Дознанием установлено...

Когда пассажирский поезд «Владивосток — Москва» шумно притормозил у крохотного полустанка, из последнего вагона выглянул человек в грязной телогрейке. Он настороженно оглядел перрон и спрыгнул с подножки.　

У него было крупное, поросшее белесой щетиной лицо, надвинутая до бровей кепка делала взгляд решительным и злым.　

Прислонившись к барьеру перрона, человек постоял немного, прислушиваясь к затихающему шуму поезда, потом скрылся в лесу.　

Часом позже в дверь дома колхозного пасечника Свирина неторопливо постучали. Отложив газету и набрасывая на ходу пиджак, Свирин пошел открывать. Звякнул щеколдой, поднял над головой лампу, удивленно спросил:　

— К кому?　

— К тебе, дядя. От Славки я. Письмо везу… Один?　

— Один, один, — пробормотал Свирин, — проходи…

Гость вынул из-за пазухи мятый конверт, протянул Свирину.　

— Читай.　

Увидя, что Свирин кладет письмо в карман, потребовал:　

— Сейчас читай.　

Свирин помедлил было, но, покосившись на хмурое лицо незнакомца, вскрыл конверт.　

«Здравствуй, отец, — прочел он, — посылаю весточку с добрым человеком. зовут его Колей. Я здоров. Срок еще большой — два года, но, может быть, и раньше приду. Колю приюти, пусть живет сколько ему хочется. Дай мое белье. Остаюсь твой сын Вячеслав».　

Свирин положил письмо на стол, потом, передумав, скомкал и бросил в печь.　

— Сидели, стало быть, вместе?　

— Ты, папаша, не придуривайся. Мы с твоим Славкой по одному делу сели. И на суде ты был. Ну, все не узнаешь?　

Свирин отвел глаза.　

— Надолго?　

— Сам не знаю, — сказал Николай, — поживу пока здесь, в город съезжу. Соседям, если спросят, скажи: «Племяш в отпуск приехал».　

…Вот уже вторую неделю живет Николай в доме Свирина. Сначала в чулане расположился, а потом на чердаке. Тут было безопаснее. Ночью выходил гулять. Бродил по лесу, прислушиваясь к ночным шорохам, подолгу сидел на берегу речушки, рассматривая лунную дорожку. Один раз набрел на парочку. Подкрался и, затаив дыхание, слушал.　

«Учиться едут… Сопляки, — Николай осторожно сплюнул. — А вот некоторым никогда не придется… Сволочи!» Какой-то внутренний голос сказал ему: «Но ведь ты тоже мог. Мог и не захотел».　

Наверное, Николай слишком громко скрипнул зубами, потому что девушка вдруг вскрикнула, а парень спросил дрогнувшим голосом:　

— Кто здесь?　

Николай повернулся и бросился в лес. Добежал до дома Свирина, перелез через плетень и проворно забрался на чердак. Зажег лампу.　

С грязных, засиженных мухами стен глянули на Николая потемневшие вырезки из старинных журналов. Страницы с давно канувшими в прошлое лицемерными объявлениями, рассчитанными на простаков, пожелтевшие страницы, за которыми можно было укрыться от действительности, от страшных мыслей, от всего, что стояло и за спиной, и впереди.　

Кряхтя, Николай придвинул тяжелую железную кровать на крышку люка и, закутавшись в одеяло, долго всматривался в расплывающиеся строчки объявлений.　

«Фирма Николаев и Сын продает пистолеты всех систем»… «Доктор Груббер безболезненно устраняет природные дефекты носов с помощью аппарата собственной конструкции».　

«Здорово… И пистолет купить, и внешность изменить — лафа была нашему брату», — подумал Николай. И, уже засыпая, прошептал:　

— Видать, поздно я родился…　

На следующий день утром Николай сидел во дворе и, лениво свертывая самокрутку, наблюдал за Свириным. Всклокоченный, с выбившейся из-под брюк рубахой, тот с проклятиями гонялся по огороду за отчаянно визжащим поросенком.　

— Помоги, черт, — нешто не видишь! — крикнул Свирин.　

— А ты ему ошейник купи и привяжи, тогда не нужно и бегать! — хохотнул Николай.　

— Но тогда, простите, свинья не будет отвечать своему назначению, — сказал кто-то за спиной.　

Николай выронил самокрутку. Скосив глаза, увидел около себя чьи-то модные остроносые ботинки. Поднял голову. Очки. Темные, зеркальные. Вместо глаз — плетень и слепящая точка солнца. «Неужели все?.. Засекли…» — подумал Николай и вяло сказал:　

— Правильно, ошейник тут ни к чему. Тут… наручники больше к месту.　

Незнакомец неопределенно улыбнулся.　

— Психуете, Лошадь? Не узнали? Я же Мохин, Женька. Привет от Сизаря, Голубцова значит. Он твое письмо получил.　

Потом, посмотрев в сторону остолбеневшего Свирина, весело прокричал:　

— Вы продолжайте, папаша, продолжайте. Вы свое ловите, мы свое ловить пойдем.　

И, довольный каламбуром, стукнул Николая по спине.　

— Пошли. Закинем удочки на рыбешку мелкую, обсудим, как поймать крупную.　

На берегу реки Мотин достал из спортивной сумки небольшую плоскую коробку и сказал:　

— Устрой через своего хозяина. Колхоз-то здешний — миллионер, и клуб у них не хуже дворца. Скидочку, само-собой, сделай с цены. Сизарю — две трети, остальное — себе. Ну, будь здоров, в четверг жду.　

Забравшись на свой чердак, Николай достал из-за пазухи пахнувшую лаком коробку и осторожно открыл. Перламутровые кнопки клавишей, серебристая оправа. Флейта… По спине прошел холодок. А если снова… тюрьма? Николай решительно захлопнул крышку. Ну, нет, теперь у него есть опыт. Теперь он будет осторожней, умнее.　

Сергей Иванович Громов этот рабочий день начал как и обычно: открыл сейф, достал несколько дел. Положив их на стол, поудобней уселся в кресло. Предстоял утренний разговор с делами. То тонкие, то угрожающе толстые, мятые и новенькие, в синих обложках они, казалось, однообразные внешне, имели свои физиономии, характеры и даже… голоса. Это, например, с закатавшимися краями, говорило уверенным басом: скоро в суд! Это, с шероховатой поверхностью, нудно тянуло надтреснутым баритоном: экспертиза, ходатайства, запросы… Вон то выводило слащавым тенорком: поспешишь — людей насмешишь! Да, у каждого дела имелись свои лицо и голос, у каждого, кроме этого.　

Оно было немым. Номер… Безликие, ни о чем не говорящие цифры. Еще вчера их не было и в помине, но сегодня утром капитан милиции Громов четко вывел их на обложке уголовного дела, и сразу же за ними стали люди. Разные люди. Корыстолюбивые и добрые, идущие по жизни с гордо поднятой головой и трусливо крадущиеся вдоль стен домов по ночам… Разные и по возрасту, и по мыслям.　

Но тщетно Громов листал его — дело молчало. Страницы, ровные и гладкие, были совершенно бесстрастны: ни мысли, ни улыбки, ни выражения…　

Лет восемь назад, когда Громов впервые переступил порог отделения милиции, одетый в новенькую, с иголочки, форму с лейтенантскими погонами, первое, чему научили его, это читать по-особенному. Старшие товарищи говорили Громову: «Если в рапорте милиционера написано «преступник бросился бежать» — заставь себя увидеть не только ночную улицу, но и услышать звуки шагов бегущего».　

Громов попробовал, недоверчиво улыбаясь, и вдруг представил, да так ярко и отчетливо, что в пору хоть самому записываться в свидетели. С того времени Громов не знал скучных бумаг: он научился видеть за этими бумагами людей.　

Вот и это заявление, по виду скучное, написанное сухим, казенным языком: «Главснабсбыт просит произвести расследование в связи с большим количеством рекламаций, поступающих из периферийных организаций на недовложение музыкальных инструментов в контейнеры. Главснабсбыт ставит вас в известность о том, что недостача музыкальных инструментов составляет 3500 рублей. Похищено: труб «мариго» — 7; саксофонов альт — 3; флейт — 3; фаготов — 1. В связи с тем, что наши представители, выезжавшие на места, установить причину недостач не смогли, вынуждены обратиться с настоящим заявлением в Ваш адрес».　

Всего полминуты потратил Громов на чтение этого заявления, а уже промелькнули перед ним склады с темными громадами контейнеров, какие-то люди с возмущенными лицами, пересчитывающие музыкальные инструменты, и растерянные представители Главснабсбыта, мчащиеся на скорых поездах во все концы страны…　

В кабинет вошел высокий юноша в спортивной куртке. Громов улыбнулся.　

— Привет, Юра. Вот тебе дело, по которому мы будем вместе работать. Читай. Когда прочтешь — поговорим.　

Юрий взял дело и уселся за стол напротив. Громов откинулся на спинку кресла и, полузакрыв глаза, внимательно посмотрел на Куркова. «Сдюжит ли? — мелькнуло у него. — Какой-то он несобранный…»　

Вспомнилось последнее партийное собрание, на котором Куркова принимали в кандидаты партии.　

— Мне двадцать два года, — говорил тогда Курков. — В милицию пришел после специальной школы, в спецшколу — после обычной, средней. Вот и вся моя биография…　

«Биография… — думал Громов. — Если бы за спиной у парня были какие-то экзамены на мужество и смелость, и он выдержал их, то можно было надеяться, что в трудную минуту он не растеряется… Да, но ведь восемь лет назад тебе тоже было двадцать два. И тогда ты тоже расстраивался, когда вместо таинственных подвалов, наполненных золотой валютой, тебе приходилось искать дамские редикюли и допрашивать не закоренелого «медвежатника», а обыкновенного дворника, набузившего в квартире».　

И все же Громов был разочарован, когда начальник райотдела милиции назначил к нему в помощники оперуполномоченного ОБХСС Куркова.　

— Товарищ полковник, — сказал тогда Громов, — мне кажется, что Курков еще не подготовлен для таких дел.　

— А вы подготовьте. Поймите, если мы не будем готовить, то кто же будет?　

…Курков закрыл дело и сказал:　

— Пока что все безнадежно.　

Громов помрачнел: «Наверное, я бы так не сказал». Пожал плечами, встал.　

— Что будем делать?　

— Сначала — думать. Вслух. Вот послушайте, Сергей Иванович, можно?　

Громов кивнул.　

— Инструменты могли похитить на складе. Это раз. В дороге — это два. Их могли похитить в месте назначения — три. При перевозках до железной дороги и после — четыре. Не мало! А если хотя бы приблизительно подсчитать лиц, имеющих отношение к этим пунктам, и всех проверять, то мы с вами и в год не уложимся. Это же тысяча людей! По-моему, мрак. Без просвета!　

Громов почувствовал, что рассуждения Куркова его злят: «Тысяча людей… Надо же! Неужели этот мальчишка думает, что мы можем подозревать тысячу людей?» — и резко сказал:　

— Глупый будет подозревать тысячу и не найдет никого. Умный будет собирать доказательства и разоблачит преступников. Мы с тобой должны быть умными, Юра, очень умными… А теперь подумай, как твою тысячу превратить для начала… ну, в десяток.　

Курков нахмурился.　

— Вот что, Сергей Иванович, думать вы меня заставляйте, а вот ярлычки вешать не стоит… Значит так. Пломбы.　

— Верно! — сказал Громов. — Пломбы. Если в пункте назначения они целы, значит, хищения происходят в пункте отправления, на базе Главснабсбыта.　

Научно-технический отдел Управления милиции помещался в низеньком двухэтажном здании, словно по ошибке попавшем из дореволюционной фотографии на эту застроенную ажурными многоэтажными домами улицу.　

Громов любил этот дом, несмотря на скрипучие лестницу, обшарпанные стены и низкие потемневшие потолки. Любил потому, что он был историей, живой историей почти всех дел, которые ему довелось вести. Правда, следов большинства из них не осталось в этом доме — в музее криминалистики хранились самые интересные, самые значительные экспонаты. Но все равно, экспертиза назначалась почти по каждому делу, и, стало быть, почти каждое из них было связано с этим домом.　

Громов шел по длинному коридору и, слушая, как поскрипывают половицы старого, высохшего паркета, вспоминал: «Вот подоконник — кто только на нем ни сидел в ожидании экспертизы! Сколько тут было рассказано историй, веселых и грустных, а подчас и трагических…».　

Громов остановился, рассеянно провел ладонью по подоконнику. «Эх, Паша… В комнате, что в десяти шагах отсюда, на витрине под толстым зеркальным стеклом лежит твой пистолет. Ты всех спас тогда… Всех, кроме себя…»　

— Сергей Иванович? — послышалось вдруг сзади. — Ко мне? Ну, заходи, заходи. Ты у нас самый чадтый гость.　

— Люблю науку, — улыбнулся Громов. — У меня теперь уже вроде закона стало: без вас месяц вожусь с делом, с вами — в неделю укладываюсь.　

Эксперт, пожилой человек с покрасневшими, чуть распухшими веками, приветливо раскрыл двери.　

— Что-нибудь сложное?　

— Для вас — нет. Для меня — да. А ты что, опять вторые сутки бодрствуешь? Опять глаза красные?　

— Бодрствую. Ну, давай свою работу.　

И, посмотрев на несколько пломб, тяжело шлепнувшихся на зеленое сукно стола, сказал:　

— Не раньше, чем через две недели.　

— Что? — опешил Громов. — Да ты пойми, ведь от этого зависит…　

— Все понимаю. Но и ты должен понять.　

…Домой Громов возвращался пешком. На Тверском бульваре было тихо. Верхушки тополей сливались с темным небом и казались какими-то сказочными колоннами. Где-то вдалеке бренчала гитара, кто-то приглушенно смеялся; светлячками тлели папиросы, описывая вместе с невидимыми руками причудливые огненные зигзаги. И вдруг Громов остановился. «Что если… Если случайность одна — это случайность. Но когда случайностей четырнадцать, и они повторяют друг друга, — это закономерность. Контейнеры с грузом Главснабсбыта идут во все концы страны, и в нескольких городах хищения. Что это? Сговор заказчиков? Шайка с центром в Москве и периферийными филиалами? Нет, конечно! Хищения происходят на базе, только на базе! Это ясно и без пломб…»　

— Только через пятнадцать дней? — Курков в сердцах стукнул кулаком по колену. — Да что они, с ума сошли?　

— Они тоже живые люди, Юра. Не могут раньше. И я им верю. Дело в другом. Если хищения происходят на базе, а экспертиза пломб, возможно, подтвердит это, то наша первая задача — изучить базу как свои пять пальцев. Будем отрабатывать эту версию. Версию номер один. Как мы это будем делать?　

— Предлагаю побывать на месте, — сказал Курков.　

…Кабинет управляющего Главснабсбытом Покровского.　

— Рад, очень рад, — оторвавшись от телефона, пробасил грузный, атлетического телосложения мужчина. — Простите, я сейчас. — Он показал Громову на кресло. — Да, кстати, я ведь говорю с секретарем нашей партийной организации Степановым. Может быть, пригласить его сюда?　

— Ну, разумеется.　

— Да, да… Вот что, Степанов, зайди сейчас ко мне.　

План предстоящей операции обсуждали долго. Продумали все, до мельчайших деталей. И о чем будет спрашивать Громов, и с кем разговаривать, и на что обратит особое внимание, а что мельком посмотрит.　

— Я лично вот как думаю, — сказал Степанов. — Ведь смысл предстоящей работы не в том, что вы все сможете увидеть. Вы наверняка и половины не увидите. И это не в укор вашему опыту. Просто вы живой человек, а не кибернетическая машина. А вот если рядом с вами будут люди, наши, товарищи… Мы им расскажем, куда смотреть, за чем смотреть. Глядишь, общими усилиями до чего-нибудь и докопаемся.　

На прощание Покровский сказал:　

— Ну, доволен, капитан? А насчет конспирации — не сомневайся. Мы со Степановым бывалые.　

На следующее утро на базу нежданно-негаданно явился сам управляющий Главснабсбытом Покровский. Вместе с ним пришел среднего роста брюнет лет тридцати.　

— Вот что, — обратился Покровский к сотрудникам базы, встревоженной стайкой сбившимся вокруг него, — этот товарищ будет покупать у нас почти все. Его интересуют ударные установки, джазовые инструменты, пианино, рояли, арфы… Словом, покажите ему все, что у нас есть, ясно?　

— Все показывать? — полушепотом переспросил один из работников, почтительно поглядывая на брюнета.　

— Все, и самое лучшее! Симагин, займитесь.　

Покровский, пожав руку своему спутнику, ушел.　

— Как вы изволили слышать, моя фамилия Симагин, — подскочил к пришельцу юркий толстяк с лоснящейся бритой головой. — Ежели позволите, я буду вашим гидом.　

Заказчик молча кивнул.　

— Тогда прошу идти за мной.　

Они двинулись по длинному широкому залу, сплошь заваленному стружкой. Стружка была разная: крупная, тоненькая, закатавшаяся колечками, свитая спиралью. Тяжелыми, утоптанными пластами она лежала, под ногами, снежной порошей покоилась на инструментах, пудрой осела на лицах рабочих.　

— Много у вас стружки, — задумчиво произнес заказчик.　

— А то как же! — живо подхватил Симагин. — Стружка — это как вата при елочных игрушках. Амортизатор. Ну-с, начнем! Это вот пианино «Красный Октябрь». Качество превосходное.　

Симагин поднял крышку, с силой ударил по клавишам.　

— Слышите?.. А это чехословацкий рояль. Хотите, сыграю «собачий вальс»?　

— Рояли меня пока не интересуют, — сухо сказал заказчик. — Мне бы хотелось посмотреть трубы — мариго и саксофоны.　

— Пожалуйста. Вот мариго джазовые, вот оркестровые. Это саксофон альт, это — тенор. Вот посеребренный саксофон, красивый, не правда ли? Впрочем, позолоченный тоже недурен. Направо саксофоны с перламутровой клавиатурой, налево с костяной. Это на любителя…　

Симагнн неожиданно протянул мундштук.　

— Попробуйте-ка вот этот, чудесный звук!　

— Спасибо, я верю вам, вежливо отвел его руку заказчик и, не спеша вынув портсигар, спросил: — Покурим?　

Работа, между тем, шла полным ходом: взвешивали порожний контейнер, отдельно от него инструменты, потом стружку. Далее следовали загрузка и опломбирование замка.　

Через два часа гость поблагодарил утомленного Симагина и ушел. «Побольше бы таких заказчиков, — думал Симагин, — не залеживались бы тогда у нас некоторые товары. Ох, наверное, и делец…»　

А «делец» в это время стоял в будке телефона-автомата и набирал номер управляющего Главснабсбытом.　

— Товарищ Покровский? Это Громов… Да-да, все, что надо, узнал. Спасибо за помощь.　

— Вот так, Юра. На первом этапе — порядок. Обстановка такая. Английский рожок от кларнета я теперь отличу. Круг лиц, имеющих доступ к инструментам, как официально, так и неофициально, мне известен. Официально — это упаковщики, кладовщики. Неофициально — случайно находящиеся во дворе люди, заказчики, рабочие. И — главное. Железная дорога не проверяет наличие инструментов в контейнере. Она устанавливает вес контейнера. Вес брутто.　

— Значит, вес похищенного инструмента — это… ну, кирпич. А что? В самом деле, кирпич! Или земля. Что под руку подвернется. Взвесил инструмент, украл его, а вместо недостающего веса кирпич… А если хищение происходит в пути?　

— У нас тысяча этих «если», Юра. Из этой тысячи мы выбираем самое реальное. Пока самым реальным является одно: хищения произошли на базе!　

Кто из работников базы живет не по средствам? Бурков понимал: предстоит долгая, кропотливая работа, но без нее не обойтись. И поэтому каждый день ровно к восьми утра приходил на базу.　

«Как будто сменил место работы», — думал он, поднимаясь по невысокой гранитной лестнице старинного особняка, в котором находилась контора базы»

— Вы у нас своим человеком стали! — приветствовал Куркова Саша Бессонов, коротко подстриженный паренек. — Как двигается?　

— Идут дела. Только знаете, Саша, я так и не понял: зачем тогда Степанов вас вместе с Громовым послал на склад? Я Громова спрашивал, а он ответил: «Не видел такого».　

— Здо́рово, — Саша зажмурился и довольно потер руки. — Значит, мне все удалось. Вот, держите. — Он раскрыл небольшой чемодан и осторожно вытащил аккуратно упакованную картонную коробку. — В стружках нашел. Около рабочего места Голубцова. Грузчик у нас такой есть. Громов этого не увидел. Оно и понятно, у него другая задача была. А я вот увидел и подобрал. Здесь бутылка из-под коньяка, дорогого коньяка «КВ». На ней отпечатки пальцев. Я ее осторожно, за краешки старался.　

Курков несколько секунд смотрел на Бессонова, потом сказал:　

— Молодец!　

— Да ладно, — смутился Саша, — лишь бы помогла…　

— Помогла? А вот вы представьте, что Голубцов, ну, мягко говоря, имеет отношение к этим кражам. Живет не по средствам. Дорогой коньяк в рабочее время пьет. Мы его уличаем, а он нахально заявляет: «Ничего не знаю! Все это, дорогие товарищи, ваш вымысел». Мы ему и говорим: «Ваши отпечатки пальцев на бутылке из-под коньяка тоже вымысел?» Вот так, Саша. Только мы это не сразу ему скажем. Мы сначала про него все узнаем. И вот когда коньячок станет десятым звеном в цепочке, тогда мы ему все эти звенья предъявим. И послушаем, что он нам объяснит. Так что, спасибо.　

— А если это не Голубцов?　

— Может быть, и не он. Я ведь к примеру говорю. Так сказать, схему объясняю.　

…Шли дни. Постепенно туман, который вначале окутывал дело, рассеивался. И вот однажды Курков положил на стол Громова несколько мелко исписанных листов бумаги,　

— Вот, Сергей Иванович, так сказать, итог моих превращений.　

И, загибая пальцы, Курков начал перечислять.　

— На первом складе закупщиком был. На втором — пожарным инспектором. Музыкантом — на третьем. Не был, разве что, спекулянтом. Знаете, не рискнул как-то. В самый ответственный момент возьмет злость, и провалю все. А результаты есть. И, в общем, неплохие. Вы почитайте.　

Громов читал, и словцо на экране появлялись перед ним знакомые уже лица некоторых рабочих и служащих базы, которые привлекли внимание Куркова. Раньше Громов знал, что вот у этого парня родинка на щеке и яркий галстук. А из рапорта Куркова стало ясно, что у него упрямый, неуживчивый характер и склонность к вранью. А вот электромонтер Панин — любитель водки. Говорят, что частенько употребляет и более дорогостоящие разновидности спиртного. Это уже интересно. Оклад-то ведь небольшой. С кем он дружит? С бывшим грузчиком базы Мотиным. Итак, электромонтер и грузчик. Вообще-то очень обыкновенно, но в данной ситуации… Почему эти, казалось бы, обыкновенные приятельские отношения вдруг заставили насторожиться? Ну, конечно же! Монтер имеет доступ во все складские помещения. Если предположить, что он соучастник, то, похитив инструмент в одном помещении, он легко мог перенести его в другое и спрятать, не вызвав никаких подозрений. На следующей странице Громов прочел: «Поссорились». Вот тебе раз…　

— Юра, ну-ка расскажи, в чем там дело?　

— Вот тут-то и, начинается самое интересное. Как-то днями Панин на дому у Мотина что-то кому-то продал. А Мотин был против. Подрались. Даже соседей переполошили. Вот и подумайте, что это было, если из-за этого они избили друг друга? Видимо это «что-то» крепко их объединяет.　

Ты предполагаешь музыкальный инструмент?　

— Да.　

— Допустим. А вот я у тебя тут читаю еще такую фамилию: Голубцов. Об этом что скажешь?　

— Насчет пьянства пока ничего не скажу. Дактилокарту мы его получили. Он ведь ранее судим. И все, как вы уже знаете, направили в научно-технический отдел. Установят, что на бутылке из-под коньяка его, Голубцова, отпечатки пальцев, значит — пьяница. Оклад, заметьте, у него тоже невелик, а коньяк восемь рублей стоит. Арифметика простая. Могу рассказать еще о таком факте: примерно месяц назад Голубцов пришел к весовщице Зининой с тесовым ящиком и попросил ее оставить ящик в служебном помещении. А когда Зинина стала возражать, сказал: «Ты Лошадь помнишь?.. Так вот, не заставляй, чтоб он о себе напомнил». Ну, Зинина Голубцова все равно выгнала, а разговор слышал рабочий Барыкин. Случайно. От него я это и узнал. Очень подозрительное обстоятельство, правда?　

Громов открыл ящик стола и, достав оттуда несколько фотографий, наклеенных на плотные листы бумаги, протянул их Куркову.　

— Правда, Юра. Особенно, если учесть заключение экспертизы. Пломбы — подлинные. В пути следования контейнеры не вскрывались. Значит, хищения совершены на базе. Теперь это факт.　

Сквозь щель в досках на Николая пахнуло холодком. Поежился и, окончательно проснувшись, удивленно прислушался к доносящимся со двора крикам. Вскочил. Инстинктивно прижимаясь к стене, прокрался к чердачному окошку.　

Во дворе стояли Свирин и… милиционер. Здоровенный старшина, облокотившись на мотоцикл, тяжело размахивал рукой и упрямо повторял:　

— Значит, говорите, не заходил? А может, все же заходил?　

Свирин, маленький, сгорбленный от страха, испуганно бормотал:　

— Никак нет, никак нет, начальник.　

Николай присел на корточки и так щелкнул зубами, что прикусил язык. Застонав, пополз к кровати.　

И сладкой музыкой показалось ему удаляющееся тарахтенье мотоцикла.　

Свирин прытко взбежал по чердачной лестнице, радостно выдохнул;　

— Пронесло! — И сразу же помрачнел, — Сматывайся, парень.　

Николай кивнул.　

— Смотаюсь. Кто навел?　

— Видать, Настя-молочница.　

— Может…　

Свирин испуганно замотал головой.　

— Это ты брось. Уходи тихо.　

— Вот что, — Николай спокойно разлегся на кровати, — никуда я не пойду.　

Свирин подскочил.　

— С ума сошел?　

— Денег нет.　

— Пару рублей дам. Больше нет.　

Николай вытащил из-под кровати футляр с флейтой.　

— Так и быть, уйду, если сам загонишь. Колхоз-то твой — миллионер, а клуб — дворец.　

Свирин молча схватил футляр, спустился вниз, в сердцах захлопнув крышку люка. Однако через минуту показался снова и, чертыхаясь, отсчитал Николаю несколько десятирублевых бумажек.　

— Хватит?　

— Ладно.　

Николай накинул пиджак.　

— Через месячишко зайду.　

…Выйдя на привокзальную площадь, он подозвал такси.　

— На Бакулинскую, — и добавил: — Там, где пустырь, остановишь.　

Когда машина тронулась, вдруг почувствовал облегчение. Кажется, на этот раз цепкие руки милиции миновали его. А что будет в следующий? Думать не хотелось…　

На окраине города — маленькие деревянные домики. В одном из них, прилепившемся на самом краю оврага, жил Мотин. Именно к этому домику и подъехало такси с Колькой-Лошадью.　

Расплатившись с шофером, Николай подошел к окошку, увидел Мотина. Стукнул по стеклу. Мотин отпрыгнул к стене, испуганно всматриваясь в окно, потом, разглядев Николая, кинулся открывать.　

— Не торчи у дверей! — И рывком втянул Николая в комнату.　

— Боишься… — усмехнулся тот.　

— Проявляю разумную осторожность. С чем пожаловал?　

— Флейту я пристроил. Теперь требуется пристроить меня. На недельку, может, на две.　

— Что так?　

— Предали. Едва смотался… Согласен?　

Мотин задумался.　

— Ты, Коля, только не обижайся…　

— Так… — Николай встал, медленно натянул кепку. — От ворот поворот, значит? Понятно…　

— А что понятно? Ты сядь и послушай: это нас всех касается. С некоторых пор замечаю — любопытными стали соседи. То их не видно и не слышно было, а тут чуть не каждый час то за спичками, то за солью, то лампочка перегорела. Войдут и озираются, словно что забыли. Неспроста это… Думаю, попала хата под наблюдение. Да и пацан тут еще крутился. Рожа знакомая. Сдается мне, видел я его на базе у Черненко.　

— Куда же податься?　

— Давай к Черненко. Он скажет Клавке. Не забыл еще Клавку-то?　

Николай закусил губу… Нет, не забыл он свою первую большую любовь — Клавку. Они встретились на танцах, в Сокольниках. Клавка здорово танцевала, особенно вальс. А он любил фокстрот. Началось с пустяков — с пирожных, на которые вечно не хватало денег. Клавка покупала пирожные сама, а он краснел. Однажды, когда они стояли у ее подъезда, она спросила:　

— Мучаешься, Коля? Я ведь все понимаю. Только не думай, что я тебя упрекаю. Просто помочь тебе хочется.　

— Как это — помочь? Николай покраснел.　

— Да так… Взаймы дать. Есть один хороший человек. Долгов не требует.　

Так он познакомился с Черненко, заведующим складом Главснабсбыта.　

…Николай никого не выдал тогда на следствии, а Клавка все рассказала так, как научил ее Черненко. Осталась в свидетелях. Вот и получилось, что нет на базе никакой группы расхитителей, а всего лишь жалкая шайка из двух воришек: он, Колька, и Славка Свирин. Украли со склада инструмент, ночью, через забор, и попались. Клавка… И все же он верил — их дорожки еще сойдутся. И вот они, кажется, сошлись…　

Саша Бессонов не получал от Громова никакого конкретного задания, кроме самого общего: быть бдительным и не зевать. Это не устраивало Сашу. И зачастую, встретив Громова или Куркова, он говорил:　

— Недооцениваете общественность. Это я вам вполне серьезно говорю.　

— Ладно, ладно, — отшучивался Громов, — общественность! Будет нужда — сами позовем.　

Но Громов не звал, а Саша вполне искренне считал, что давным-давно пришло его время. Нужно было действовать. Но одному было трудно, а главное — долго, и на ближайшем заседании штаба дружины Саша сказал:　

— Интереснейшее дело! Надо помочь милиции. Тем более — не терпит отлагательства. Прошу выделить в помощь трех человек. С товарищем Курковым согласовано.　

Штаб поддержал Сашу, и на следующий день, после небольшого совещания, дружинники решили начать с самого трудного — Мотина. Он был посторонним, и это было первой трудностью.　

Сначала Саша и его помощники узнали, где живет Мотин. Потом решили познакомиться с его соседями. Долго обдумывали, с кого начать. И начали с Федора Терентьевича Гришина, старого рабочего-путейца. Дождавшись, когда Федор Терентьевич вышел из проходной, Саша подошел к нему и сказал:　

— Мы дружинники. Я — Бессонов, а это мои товарищи. Хотим поговорить с вами.　

Федор Терентьевич с любопытством посмотрел на ребят и кивнул на скамейку.　

— Садитесь. Может, опытом обменяемся. Я ведь тоже дружинник.　

Торопясь и перескакивая от волнения с одного события на другое, Саша рассказал Гришину про хищения на базе Главснабсбыта и про Мотина.　

— Ходит он к нам на базу. А зачем? Ведь уволен же, и давно! И все с этим пьянчужкой Голубцовым шу-шу-шу… Как вы думаете?　

Федор Терентьевич не спеша закурил, помолчал немного, потом усмехнулся.　

— О чем они там шушукаются, ребята, я не знаю, но вот что Мотин ваш — личность темная, это факт. Я сам давно к нему приглядываюсь. Раза два толковал даже с ним. Чего бы, мол, тебе, парень, не учиться бы, специальность получить? Не подействовало, хотя убеждал, что говорится, до хрипоты. А ведь он как проработал месячишко грузчиком — уволился. В разнорабочие подался. Глянь, опять уволился. При ЖЭКе последнее время состоял. С железом кровельным попался…　

Гришин пригласил ребят к себе домой. Сидели, пили чай. Лидия Герасимовна, жена Гришина, рассказывала про Мотина и его дружков.　

— Странные такие. Все о чем-то шепчутся, а один из себя музыканта изображал. Чудной такой, маленький. Ручки к губам приставит и словно бы на флейте пальцами перебирает.　

От Гришиных ребята разошлись по соседям. Никто ничего не знал, но одному из дружинников повезло. Девушка с симпатичными ямочками на щеках, оторвавшись от школьных тетрадей, разложенных на столе, сказала:　

— Да, да… Я видела, как этот Мотин привозил на машине холодильник. Поздно вечером. Я как раз домой возвращалась. Увидел меня и скорей холодильник чем-то накрыл — он в машине стоял. Но я все равно заметила.　

— Очень хорошо, — сказал дружинник,　

— Да видно мало хорошего, если бездельники и тунеядцы покупают холодильники, — сухо ответила девушка.　

— Сергей Иванович, — сказал Курков, лукаво улыбаясь, — вы уверены, что мы одни занимаемся расследованием этого дела?　

— Не пойму, — Громов оторвался от бумаг. — По-моему, ты, братец, просто устал, оттого и говоришь чепуху. Кто еще может заниматься нашим делом?　

— А между тем есть серьезные товарищи, которые занимаются тем же, чем и мы. Может быть, даже более успешно…　

Громов отмахнулся от Куркова, но тот не отставал.　

— Есть такие. Саша Бессонов и его друзья. Дружинники. Я их просил помогать, и знаете, что они мне сегодня принесли? Вот, смотрите.　

Курков с торжественным видом положил перед Громовым тетрадь.　

Пожав плечами, Громов раскрыл ее и прочел: «Анализ образа жизни гр-на Мотина Евгения Александровича и вытекающие отсюда выводы. Наблюдение за образом жизни гр-на Мотина мы начали 21 августа. Поводом для этого послужило крайне подозрительное поведение его на базе, к которой он не имеет теперь никакого отношения. Мотин приходит к нам почти ежедневно, часто в нетрезвом состоянии. О чем-то подолгу разговаривает с Голубцовым. Голубцов тоже пьет. Поделились с т. Степановым. Сказали, что хотим помочь следствию. Степанов согласился, что надо помочь, но при условии, если будет контакт с милицией. К Громову обращаться не стали, Курков поддержал…»　

Далее Громов стал читать, торопливо перелистывая страницы, а когда закончил, сказал:　

— Молодцы! Но, знаешь, по-моему, главное в том, что они помогают нам не только из чувства романтики и голого интереса… Какая тут романтика — корпеть над этими записями, вести в общем-то нудные разговоры с соседями… А они знают: это нужно. И поэтому помогают нам. В общем, молодцы!　

Громов закрыл тетрадь и решительно добавил:　

— Начнем с Мотина. Поехали.　

…Стоя перед зеркалом, Мотин растягивал эспандер.　

— Три, четыре, пять, шесть…　

Бросил эспандер на тахту, схватил гантели. Напружинил бицепсы, залюбовался собой,　

— Красиво, ничего не скажешь, — сказал кто-то позади него.　

Медленно опустились, повисли руки с гантелями. Мотин обернулся и увидел двух незнакомых людей. Один из них, среднего роста брюнет, прикрыл за собой дверь и сказал:　

— Давайте знакомиться. Капитан милиции Громов.　

Грохнули об пол гантели. Мотин как-то сразу осунулся, согнулся. Не глядя на протянутое удостоверение, натянул пиджак.　

— Ключ как, оставить соседям или с собой? Мать через четыре часа придет.　

— Несерьезно, Мотин, — сказал Громов, — вы же прекрасно знаете, что у матери есть свой ключ. Тот самый, на желтом ремешке.　

Лицо Мотина покрылось красными пятнами. Курков незаметно подтолкнул Громова: подействовало! Помогла тетрадь. Уже помогла. А что будет потом!　

Второе событие еще больше ошеломило Мотина. Оно произошло уже в кабинете, когда Громов заполнял бланк протокола допроса. Он записывал анкетные данные… на память. Мотин попросил разрешения закурить. Затянулся несколько раз подряд, испуганно зажмурился. Значит… значит они взяли его не случайно. Но почему его, а не Черненко, почему не… И вдруг неожиданная мысль прожгла Мотина: а что, если он уже последний?!　

— Дайте попить! — хрипло попросил он.　

Громов протянул стакан с водой и, как бы между прочим, спросил:　

— Как Лошадь поживает?

— Ка-какая лошадь? — поперхнулся Мотин. — У меня нет… никаких лошадей.　

— А Колька? — тихо спросил Громов. Колька-Лошадь, тот самый, что в прошлом году по вазовскому делу проходил за кражу трубы, а месяц назад из колонии бежал. Показать телеграмму?　

— Ну, бежал… Допустим. А при чем здесь я?　

— Потом Николай сошел на небольшом полустанке, — продолжал Громов, не обращая внимания на слова Мотина, — и устроился у Свирина, так?　

«Ну, уж это ты врешь, капитан, — подумал Мотин, — меня не купишь. Что я у Кольки был, никто не знает, слежки не было». И сказал:　

— Чудные вещи вы говорите. Может, вы меня с кем перепутали? Свирина, или как там его, не знаю, лошадей терпеть не могу, и точка.　

— Запятая, — сказал Громов, — пока только запятая, гражданин Мотин. Дело в том, что Свирин — отец дружка Николая. Славкой этого дружка зовут. Нас предупредили в телеграмме из колонии, что Николай, возможно, попытается использовать дом отца Славки. А главное — вы встречались с Николаем, это установлено. Вот поэтому я и думаю, что вам лучше обо всем рассказать честно. Суд учитывает раскаяние.　

Мотин задумался.　

— На чем судить собираетесь? Встреча с Лошадью еще не криминал, а?　

— Криминал? Ну, что ж, если вы значение этого слова знаете, тогда скажу: за продажу ворованного инструмента полагается лишение свободы.　

— Вы это о чем?　

— O вас и Панине. Ясно?　

— Кто заложил? — вдруг спросил Мотин.　

— «Заложил» не знаю кто, а довели вы себя до этого сами. Говорить будете?　

— А разве я… не говорю? — Мотин горько усмехнулся. — Эх, ма… Слушайте. Несколько дней назад дружок мой Панин, электромонтер с базы, принес мне домой инструмент в футляре. Вроде бы труба. Внутрь я не лазил. И говорит: «Завтра придут покупатели». И точно. На следующий день вечером привел он двоих — грузина и русского. Ну, загнал им инструмент за пять красных — пятьдесят рублей. Вот и все.

— Все? А Свирин?　

— Дался вам этот Свирин! Ей-богу, не знаю я ничего! Впрочем… Теперь все одно. Был я у Свирина. Виделся там с Колькой-Лошадью. Дал ему флейту, чтоб загнал в колхозе. Флейту тоже от Панина получил. Теперь — все.　

Панин отвечал лающим голосом, испуганно глядя то на Громова, то на Куркова.　

— У нас не первый раз?　

— У вас — первый, а вообще не считал…　

— Читайте. Это показания Мотина.　

Панин внимательно посмотрел на протокол допроса и сказал:　

— Понимаете, волнуюсь. Строчки в глазах пляшут. Так что будьте добры, прочтите сами.　

Громов стал читать. Панин покусывал ногти и вздыхал.　

— И про драку знаете… Это так надо понимать — засыпался я. Ну, что ж, задавайте вопросы. Да, минуточку… Подпись, я смотрю, у Мотина здесь не своя. Вы это, часом, не сами придумали?　

Громов пожал плечами, протянул папку с платежными ведомостями, изъятыми в бухгалтерии.　

— Сравните. Тут много подписей Мотина.　

Панин махнул рукой.　

— Ладно, задавайте вопросы. Есть вопрос — будет ответ. Нет вопроса — извольте бриться.　

— Где взяли трубу?　

— Принес Голубцов.　

— Что в контейнер вместо трубы положили?　

— Кирпич.　

— Кто положил?　

— Клавка Зинина. Домой отпустите?　

— Нет.　

— Еще вопросы будут?　

— Будут. Кто ж у вас главный-то?　

Панин замялся.　

— У нас равноправие.　

— Что же вы смутились?　

— Вот что, гражданин начальник, — помолчав, сказал Панин, — не тяните вы из меня душу ради бога. Для перевоспитания еще время не пришло. Перевоспитываться я в колонии начну.　

— Нет, — сказал Громов, — перевоспитывать вас мы уже начали…　

— Ну зачем это?.. — Клавка потянула Николая за рукав. — Ты подумай — может зря это все?　

— Зря? — Николай злобно сплюнул. — А паспорт фальшивый я зря доставал? Положим, из кармана вытащить — это ерунда, но вот чтоб текст выправить да по-новому расписать…　

— Значит, из-за паспорта, Коля? А любовь по боку?　

— Эх, Клавочка, — грустно улыбнулся Николай, — мне бы в твою сторону и не глядеть, а я… Или не видишь — все простил и все забыл. А паспорт, это к слову…　

— Нет, Коля, не «к слову», — упрямо сказала Клавка, — раз документы фальшивые, значит, и брак такой же будет. Не настоящий.　

— Жизнь будет настоящая, если… любишь, — буркнул Николай. — Ты жить хочешь? Хочешь?.. А я хочу, во как хочу! Локти по ночам грыз. Ведь мне тридцать один…　

Николай вдруг отвернулся, вынул сигарету и, нарочито долго чиркая спичкой, глухо сказал:　

— Смешно сказать, а факт — вчера дочка приснилась. Да нет, будущая. Махонькая такая, ручонками машет и мне: «Па-па!» Мне-то, Кольке-Лошади. А ты говоришь — не надо.　

Так и не прикурив, бросил сигарету, сказал:　

— Пойдем…　

Посмотрел на Клавку, поспешно вынул платок, по ж но провел по ее лицу.　

— Уедем… Иначе жить станем.　

— Найдут, Коля…　

— Не бойся, не найдут.　

…В загсе была небольшая очередь. Николай и Клава встали за курносым пареньком в черном костюме и девушкой в воздушном свадебном платье. Оба смущенно о чем-то шептались.　

Какой-то человек с ярким галстуком-бабочкой подскочил к Николаю, деловито спросил:　

— Свидетели есть?　

— Нет.　

Человек удивленно хмыкнул, отошел. Курносый паренек оглянулся на Николая, сказал невесте:　

— А что, если наши свидетели тоже запоздают?　

«Эх, люди, — с неожиданной тоской подумал Николай, — все вам доступно. И учеба, и свидетели…».　

И, повернувшись к Клавке, рявкнул:　

— Пошли отсюда.　

— Наконец-то, удовлетворенно сказал кто-то рядом. — А я уж собирался вас пригласить.　

Высокий блондин в плаще взял Николая и Клавку под руки.　

— Вы — Зинина, — улыбнулся он Клавке, — а вы — Николай Кротов. Теперь позвольте представиться. Я — Курков, оперуполномоченный ОБХСС.　

…В конце допроса Николай спросил у Громова:　

— Как вы думаете, я учиться когда-нибудь смогу? Только серьезно.　

— Когда двойной жизнью жить перестанешь, — сможешь.　

— Двойной жизнью… — помрачнел Николай. Что вы можете об этом понимать, гражданин начальник… Вот, к примеру, Свирин… Вы его за гада знаете, за содержателя воровского притона, флейту я ему продал, а в колхозе он первый человек. Уважаемый. Это как?　

— Это ошибка, — спокойно сказал Громов. — Ошибка и всё. Люди ведь могут ошибаться. Вот и те, что рядом со Свириным, ошиблись. Мы это исправим.　

— Клавку не губите, — тихо сказал Николай.　

— Получит, что заслужила. И знаешь, я верю — вы еще встретитесь. Правда. А в каком загсе — это неважно.　

— Не выйдет, — угрюмо сказал Николай. — Воровская судьба, что злой рок. Раз на роду написано — вор, вором и помрешь. Вот я, например… Я еще в четвертом классе бублики в буфете воровал, карандаши из портфелей… А когда четырнадцать стукнуло, попался на первой «карманке» — и в колонию…　

— А я, — сказал Громов, — когда учился в четвертом классе, после уроков дрова на причале грузил. А когда мне четырнадцать стукнуло, за станком стоял, снарядные гильзы делал. Вот мы с тобой почти ровесники, а разные ровесники, не чувствуешь?　

— Чего же разного? Годы — они у всех одинаковые. Старят.　

— Годы… Они-то одинаковые, это да. И морщины одинаковые. Только появляются они от разных причин. От разных дел. У тебя вот виски седые. А от чего?　

— Да так… От переживаний. Из колонии бежал. Психовал. Вот и побелели. А у вас от чего?　

— Да как тебе сказать… Тоже вроде от переживаний, — нахмурился Громов. — Был у меня товарищ. Павел. Тоже, как я, в милиции работал. Брали банду. В лесу. Зверье. Стреляли в нас, окружили. Их десяток, нас трое. У них маузеры, у нас три «ТТ». Павел огонь на себя взял, отвел банду от нас, раненых, а мы уже без сознания лежали. И погиб Павел.　

— Да… — помолчав, сказал Николай. — Слушаю, и не хочется мне сочувствовать. Потому вор я. Только скажу честно: подумал я сейчас, что если люди жизнь в борьбе с нами отдают, то, может, она и впрямь поганая — наша жизнь?..　

— Подведем итоги, — сказал Громов, — Бери стул, садись.　

Курков приготовился слушать, раскрыл папку с планом расследования.　

— Итак, часть преступников мы обнаружили. Голубцова, Мотина, Панина, Кротова и Зинину связывает одна веревочка. Мы узнали способ хищения. Что еще?　

Курков вздохнул, виновато улыбнулся.　

— Пока все. Разве еще вот… Мы знаем, что продана одна флейта и одна труба…　

— А где шесть труб? Где фагот? Где еще две флейты? Где три саксофона? Ты понимаешь, что значат эти вопросы? А вот что: либо те, кого нам удалось задержать, не все рассказали, либо…　

— Либо мы знаем не всех участников шайки.　

— Да. Я думаю, что здесь и то, и другое.　

— Значит, надо работать.　

— Закономерный вывод, — улыбнулся Громов, — с чего сегодня начнем?　

— Давайте так. Сначала допросим Зинину, а потом навестим Свирина. Поставим точки над «и».　

— Ну, что ж, согласен. Только чтоб не терять время сделаем так: Свириным займешься ты, а Зининой я. Кроме того, необходимо задержать Голубцова.　

…Клавка плакала. Громов смотрел на ее вздрагивающие плечи и ловил себя на мысли, что ему почти жалко эту в общем-то еще совсем девчонку.　

Не первый раз появлялось у Громова такое чувство. Пожалуй, оно всегда сопутствовало ему при допросах, очных ставках. Нет, это была особая жалость. В ней ничего не было от той жалости, которая заставляет стыдливо класть в протянутую руку попрошайки пятак или вынимать платок и промокать вдруг набежавшую слезу. Это была жалость человека к человеку. Было жалко, что кто-то ушел из настоящей жизни. Эта жалость заставляла бороться за человека… Однажды Громову сказали:　

— А вы, оказывается, мягкотелый.　

— Мягкотелый? — обозлился Громов. — Нет! Я просто смотрю в будущее. Сегодня — это преступник, мой противник. Завтра — это человек, которого мы перевоспитали, равноправный и полноценный член нашего общества. А чтобы сделать его таким, нужно быть не только оперативным работником. Я за то, чтобы однажды, в какой-то момент, оперативный работник уступил место воспитателю, старшему товарищу того, кто попал в беду…　

— Ну что, Зинина? — спросил Громов. — Все погибло, так что-ли? Жить, наверное, не хочется?　

Клавка, кивнула.　

— Знаете что, давайте мы сейчас об этом говорить не будем, хотя, я уверен, вы не правы. Потом поймете почему.　

— Я сейчас хочу… понять.　

— Хорошо. Вот вы пошли в загс. Пошли, несмотря на то, что паспорт у Николая фальшивый, что рано или поздно до вас с ним доберутся. Почему же вы пошли?　

— Надоело мыкаться. Семьи хочу, детей хочу.　

— Но вы не видели перед собой глубокого оврага. Вы хотели перейти его по воздуху. Это глупо. А сейчас, чтоб его перейти, надо построить мост. А для этого надо трудиться. Собирать мост по кирпичику, по дощечке. Построить его и идти к своему счастью, чтоб каблучки стучали!　

— Шутите вы все, — улыбнулась сквозь слезы Клавка.　

— Нет, не шучу. Я серьезно. Только бывает так: кто-то хочет строить, а кто-то мешает. Вам тоже мешают, И скажу честно: я не знаю кто. А вы знаете. И можете помочь. И себе, и мне.　

Громов помолчал, подошел к Клавке.　

— Это будет фундамент вашего моста, Клава.　

Зинина наклонила голову, сказала едва слышно:　

— Черненко. Был такой у нас. Завскладом. Главный вор.　

Во дворе базы Саша Бессонов увидел Голубцова. Беспокойно попыхивая сигаретой, тот крался вдоль ограды, что-то зажав в кулаке. «Интересно, — подумал Саша, перегибаясь через подоконник, — с чего бы это он запсиховал?».　

Но вот Голубцов исчез за стеной каменной сторожки, а еще через минуту, воровато высунув голову, огляделся и, как ни в чем не бывало, зашагал к стоявшему во дворе грузовику.　

— Ты на Ярославский? — спросил он у шофера.　

— Ну да… А что? — лениво сказал шофер.　

— Подбрось, а? Велят ехать на подмогу бригаде Барыкина.　

«Так ведь Барыкин-то здесь! — хотел было крикнуть Саша. — Зачем он врет? Хочет улизнуть? Не выйдет, гражданин Голубцов!»　

Саша еще больше высунулся из окна и крикнул:　

— Голубцов! Эй!　

— Чего вам? — хмуро спросил Голубцов.　

— Зайди. Тебя завскладом ищет.　

— Ну? — удивился Голубцов. — Разве? Он же только что велел мне на Ярославский ехать.　

И, повернувшись к шоферу, крикнул:　

— Поехали!　

«Пока я вниз добегу, он уедет», — подумал Бессонов и тоже закричал:　

— Стой!　

Взревел мотор тяжелого «Маза», и, тяжело переваливаясь на булыжниках, грузовик выехал за ворота.　

Это было нелепое, глупое положение. Видеть, как уезжает Голубцов, чувствовать, что за этим скрывается какое-то грязное дело и… бессильно стоять у окна… Но еще не поздно, нет! Если Голубцов действительно поехал на Ярославский вокзал, его можно будет разыскать!　

Саша опрометью бросился вниз. И только во дворе вспомнил: Голубцов что-то нес, что-то прятал, иначе зачем бы он так нервничал, оглядывался? Саша повернулся и бросился к домику сторожа.　

Кирпичная стена с остатками штукатурки. Сваленные в кучу старые водопроводные трубы, из-под которых выбивалась уже пожелтевшая трава. Ящик с цементом… Что тут мог прятать Голубцов? И где? Цемент? Но им пользуются чуть не каждый день. Стена? Но в ней нет ни одного сколько-нибудь пригодного углубления для тайника. Трубы? Трубы…　

Саша нагнулся, потом, не замечая, что пачкает костюм, почти лег на землю и стал по очереди заглядывать в каждую трубу. В той, которая была внизу, у самой стены, он нашел свернутый листок бумаги. Нервный, дрожащий почерк: «Мотин и Панин подмокли. Имейте в виду. Я — лататы в Ярославль. Свяжемся. Сизарь».　

— Ах ты… Ну, погоди…　

Напрасно вглядывался Саша в проезжающие автомобили — среди них не было ни одного с зеленым огоньком.　

«Еще несколько минут, и все пропало, — горько подумал Саша и шагнул на мостовую. — Ну, что ж, другого выхода у меня нет», — он сделал еще шаг и поднял руку.　

Взвизгнули тормоза. Из кабины высунулся водитель «Волги», широкоплечий старик в шинели с генеральскими погонами.　

— Вы что? С ума сошли, молодой человек?! Жить надоело? Зачем остановили машину?　

— По-понимаете, — вдруг начал заикаться Саша, понимаете, сбежал вор. Он на Ярославском вокзале. Я должен… Я обязан его поймать, товарищ генерал!　

— Садись, — сказал генерал. — И поехали. А то я еще в театр должен успеть.　

…На вокзале царила обычная сутолока. Как всегда спешили носильщики с чемоданами и узлами. Саше преградила дорогу какая-то женщина в яркой кофте. Она волокла мешок с визжащим поросенком и клетку с чижом. Саша пробежал зал ожидания, заглянул в лица нескольким спящим пассажирам и вдруг поймал себя на мысли, что так он никого и никогда не найдет. Тысячи людей… Сотни вагонов… Разве в состоянии один человек осмотреть и проверить все?　

— Гражданка Сидорова, потерявшая сына! Вас просят пройти к дежурному по вокзалу, — раздался из репродуктора строгий голос.　

А что если по радио? Немедленно?　

…Лейтенант милиции изумленно крякнул:　

— Здорово!.. Правда, здорово, парень! Если он, Голубцов твой, действительно здесь, будь спокоен — задержим.　

А еще через несколько минут тот же строгий голос объявил:　

— Товарищи работники милиции, стрелки охраны, проводники, граждане! На территории вокзала скрывается гражданин Голубцов, Ефим Георгиевич, который разыскивается. Его приметы…　

…Саша медленно шел по железнодорожным путям, заглядывая в вагоны, осматривая платформы, и думал: «Как все же хорошо, когда у тебя столько помощников! И если преступник ушел от тебя, разве сможет он скрыться от народа?»　

— Молодой человек! — вдруг услышал Саша чей-то хрипловатый голос. — Молодой человек!　

Саша оглянулся. Невысокий мужчина с палочкой.　

— Что вам?　

— Понимаете, — смущенно сказал мужчина, — инвалид я… А вы, я вижу, парень молодой, здоровый…　

— Ну и что? — настороженно спросил Саша.　

— А то, юноша, что вон на той платформе — видите, она контейнерами загружена — как раз и засел тот тип… Радио слышали?　

— Голубцов! — крикнул Саша. — Спасибо вам, товарищ!　

До платформы около пятидесяти метров. Двадцать метров… Пятнадцать… Как медленно ты бежишь, Сашка!..　

Голубцова он нашел на краю платформы. Скорчившись, тот угрюмо уставился в угол.　

— Привет, Голубцов, — сказал Саша.　

— Ты?.. Ладно же, теперь посчитаемся за все!　

— Ну, конечно, за все, — спокойно сказал Саша, — за все твои пакости, за все твои кражи.　

Сцепившись, они покатились по грязным, залитым мазутом доскам, и вдруг Саша почувствовал, как что-то твердое и острое кольнуло его в бок. Сжимая слабеющими пальцами шею Голубцова, Саша попытался подмять его под себя, но не смог и медленно откатился в сторону. Потом он услышал Заливистую трель милицейского свистка и чьи-то слова:　

— Отчаянный парень… Герой!

Ни разу в жизни не бывал Курков на колхозных собраниях. Представлял он себе, что собираются люди, выходит кто-то на трибуну, о чем-то говорит, гремят аплодисменты, звенит колокольчик председателя…　

Тут все было иначе. Сизым туманом повис под потолком папиросный дым. Вместо колокольчика кто-то отчаянно барабанит связкой ключей по графину. Все кричат, спорят о чем-то. И кажется, что невозможно навести тут никакого порядка.　

Но так Показалось только в первые минуты. Постепенно этот нестройный гул приобрел отчетливые формы, вполне понятное содержание.　

— Это чья же умная башка придумала? — кричал кто-то с задних рядов. — Отъелся на пасеке, а теперь в руководство, следы заметать?　

Курков с любопытством оглянулся, но кроме сизого тумана ничего не увидел.　

— Нет уж, извините, — продолжал тот же голос, — я не облыжно, не голословно то-есть. Кто третьего дня на базаре в городе колхозным медом торговал?　

— А ты докажи! — взвизгнул Свирин. — Ты что меня, фотографировал?　

Раздался хохот.　

— А как же? Вот. Для чего ж меня на выставке «Киевом» премировали? Тебя в правление выдвигают, а ты — вор. Вот, товарищи, полюбуйтесь!　

Мимо Куркова по рядам зашелестели, поплыли фотографии. Одна дошла и до него. Взял, пригляделся: ну и ну! Вот посмеется Громов! Свирин. Собственной персоной. Наливает кому-то тягучий мед из ведра. «Чисто сработано», — уважительно подумал Курков и шагнул в трибуне.　

— Товарищи!　

Зал затих.　

— А вы кто? — спросил председатель.　

— Из милиции. Курков моя фамилия. Хочу продолжить выступление товарища… фотографа. Прав он. Свирин — вор и сообщник воров. Поэтому я и приехал к вам. Хотел помочь разоблачить, да вижу вы тут без меня обошлись.　

И Курков рассказал про флейту.　

…Усевшись в председательский «газик», Курков бережно положил футляр с флейтой на колени и, брезгливо посмотрев на Свирина, сказал:　

— Договоримся так: с этой минуты вы задержанный. Поэтому и вести себя нужно подобающе. Чтобы не пришлось принимать мер…　

— Поди не маленький, понимаю, — буркнул Свирин и, покосившись на двух колхозных дружинников, проворчал: Зря время терять будете. Бежать не собираюсь. Куда уж, на старость-то лет…　

Где же Черненко? Куда делся этот бывший заведующий складом, организатор шайки расхитителей? С прежнего места жительства Черненко выехал, а нового адреса никому не оставил. Все утро Курков опрашивал сотрудников Главснабсбыта. Никто ничего про Черненко не знал. И только сухопарый вахтер сказал, пожевав губами:　

— Говорил мне кто-то, что Черненко работает на продовольственном складе на окраине города. По-моему, где-то в районе больницы имени Сергеева.　

… — Если узнавать о местонахождении склада по телефону, — сказал Курков, — потеряем не меньше часа. А ведь каждая минута дорога.　

— Решено. Узнаем сами. Едем на мотоцикле! — сказал Громов.　

…Продовольственный склад Громов и Курков отыскали в глубине большого двора. Вошли и сразу же увидели человека в синем халате. Он старательно разливал в бутылки подсолнечное масло и весело мурлыкал какую-то лесенку.　

— Как ваша фамилия? — спросил Громов.　

— Черненко.　

…Мучительно думал Громов над тем, как начать допрос. Исподволь, осторожно, задавая наводящие вопросы? Если так, то Черненко будет искать лазейки, а если убедится, как мало знает Громов, замкнется. Выложить карты на стол? Опасно.　

И Громов решил воспользоваться старым, испытанным способом: откровенность и напористость.　

— Я за собой ничего не знаю, — сказал совершенно спокойно Черненко, когда его привели в кабинет Громова, — имеется, правда, недостача по складу Главснабсбыта — толь, сатин и прочая петрушка, но ведь там можно сделать зачет, за это не судят!　

Громов вынул из стола паспорта Мотина, Панина и Голубцова, положил перед Черненко.　

— Видимо, теперь вы понимаете, о чем идет речь?　

Черненко покраснел.　

— Да… Я, кажется, понимаю… О трубе? Что труба! Была труба и будет. Для тех, кто ворует. А уж кто непричастен — извините!　

— И все же, о какой трубе вы говорите?　

— Да что вы, ей-богу! Вы же знаете: Панин и Мотин набили морду друг другу. Из-за чего? Из-за трубы. Я же их на другой день мирил. А вот откуда труба — извините!　

Громов подумал: «Вот он, первый настоящий орешек». Спросил:　

— Зинину когда последний раз видели?　

— Давно. Так давно, что и забыл когда.　

— Значит, говорить правду не расположены?　

— Извините, но тут недоразумение. Дело в том, что я говорю, как перед господом, а вот вы… Не понимаю, чего вы от меня хотите?　

Снова допрос… Слипаются глаза, но что делать, разве может обойтись любое расследование без этих вопросов и ответов, вопросов — настойчивых, целеустремленных, и ответов — запутанных, сбивчивых, наполненных страхом и все же зачастую наглых, вызывающих самую настоящую ненависть. Но ты оперативный работник дознания, и ты обязан быть выдержанным и спокойным.　

— Нанесение ножевого ранения дружиннику Бессонову не отрицаете? — с трудом сдерживая себя, спросил Громов.　

Голубцов опустил голову.　

— Было. От злости.　

— От подлости, Голубцов. Ударили Бессонова ножом вы не от злости, а от подлости… Теперь давайте о другом поговорим. Пьете?　

— По праздникам.　

— А на работе?　

Голубцов ухмыльнулся, но, встретив суровый взгляд Громова, сник.　

— Кто ж на работе пьет?　

— Да вот вы, например.　

— Надо доказать.　

— Доказано. Вот заключение экспертизы. На бутылке из-под коньяка, которая была изъята на складе, у вашего рабочего места, отпечатки ваших пальцев. Теперь признаете, что пили коньяк в рабочее время?　

Голубцов хлопнул себя по колену.　

— Черт его знает, как я запамятовал! Действительно, стыдно сознаться, но пил. Да ведь это же не преступление, а нарушение!　

— Нарушение? Сколько вы получаете?　

— Шестьдесят.　

А коньяк этот сколько стоит?　

— Во-восемь…　

— Ну вот, арифметика простая. Теперь скажите, что за ящик вы хотели оставить у Зининой?　

Голубцов попытался скрыть растерянность. Развалился на стуле, забросил ногу на ногу.　

— Не было.　

— Было, — невозмутимо сказал Громов, — вот показания свидетеля Барыкина. Я уже не говорю о показаниях самой Зининой. Давайте-ка не будем терять время. Может быть, позвать Черненко?　

— Ну, до этого вам не добраться.　

— Добрались.　

Громов снял телефонную трубку, набрал номер.　

— Товарищ Курков, приведите Черненко.　

Услышав тяжелые шаги за дверью, Голубцов насторожился, привстал, а когда в кабинет, заложив руки за спину, вошел Черненко, опустил голову.　

— Может быть, у вас есть вопросы друг к другу? — спросил Громов. — Я не настаиваю, но если они есть, вы можете их задать. Молчите? Ну что ж, будем считать, что все ясно. Уведите Черненко, товарищ Курков.　

Когда двери закрылись, сказал:　

— Покупателей нашел не Панин. Их нашел Черненко. И нашел он их…　

— Среди вазовских клиентов. А то вы не знаете?　

— Конечно, знаю. Я просто рассуждаю вслух. Эти покупатели — музыканты. Некоторые из них, конечно, приезжие, сказал Громов.　

— Их всего двое. Кажется, из Воронежа, — проворчал Голубцов.　

— А точнее?　

— Черт их знает. Мне это не больно надо было, — зевнул Голубцов.　

— Значит, один маленький, жестикулировать любит, второй — высокий, прическа бобриком, на пальцах несколько колец, так что ли? — спросил Громов.　

— А вы и впрямь все знаете… Я было сомневаться начал, когда вы спросили: «А точнее?»　

— Ну как же так, Сергей Иванович? Вот уж не ожидал… Вы меня извините, конечно, но это… это же громадный риск! А если б они переговариваться начали: Голубцов и Черненко?　

— Успокойся, Юра, — мягко сказал Громов, — не начали бы. Понимаешь, голубчик, кроме фактов, существует еще и психология. Она нам большой помощник. Вот я подумал: Черненко не сознается, Голубцов — тоже. Оба разыгрывают честных. Ну как при таких условиях крикнуть друг другу: «Молчи, не сознавайся, я ничего не говорю!» Это же значит косвенно признать себя виновным. Они же не могут не понимать, что рано или поздно доказательства у нас будут. Вот я и воспользовался их молчанием друг перед другом. Кое-какие факты, о которых, мы знаем, я преподнес Голубцову, и он решил, что это результат признания Черненко. И молчание Черненко он неминуемо должен был принять за последствие признания. Стыдно, мол, вот и молчит!　

— Но ведь Голубцов мог подумать: Черненко молчит, потому что не сознается.　

— Не мог, Юра. Вернее, не должен был. И я на это рассчитывал.　

— Тактика? — улыбнулся Курков.　

— Тактика — наш третий верный помощник. Факты, психология, тактика. Приход Черненко был неожиданным для Голубцова. И первая мысль, которая, естественно, пришла Голубцову в голову, была такая: Черненко сознался, иначе мы никогда бы не решились привести его сюда.　

Бухгалтер Главснабсбыта, сонная женщина с маленьким личиком, долго шелестела бумагами, испещренными цифрами и фамилиями.　

— Покупатель из Воронежа — Ниносян. Номер паспорта вас интересует? 326891. Выдан пятидесятым отделением, но не Воронежа, а Москвы.　

…Номер 326891 сотрудницы паспортного стола искали минут десять. Наконец, старшая паспортистка сказала:　

— Осечка. Ваш номер оканчивается на 891, а мы выдали только по 391. Вот документы.　

— Спасибо, — грустно сказал Курков, — Действительно — осечка. Впрочем, подождите…　

Как эта мысль пришла ему в голову, Курков вряд ли мог бы объяснить. Он вдруг подумал, что в бухгалтерии Главснабсбыта могли ошибиться и сказать ему «326891» вместо «326391»… А может быть, в спешке тройка была записана у них наподобие восьмерки.　

— Девушки, милые, еще две минуты… Давайте посмотрим номер 391. Кому выдан этот паспорт?　

И когда на форменном бланке Курков увидел отчетливо выписанную фамилию «Ниносян», он был готов прыгать на одной ноге…　

Итак, установлено: Александр Ниносян — студент консерватории. Был прописан в общежитии. И Курков едет в общежитие.　

…Пустые коридоры, окна открыты настежь. Где-то наверху неясно бубнит фагот.　

Комендант очень немногословен. Поставив на пол ведро с олифой и вытирая руки о фартук, он деловито говорит:　

— Ниносян? Был. Из Воронежа. Туда и направлен. После окончания. Ремонт. Извините. Пойду.　

— Приятели были? — в тон коменданту спрашивает Курков.　

— Были. Слава Пылаев. Из Воронежа.　

— Где он?　

— В Воронеже. На каникулах. Еще не вернулся.　

— Какой из себя?　

— Худой. Высокий.　

— Кольцо носит?　

— Носит. И не одно. Модник.　

— А прическа?　

— Молодежная. Под ежа.　

— Ну, Юра, как быть? — спрашивает Громов. — Люди у нас задержаны. Голубцов, Черненко… А доказательств для их ареста маловато. Подумай сам — чем мы располагаем? Против Черненко — показания Зининой, остальные в любое время откажутся, если у нас не будет вещественных доказательств — похищенных инструментов, Юра. Только закрепив показания Мотина и остальных вещественными доказательствами, мы с тобой можем спать спокойно. Что делать?　

— Выход есть. Нужно немедленно ехать в Воронеж.　

— Едем.　

…Дежурный по Воронежскому управлению встретил Громова и Куркова как старых знакомых.　

— А, москвичи! Знаем-знаем, телеграмму вашу получили и кое-что уже сделали.　

Он протянул сплошь исписанный лист бумаги. Это были полные анкетные данные Ниносяна и Пылаева.　

Заместитель начальника ОБХСС майор Розов, пожав им руки, сказал:　

— Вам нужен оперативный работник? Сейчас.　

Снял телефонную трубку, набрал номер. Когда в кабинет вошел невысокий человек лет сорока, сказал:　

— Знакомьтесь, капитан Волгин. А это товарищи из Москвы… Ну-с, а теперь расскажите, что привело вас сюда?　

Когда Громов назвал фамилии покупателей, Волгин спросил:　

Простите, это не тот Ниносян, что работает в филармонии?　

— Да, именно он.　

— Жена его — преподаватель музыкального училища. С ней вместе моя супруга работает, — пояснил Волгин. — У человека очень неудачно сложилась судьба: тяжелое детство, рождение мертвого ребенка… Это очень хороший и порядочный человек. Я просто поражен, что он мог оказаться дельцом! В людях я, кажется, немного разбираюсь, майор может подтвердить.　

Все это было сказано таким убежденным тоном, что Громов подумал: «А что, если не тот… Действительно, что имеется сейчас против Ниносяна? Несколько неуверенных слов Голубцова о том, что покупатель был «кажется» из Воронежа. А вдруг у Главснабсбыта есть еще клиенты среди воронежцев, которых мы с Курковым не нашли?».　

Когда Громов и Курков пришли в филармонию, там шла репетиция. На ней был занят и Ниносян. Ждали его недолго. Музыка смолкла, и вскоре в кабинет заместителя директора вошел широкоплечий брюнет.　

— Кто спрашивал Ниносяна? Это я. Чем могу быть полезен?　

Узнав, что его приглашают в Управление внутренних дел, Ниносян удивленно пожал плечами:　

— Пожалуйста.　

Пока в Управлении Громов искал свободный кабинет, Курков с Ниносяном сидели в коридоре.　

— Ну и погодка у вас, — сказал Курков, — прямо Гагра! А у нас в Москве дождь…　

— Вы из Москвы? — вскрикнул Ниносян.　

Да, это была ошибка и, может быть, непоправимая… И почему только Куркову не пришло в голову, что Ниносян еще ни о чем не подозревает?　

Как начинать теперь допрос? Громов решил приступить к главному.　

— Что привезли из Москвы?　

— Мундштуки…　

— Давайте откровенно. Не о мундштуках.　

— Да, давайте откровенно, — спокойно сказал Ниносян. — Вас, наверное, интересуют флейта и Славкин фагот?　

Громов, с трудом сдерживая радостные нотки, проговорил чуть раздраженным тоном:　

— Разумеется, и флейта, и фагот.　

— Я коренной воронежский житель, — начал Ниносян ровным и тихим голосом. — До поступления в консерваторию играл в здешней филармонии, правда, игра моя не отличалась тогда совершенством… От филармонии у меня — студента консерватории была нагрузка: закупать в Москве музыкальные инструменты. Поэтому я поддерживал связь с Главснабсбытом, интересовался, какие туда поступают инструменты, искал хорошие. При этом, товарищ капитан, не забывайте, что я музыкант. А какому музыканту не хочется иметь хороший личный инструмент? Я попросил Черненко достать мне флейту. Тот пообещал. И вот однажды он сам принес мне ее в общежитие и продал за 40 рублей. Мой друг — тоже воронежец — Пылаев искал для себя фагот, Черненко предложил ему немецкий фагот «Адлер». Продажа происходила на квартире какого-то знакомого Черненко. Купил его Пылаев за 80 рублей, а стоит этот фагот не менее трехсот…　

А на следующий день нашелся и Пылаев.　

— Фагот? — спросил он. — Пожалуйста, вот он, в футляре…　

На очной ставке с Голубцовым Панин неожиданно заявил:　

— Слушай, кореш, хватит тянуть резину — надоело! Все одно…　

Голубцов бросил свирепый взгляд на Панина, обеспокоенный на Громова, мучительный на пухлый том дела и вяло сказал:　

— Ладно, давай…　

И вот еще одна история про краденый инструмент.　

Целый день блуждали по Москве Панин и Голубцов с тяжелым черным футляром. Предлагали саксофон в пивных, толкались у музыкальных магазинов — покупателей ее было. На Кузнецком едва скрылись от дотошного постового милиционера через проходные дворы. Уж очень не шел лакированный футляр к потрепанной шинели Голубцова. К вечеру, когда жулики проходили мимо Дома эстрады, их окликнул модно одетый мужчина. Подойдя, он провел пальцем по футляру и весело улыбнулся.　

— Саксик?　

— Он самый, — испуганно пробормотал Голубцов.　

— Поигрываете? — незнакомец явно насмехался.　

— А что — это мы можем, — с трудом ворочая языком, выдавил Панин.　

— Ну, ладно, вы не бойтесь, — серьезно сказал незнакомец, — мне на это наплевать. Я только прицениться хотел — не продадите?　

Голубцов и Панин не верили своим ушам: тот, кого они с таким риском искали весь день, объявился сам!　

Вошли в первый попавшийся двор. Незнакомец быстро осмотрел саксофон, молча кивнул и отсчитал Голубцову деньги.　

Громов быстро шагал по кабинету и время от времени бросал на Куркова сердитые взгляды.　

— Тоже мне — все хорошо! Ну, нашли преступников, арестовали их. Ну, нашли несколько музыкальных инструментов, а дальше что?　

— Дальше — искать.　

— А если не найдем, как возместим ущерб государству — об этом ты подумал? Эх, Юра, Юра. Ты забыл об обеспечении гражданского иска. Самый верный способ возместить ущерб — наложить арест на ценности, которыми располагает преступник, на его вещи. У Черненко была дорогая обстановка. На тысячи рублей. Она бы могла возместить ущерб. Могла бы, если бы не исчезла.　

— Простите, Сергей Иванович, я как-то не подумал об этом, вернее подумал, но…　

— Я понимаю, Юра, — уже мягче сказал Громов, — ты увлекся раскрытием преступления и забыл о другом, таком же важном деле. А о нем надо помнить всегда. Это так же важно, как найти преступников. Ведь их вещи куплены на деньги, добытые от продажи украденных у государства ценностей.　

Где же они, эти вещи?　

Перед Громовым лежат фотографии, взятые из семейного альбома Черненко. Снимки, судя по датам на обороте, сделаны месяц тому назад в его комнате. Какая-то пьяная компания за столом, сплошь заставленным хрусталем. Кругом ковры, в углу поблескивает пианино, в другом — холодильник; сервант, телевизор.　

А когда Курков открыл дверь этой комнаты, там оказалась железная кровать да дешевенький обеденный столик на разбитых ножках. Черненко вывез даже книги, а вот альбом не догадался спрятать.　

Незадолго до передачи дела в прокуратуру его снова вызвали на допрос.　

— Где вещи? — жестко спросил Громов.　

Черненко пожал плечами.　

— Наверное, обокрали, раз их нет,　

— Так… А много вещей было?　

— Да нет, что вы, откуда? Кровать, столик, приемничек, да коврик на полу. Посуденка кое-какая.　

— Я вам скажу, о чем вы сейчас думаете, хотите? — внезапно спросил Громов.　

— Пожалуйста… — деланно равнодушно протянул Черненко.　

— Вы уверены, что я не смогу узнать, какие вещи были у вас в комнате. Почему? Скажу. «Своих» домой вы не приглашали. Гости не имели ничего общего с вашими занятиями, и мы их вряд ли установим, так?　

— Право, я…　

— Слушайте дальше. С соседями вы договорились, чтоб они молчали.　

— Почему вы так плохо обо мне думаете? — вскрикнул Черненко.　

Громов поморщился.　

— Извините, но думать о вас хорошо не могу… Все, что я сказал — истина. И я вам докажу это.　

— Но у меня не было ничего, кроме…　

— Ковров, телевизора, холодильника, хрусталя, сервизов, пианино… — Громов положил перед Черненко несколько фотографий. — Лгать бессмысленно.　

— Согласен, — сказал Черненко, немного подумав, — но все же я буду лгать, не век же мне сидеть. Когда-нибудь выйду и… Я откровенно. Какой мне смысл говорить? Я сознался. Хватит и этого. Зачем лишать себя будущего? Глупо. Вещи — это те же деньги. Я не буду говорить.　

Когда увели Черненко, Громов сказал:　

— Уплыли вещи. И он не скажет. По крайней мере, сейчас. А если скажет потом, может быть, будет поздно. Надо по горячему следу. Юра, тебе задание. Провести полное дознание по факту сокрытия вещей Черненко. Срок — два дня.　

…Кто-то осторожно постучал в дверь. Вошла пожилая женщина в синей вязаной кофте.　

— Я по делу Черненко. Сосед он наш бывший.　

Громов и Курков переглянулись.　

— Пошла, было, в свое отделение, а оттуда меня к вам направили… Стыдно мне. Очень стыдно. Потому и пришла… Ведь что получилось, товарищ начальник. Приходит на днях ко мне Черненко и говорит: «Посоветоваться с тобой надо. Без свидетелей». Я, было, удивилась — не баловал соседушка вниманием до сих пор. А он ко мне наклонился и шепчет: «Ты, тетя Маша, о холодильнике мечтаешь». А я, товарищ начальник, правда, давно о машине этой мечтала. «Так вот, — говорит, — хочу отдать тебе и свой холодильник и другие вещи в бессрочное пользование». Ну и попутал меня нечистый, взяла я вещи, каюсь. А как на другой день он переехал от нас и даже адрес новый не сказал, тут-то я и заподозрила неладное…　

Слушая рассказ тети Маши, Громов думал: «Не на кого было тебе рассчитывать, Черненко. Мерял людей по себе, а зря. Считал, что человеческая жадность всегда выручит, поможет — и ошибся. Люди стали другими, Черненко. Они стали лучше и чище, и наплевать им на таких, как ты!»　

Когда тетя Маша закончила, Громов сказал:　

— Вы очень помогли нам. Спасибо. Ведь теперь почти все похищенное Черненко вернется по назначению. И именно вы не дали ему воспользоваться краденым. Еще раз большое спасибо!　

— Вы удивлены этим вызовом? — спросил Громов. Симагин растерянно уставился на китель с капитанскими погонами, задохнувшись, сказал:　

— Вот те на, история… Разве это вы?　

— Я, — кивнул Громов. — Вспомнили, как музыкальные инструменты помогали мне на складе выбирать?　

— Дела-а… — протянул Симагин.　

— И для вас, заметьте, не блестящие, — в тон ему сказал Громов.　

— Я не воровал, — отчеканил Симагин.　

— Знаю.　

— Не сбывал краденое.　

— Знаю.　

— Не пособничал преступникам! Я не соучастник.　

— В юридическом смысле — да. Вы не «пособничали».　

— Значит, я могу идти? — вскочил Симагин.　

— Сядьте! И слушайте. Ваши рабочие пьянствовали в помещении склада. А вы делали вид, что ничего не знаете. Именно поэтому и Голубцов, и Мотин, видя, что все сходит им с рук, превратились в пьяниц, стали воровать. Это не все. Однажды вы увидели Голубцова, который нес футляр с фаготом. Заметив вас, Голубцов пытался удрать. Но вы его остановили… только для того, чтобы прикурить. Голубцов вызывал совершенно явное подозрение, а вы прошли мимо. Потому что вам — наплевать. Что-нибудь хотите сказать?　

Симагин торопливо провел платком по бритой голове.　

— Судить будете?　

— Будем, — жестко сказал Громов.　

— А статья какая?　

— Равнодушие — ваша статья, Симагин.　

— Сколько полагается?　

— Презрение людей, пока другим не станете. А теперь идите.　

У Громова и Куркова одновременно возникла одна и та же версия: если незнакомец, купивший у Панина и Голубцова саксофон, оказался около Дома эстрады, не исключена возможность, что он работает в нем оркестрантом.　

— Послушай, Юра, — сказал Громов, — тебе не кажется, что Голубцов чего-то не договаривает?　

— А вы обратили внимание, что на очных ставках Голубцов, Панин и даже Черненко как-то очень уж охотно говорят о саксофоне, который был продан неизвестному?　

— Да. Тут есть и еще одно обстоятельство. Что такое труба «мариго»? Это джазовая груба, употребляемая чаще всего в эстрадных оркестрах. Я уже не говорю о саксофонах…　

Они давно уже научились понимать друг друга с полуслова. Такова особенность их работы, таковы они сами — во всем логика, прежде всего логика. А логика — это не всегда и не обязательно слова, сказанные вслух.　

— Недоговаривают, потому что говорят охотно, — улыбнулся Курков.　

— Охотно говорят об одном саксофоне, не договаривают об остальных и о «мариго». Не в оркестре ли Дома эстрады придется искать нам остальные инструменты?　

…Оркестр исполнял увертюру. Одна за другой, сначала едва слышно, а потом все громче, вступали трубы. Пронзительно вторили им тромбоны. А вот уже и их не слышно — все поглотило сочное, густое звучание саксофонов…　

В антракте Курков подошел к барьеру, отделявшему зрительный зал от оркестра, и с любопытством стал рассматривать лежащие на стульях инструменты. Вот саксофоны… Но попробуй, угадай, который из них нужен тебе. А вот трубы. И тут не угадаешь…　

— Интересуетесь? — сказал кто-то над ухом. — Вы музыкант?　

— Да. Музыка — моя стихия, — ответил Курков.　

— Даже стихия? Тогда вы, наверное, композитор?　

Юрий обернулся, взглянул в насмешливо прищуренные глаза. Какой-то парень с бородкой.　

— Нет. Играю на саксофоне. А инструмента нет. Украли. Вот и смотрю. Завидую, — сказал Курков.　

— Зачем же завидовать? Беда поправимая? Я уже многим помог, — парень взял Юрия под руку, — пойдемте, поговорим.　

В фойе он оглянулся и сказал:　

— Давайте без обиняков. Инструмент нужен?　

— Нужен.　

— Сакс?　

— Он самый.　

— Тогда так: после концерта встретимся у запасного выхода.　

Когда товарищи по оркестру пригрозили Марку Кокину, что пойдут в милицию и расскажут, как втридорога покупают у него трубы и саксофоны, Марк нагло улыбнулся и спросил:　

— А за скупку краденого сколько полагается? Я ведь вас честно предупреждал.　

— А мы не отказываемся, — сказал кто-то из музыкантов, — за ошибки бьют.　

И, наверное, потому, что сказано это было очень уверенно, Кокин испугался. Весь вечер он ходил и ныл:　

— Мало вам, что меня выгнали из оркестра? Хотите, чтоб совсем в тюрьму посадили? Я вас от инструментов избавлю и деньги верну сполна…　

Уговорил. И теперь лихорадочно искал — кому бы сбыть. Искал музыкантов. Лучше приезжих. А где их найти? Он искал их повсюду, где мог. А сегодня, увидев подошедшего к барьеру Куркова, подумал: «Чем черт не шутит?»　

Вот так и попал Марк Кокин в кабинет Громова. А музыкальные инструменты, теперь уже все, вернулись на базу.　

Громов сел за письменный стол, положил перед собой лист бумаги и аккуратно вывел: «Постановление о направлении дела в прокуратуру… Дознанием установлено…»　

Канули в прошлое бессонные ночи и долгие разговоры над раскрытым делом о кражах музыкальных инструментов, отшелестели беспокойные шаги по кабинету, и раздумья сменились спокойной уверенностью. Прибавилось только несколько морщинок в уголках глаз.　

«Дознанием установлено…»　

Теперь не нужно мчаться в быстрых поездах представителям Главснабсбыта и, вскрывая контейнеры, не нужно опасаться недостач, не нужно подсчитывать убытки и составлять рекламации, не нужно никого подозревать…　

А следующий рабочий день Сергей Иванович Громов начал как и обычно: открыл сейф, достал несколько дел. Положив их на стол, поудобней уселся в кресло.　

Предстоял утренний разговор с делами…