в другой мир, не воспринимая происходящего.

Что случается потом с этими несчастными? Что происходит с остальными уходящими из жизни? Рассказывают ли об этом десять тысяч богов Катманду тем, кто способен это понять? Могут ли дать им ответ цветы вишен, снова и снова расцветающих каждую весну? Может быть, ответ пишут в небе своим полетом птицы? Увы, у нас есть глаза, но мы не способны видеть. Это единственное, в чем мы можем быть уверены.

Глаза Свена, смотревшие на нашу жизнь, закрылись. Его лицо, обрамленное шевелюрой и светлой бородкой, за которой он всегда так старательно ухаживал, казалось расслабленным и спокойным. Вокруг него было множество цветов; они прикрывали не только его тело, но и поленья костра. На животе у него лежала гитара, а в скрещенных на груди руках он держал зеленую ветку.

Когда Оливье приблизился к погребальному костру, высокий худой юноша, на котором, как на вешалке, висел длинный белый балахон, перехваченный в поясе золотистой лентой, зажигал с четырех сторон последнюю постель Свена с помощью небольшого факела. Десятка два хиппи, девушки и парни, сидевшие вокруг погребального костра, негромко затянули песню на английском языке, слов которой Оливье не понимал. Одна из девушек наигрывала на флейте мелодию, одновременно меланхоличную и жизнерадостную, парень отбивал пальцами ритм на подобии тамбурина. Сигареты с гашишем переходили от одного участника церемонии к другому, каждый раз вырывая один голос из хора и добавляя к нему другой. Женщина, которой было лет пятьдесят, сидевшая в головах у Свена, жадно вдыхала дурманящий дым одновременно через рот и через нос, склонившись над небольшой плошкой. Дым от гашиша смешивался с дымом костра. В этот момент волосы Свена вспыхнули, осветив его лицо. Джейн в компании хиппи не было, Оливье убедился в этом с первого взгляда.

Обернувшись, он увидел ее. Она лежала у подножья трехгранной стелы, на каждой из сторон которой было выгравировано лицо божества; лоб богов был вымазан яркой краской.

Джейн лежала в той же позе, что и девушка, которую Оливье принял за нее на краю пруда со свиньями. Испугавшись, что он может снова ошибиться, он упал перед ней на колени. Отведя пряди волос с лица, он узнал ее.

Девушка едва дышала. Глаза ее были закрыты, волосы спутаны, лицо покрыто грязью. Охваченный жалостью, любовью и усталостью, Оливье едва не поддался отчаянию, почувствовав желание зарыдать и упасть на землю рядом с ней.

Закрыв глаза, он усилием воли подавил слезы и негромко позвал ее. Она не ответила и даже не шевельнулась.

— Она тебя не слышит, она напичкана до отказа, — произнес рядом с ним чей-то голос.

Подняв голову, он увидел мужчину с длинными волосами, одетого в хламиду, наполовину европейского, наполовину восточного покроя. Он курил трубку, от дыма которой, как ни странно, исходил запах табака.

— Напичкана? — тупо повторил Оливье, мозг которого отказывался признать очевидное.

Мужчина опустился на колени рядом с ним. От него пахло потом и французским табаком. Сдвинув рукав блузки Джейн, он обнажил руку, усеянную следами уколов и пятнами засохшей крови.

— Героин, — пробурчал он. — В этой мерзкой стране можно найти все что угодно. Нет, прости меня, я не прав. Страна совсем не мерзкая, она замечательная. Я живу здесь уже десять лет и не собираюсь уезжать отсюда. Мерзость здесь то, что привозят сюда мерзавцы. И эта прогнившая до мозга костей бродячая банда идиотов!

Он кивнул в сторону хиппи, продолжавших распевать, раскачиваясь, вокруг костра Свена, тело которого уже горело ярким пламенем.

— Красивая девушка, — продолжал мужчина. — Меня удивляет, что ее еще не отправили отсюда в какой-нибудь бордель Сингапура или Гонконга. Здесь уже начали создаваться группы поставщиков живого товара. Наверное, ей пришлось сопротивляться, бедной крошке! Хотя еще неизвестно, лучший ли вариант она выбрала.

— Ты думаешь, что с ней так плохо?

— Я ведь не врач. Но, вообще-то, здесь не нужно быть врачом. Да ты и сам все видишь. Если бы ее удалось немедленно отправить в больницу. Но пока она здесь. Слушай, у тебя случайно не будет французских сигарет? Жизнь здесь ничего не стоит, но этот проклятый табак приходится доставлять сюда самолетом, и на нем можно разориться!..

Оливье встал. Он смотрел на бесконечную последовательность ступеней, поднимавшихся, казалось, к самому небу.

— Я увезу ее отсюда. У меня есть мотоцикл. Ты не поможешь мне поднять ее наверх?

— Здесь никто никому не помогает, — пожал плечами мужчина. — Ты думаешь, что делаешь добро, помогая кому-нибудь, а на самом деле делаешь зло. Кто может знать, что есть добро, а что есть зло. Ты хочешь увезти ее; возможно, ты прав, но вдруг окажется, что лучше было оставить ее здесь? Ты ничего не знаешь об этом. Да и я, конечно, тоже.

Он сплюнул на землю и ушел.

Смотревший ему вслед Оливье увидел, как тот остановился и подобрал что-то с земли, то ли окурок, то ли корку хлеба, брошенную воронами или обезьянами. Сунув добычу в карман, он направился к мостику через речку, бродяга, философ и эгоист, стоящий одной ногой в западном мире, а другой в восточном. Стоя перед лежавшей без сознания Джейн, Оливье смотрел на дымящиеся тела мертвецов, на раскачивающихся хиппи, на хромых богов и скачущих обезьян, и все, что он видел, постепенно принимало красный цвет, цвет пламени. Все вокруг него было одним огромным костром, всемирным костром боли и глупости, в котором все сгорало без причины и без цели.

Джейн. Она была еще жива, он был с ней, и перед ним стояла одна простая задача: постараться спасти ее.

Наклонившись, он с бесконечной осторожностью поднял ее, не представляя, не окажется ли губительным для ее сердца самое слабое движение. Обхватив ее обеими руками и прижав к груди, он начал подъем по бесконечной лестнице между рядами слонов с отбитыми хоботами. Высоко и далеко впереди было небо. Он должен был дойти до него. Она у него на руках, она ничего не весит, он донесет, он спасет ее. И пусть сгорит весь мир.

Джейн, все еще не пришедшая в себя, лежала в постели. Склонившийся над ней врач измерял у нее давление. Взглянув на тонометр, он не поверил своим глазам. Он снова и снова нажимал на грушу, потом сбрасывал давление и начинал все сначала. Несмотря на то, что он был англичанином, после третьего раза он не смог сдержать недоуменной гримасы и обратился к сидевшей рядом Ивонн:

— Почти ноль. По логике вещей, она должна быть мертвой.

Оливье понял из этой фразы только одно слово «dead»: «мертвая».

Он закричал:

— Это неправда! Она не умерла!

— Тише, тише, — остановила его Ивонн. — Он этого не говорил. Он сказал, что спасет ее.

Врач понимал по-французски, и ему было ясно, что Оливье взволнован. Но спасти эту девушку. Ему придется потрудиться. Не высказывая свои сомнения, он выписал рецепт и дал Ивонн соответствующие инструкции.

На настоящий момент больную нельзя было перевозить. Как только она немного окрепнет и будет в состоянии выдержать переезд, ее нужно будет доставить в больницу Нью-Дели, куда он напишет сопроводительное письмо. Пока же он сделает переливание крови, после чего ее следует покормить, если она будет в состоянии принимать пищу. Бульоны, жидкая каша, как для маленького ребенка. Потом можно будет и многое другое. Что касается героина, то ее нельзя лишать наркотика, это убьет ее.

Врач должен был привезти сыворотку для переливания и лекарство. Это будет началом лечения — раствор героина в ампулах с примесью других веществ. И он принесет также письмо для больницы. Здесь невозможно обеспечить должный уход, а он сам слишком загружен, потому что вынужден все делать сам. Врач быстро собрался и ушел. Это был не такой уж квалифицированный медик, но он знал, что делать в таком случае. Знал он и другое: сейчас нужно было действовать как можно быстрее. И он боялся, не будет ли поздно, когда он вернется с лекарством.

Ивонн пересказала Оливье все, что говорил врач. Она усадила юношу за стол и попыталась накормить его, но тот отказался. Весь в дорожной пыли, он сидел на стуле в ногах у Джейн, не сводя с нее глаз. Ему удалось привезти ее, усадив на заднее сиденье и привязав к своей спине с помощью рубашки.

Ехал он со скоростью улитки, старательно объезжая даже самые небольшие камни и рытвины. Когда Джейн начала соскальзывать с сиденья, он остановился и связал ей руки платком на своей груди. В городе он сразу направился к конторе «Тед и Жак». Ему могла помочь только Ивонн.

Вскоре вернулся врач. Он повесил над постелью большой сосуд, ввел в вену девушки иглу и отрегулировал поступление сыворотки. Джейн пришлось привязать бинтами к кровати, чтобы она, случайно пошевелившись, не вырвала иглу из вены.

В другую руку врач ввел смесь героина с лекарством. Следующую инъекцию должна была делать уже Ивонн. Это была очень тонкая процедура. Нужно было внимательно следить, чтобы в вену не попал даже самый незначительный пузырек воздуха. Он не мог обещать, что сможет приехать для очередного укола, у него не было помощников, а больных трудно было сосчитать.

Он предупредил, что ни в коем случае нельзя поддаваться на просьбы больной, если она потребует еще одного укола. Шприц и ампулы нужно держать в недоступном для нее месте. В ее состоянии трудно сказать, к чему приведет лишняя доза наркотика — она может оказаться смертельной.

— Я очень благодарен вам за то, что вы приняли нас у себя, — сказал Оливье.

Он сидел на диване в конторе Теда со стаканом колы в руке. Тед, улыбающийся, розовый и свежий, как всегда, пил виски.

— Какие пустяки, о чем тут говорить.

— Но ведь вы могли сказать, чтобы я отвез Джейн в больницу. Она там не смогла бы выжить. А сейчас она спасена. Благодаря вам. Я этого никогда не забуду.

Через три дня Джейн стала поправляться. Когда она открыла глаза, она увидела рядом с собой Оливье. В ее венах находилась страшная, но успокаивающая ее смесь героина и лекарства. Ее медленно охватило ощущение счастья. Оливье. Он был рядом. Радость отразилась на ее лице, заставив порозоветь щеки и придав блеск глазам, которые из фиолетовых стали бледно-голубыми. Она улыбнулась одними глазами и прошептала его имя.

Он тоже улыбнулся ей, стиснув зубы и моргая изо всех сил, чтобы не позволить выступить слезам, и погладил ее руку, все еще охваченную ремнями. Наконец-то он мог говорить с ней.

— Все в порядке. Все будет хорошо.

Появившийся с очередным визитом врач был удивлен. Состояние больной оказалось для него радостной неожиданностью. Он сказал, что больная скоро сможет выдержать переезд в Нью-Дели.

У Джейн появился аппетит, и за двое суток к ней вернулись все краски жизни. Она даже немного набрала вес.

По утрам Ивонн делала ей укол. Оливье весь день не отходил он нее. Хуже всего она переносила вечера, когда Оливье уходил, и она особенно остро ощущала отсутствие наркотика. Ивонн из предосторожности уносила к себе шприц и ампулы. Помучившись некоторое время и понимая, что других возможностей у нее не будет, Джейн засыпала. По мере приближения ночи она то и дело просыпалась; ее страдания и страхи то усиливались, то ослабевали, продолжаясь до утра, когда, наконец, появлялась Ивонн.

— Думаю, через два-три дня я смогу отвезти ее в Дели, — сказал Оливье. — Но у меня нет денег ни на дорогу, ни на лечение. Вы не могли бы одолжить мне тысячу долларов? Я обязательно верну их. Я буду работать на вас, совершенно бесплатно.

— Вы славный юноша, — сказал Тед. — И у вас чудесная девушка. Но тысяча долларов. Вы же понимаете, что это очень большая сумма. А если вы не вернетесь?

Оливье вскочил на ноги.

— За кого вы меня принимаете? Если вы боитесь, я подпишу любые обязательства!

— Какой толк будет от бумажек, если вы исчезнете?

Оливье побледнел. Он со стуком поставил стакан на стол. Но Тед не позволил ему открыть рот.

— Ладно, ладно. Не волнуйтесь, мой дорогой. Я действительно не могу одолжить вам такие большие деньги. Вы должны понять меня! Но я могу помочь вам заработать нужную сумму. Скажите, вам уже приходилось бывать в Свайянбунате?

— Да, я был там.

— А вы знаете, что называют Зубом Будды?

Оливье нахмурился, пытаясь вспомнить, о чем идет речь.

— Ну, хорошо, сейчас я покажу вам.

Тед отставил стакан с виски, подошел к книжной полке, снял с нее книгу большого формата, достал из нее пачку цветных фотографий и разложил их на столе. Это были фотографии деревянной статуи Будды, снятой с разных сторон. На лице Будды бросались в глаза тонкие черные усы и странный тюрбан, венчавший его голову. В пупок божества был вставлен громадный кристалл изумруда прямоугольной формы. Будда сидел в небольшой часовне, над входом которой были поднята решетка из металлических прутьев.

— Да, конечно, я видел его, — кивнул Оливье.

— Прекрасно. О статуе говорят, что это подлинный портрет Будды, вырезанный из дерева при его жизни. Из этого следует, что статуе по меньшей мере две с половиной тысячи лет. Но стоит приглядеться к ней повнимательнее, и вы поймете, что она относится к гораздо более поздней эпохе. В ней явно заметны персидские мотивы. Впрочем, именно это определяет для меня уникальность скульптуры и ее ценность. Но верующие, приезжающие к статуе со всего Востока, воспринимают ее, как если бы это был живой Будда, так как считают ее единственным подлинным изображением Сакья-Муни, и доказательством для них служит это.

Розовый палец Теда прикоснулся к изумруду на фотографии.

— Считается, что это зуб самого Гаутамы, помещенный сюда после его смерти. Можно себе представить, какие у него были зубки.

Он собрал фотографии, положил их в книгу и вернул книгу на полку.

— У меня есть клиент. Он мечтает заполучить этого Будду. Разумеется, это американец. Он приезжает в Непал каждый год и всегда спрашивает, не добыл ли я для него этот зуб. Но я не хочу браться за это дело.

Слишком большой риск. А вы, при желании, можете попытать удачу. За всю статую он предлагает пять тысяч долларов.

У Оливье перехватило дыхание, когда Тед назвал сумму.

Тед добавил, что если бы изумруд был настоящим, он один стоил бы вдвое дороже. Но он выяснил, фотографируя статую с разными фильтрами, что это кусок обычного цветного стекла. Конечно, говорить американцу об этом не стоило, хотя того интересовал не драгоценный камень, а сама редкая скульптура. У него есть настоящий музей, в котором можно увидеть забавные вещички. Тед знал, что именно этот американец увез из Ангкора голову Прокаженного Царя, которую пришлось отпилить от слишком громоздкой статуи. По его словам, у него в коллекции находилась также прядь волос из бороды Христа, отрезанная каким-то римским солдатом. Конечно, это весьма спорное приобретение. Кстати, сейчас этого американца можно увидеть в отеле «Гималаи». Если вас интересует.

— Я согласен! — воскликнул Оливье.

— Я в этом не сомневался. Вы единственный, кто может попытаться успешно провернуть это дело. У вас имеются более серьезные мотивы, чем обычная жадность. И у вас достаточно решительности, ловкости, наблюдательности, вы ничего не боитесь. Американца зовут Батлер. Я предупрежу его. Но на этом мое участие в деле закончится. Я не собираюсь вмешиваться в остальное! Заполучив скульптуру, вы отнесете ее в отель, и после того, как он рассчитается с вами, вы принесете мне половину суммы.

— Что вы сказали?

— Вы ведь не думаете, что получите это дельце на блюдечке только потому, что я хочу доставить вам удовольствие? Но я сделаю так, что вы сможете сэкономить приличные деньги. Дело в том, что американец прилетел сюда на своем самолете. Я попрошу его, чтобы он отвез вас вместе с малышкой в Дели. Заполучив желаемое, он будет стремиться улететь отсюда как можно скорее, чтобы оказаться в безопасности. Если вы принесете ему Будду ночью, утром вы вместе с девушкой уже будете в воздухе. Вместе с вами исчезнут и все следы. Это будет шикарное дельце! И его успех зависит только от вас. А если все закончится неудачей.

— Неудача исключена, — сказал Оливье. — Но меня не устраивает то, как вы предлагаете поделить деньги. Я отдам вам только две тысячи. Мне нужно три.

— Вы становитесь деловым человеком, — улыбнулся Тед. — Пусть будет по-вашему.

На полпути к Великой Горе, на вершине большой горы, окруженной несколькими вершинами пониже, расположен храм Свайянбунат. Формой он похож на женскую грудь, и он настолько огромен, что мог бы накрыть своим куполом целый город. Внутри храма, в самом его центре, в небольшой часовне вот уже двадцать пять веков лежат останки принца Сиддхарты Гаутамы, ставшего Буддой Сакья-Муни, который открыл путь для людей, если они хотят навсегда избавиться от страданий.

Таким образом, Свайянбунат, или Грудь-гора, относится к числу трех вершин, которые уравновешивают вращение нашего мира.

Вторая из этих вершин — это Голгофа, на которой пятью столетиями позже Иисус Христос открыл свой путь, приняв на себя страдания человечества.

Третья вершина еще не поднялась над поверхностью вод Мирового океана. И именно поэтому повсюду на Земле еще царит страдание, необъяснимое и несправедливое.

Храм Свайянбунат возрастом две тысячи пятьсот лет выглядит как только что построенный, потому что с момента создания его непрерывно подновляют мастера народа, живущего в горных деревушках вокруг храмовой горы. На протяжении двадцати пяти столетий они не занимаются ничем иным, как только починкой всего, что изнашивается, и заменой всего, что не может быть починено. Но само здание храма после постройки вокруг статуи Будды за все время своего существования ни разу не испытало ни малейшего оседания.

Над куполом Грудь-горы возвышается башня квадратного сечения, покрытая золотом; выше ее продолжают постепенно уменьшающиеся золотые диски числом двадцать один; самый верхний диск увенчан короной, на которой стоит конический шпиль, заканчивающийся золотой сферой. С трех сторон ее защищают три золотых дерева, соединяющиеся своими вершинами, образуя тройной крест.

От оконечности шпиля исходят тысячи нитей, тянущихся к шпилям всех окрестных храмов, всех часовен, к макушкам всех деревьев — короче, ко всем предметам, возвышающимся над своим окружением. К этим нитям подвешены ленты из разноцветных тканей, непрерывно шевелящиеся на ветру. На каждой из них написана молитва. Таким образом, постоянно дующий ветер, шевелящий ленты, днем и ночью повторяет тысячи и тысячи написанных на них разноцветных молитв.

Незапятнанная белизна храма поддерживается мастерами, одетыми в белое. Их лица и руки также покрыты белой краской. Посвятившие свою жизнь единственной цели, они перемещаются по куполу вслед за солнцем час за часом, день за днем, каждый на своей высоте, и отдельные белые полосы сливаются в единую белоснежную массу Грудь-горы.

На каждой из четырех сторон золотой башни нарисованы огромные глаза Будды. Темно-синяя радужная оболочка без зрачка наполовину прикрыта бледно-голубым с золотом верхним веком, над которым совершенной дугой изгибается бровь. Во взгляде нет ни строгости, ни вопроса, ни прощения. Этот взгляд существует не для того, чтобы судить или требовать что-либо. Он просто видит все, что происходит в четырех сторонах света.

Непрерывная цепочка паломников поднимается к Храму по тропинкам и лестницам. Вокруг Храма простирается обширная площадь, усеянная служебными строениями, часовнями, стелами и статуями всех богов индуизма и тантризма, пришедших сюда, чтобы преклонить колени перед мудростью Будды. Среди них медленно перемещаются паломники, собаки, обезьяны, разносчики воды, бонзы, попрошайки, коровы, хиппи, туристы с фотоаппаратами, продавцы лука, бараны, голуби, вороны с оперением табачного цвета, дети со скрипками — пестрая разноцветная толпа, над которой колеблются легкие тени ста тысяч молитв, порожденных ветром.

Оливье к обеду нашел часовню с Зубом Будды и долго не мог отойти от небольшого усатого божка. С ним его не ожидал неприятный сюрприз, доставшийся ему со статуэткой шестирукой богини. Деревянная статуя Будды была просто поставлена на небольшое каменное основание, к которому присоединялась с помощью двух цепей, с одной стороны утопленных в камне. С другой стороны цепи соединялись с помощью колец с основанием статуи. К цепям крепились какие-то странные неуклюжие приспособления, пару раз встреченные Оливье в лавочках Катманду. Они походили одновременно на ствол пушки и на арбалет: это были старинные висячие замки.

Все это железо, грубо выкованное вручную, выглядело непреодолимой преградой для любого похитителя, но Тед одолжил Оливье мощные ножницы, способные перекусить тросы висячего моста Золотые Ворота. Поэтому у него не должно было возникнуть проблем, даже если на ночь перед статуей опускалась железная решетка, прутья которой были толщиной в палец.

Главную сложность представляла толпа паломников.

Оливье быстро выяснил, что даже поздним вечером в храме находились молящиеся. Он спустился в долину, где возле ручья был спрятан мотоцикл, и лег отдохнуть, положив под голову рюкзак. В потемневшем небе над ним одна за другой загорались необычно большие звезды. Он задремал, мечтая о том, какую жизнь он сможет обеспечить Джейн, имея три тысячи долларов. Прежде всего он вылечит ее. Потом отвезет в страну, где не будет здешней грязи. Может быть, в Канаду, где среди снегов и елей живут простые люди, лесорубы и охотники. И постарается, чтобы она была счастлива всю жизнь. Никогда еще этот маленький Будда в забавном тюрбане, на протяжении всех столетий, которые он провел здесь, не видел столь ясной судьбы, не участвовал в столь благом деле. Очевидно, он был вырезан из дерева, раскрашен и прикован цепями в этом храме только для того, чтобы дождаться, проявляя терпение, свойственное деревьям и богам, пока не появится юноша с чистым сердцем, который разорвет сковывающие его цепи и отвезет в мир любви.

Выбравшаяся из-за горы луна разбудила Оливье. По дороге к храму он встретил несколько групп паломников, спускавшихся вниз. Было ясно, что ему придется еще подождать.

Окончательно он убедился в этом, когда оказался на месте. Повсюду между храмами и часовнями ему встречались небольшие группы молящихся или просто прогуливавшихся паломников, а также торговцы, неторопливо заворачивавшие цветные порошки в бумагу. Повсюду мелькали огоньки масляных ламп. Оливье направился к храму Будды и остановился достаточно близко, чтобы не терять из виду обстановку. Опустив рюкзак на землю, он сел и приготовился провести таким образом ночь. Он знал, что в таком поведении не было ничего необычного и на него никто не должен был обратить внимание. Он с радостью заметил, что металлическая решетка перед Буддой осталась поднятой. Очевидно, ее давно перестали опускать, потому что почтение перед Буддой было гораздо более надежной защитой от любых посягательств.

Площадь быстро опустела; оставался только один богомолец, одетый в белое, но с черной шапочкой, который, стоя на коленях со сложенными перед грудью руками перед божеством в такой же позе, продолжал что-то говорить, спрашивать, умолять. Бог оставался невозмутимым; он не уставал слушать. Но молящийся был не каменным; в конце концов он почувствовал усталость, с трудом поднялся с колен и медленно направился к ближайшей лестнице, держась за поясницу и постанывая.

Оливье встал и незаметно огляделся. Луна в последней четверти висела достаточно высоко, чтобы освещать самые укромные уголки. Поблизости от Оливье не было ни души. Возможно, конечно, что какой-нибудь паломник дремал где-нибудь у подножья храма, но ходить по площади и осматриваться было бы слишком подозрительно. Нужно было действовать быстро и бесшумно.

Оливье подошел к храму, опустил рюкзак на землю, достал из него кусачки и протянул руки в темноту ниши, где скрывался Будда.

В этот момент в лицо ему с пронзительным воплем кинулся демон. Оливье шарахнулся назад; сердце едва не вырвалось у него из груди. К счастью, это была всего лишь обезьяна. Она взлетела на голову каменного льва в нескольких метрах от Оливье, продолжая визгливо ругаться. Оливье понял, что животное, питавшееся подношениями паломников, постоянно жило рядом со своим щедрым сотрапезником. Разбуженные дикими воплями, на площади проснулись все ее обитатели. Обезьяны принялись верещать, собаки залаяли, вороны закаркали, куры закудахтали. Оливье быстро спрятал кусачки в рюкзак и отошел в сторону, изображая внезапно разбуженного человека. В соседнем храме распахнулись двери, и на площадь вышла вереница монахов с горящими лампами в руках.

Не обращая на суматоху ни малейшего внимания, они совершали утренний обход храма, вращая тысячи молитвенных мельниц, расположенных по его окружности, и распевая молитвы, позволяющие слиться в одно целое их движению по кругу и вращению по своим орбитам планет, галактик, всей Вселенной, а также атомов и вселенных, заключенных в каждом из атомов. Этим достигалась всеобщая гармония таких бесконечно разных и таких одинаковых элементов мира.

Рассветало. Уже можно было различить желтый цвет одеяний монахов и их поблескивающие лысины. Лампы были погашены; в лучах восходящего солнца вспыхнули краски молитв, колеблемых ветром.

Было слишком поздно продолжать попытку. Оливье подавил чувство острого разочарования, подумав, что не случись у него конфликт с обезьяной, его застали бы в самый разгар операции. Но, по крайней мере, теперь он представлял, до какого момента он может работать. Он слишком торопился, подталкиваемый нетерпением. А ведь Тед советовал ему сначала понаблюдать за обстановкой на протяжении двух-трех ночей, прежде чем приступать к делу. Американец мог подождать.