Древние ольмеки: история и проблематика исследований

2.1. Истоки ольмекской культуры

Рис. 40. Серпентиновая фигурка. Ла-Вента (по: [Drucker, Heizer, Squier, 1959, p.213])

От начала систематических археологических исследований ольмекских центров и поселений на территории штатов Веракрус и Табаско нас отделяют без малого семь десятилетий. За это время ольмекская археология прошла путь от выборочных раскопок в крупных центрах (Трес-Сапотес, Ла-Вента, Сан-Лоренсо) к комплексному изучению палеоэкологического и палеогеографического контекста возникновения, развития и трансформации оригинальной земледельческой культуры, распространившей свое социально-экономическое (а, возможно, и политическое) влияние на значительную часть мезоамериканского региона (рис. 41).

Что мы знаем об ольмекской культуре сегодня? Как реконструируется ее история в целом и история отдельных крупных памятников (центров) на территории Ольмана? Что можем мы сегодня сказать об основных параметрах экономики, искусства и ритуала? Какие вопросы имеют ответы, а какие ждут своего решения?

Время существования ольмекской культуры подразделяется специалистами на четыре этапа: доольмекский (Pre-Olmec) (1500–1200 гг. до н. э.), раннеольмекский (Early Olmec) (1200-900 гг. до и. э.), позднеольмекский (Late Olmec) (900–600 гг. до н. э.) и эпиольмекский (Epi-Olmec) (600 г. до н. э. — рубеж эр)[190]. В рамках последних трех периодов происходил последовательный расцвет и угасание трех важнейших и крупнейших ольмекских центров — Сан-Лоренсо, Ла-Венты и Трес-Сапотес. Как мы теперь знаем, различные фазы существования этих центров частично совпадают, а характер их взаимоотношений и влияния друг на друга еще предстоит расшифровать.

Рис. 41. Карта расположения основных ольмекских центров: Ольман — страна ольмеков.

Есть все основание предполагать, что человек мог впервые появиться в районе побережья Мексиканского залива уже в палеоиндейском периоде (12–10 тыс. л. н.), однако археологические следы этого пребывания в виде каменных орудий или следов кратковременных поселений пока не зафиксированы.

Наиболее ранние археологические материалы датируются возрастом ок. 7 100 л. н. и происходят из района Сан-Андрес, что в 5 км на северо-восток от Ла-Венты ив 15 км от современного побережья Мексиканского залива. Здесь с помощью тщательной флотации и биохимического анализа грунта удалось идентифицировать следы ранней культивации маиса и расчистки участков под посевы. Анализ также показал, что уже ок. 6 400 л. и. древние обитатели активно использовали в пищу и клубни маниоки[191].

К середине III тыс. до н. э. на берегах многочисленных проток и лагун в нижнем и среднем течении рек Коатцакоалкос, Грихальва, Тонала и Бари в небольших поселениях обитали группы ранних земледельцев, собирателей и рыболовов. В дополнение к маису, который хорошо приспособился к теплым и влажным условиям района, они выращивали подсолнечник и хлопок, активно эксплуатировали речные и прибрежные ресурсы района, охотились на мелких животных, рептилий и водоплавающих птиц.

Предполагается, что прогресс в земледелии стал возможен благодаря достаточно раннему и эффективному использованию двух основных систем землепользования. Первая была основана на систематической подсечно-огневой расчистке участков для посевов в лесных массивах на холмах и возвышенностях, вторая — на использовании плодородных илистых наносов вдоль берегов рек и притоков, а также на многочисленных островах после разливов в дождливые периоды (т. н. пойменная система). Эти системы сохранились в различных районах Мексики (в т. ч. и в районе Мексиканского залива) практически до сегодняшних дней. Участки обычно расчищают в марте, выжигают в сухое время в апреле-мае, посев происходит в июне, а сбор урожая — в ноябре-декабре. Этот основной урожай (milpa del ano) дополняется вторым урожаем (tonamil), который созревает в июне при посеве в январе[192].

М. Ко и Р. Дил, изучавшие характер современного землепользования в районе Сан-Лоренсо, указывают на сложный сельскохозяйственный цикл, состоящий из четырех сезонов. Два из них соответствуют сборам основного урожая (tapachol и temporal) и еще два — дополнительным сборам (chamil и tonamil). При этом эффективно используются преимущества обеих систем — подсечно-огневой и пойменной. Проецирование такого цикла на прошлое позволяет достаточно аргументировано обосновать предпосылки для роста населения, усложнения социальной структуры общества в преольмекское время, усиления роли отдельных поселений и возникновения на их базе крупных церемониальных центров[193].

Некоторые специалисты дополняют фактор динамичного роста местного культурного компонента возможным внешним импульсом с тихоокеанского побережья[194].

Этот процесс наиболее полно изучен для первого такого центра — Сан-Лоренсо, который возник на серии возвышенностей («плато»), в 65 км от побережья Мексиканского залива. Около 3 тыс. л. н. весь этот массив являлся огромным островом, со всех сторон окруженным рукавами рек. Археологические раскопки в самом центре позволили выделить как минимум три последовательных фазы, предшествующих расцвету культуры в Сан-Лоренсо — Охочи (1500–1350 гг. до н. э.), Бахио (1350–1250 гг. до н. э.) и Чичаррас (1250–1150 гг. дон. э.). Кроме этого, исследования широкой территории, прилегающей к Сан-Лоренсо, свидетельствуют о том, что возвышению центра способствовали около десятка меньших по размеру и значению центров и более сотни мелких поселений, поселков и отдельных хозяйств[195].

Уже во время фазы Охочи (1500–1350 гг. до н. э.) в керамике можно выделить посуду повседневного использования и церемониального характера. Гончарные формы включают крупные и средние миски, тонкостенные «текоматес», украшенные разнообразным прочерченным и наколотым орнаментом, с лощеными и крашеными поверхностями.

-----------

Керамика[196]

Рис. X. Наиболее распространенные формы сосудов в культурах Мезоамерики: 1, 10 — блюда («тамале»); 2, 8 — текоматес 3, 6 — ритуальная посуда; 4 — тарелка {«комаль»); 5. 7, 9 — молкахете; 11 — патохо; 12 — «текомате»-трипод (сосуд на трех ножках).

Глиняные сосуды и их фрагменты — самая многочисленная категория археологических находок на многих памятниках Мезоамерики и Центральной Америки. Благодаря доступности исходного материала, керамика стала неотъемлемой частью утвари земледельцев, ремесленников, торговцев, жрецов и правителей. В древности сосуды широко использовали для приготовления пищи, как контейнеры для хранения, переноски и сортировки различных продуктов, а также в ритуальных и погребальных целях (рис. X).

Для археологов керамика является одним из важнейших источников изучения древних технологий, хозяйства, искусства, мифологии, а также основой для построения периодизации культур.

Судя по имеющимся на сегодняшний день данным, первая в Новом Свете керамика появляется в Южной Америке (Эквадоре, Колумбии) ок. 5,5 тыс. л. н. Оттуда она попадает в Центральную Америку и Мезоамерику.

Наиболее древняя центральноамериканская керамика была найдена в Панаме. Она носит название «керамики Монагрильо» и датируется возрастом 4,8–4,5 тыс. л. н. Первые следы гончарного производства в Мезоамерике еще моложе — 4,4 тыс. л. н. Таков возраст керамики, обнаруженной в Пуэрто-Маркес на тихоокеанском побережье штата Герреро.

Вполне возможно, что в район Мексиканского залива (в Ольман) первая керамика могла быть принесена именно с тихоокеанского поб

----------

Фаза Бахио (1350–1250 гг. до н. э.) продолжает традиции предшествующего времени. «Текоматес» продолжают преобладать в керамическом комплексе наряду с более широким распространением плоскодонных мисок и сосудов с отогнутыми венчиками, а также «бутылочных» форм, использовавшихся в ритуальном контексте. Появляются и новые типы керамических изделий — сосуды с черно-белым дизайном, а также первые образцы крупных полых фигурок, изображающих пухлых детей. В этот же период времени начинаются первые значительные земляные работы — сооружение первых террасовидных поверхностей и земляных насыпей, что свидетельствует о появлении вождей высокого уровня или лидеров, способных руководить масштабными видами общественных работ. О существовании одного из таких проектов свидетельствует само плато (1 200 х 600 м), на котором располагался ольмекский центр. Ольмеки проделали грандиознейшую работу по модификации его естественной поверхности, созданию нескольких террас и крупных земляных платформ и валов (ridges). Они в буквальном смысле этого слова приподняли уровень плато на несколько метров, принесли в корзинах тысячи кубических метров грунта и глины. Раскопки одного из таких валов (Group D Ridge) показали, что его длина более 500 м, а мощность насыпной части более 7 м. По одной из оригинальных версии, явно различимые контуры валов наиболее высокого плато (С и D Ridges) являются остатками огромной искусственной платформы в виде птицы[197]

Во время фазы Чичаррас (1250–1150 гг. до н. э.) завершается формирование экономических и социальных основ новой культуры. Впервые появляются изделия из песчаника (в т. ч. и каменная скульптура) и инструменты из обсидиана, что свидетельствует о развитии внешнеэкономических связей и формировании системы торговли[198]. В керамическом комплексе значительно возрастает количество изящных изделий (сосудов, фигурок) из ценной белой каолиновой глины, а также черной керамики типа «Мохонэра блэк» (Mojonera Black).

К рубежу 1200–1150 гг. до н. э. археологи относят начало времени расцвета культуры Сан-Лоренсо (фаза Сан-Лоренсо) как крупнейшего для своего времени ритуально-церемониального центра, контролировавшего обширный район в среднем течении р. Коатцакоалкос.

2.2. Сан-Лоренсо

Период классической ольмекской культуры в Сан-Лоренсо также подразделяется на три фазы: Сан-Лоренсо (1150-900/800 гг. до н. э.), Накасте (900/800-700 гг. до н. э.) и фаза Палангана (600–400 гг. до н. э.).

Для фазы Сан-Лоренсо характерно несколько типов новой керамики, носящих название «калса-дас карвд» (Calzadas Carved), «хочилтепек уайт» (Xochiltepec) и «лаймон карвд-инсайзд» (Liтоп Carved-Incised) (рис. 42, 43). Первые два типа получили широкое распространение не только в районе Мексиканского залива, но были найдены в археологических контекстах и в других районах Мезоамерики. Именно в это время в Сан-Лоренсо на 690 га (7 км²) появляется большинство скульптурных изображений и колоссальные каменные головы, водопроводная сеть и система искусственных водоемов (lagunas), продолжают возводиться земляные насыпи и платформы, окружающие прямоугольные площадки[199] (рис. 44). Есть все основания полагать, что у строителей Сан-Лоренсо (равно как и у строителей других ольмекских центров и крупных поселений) существовали определенные инженерные проекты и заранее разработанные варианты планировки. Несомненно, что ольмекские специалисты по строительству использовали широкий арсенал измерительных инструментов для предварительной разметки площадок[200].

Рис. 42. Фрагменты мисок, кувшинов и «текоматес». Сан-Лоренсо (по: [Diehl, 2004, р. 89]).

Рис. 43. Керамика. Основные орнаментальные мотивы, Сан-Лоренсо (по: [Diehl, 2004, р. 90]).

Рис. 44. Наиболее высокая часть плато Сан-Лоренсо (в прямоугольнике). По мнению М. Ко, искусственно создавалась в виде огромной птицы, летящей на восток. 1-вал D; 2-вал С; 3 — центральная площадка (по: [The Olmec World…, 1995, p. 13]).

В центральной части плато сосредоточено несколько групп насыпей, земляных платформ и площадок, контуры которых четко различимы и сегодня. Скорее всего, именно здесь располагались наиболее значимые ритуальные сооружения Сан-Лоренсо. Эти сооружения объединяются археологами в группу А и включают в себя несколько комплексов: центральную площадку (Central Court), южную площадку (South Court), северную площадку (North Court) и палангану (Palangana). Центральная площадка находится в обрамлении четырех насыпей (СЗ-1, СЗ-2, СЗ-3 и СЗ-4). Из них СЗ-1 наиболее крупная — высотой до 6 и длиной (по оси восток-запад) до 25 м.

Группа В состоит из четырех насыпей в северо-западной части плато. Самая крупная — В2-1 — ок. 2 м в высоту и 15 м в длину.

Следующие существенные компоненты ансамбля Сан-Лоренсо (уже упоминавшиеся выше) — огромные искусственные платформы-валы (ridges). Их насчитывается шесть: северо-западный (Northwest), группа С (Group С), группа D (Group D), юго-западный (Southwest), центрально-южный (Southwest) и юго-восточный (Southeast)[201].

Важные комплексы располагались и в западной части плато (группы С, D, Е). Именно здесь, еще со времени экспедиции М. У. Стирлинга было обнаружено наибольшее число каменных монументов (более 50), большой участок водопровода (более 170 м), а также ряд сооружений получивших у археологов названия «Красный дворец» (Red Palace), «Базальтовая мастерская» (Basalt Workshop) и «Мастерская по модификации монументов» (Monument Reworking Workshop). По наблюдениям А. Сайферс, «Красный дворец» (сооружение с 4-метровыми колоннами, поддерживавшими свод, ступенчатыми проходами и крупными жилыми помещениями, в которых пол был посыпан гравием, охрой или белой глиной) служил резиденцией местной правящей элиты, контролировавшей производство ритуальной скульптуры в расположенных рядом мастерских[202].

Камень (базальт) для монументов доставлялся в Сан-Лоренсо из района гор Тустла, что в 50 км на северо-запад от центра. Огромные блоки, заготовки и законченные изделия (до 30 т весом) транспортировались от каменоломен на плотах по извилистому и сложному лабиринту рек и проток к подножию плато, а затем поднимались на высоту 50 м по крутым склонам. Осуществление таких процедур возможно лишь при использовании специальных приспособлений и организованных действиях десятков умелых работников и опытных руководителей.

------------

Один день в Сан-Лоренсо[203]

Время: Прошлое, начало лета, ок. 1000 г. до н. э.

Место действия: Сан-Лоренсо, недалеко от р. Коатцакоалкос, район Мексиканского залива.

Цивилизация: Ольмеки.

Холодным сырым утром, незадолго до рассвета, семья ткачихи просыпается. Днем тропическое солнце будет жарким, но раннее утро хмурое и промозглое. Пока семья одевается и наскоро завтракает кукурузной кашей, небо на востоке начинает светлеть. Ткачиха слегка волнуется, она знает — это будет еще один долгий и тяжелый день, передышки не будет несколько недель: она посвящает все свое время изготовлению одежды, тогда как ее муж работает на семейном участке. Она ткет ткань из хлопка, выращиваемого на семейном поле и с помощью костяных игл шьет одежду (накидки, набедренные повязки). Из местных растений ткачиха получает краситель для окраски тканей и украшения одежды. Ее наиболее доходный промысел — изготовление одежды для богатых семей, которые живут в церемониальном центре на холме вверх по реке. В обмен на нарядную одежду она получает еду или ценные инструменты, такие как острые обсидиановые пластины, которые намного облегчают работу с тканью.

Женщина и ее семья живут в крытой соломой хижине в поселке, который населяют около дюжины семей. Многие из них связаны родством, но из старшего поколения родителей ткачихи и ее мужа уже почти никого нет в живых. Их поселок один из многих, меньших и больших, тесно связанных с большим церемониальным центром. Всего день назад плот с огромной каменной головой перемещали вверх по течению. Плот причалил к подножию холма, на котором расположен церемониальный центр. Сегодня муж ткачихи и многие другие взрослые мужчины из соседних поселков были вызваны вождем, чтобы помочь поднять тяжелый базальтовый монумент по склону к вершине холма. Эти важные хлопоты займут много дней. Для семьи это создает проблему, поскольку семейным полям нужен постоянный уход. Поэтому ткачихе придется ухаживать за посевами самой. А также выполнить важный заказ для сына вождя, который хочет получить нарядную накидку для церемонии, сопровождающей установку огромной каменной головы.

Рис. XI. Каменная голова 1. Сан-Лоренсо. Технология транспортировки и подъема этого 30-тонного гиганта от места изготовления на плато неизвестна (по: [Clewlow et el., 1967, p. IV]).

Приготовив все на день, ткачиха направляется по протоптанной тропинке, которая ведет от реки к полям, а ее супруг идет на берег. Младшие дети, предвкушая праздничную атмосферу, которая обычно сопровождает поднятие огромных каменных монументов на холм, отправляются вместе с ним. Такие события периодически собирают вместе людей из разных поселков и имеют большое социальное значение. Отец с детьми, как и многие соседи, отправляются к месту выгрузки каменной головы на небольших весельных каноэ. Другая часть семьи обрабатывает поля на высоких участках равнины. Земли речной долины обязаны своим исключительным плодородием ежегодным разливам, приносящим ил. Участки на возвышенностях также плодородны, но после нескольких сезонов эксплуатации истощаются и забрасываются. Путь ткачихи пролегает в невысоком лесу между целинными участками земли, активно используемыми в настоящее время, а также недавно заброшенными. Вскоре она достигает семейного указателя и срезает дорогу к своим полям. Маис, высаженный двумя месяцами ранее, поднимается хорошо и должен принести богатый урожай, однако вездесущие сорняки создают постоянную проблему. Прополка — это медленная и трудоемкая работа: некоторые сорняки просто выдергиваются из земли, корни других приходится выкапывать каменной мотыжкой-топором. Вскоре после полудня жара становится настолько нестерпимой, что ткачиха ищет спасения в тени растущих поблизости деревьев. Она ополаскивает руки из сосуда с водой, обедает сушеной рыбой с тортильями.

Когда она возвращается домой. ее старшая дочь перетирает кукурузные початки на каменном терочнике, чтобы приготовить еду на вечер. Полученная мука будет смешана с овощами. Когда посчастливится, они едят свежую рыбу, выловленную у речных отмелей или на озерах. В особенных случаях семья лакомится черепашьим мясом.

Вечером с младшими детьми возвращается муж, Он рассказывает о том, скольких усилий стоило переместить каменную голову с плота на берег. Следует быть очень осторожными, чтобы не повредить недавно высеченный монумент. Сотни мужчин должны приложить не только силу, но и применить аккуратность, перемещая голову под руководством опытных мастеров. Завтра начнется медленная работа по подъему головы по специально подготовленному трапу на вершину холма. В настоящий момент лицо монумента тщательно закутано хлопковой накидкой. Портрет нынешнего вождя был высечен из камня несколькими искусными каменотесами в каменоломнях, расположенных в горах в нескольких днях пути от церемониального центра. Лицо будет закрыто еще несколько недель до начала посвятительной церемонии, когда население всех окрестных поселков и деревушек соберется на большой открытой площади на вершине холма (рис. XI).

----------

Многие из скульптур, найденных в районе мастерских, были повреждены или фрагментированы. Первоначально археологи предположили, что это результат намеренного повреждения лиц и фигур в результате некоего восстания или бунта. Теперь ясно, что это промежуточные этапы процесса переделки отдельных монументов в новые изображения[204].

Заслуживает особого внимания и т. н. группа Е — комплекс, состоящий из каменного водопровода и скульптурных изображений, посвященных воде или божествам, связанным с водой. Так, например, на одном из концов водопровода был найден монумент 9 — изображение утки. Водопровод предусматривал несколько ответвлений и был проложен в полном соответствии с инженерными требованиям (с углом падения в 3 °)[205].

Комплекс сооружений и скульптур, связанных с водой, дополняет серия из двух десятков искусственных прудов (lagunas), которые, по мнению ряда исследователей, могли служить резервуарами для воды или ритуальными водоемами[206].

Социальную стратификацию ольмекского общества отражает и сам характер расселения в Сан-Лоренсо. Если на наиболее высокой части плато жили представители элиты, то террасированные склоны сохранили следы более скромных жилищ (не более 100 м²), построенных из органических материалов с очагами, хозяйственными ямами и производственными площадками.

На плато археологами в разное время было найдено более 120 различных монументов — колоссальные головы, троны, скульптуры. Вес отдельных монументов достигает 25–28 т. Ольмекские мастера воплотили в камне портретные изображения, тематические сцены, сверхъестественных существ и божеств своего сложного пантеона. Большинство специалистов считают, что каменные изображения могли быть экспонированы как по одному (под открытым небом или в специальных «павильонах»), так и целыми скульптурными группами или ансамблями. Есть основания утверждать, что для специфических церемоний, а также в отдельных ландшафтных зонах (на вершинах холмов, устьях притоков) могли создаваться мобильные скульптурные комплексы. Знаменитый монумент 34, судя по всему, имел подвижные деревянные руки. Логично предположить, что многие монументы (в частности, колоссальные головы) могли раскрашиваться и украшаться (рис. 45).

Рис. 45. Монумент 34. Сан-Лоренсо. Высота 79 см. Прорисовка. По всей видимости, руки статуи были изготовлены из дерева и могли менять свое положение.

Рис. 46. Монумент 10. Сан-Лоренсо. Высота ок. 117 см. На персонаже характерный головной убор с V-образным углублением, в руках загадочный предмет, аналогов которому при раскопках ольмекских памятников найдено не было (по: [The Olmec World…, 1995, p.97])

Рис. 47. Монумент 52. Сан-Лоренсо. В нем исследователи усматривают ольмекское божество воды или дождя. Высота 93 см. (по: [Diehl, 2004, р. 103]).

Две основных темы доминируют в скульптуре Сан-Лоренсо — вполне реалистичные портретные изображения и изображения животных, в особенности ягуара (рис. 46–48). именно в Сан-Лоренсо наиболее ощутим акцент ольмекских мастеров на ритуале трансформации человека (шамана, служителя культа) в ягуара и на различных атрибутах этого хищника — клыках, когтях, шкуре.

Рис. 48. Монумент 14. Сан-Лоренсо. Возможно, являлся троном. Высота 183 см. (по: [Diehl, 2004, р. 39]).

-------

Ягуар

Рис. XII. Голова 5 из Сан-Лоренсо. Прорисовка лап и когтей ягуара на шлеме (по: [Saunders, 1989, р. 52]).

В Мезоамерике наиболее сильным наземным хищником является ягуар (Panthera onca, или Felis onca).

Ягуар — крупное (ок. 40 кг весом и до 2 м длиной) и агрессивное животное с сильными челюстями, развитыми клыками, острыми, как бритвы, когтями. Обычно пятнистой, реже черной окраски. Исключительно ловок и удачлив в охоте, легко передвигается по деревьям, чувствует себя комфортно на скалах и в воде. Основные объекты его охоты — олени, тапиры, обезьяны. На человека нападает редко, в случаях самозащиты или исключительного голода.

Выдающиеся физические данные ягуара, его красота и грация с глубокой древности были отмечены человеком. В мифологии и религии всех мезоамериканских культур ягуар занимает совершенно особое место.

Древние майя ловили ягуара, чтобы принести в жертву в особых случаях, а астеки, — чтобы содержать в специальных зверинцах, где хищников кормили телами принесенных в жертву людей.

В религиозных ритуалах ранних мезоамериканских культур ягуар, по мнению большинства исследователей, рассматривался как одно из воплощений могущественных шаманов, а в более поздних культурах — как одна из ярких ипостасей богов. Эти представления нашли свое отражение в многочисленных произведениях искусства (барельефах, росписях, пластике, мозаике), в архитектуре (стелах, тронах, лестницах) (рис. XII), в религиозной атрибутике (одеяниях из шкур, покрывалах для тронов), военно-церемониальных структурах (Орден Ягуара у астеков), а также в календарных системах и в иероглифической письменности.

Ольмекское искусство формативного периода особенно насыщено образом ягуара. Именно в нем впервые появляются образы человеко-ягуара и сцены, в которых человек и ягуар выступают в роли партнеров. Эти изображения позволили многим исследователям называть ольмеков «народом ягуара» или «детьми ягуара».

----------

В фазе своего расцвета Сан-Лоренсо являлся церемониальным и политическим центром достаточно обширной территории, включавшей практически весь бассейн р. Коатцакоалкос. Южные подступы к Сан-Лоренсо контролировались менее крупными центрами (или центрами второго уровня) — Лома-дель-Сапоте (Loma del Zapote)[207] и Лас-Камелиас (Las Camelias), северные — Эль-Ремолино (El Remolino) и Эль-Бахио (El Bajio), западные — Эстеро-Рабон (Estero Rabon). Ольмекские земледельцы освоили практически все потенциальные возвышенности и даже небольшие полу затапливаемые островки вокруг Сан-Лоренсо. Археологические материалы красноречиво свидетельствуют о существовании здесь десятков мелких центров, поселков и мест сезонного рыболовного промысла, составляющих третий уровень в иерархии ольмекских памятников.

К особой категории следует отнести памятники ритуального значения, традиционно приуроченные к значимым для ольмеков элементам рельефа — источникам пресной воды, одиночным возвышенностям, местам слияния рек.

Рис. 49. План местности в районе памятников Эль-Манати (холм Манати) и Ла-Мерсед (по: [Ortiz, Rodriguez, 1996, p. 156]).

В первую очередь к таким памятникам относится местонахождение Эль-Манати, расположенное в 17 км на юго-восток от Сан-Лоренсо (рис. 49). Первые находки были сделаны местными жителями при рытье пруда еще в первой половине 1980-х гг. Стационарные исследования, проводившиеся мексиканскими специалистами на памятнике с 1987 г., открыли совершенно новую страницу ольмекской археологии[208].

Эль Манати, как сакральное место для ритуалов и приношений, возник в древности около источника у подножия холма. Благодаря анаэробным условиям (без доступа кислорода) болота, в археологическом контексте сохранились практически все органические материалы, столь редкие на ранее известных ольмекских памятниках. Археологам пришлось работать в буквальном смысле этого слова по колено в жидкой грязи, но эта работа принесла удивительные находки.

В истории Эль-Манати в качестве места, регулярно посещавшегося пилигримами из крупных населенных пунктов, исследователи выделяют несколько фаз. Наиболее древняя из них — фаза Манати A (Manati A phase) датируется в пределах 1600–1500 гг. до н. э. Предполагается, что дно водоема было предварительно выложено плитками песчаника, а затем туда были помещены керамические и каменные сосуды, жадеитовые кельты и бусы, а также девять сфероидов из каучука[209].

Следующий по времени слой с находками относится ко времени фазы Манати В (Manati В phase) и датируется в пределах 1500–1200 гг. до н. э. Его составляют тщательно отполированные жадеитовые кельты, выложенные сериями в горизонтальном положении или с ориентацией по сторонам света. Их дополняют небольшие каучуковые сфероиды, в которых специалисты усматривают мячи для ритуальной игры.

Третий период жертвенных приношений связан с фазой Макаял A (Makayal A phase) и датируется временем 1200–1000 гг. до н. э. В воды священного источника были погружены около 40 деревянных бюстов[210]. Они сопровождались деревянными жезлами, каменными ножами с деревянными рукоятями, фрагментами плетеных циновок и веревок, комками гематита, раскрашенными костями животных, остатками листьев, плодов, орехов (рис. 50).

Рис. 50. Деревянные антропоморфные бюсты. Эль-Манати (по: [The Olmec World…, 1995, p. 16]).

Особое внимание исследователей привлекли находки костей грудных и даже новорожденных детей, принесенных, по всей вероятности, в жертву ольмекским богам вместе с богатыми подарками в приношениями.

Эль-Манати был не единственным подобным священным источником. Исследования на местонахождении Ла-Мерсед (всего в 3 км от Эль-Манати) позволили зафиксировать не менее выдающиеся жертвенные комплексы. Только в одном из них насчитывается более 600 кельтов. Они менее изящны, чем аналогичные находки в Эль-Манати, но также сопровождаются значительным количеством других даров, в частности, обломками гематитовых и пиритовых зеркал, 70-сантиметровой каменной стелой с типично ольмекским лицом и крупным кельтом из зеленого камня с изображением искаженного гримасой детского лица («El Bebe»)[211].

В зоне, контролируемой Сан-Лоренсо, следует упомянуть еще несколько важных местонахождений. Это Лагуна-де-лос-Серрос (Laguna de los Cerros), Лас-Лимас (Las Limas) и Ла-Оахакенья (La Oaxaquena).

Рис. 51. Общий план памятника Лагуна-де-лос-Серрос (по: [Bernal, 1969, р. 47]).

Лагуна-де-лос-Серрос оценивается как исключительно интересный и важный центр, существовавший в широком хронологическом диапазоне от ран не формативного до классического периода. На площади ок. 40 га прослеживаются очертания примерно 100 различных земляных насыпей, центральная пирамида высотой 20 м и 170-метровая площадка (рис. 51). Известно ок. 40 каменных монументов ольмекского происхождения, которые, по всей видимости, были частично повреждены или перемещены в начале классического периода. Монументы изготавливались на расположенной неподалеку каменоломне-мастерской Лано-дель-Хикаро. Вполне возможно, что эта мастерская поставляла полуфабрикаты в Сан-Лоренсо[212].В непосредственной близости от Лагуна-де-лос-Серрос известны и другие пункты с одиночными находками скульптурных изображений — Ла-Исла, Эль-Кардональ, Лома-де-ла-Пьедра, Куатотолапан, Круз-дель-Милагро. Все они перспективны для дальнейших исследований.

Памятник Лас-Лимас (40 км к югу от Сан-Лоренсо) стал известен сначала как место находки уникальной скульптуры — фигуры сидящего молодого человека с ягуароподобным младенцем на руках, получившей название «Повелитель из Лас-Лимас» (Lord of Las Limas)[213]. Проведенные на месте находки исследования показали, что в раннеформативный период здесь существовало большое поселение. На площади ок. 100 га зафиксировано примерно 800 близкорасположенных насыпей (возможно, платформ для жилищ)[214].

Ла-Оахакенья — памятник, расположенный на излучине р. Коатцакоалкос в 27 км к югу от Сан-Лоренсо и в 14 км от Лас-Лимас. Предварительные археологические изыскания позволили зафиксировать несколько групп насыпей и фрагменты раннеформативной керамики. Центр памятника в древности был, по всей видимости, окружен внушительным рвом — ок. 10 м глубиной и 15 м шириной. Этот факт дает основание рассматривать Ла-Оахакенью в качестве одного из укрепленных форпостов в системе зоны Сан-Лоренсо[215].

Одной из главных причин постепенного угасания Сан-Лоренсо в последующее время исследователи считают динамику палеоэкологической обстановки. Есть основания предполагать, что истощение сельскохозяйственных угодий, смещение русла рек и изменение уровня грунтовых вод в районе плато существенно повлияли на экономическую составляющую ольмекского центра. В то же время остается открытым и вопрос о субъективном факторе — вторжении соседей или социальном конфликте.

Керамика фазы Накасте (900/800-700 гг. до н. э.) перекрывает слои с керамикой фазы Сан-Лоренсо в ряде пунктов на плато и маркирует упад могущества этого ольмекского центра. Появляются новые типы керамических изделий и орнаментальных композиций, не характерных для предыдущего времени. Возможно, что это влияние волны иммигрантов, возникшей в районе после упадка Сан-Лоренсо, или результат общей деформации гончарной традиции, чрезвычайно чуткой к любым социально-экономическим колебаниям в культуре[216]. Прерывается традиция строительства каменных монументов и скульптурных изображений. Скорее всего, несколько поколений спустя люди фазы Накасте уходят из Сан-Лоренсо.

Фаза Палангана (600–400 гг. до н. э.) завершает закат Сан-Лоренсо. Археологические исследования показывают, что площадь обитаемой части плато не превышала 20 га. Новые обитатели центра возводят лишь несколько насыпей и, возможно, одну из древнейших в Мезоамерике площадку для игры в мяч. Судя по имеющимся на сегодняшний день данным, последние ольмеки покидают Сан-Лоренсо ок. 400 г. до н. э.

2.3. Ла-Вента

Ла-Вента находится в северо-западной части штата Табаско (муниципалитет Уимангильо) на поверхности 20-метрового соляного останца (купола) миоценового возраста. Ближайшая крупная река — Тонала — протекает в 4 км к западу, два ее притока — реки Чикосапоте и Бласильо — огибают место памятника с севера и юга, превращая его фактически в остров посреди аллювиальной долины. От побережья Мексиканского залива Ла-Венту отделяют всего 15 км. Таким образом, ольмекский центр располагался в исключительно выгодной экологической зоне, позволявшей в равной степени пользоваться ресурсами наземного, речного и прибрежного происхождения.

Всего в 1 км на север от Ла-Венты на старичных берегах археологами было зафиксировано несколько поселений частично синхронного с Ла-Вентой периода (1200-400 гг. до н. э.), а также и более ранние (ок. 1750 г. до н. э.)[217]. Первые же следы пребывания человека в этом районе, как уже указывалось выше, зафиксированы археологами в Сан-Андрес (более 7 тыс. л. н.).

Комплекс архитектурных сооружений в Ла-Венте занимает около 200 га (рис. 52). Благодаря подробному плану, составленному в ходе исследований 1990-х гг., мы имеем достаточно полное представление об этом грандиозном ансамбле[218]. Он включает в себя девять комплексов, обозначенных латинскими буквами (А, В С, D, E, F, G, Н, I), а также комплекс, именуемый «Акрополь Стирлинга» (Stirling Acropolis)[219]. На территории комплексов насчитывается до 40 земляных насыпей и платформ (в т. ч. пять погребальных сооружений), 90 каменных монументов, стел и скульптур, а также серии ритуальных кладов и тайников.

Рис. 52. Общий план комплексов Ла-Венты (адаптировано по: [Evans, 2004, р. 176]).

Рис. 53. Пирамида С-1. Инструментальный план, Ла-Вента (по: [Gonzalez, 1997, р. 82]).

Все комплексы расположены строго вдоль основной оси ансамбля, отклоняющейся от направления на современный магнитный центр на 8 °. В поисках объяснения этому странному феномену специалисты обращались к астрономическим ориентирам (планетам, Млечному Пути, различным созвездиям), но более обоснованной представляется версия о том, что ансамбль Ла-Венты является некоей моделью ольмекского мира и повторяет в деталях географию района, в котором жили и перемещались ольмеки[220].

Принято рассматривать комплексы Ла-Венты, начиная с комплекса С. Его центральным сооружением является доминирующая над всем пространством Ла-Венты огромная насыпная пирамида из грунта и глины (С-1 или «Great Pyramid»). Даже спустя две с половиной тысячи лет, поврежденная эрозией и антропогенным воздействием пирамида смотрится внушительно. Ее габариты: ширина основания 128 х 144 м, высота ок. 30 м, а объем более 99 000 м³. С восточной, южной и, частично, западной сторон пирамиды просматривается подпрямоугольная платформа-основание (рис. 53). На ней были зафиксированы несколько мелких округлых насыпей и выразительных каменных монументов (в частности, стела 5, монументы 88, 89, 25/26 и 27) (рис. 54).

Рис. 54. Монументы. Ла-Вента. 1 — монумент 88; 2 — монумент 25/26, который был объединен из двух, первоначально считавшихся самостоятельными, фрагментов (по: [Gonzalez, 1997, р. 88, 89]).

Очень интересным является вопрос о том, как выглядела пирамида С-1 в древности. До 1967 г. поверхность пирамиды была покрыта растительностью, что затрудняло измерения и реконструкцию. По одной из таких реконструкций, пирамида имела традиционную для позднейших каменных сооружений четырехгранную форму (рис. 55). Однако и после расчистки высказывалось несколько версий. В конце 1960-х гг. Р. Хейзер предположил, что пирамида являла собой копию конуса вулкана, священного для всех мезоамериканских культур элемента рельефа, другие настаивали на ярус-ности сооружения (рис. 56). 30 лет спустя Р. Гонзалес после закладки серии небольших раскопов с южного склона С-1 вновь вернулась к гипотезе о том, что изначально пирамида была ступенчатой с несколькими широкими лестницами по сторонам света. Еще большую интригу добавляет информация, полученная с помощью магнитометра, который однозначно зафиксировал внутри пирамиды базальтовую конструкцию (возможно, гробницу)[221].

Комплекс В расположен к югу от пирамиды С-1 и включает большую площадь (Plaza В) с земляной насыпью В-4 посредине, а также насыпи В-1, В-2 и В-3. Площадь, по всей видимости, играла важную роль в ансамбле Ла-Венты. Здесь было найдено несколько крупных каменных монументов, три алтаря-трона и одна колоссальная голова.

«Акрополь Стирлинга» — это большая насыпная платформа (324 х 260 м и 7 м в высоту), примыкающая к комплексу В с востока. На ее поверхности были зафиксированы несколько небольших насыпей, остатки площадки для игры в мяч (?), фрагменты базальтовых колонн и водопровода, аналогичного тому, что был в Сан-Лоренсо. Все это позволяет специалистам интерпретировать комплекс В как резиденцию правителя Ла-Венты и его приближенных[222].

Рис. 55. Центральная часть памятника Ла-Вента (комплексы А и С) (реконструкция по: [Drucker, Heizer, Squier, 1959, fig. 1]).

Рис. 56. Различные варианты реконструкции первоначального вида пирамиды С-1. Ла-Вента. 1 — реконструкция Ф. Блома и О. Ла Фаржа, 1926 г.; 2 — реконструкция Ф. Дракера, 1952 г.; 3 — реконструкция Ф. Дракера, Р. Хейзера, Сквайер г.; 4 — реконструкция Р. Хейзера, Дж. Грэхама, Нэлтон, 1968; 5- реконструкция Дж. Грэхама, Джонсон, 1979 (по: [Gonzalez, 1997, р. 80]).

Рис. 57. Монумент 19. Ла-Вента. Правитель или жрец в ритуальном шлеме (головном уборе) в кольцах огромного змея. Одно из первых изображений пернатого змея а мезоамериканском искусстве (по: [The Oimec World…, 1995, p. 87]).

Прежде чем перейти к наиболее сложному и важному комплексу ансамбля — комплексу А, кратко остановимся на других.

Комплексы D и I обозначают южную и северную оконечности ансамбля Ла-Венты. В комплексе D ок. 20 насыпей и несколько узких площадок между ними[223]. Часть насыпей в комплексе I была повреждена при прокладке взлетной полосы сотрудниками компании РЕМЕХ, начавшей в 1960-х гг. разработку нефтяных месторождений, поэтому их точное количество трудно установить. Эта же судьба постигла и часть каменных монументов, среди которых есть совершенно уникальные, например, монумент 19 (одно из первых изображений «пернатого змея» в Мезоамерике) (рис. 57) или монумент 20 (стилизованное изображение кита?). Рядом с комплексом I были найдены три колоссальных каменных головы, которые в древности составляли определенную смысловую композицию. Комплексы Б, G и Н также насчитывают по нескольку земляных сооружений и пока слабо изучены. Комплекс F является наиболее удаленным и его связь с ритуальным ансамблем еще предстоит выяснить.

Комплекс А можно без преувеличения назвать одним из удивительнейших чудес доколумбовой Америки. Он состоит из двух закрытых площадок и серии земляных насыпей, созданных в промежутке между 900–400 гг. до н. э.[224] Археологи, вслед за Ф. Дракером, Р. Хейзером и Р. Сквайром, предполагают, что комплекс был возведен за несколько этапов — фаз I–IV (Phases I–IV)[225]. Южная площадка прикрыта с юга пирамидой С-1, двумя длинными платформами А-4 и А-5 с запада и востока и округлой насыпью А-3 с севера. Северная площадка, в свою очередь, заключена в пространство между двумя небольшими подпрямоугольными насыпями A-1-D и А-1-Е с южной стороны, слегка вытянутыми в плане насыпями A-1-F и A-1-G с востока и запада и крупной насыпью А-2 с севера. Воссоздание первоначального облика этого сооружения также представляется проблематичным. Версия 1959 г. предполагает полусферическую форму[226], тогда как в публикации 1968 г. представлен пирамидальный ступенчато-ярусный вариант[227]. Пространство от южной стороны насыпи А-2 до насыпей А-1-D и А-1-Е было ограждено изгородью из массивных, вертикально установленных базальтовых столбов-колонн (рис. 58, 59).

Рис. 58. Центральная часть памятника Ла-Вента (комплексы А и С). Один из вариантов реконструкции (по: [Weaver 1972, р.52])

Рис. 59. Реконструкция центральной части памятника Ла-Вента (комплексы А и С) (по: [Coe 1984, р.82])

Практически все сооружения северной части комплекса А в большей или меньшей степени подверглись археологическим раскопкам. В южной части комплекса наиболее интенсивно траншеями и раскопами изучались лишь насыпи А-3 и А-5, тогда как насыпь А-4 осталась нетронутой.

Все наземные сооружения и многочисленные клады и тайники были расположены строителями комплекса строго симметрично относительно центральной оси юг-север[228]. В качестве строительных и отделочных материалов ольмекские мастера использовали базальт, известняковые плиты, высушенные на солнце кирпичи, обломки серпентина, а также широкий диапазон разноокрашенных песков и глин красного, желтого, белого, голубоватого, оливкового, розового, пурпурного, серого, оранжевого и коричного оттенков. Глины в основном использовались для покрытия насыпей, пески — для поверхности площадок и заполнения полостей.

Яркой особенностью Ла-Венты являются клады и тайники. Только в пределах комплекса А их найдено более 50-ти. Ф. Дракер и его коллеги разделили их на три категории: крупные (массивные) тайники (Massive Offerings), мозаичные выкладки (Mosaic Masks) и небольшие посвятительные клады (Small Dedicatory Caches). Массивные тайники (а их насчитывают пять) помещались в большие котлованы, которые затем наполнялись последовательными слоями серпентиновых блоков глин.

Наиболее показателен в этом смысле комплекс, состоящий из массивного тайника I (Massive Offering I) и мозаичной выкладки I. В прямоугольный котлован со сторонами 23 и 1 м было уложено 28 слоев серпентиновых блоков с заполнением глинами голубого и оливкового цвета. Приблизительный вес блоков составляет более 1 000 т. Поверх этой «платформы» была выложена однослойная гигантская мозаика (4,8 х 4,4 м) из 485 зеленых серпентиновых блоков на фоне оливково-желтой глины. Наиболее эффектная интерпретация этой мозаики — стилизованное изображение ягуара, маска бога-ягуара. Поверх этой «маски» в слое из крапчатой розовой глины был уложен посвятительный клад из тщательно отполированных жадеитовых и серпентиновых кельтов, организованных в крестообразную композицию и небольшое гематитовое зеркало[229]. Удивительно то, что создание и консервация мозаичных выкладок происходили в рамках одного (возможно, однодневного) ритуала (единовременного акта, специальной церемонии) и они никогда не экспонировались для всеобщего обозрения (рис. 60, 61).

Рис. 60. Мозаичная выкладка I. Ла-Вента. Именно этот комплекс рассматривался многими исследователями как стилизованное изображение (маска) ягуара (по: [Drucker, 1952, р. 57]).

Рис. 61. Мозаичная выкладка N. Южная оконечность насыпи А-3. Ла-Вента (по: [Drucker, 1952, р. 74)).

В других посвятительных кладах археологами были найдены фигурки[230], бусы, украшения, керамические сосуды и другие изделия из жадеита, серпентина, гематита и обсидиана (рис. 62–64).

В отличие от Ла-Венты в Сан-Лоренсо такого обилия кладов и тайников с жадеитовыми и серпентиновыми предметами найдено не было. Самый крупный из кладов в Сан-Лоренсо насчитывал всего семь кельтов, несколько фрагментированных сосудов и мелких изделий типа бусин и бляшек[231].

Рис. 62. Посвятительные клады из кельтов. Ла-Вента. 1 — клад 2; 2- клад 2А (по: [Drucker, Heizer, Squier, 1959, fig. 33]).

Рис. 63. Основные типы керамической посуды. Ла-Вента (по: [Drucker, 1952, р. 108]).

Рис. 64. Форма и орнаментика сосудов Ла-Вента (по: [Drucker, 1952, р. 123]).

Рис. 65. Раскопки гробницы А. Ла-Вента (no: [Stirling, 1943, PI. 48]).

Пять сооружений в комплексе А были идентифицированы как погребальные. Костные останки практически полностью разложились в кислотных грунтах Ла-Венты, но большинство археологов склонны считать их именно погребениями, а не кладами[232]. Четыре из погребений находились в специальных погребальных камерах. Два (Tombs А и Е) — в гробницах из базальтовых колонн, одно (Tomb В, Monument 6) — в песчаниковом «саркофаге с крышкой», одно (Tomb С) — в небольшом «склепе» из каменных плит. Погребение D было просто опущено в грунт. Все погребения располагались на центральной оси комплекса А и были возведены, по мнению большинства специалистов, в последнюю фазу строительства в Ла-Венте — четвертую.

Пол гробницы А был покрыт слоем охры. В нем сохранились останки двух погребенных (судя по остаткам зубов, — молодых людей или даже подростков) в сопровождении жадеитовых фигурок, статуэтки сидящей женщины с миниатюрным гематитовым зеркалом на груди, а также ушные украшения и крупное полированное зеркало. Процедура погребения завершилась заполнением пространства гробницы красно-оранжевой глиной и возведением над ней насыпи А-2 (рис. 65–68).

Рис. 66. Раскопки в Ла-Венте, 1955 г. Комплекс А. Разборка траншеи, ведущей к усыпальнице из базальтовых колонн (по: [Вегпа! 1969]).

Рис. 67. Усыпальница из базальтовых колонн (гробница А), Перенесена в историко-археологический парк в г. Виллья-Эрмоса. Штат Табаско (по: [Bernаl, 1969, PI. 6]).

Рис. 68. Жадеитовые и серпентиновые изделия. Гробница А. Ла-Вента (по: [The Olmec World…, 1995, p. 18]).

---------

Зеркала

В древних мезоамериканских культурах зеркала, изготовленные из различных материалов, присутствуют начиная с формативного периода.

Рис. XIII. Зеркала. 1 — жадеитовая фигурка женщины с зеркалом из Гробницы А в Ла-Венте (фигурка покрыта красной краской, символизирующей кровь, или жизнь, высота 8 см); 2 — ильменитовое зеркало из клада № 11 (Ла-Вента); 3 — магнетитовое зеркало из клада № 9 (Ла-Вента) (по: [Drucker, Heizer, Squier, 1959, p. 180]).

Так, в ольмекских центрах найдено значительное количество зеркал, выполненных из цельных кусков гематита, магнетита и ильменита. Они отличаются исключительно тщательной полировкой и вогнутой поверхностью, которая частично искажает отражение. Зеркала присутствуют на целом ряде ольмекских стел, монументов, керамических изделиях и фигурках из жадеита и серпентина (рис. XIII). Ряд археологов предполагают, что вогнутые (фокусные) ольмекские зеркала могли также использоваться и для получения огня во время ритуалов и церемоний.

В позднейших культурах сапотеков, теотиуаканцев и майя зеркала обычно представляли собой мозаику из тщательно подобранных пластинок пирита, приклеиваемых на сланцевую или песчаниковую основу. Тольтеки для украшения зеркал также использовали бирюзу. Наивысшего уровня достигла технология изготовления зеркал у астеков, которые пользовались полированными зеркалами из обсидиана. Одно из центральных божеств астекского пантеона — темный владыка Тецкатлипока (Дымящееся Зеркало) — с помощью множества зеркал наблюдал за человеческими душами.

Большинство исследователей, допуская возможность косметического использования зеркал, единодушны в мнении, что в основном зеркала являлись символом определенного социального положения, а также инструментами для пророчеств и магии, будучи своеобразным порталом между различными мирами.

Современные индейцы уичоль в Западной Мексике называют зеркала «тропой для духов и предков».

-----------

Погребение В («в саркофаге») не содержало никаких останков или следов останков погребенного. Прямоугольный саркофаг с изображением морды ягуара с северного торца и деталей тела с восточной и западной сторон был найден в нескольких метрах к югу от гробницы А (рис. 69–71). В глинистом заполнении саркофага были обнаружены изделия из жадеита и серпентина (фигурка, две ушных катушки, подвески в виде клыков ягуара).

Рис. 69. Расположение гробниц А, Е и В. Комплекс А. Ла-Вента. 1 — вид сбоку; 2- вид сверху (по: [Drucker, 1952, р. 24]).

Рис. 70. Раскопки гробницы В (саркофаг с крышкой). Ла-Вента (по: [Bemal, 1969, PI. 35]).

Рис. 71. Гробница В. Ла-Вента. Каменный саркофаг в виде Ольмекского Дракона (no: [The Olmec World…, 1995, p. 35]).

Гробница Е располагалась между гробницами А и В. Под перекрытием из нескольких базальтовых колонн в заполнении из красной глины было найдено 108 жадеитовых кельтов, в т. ч. и совершенно уникальный — из светло-зеленого материала, с гравировкой, дополнительно выделенной красным гематитом. Гравировка изображает традиционного ольмекского ягуароподобного персонажа. Вместе с кельтами в гробнице находились ушные украшения, ожерелье и другие предметы из жадеита, порядок расположения которых соответствует с возможным положением тела. Однако и в этом случае никаких останков погребенного не зафиксировано.

Весьма примечательна гробница С — прямоугольный «склеп» из песчаниковых плит, находившийся под насыпью А-3 (рис. 72, 73). Погребальный набор состоял из трех сосудов, призматического нуклеуса из обсидиана с изящной гравировкой, нескольких фрагментов горного хрусталя и значительного количества жадеитовых и серпентиновых изделий (37 кельтов, два ушных украшения, крупная жадеитовая бусина или подвеска, фигурка и 110 мелких жадеитовых бляшек, нашитых, возможно, на саван или одежду) (рис. 74, 75). Судя по богатству погребального сопровождения. оно могло принадлежать только представителю элиты.

Рис. 72. Раскопки гробницы С. Ла-Вента (по: [Stirling, Stewart, 1943, p. 325]).

Рис. 73. Находки из гробницы С. Ла-Вента. 1 — изделие из жадеита; 2 — обсидиановый нуклеус с гравировкой; 3 — жадеитовая фигурка; 4 — ушные катушки из жадеита. Вдоль стен гробницы были расположены многочисленные выкладки из кельтов (по: [Drucker, 1952, р. 69]).

Рис. 74. Украшения из жадеита и обсидиана. Гробница С. Ла-Вента (по: [Drucker.1952, fig. 12]).

Рис. 75. Полиэдрический («многогранный») обсидиановый нуклеус с гравировкой в виде хищной птицы. Гробница С. Ла-Вента (по: [Diehl, 2004, р. 102]).

Единственное погребение без конструкции (и единственное, чуть смещенное с центральной оси комплекса А на запад) — погребение D — интерпретировано В. Виделем по набору артефактов недалеко от северной оконечности насыпи А-3. В охристом заполнении были найдены жадеитовые ушные катушки, подвеска, керамический сосуд, две цилиндрические жадеитовые бусины и диск из того же материала. Предметы располагались так, как будто они украшали голову покойного[233].

----------

Обсидиан[234]

Вулканическое стекло — обсидиан широко распространен в областях с активной вулканической деятельностью. В доколумбовой Мезоамерике этот вид неорганического сырья сыграл исключительно важную роль не только в развитии высокотехнологичных приемов обработки и изготовления орудий труда, но и в расцвете торгово-обменных отношений, а также в возникновении и обособлении социальных групп: специалистов по добыче сырья, специалистов по производству различных изделий и украшений, торговцев, перекупщиков и др.

Рис. XIV, Обсидиановые нуклеусы для получения призматических пластин. Трес-Сапотес (по: [Hester, Jack, Heizer, 1971, p. 117]).

Одним из выдающихся достижений древних мастеров была техника получения тонких и острых лезвий — призматических пластин, которые с помощью специальных приспособлений скалывались с нуклеусов. Нуклеусу в процессе предварительной подготовки придавалась форма практически правильного конуса (рис. XIV). Нуклеус неподвижно закреплялся в портативных блоках или зажимался между ступней мастера, который с помощью специального инструмента — «отжимника» — направленным импульсом снимал пластины с боковых сторон нуклеуса. Опытный мастер мог за короткий промежуток времени получить до 80-100 пластин-лезвий с одного нуклеуса.

Впервые подобная техника изготовления пластин появляется в Мезоамерике ок. 3,5 тыс. л. н. и к концу формативного периода практически полностью вытесняет более примитивную технику — отщеповую.

Применение пластинчатой техники методом отжима совершенствуется в культурах классического и постклассического периодов, размеры пластин в некоторых случаях достигают 30–35 см. Обсидиановые мечи и секиры составляли основу вооружения многих армий ко времени начала конкисты. По данным испанских конкистадоров обсидиановым мечом можно было одним ударом отрубить голову лошади.

На производстве обсидиановых пластин в Теотиуакане и Туле специализировались целые кварталы ремесленников. Особенно ценился обсидиан редкого зеленого цвета из месторождения Пачука недалеко от Теотиуакана.

Еще большего совершенства достигли мезоамериканские мастера при изготовлении из обсидиана декоративных предметов и украшений: полированных сосудов и зеркал, тончайших подвесок и ушных колец, ретушированных фигурок-амулетов и целых скульптурных композиций — изображений богов и фантастических существ.

------

Следует отметить, что в отличие от Ла-Венты в Сан-Лоренсо археологи не нашли следов погребальных сооружений или самих погребений.

Ла-Вента обладает уникальным набором произведений ольмекской монументальной скульптуры — на сегодняшний день известно ок. 90 целых и фрагментированных монументов. Как и в Сан-Лоренсо, здесь были найдены четыре колоссальные головы, семь тронов-алтарей, трехмерные и плоскостные изображения (стелы) (рис. 76–83). По количеству последних Ла-Вента значительно превосходит Сан-Лоренсо[235].

Рис. 76. Прорисовка фронтальной стороны алтаря 4. Ла-Вента (по: [The Olmec World…, 1995, p. 40]).

Рис. 77. Изображение на боковой стороне трона-алтаря 5. Ла-Вента. Ягуароподобные младенцы на руках у жрецов, совершающих жертвоприношение (?). Высота монумента 154 см (по: [Covarrubias, 1957, р. 66]).

Рис. 78. Изображение ольмекского правителя в окружении шести персонажей, являющихся богами-покровителями или предками. Стела 2. Ла-Вента. Высота 426 см. 1-общий вид; 2- прорисовка (по: [Drucker, 1952, р. 174]).

Рис. 79. Монумент 20. Ла-Вента. Высота 195 см. Был вывернут из грунта и поврежден бульдозером во время строительства взлетной полосы. По мнению специалистов, может изображать кита или другое морское животное (по: [Drucker, Heizer, Squier, 1959, p. 201]).

Рис. 80. Поврежденное скульптурное изображение сидящего со скрещенными ногами человека. Монумент 23. Ла-Вента. Особый статус персонажа подчеркнут крупным зеркалом на груди (по: [Drucker, Heizer, Squier, 1959, p. 203]).

Каково назначение комплекса А и всей центральной части ансамбля Ла-Венты? Почему ольмеки вложили в него столько инженерной выдумки, сил и ценнейших произведений искусства? Существовал ли изначальный план последовательного создания тайников и кладов и возведения земляных насыпей? Составлял ли комплекс А единую смысловую и ритуальную систему с другими комплексами? Соответствуют ли в действительности комплексы, выделенные археологами, различным частям ансамбля древнеольмекской столицы? Эти и многие другие вопросы пока не имеют окончательных ответов. Однако нет недостатка в интересных и аргументированных версиях. Все они в качестве основы для интерпретации используют понятие «священного ландшафта» (sacred landscape) и идею воспроизведения в этом ландшафте представлений о создании мира, его стихиях (земле, воде, громе и молнии) и их взаимосвязи.

Рис. 81. Стилизованное изображение маски ягуара. Монумент 15. Ла-Вента (по: [Covarrubias, 1957, р. 52]).

Например, согласно Д. Гроуву, центральная часть Ла-Венты делится на две части по линии пирамиды С-1. В южном секторе («секторе жизни») происходили массовые публичные церемонии, в которых определенную роль играли расставленные там скульптуры, стелы и монументы. Северный сектор («сектор смерти») был местом усыпальниц элиты и посвятительных даров предкам. Пирамида С-1 играла в этой системе роль «портала» при переходе из одного ритуального контекста в другой [236].

Рис. 82. Стела 3. Ла-Вента. 1 — прорисовка сохранившегося изображения; 2 — возможная реконструкция. На стеле запечатлена встреча двух представителей ольмекской элиты в богатых одеждах и головных уборах. Правый персонаж за характерную форму носа получил прозвище «дядя Сэм». Как минимум шесть дополнительных участников (меньших размеров) присутствуют в качестве второстепенных персонажей (по: [Сое, 1968, р. 59]).

Рис. 83. Прорисовка изображения на монументе 13. Ла-Вента. Диаметр монумента ок. 80 см. Изображение ступни — символ путешествия (по: [Drucker, 1952, р. 203]).

К. Рейли видит разделительную черту в ансамбле Ла-Венты на уровне площадки В (Plaza В). Пирамида С-1, но его версии, входит в состав трехмерной модели ольмекского мира и, по аналогии с мифологией майя, символизирует собой «первоначальную Гору, источник маиса, питьевой воды и место создания первых людей…»[237].

По мнению К. Рейли, предназначенная лишь для избранного круга лиц северная часть комплекса А представляла микромодель Космоса, где Родоначальник в процессе творения сущего создал Мировое Древо. Здесь представители ольмекской элиты соприкасались со сверхъестественными силами. Массивные тайники (голубовато-зеленый цвет) символизировали собой Первоначальный океан, на поверхности которого плавал бог земли, воды и плодородия. Его символом были мозаичные выкладки. В гробнице под насыпью А-2 был захоронен видный ольмекский правитель[238], и после физической смерти продолжавший осуществлять связь между мирами.

Рис. 84. Система наземных и подземных комплексов. Ла-Вента. 1 — слои глиняных кирпичей; 2 — слои глины; 3 — крестообразная выкладка из кельтов; 4 — магнетитовое зеркало; 5 — слой глины оливкового цвета; 6 — мозаичная выкладка (маска); 7 — слой глины оливкового цвета; 8-28 слоев кирпичей и глины оливкового и голубого цветов (по: [Evans, 2004, р. 177]).

К. Тейт на основании орнаментальных и мифологических параллелей с мексиканскими индейцами михе усматривает в комплексах, тайниках pi кладах Ла-Венты, и прежде всего в комплексе А. многомерную и многоуровневую систему поклонения силам природы и основным стихиям ольмекского мира — земле, морю и дождю/грому (рис. 84)[239].

Как и Сан-Лоренсо, в зените своего могущества Ла-Вента была церемониальным центром (и политической столицей?) обширной зоны, связывающей континентальную часть с морским побережьем. Экономическим фундаментом столицы были многочисленные средние и мелкие земледельческие и промысловые поселения по берегам проток и на островках между рукавами рек. У. Ф. Раст предлагает трехуровневую систему ольмекских памятников: на верхней ступени находится Ла-Вента[240]. второй уровень составляют средние по размерам поселения с одной-двумя крупными насыпями в центральной части, а третий — мелкие поселки без крупных насыпей[241].

К настоящему времени стационарные исследования производились лишь на памятниках Сан-Андрес и Исла-Алор (Islа Alor) — поселениях среднего уровня. В Сан-Андрес были найдены предметы роскоши (изящная посуда, фигурки, украшения, кельты), принадлежавшие местной элите, а также многочисленные свидетельства разнообразной хозяйственной и промысловой деятельности ольмеков — земледелия, рыболовства, охоты, собирательства. Раскопки в Исла-Алор добавили информации об изготовлении инструментов из камня (шлифованные орудия) и обсидиана (пластинки, ретушированные отщепы).

Как мы уже знаем, в зоне Сан-Лоренсо среди разнообразных по своему функциональному назначению памятников были и места культового характера, объекты паломничества и специальных посвятительных приношений. Такими пунктами для Сан-Лоренсо были Эль-Манати и Ла-Мерсед — источники у подножия холмов. Случайная находка рыбаками сотен (а возможно, и тысяч) изделий из жадеита и серпентина в реке недалеко от Рио Пескуэро (Аройо Пескуэро) в 1969 г. была сделана, вероятно, на месте аналогичного памятника, посещавшегося пилигримами из Ла-Венты[242].

Между V и IV вв. до н. э. происходит окончательное угасание крупных ольмекских центров. К этому времени относится окончание фазы IV в Ла-Венте и фазы Палангана в Сан-Лоренсо. Обширные районы, населенные земледельцами и рыболовами, обезлюдели на многие столетия, а в некоторых случаях (например, в Ла-Венте) до второй половины XIX — начала XX в.

В чем причина такого запустения ранее процветавшей территории? Чем объяснить такую катастрофическую депопуляцию? Специалисты по ольмекской археологии считают, что это произошло в силу двух мощных факторов — критических изменений экологической обстановки и антропогенного воздействия. Динамичное развитие гидросистемы привело к изменению русла основных рек сначала в зоне Сан-Лоренсо, а через несколько веков и в зоне Ла-Венты[243]. Это серьезно изменило топографию местности и драматическим образом повлияло на основу ольмекской экономики — земледелие, основанное на плодородии почв, обогащенных илом. С другой стороны, критической фазы могло достигнуть истощение земель, включенных в систему подсечно-огневого земледелия. К этим неблагоприятным обстоятельствам следует добавить негативное воздействие на сельскохозяйственные угодья вулканического пепла при извержении вулканов. Экономическая нестабильность пагубным образом могла отразиться на отлаженной системе торговли и межрегиональных связей и привести, в конечном счете, к острым социальным конфликтам и радикальным демографическим изменениям.

Тем не менее с упадком Ла-Венты ольмекская культура не прекращает своего существования в районе Мексиканского залива. Последний (эпиольмекский) период в ее истории связан с третьим крупным ольмекским центром — Трес-Сапотес.

2.4. Трес-Сапотес

Памятник, известный археологам как Трес-Сапотес, расположен в западной части предгорий небольшого массива Тустла вдоль берегов ручья Арройо Уеапан. Комфортная экологическая нища с плодородными землями, оптимальный баланс осадков (1 900 мм в год) и среднегодовой температуры предопределили раннее возникновение и развитие здесь земледелия. К преимуществам этого микрорайона (примерно 11x4 км) следует также отнести богатый состав флоры и фауны (возможности охоты, рыболовства и собирательства), минеральные ресурсы (качественная глина, базальт) и гидросистему, связывавшую Арройо Уеапан с другими реками в бассейне р. Папалоапан. Эти преимущества самым положительным образом сказались на относительно высокой плотности населения, и поэтому мы находим практически непрерывную последовательность местных археологических культур вплоть до начала Конкисты.

Трес-Сапотес — памятник, с которого, с одной стороны, фактически и начиналась история изучения ольмекских древностей[244], с другой стороны — это памятник, на котором собственно ольмекский компонент не составляет основного археологического контекста.

Новейший этап исследований в Трес-Сапотес связан с комплексным проектом RATZ (Recorrido Arqueologico de Tres Zapotes) под руководством Кристофера Пула (Университет Кентакки, США), осуществленным в 1995–1997 гг.[245]

В ходе детальной инструментальной съемки и поверхностных сборов было установлено, что археологические материалы встречаются на значительно большей площади, чем это считалось ранее, — ок. 450 га. С другой стороны, стало очевидно, что на этой площади в течение 1 500 лет существовал не один, а несколько населенных пунктов. Ольмекская часть памятника с возрастом 1200–1000 гг. до н. э. перекрыта более мощными слоями с материалами эпиольмекского и классического времени. В общей сложности на исследуемой территории было зафиксировано ок. 160 земляных насыпей, платформ и других сооружений искусственного происхождения. Насыпи концентрируются в три крупные комплекса-группы (Group 1–3). В Группе 1 выделяются четыре крупных насыпи, между которыми просматривается площадка 200 х 100 м. Небольшая насыпь в центре делит ее на две практически равные части (западную и восточную). Эта группа выделялась еще во время работ экспедиции М. Стирлинга в 1938–1939 гг. К. Вейант называл ее «группа головы» («Cabeza Group»), поскольку здесь и была найдена первая колоссальная голова[246].

Рис. 85. Стела С (нижняя часть). Трес-Сапотес (по: [Сое, 1984, р.77]).

Группа 2 расположена примерно в 1 км на восток от группы 1. Здесь также выделяется площадка, окруженная четырьмя насыпями. В западной оконечности площади находится самая высокая в Трес-Сапотес насыпь (насыпь 7) — «Loma Camila», достигающая 12 м в высоту. Вокруг центрального комплекса с площадкой располагаются и другие насыпи, в частности «Длинный маунд» (насыпь 9), вытянувшийся на 135 м при высоте ок. 7 м.

Группа 3 занимает участок, господствующий над всем памятником, в 1,2 км на северо-восток от группы 2. В ней выделяется несколько комплексов насыпей и площадок. Группа 3 примечательна еще и тем, что именно здесь с промежутком в 30 лет были найдены части знаменитой Стелы С (рис. 85). В ходе исследований 1995–1997 гг. здесь были обнаружено еще несколько фрагментов базальтовых стел и колонн.

Кроме этих основных групп, примерно в 700 м от основной зоны исследований находится еще одна группа насыпей, которую можно вслед за М. Стирлингом обозначить как группу 4. Еще две удаленные группы насыпей получили название Серро-Рабон и Нестепе (Cerro Rabon и Nestepe Group). По мнению авторов проекта, в истории Трес-Сапотес можно с определенностью выделить несколько культурных периодов. Наиболее ранняя керамика синхронна фазам Охочи и Бахио в Сан-Лорен-со и датируется возрастом 1500–1250 гг. до н. э. Ее количество незначительно. Еще один небольшой компонент составляют фрагменты сосудов, соответствующих типам «Calzadas Carved», «Limon Carved-Incise» и «Tatagapa Red», характерных для фаз Чичаррас и Сан-Лоренсо — 1250-900 гг. до н. э.[247]

Следующий период (900–400 гг. до н. э.), названный авторами фазой Трес-Сапотес, прослеживается по концентрации керамического материала в нескольких пунктах. По-прежнему, трудно с определенностью отнести к этому периоду какие-либо насыпи и иные искусственные сооружения[248]. Стилистически к этому периоду относят часть монументальной скульптуры — две колоссальных каменных головы (монументы А и Q), а также монументы Н, I, J и М. Однако пока нет доказательств того, что в данный период Трес-Сапотес был достаточно крупным центром, чтобы запечатлеть своих правителей в столь элитной скульптурной форме или чтобы обеспечить транспортировку таких крупных объектов.

Рис. 86. Стела А. Трес-Сапотес. Высота ок. 250 см (по: [Bernal, 1969, PI. 16]).

Рис. 87. Стела D. Трес-Сапотес. Высота 145 см. (по: [Bernal, 1969, PI. 16]).

Расцвет Трес-Сапотес приходится на следующий период (400 г. до н. э. — 100 г. н. э.), т. н. фазу Уеапан (Hueyapan phase). В это время центр занимает площадь ок. 500 га. К этому времени археологи относят значительную часть насыпей, каменных монументов и стел (включая Стелу С с датой 32 г. до н. э.) (рис. 86, 87). Именно в это время Трес-Сапотес становится наиболее крупным из известных нам сегодня эпиольмекских центров. Связано ли это только с благоприятной внутренней обстановкой, или на расцвет Трес-Сапотес повлиял приток населения с востока из района Ла-Венты?

Последний период (100–300 гг. н. э) носит название фазы Некстепетль (Nextepetl phase). В этом промежутке размеры памятника значительно сокращаются, его роль и значение в регионе как политического центра драматически снижаются. Ядром поселения остается группа Ранчито, но и она, по всей видимости, покидается обитателями после мощного извержения вулкана в конце фазы Некстепетль. Новый этап в истории Трес-Сапотес связан уже с классическим периодом.

В период наивысшего расцвета Трес-Сапотес был не единственным памятником эпиольмекского времени в районе гор Тустла. Только на территории между Трес-Сапотес и оз. Катемако на восток на площади в 400 км² археологами локализовано ок. 10 средних и более 40 мелких поселений эпиольмекского периода. В первую очередь надо упомянуть Бесуапан (Bezuapan) и Ла-Хойя (La Joya), где зафиксированы следы жилых построек из глины с хозяйственными ямами-хранилищами, обломками терочников, многочисленными керамическими изделиями и обсидиановыми инструментами, сырье для которых доставлялось от расположенных в 200–250 км источников. В Ла-Хойе под земляной насыпью удалось также обнаружить несколько погребений. Несомненный интерес вызывает крупный памятник с насыпями Эль-Пикайо (El Picayo) и многие другие еще не исследованные местонахождения[249].

Рис. 88. Стела 9. Серро-де-лас-Месас (по: [Stirling, 1943, р. 37]). Рис. 90. Стела из Серро-де-ла-Пьедра (по: [Bernal, 1969, р.148]).

Рис. 89. Стела из Альварадо (или, возможно, из Серо-де-ла-Пьедра). Высота ок. 370 см (по: [Bernal, 1969, р. 63]).

На рубеже 200–250 гг. и. э. эпиольмекская культура на территории штата Веракрус сменяется новой культурой, относящейся уже к классическому периоду (Classic Veracruz). Новыми центрами становятся Серро-де-лас-Месас (рис. 88), а позднее — Матакапан (Matacapan) в районе оз. Катемако. Появляются новые скульптурные стили и керамические традиции, но характер этих изменений (импульсы извне или трансформация на местной основе) еще предстоит выяснить. Одиночные каменные стелы и монументы, а также земляные насыпи и керамика ольмекоидного типа известны также по находкам из Серро-де-ла Пьед-ра (рис. 89, 90), Эль-Мезон и позднее — в Эль-Вьехон[244].

2.5. Религиозная система древних ольмеков

Проблема реконструкции религиозной системы является одной из наиболее сложных для всей ольмекской археологии, поскольку ольмеки не оставили после себя письменных источников. Многочисленные имеющиеся факты — произведения монументальной скульптуры и искусство малых форм, архитектурные ансамбли, клады и тайники — не говорят сами за себя, а требуют аргументированной интерпретации.

Структурно любой культ (в т. ч. и ольмекский) представлен несколькими составляющими: 1) божествами или сверхъестественными силами, которые являются предметами культа; 2) космологией, объясняющей происхождение мира и его систему; 3) ритуалами и церемониями, отражающими эту космологию; 4) служителями культа, регулирующими и отправляющими церемонии и ритуалы; 5) местом отправления культа (ритуальными сооружениями, храмами, святилищами, священными элементами ландшафта); 6) атрибутикой культа (жреческими аксессуарами, украшениями, амулетами, ритуальными приношениями и др.).

В случае с ольмекской культурой основными путями интерпретации религиозной системы являются иконографический анализ скульптуры и произведений искусства, данные о религиозных системах цивилизаций майя и астеков, известных нам по письменным источникам и описаниям очевидцев, а также этнографические параллели с религиозной практикой мезоамериканских индейцев.

Среди множества интересных и, порой, парадоксальных интерпретаций ольмекской религии выделяется т. н. «гипотеза преемственности» — представление о том, что все мезоамериканские культуры имеют общую базу, некий комплекс представлений о мироздании, в различной форме устойчиво проявляющийся во все периоды доколумбовой истории региона и сохранившийся в трансформированном виде и после колонизации[251]. По мнению одного из признанных экспертов в этой области — П. Йоралемона, «существует базовая религиозная система, общая для всех мезоамериканских народов. Эта система сформировалась задолго до того, как получила монументальное воплощение в ольмекском искусстве, и существовала долгое время после завоевания испанскими конкистадорами основных политических и религиозных центров Нового Света…»[252].

Этот подход был блестяще продемонстрирован еще М. Коваррубиасом при анализе эволюции изображений божеств воды и дождя[253], а затем в целой серии исследований по иконографии ольмекского искусства и его параллелях с аналогичными образами в религиозных системах майя и астеков, а также в эпических произведениях типа «Пополь-Вух»[254]. При небольших оговорках (сходные символы в разных по времени культурах не всегда обозначают одно и то же) именно этот путь наиболее эффективен и перспективен.

П. Йоралемон выделяет три традиции, характерные, по его мнению, для ольмекской религиозной системы:

— шаманизм как наиболее древнюю из традиций, основанную на трехмерном вертикальном подразделении мира на верхний, средний и нижний, представлении о четырех сторонах света и центральной оси в виде мирового древа, горы или иного вертикального символа, особой роли шамана как посредника между сверхъестественными силами, мирами, предками и людьми;

— земледельческие культы, направленные на поддержание плодородия и обращенные к астрономическим объектам (солнцу, луне, планетам, созвездиям), а также мирослагающим стихиям (огню, воде, земле) и значимым элементам ландшафта (горам, скалам, водопадам, источникам, рекам, пещерам и др.);

— культ правителя в виде системы представлений, направленных на ритуализацию исключительного положения, происхождения, способностей и прерогатив лидера. Этот статус подчеркивается и многократно тиражируется в церемониях, мелких произведениях искусства и монументальной скульптуре[255].

---------

Шаманизм в Мезоамерике

Рис. XV. Керамическая фигурка оборотня {получеловека-полускелета). Ла-Вента (по: [Saunders, 1989, р. 65]).

Шаманизм — форма религиозных представлений, в центре которой фигура шамана, избранного посредника между миром простых людей и миром духов и предков.

Шаман демонстрирует свои способности целительства, предсказания и общения с духами в состоянии «экстатического транса», вызванного снами-видениями, болевым или психическим стрессами, под влиянием наркотических и галлюциногенных препаратов, а также ритмичной музыки и танцев.

Шаманом может быть мужчина или женщина, отличающиеся выдающимися способностями, которые проявляются с раннего детства, а также индивидуумы, которым «сила» передается по наследству или в результате специального ритуала.

Шаманизм до сих практикуется у ряда народов Мексики и Центральной Америки, а в доколумбовый период являлся, по мнению специалистов, «базовой религией» в подавляющем большинстве культур и цивилизаций;

В Америке шаманы традиционно используют наркотические вещества для связи с миром духов. Эта традиция прослеживается с палеоиндейского периода. Наиболее ранние ее свидетельства (ок. 10,5 тыс. л. н.) найдены в виде тайников с семенами Sophora secundiflora на памятниках т. н. Пустынной культуры (Desert Culture) в Северной аридной зоне. Семена исключительно токсичны, а в малых (контролируемых) дозах вызывают сильные галлюцинации. Пейот, растение из семейства кактусов, известен как источник наркотических средств уже ок. 7 тыс. лет.

Есть указания на то, что и ольмекские шаманы могли пользоваться наркотическими препаратами в своей практике: в ольмекском центре Сан-Лоренсо были найдены кости морской жабы (Bufo marinus), из желез которой извлекают сильно действующие галлюциногены.

Судя по многочисленным изображениям в глине и камне, относящимся к формативному периоду, служители культа — шаманы рассматривались как воплощения мистических сил, зооморфных и тотемных предков (рис. XV).

---------

Возможно, что в роли такого правителя у ольмеков выступал лидер, обладающий одновременно высшими ритуальными и политическими полномочиями, — царь-жрец, царь-шаман.

Каков же был ольмекский пантеон? Поклонялись ли ольмеки определенным божествам или природным стихиям, представленным несколькими персонажами? Есть ли возможность проследить по скульптурным изображениям и стелам, изделиям из жадеита и серпентина, керамики и дерева устойчивые наборы атрибутов того или иного персонажа?

Многие исследователи обращали внимание на то, что ольмекское искусство наполнено изображениями фантастических (не присутствующих в природе) существ, а также образами, сочетающими в себе признаки нескольких представителей животного мира, таких, как ягуар, кайман, жаба, акула, птица, змея, паук, и др. Их существование в ирреальном мире и способность влиять на мир реальный является предметом веры. Присутствие нескольких персонажей в одной сцене или в одной композиции на одном предмете подчеркивает их самостоятельность и значимость, а также определенное разделение «функций». Тогда сам предмет (артефакт) может сыграть роль своеобразного ключа к решению проблемы.

------------

Крокодилы

Несмотря на то что большинством специалистов ведущая роль в ольмекском пантеоне и изобразительном искусстве отводится ягуару, совершенно очевидно и наличие других, не менее ярких образов. В первую очередь, это представители водной стихии, грозные хозяева рек, проток и лагун — крокодилы и кайманы.

Исторически на территории Мезоамерики обитали три вида этих животных — Crocodylus moreletii, Crocodylus acutus и Caiman crocodylus fuscus.

C. moreletii, несмотря на небольшие размеры (1–1,5 м), исключительно агрессивен по отношению к человеку, С. acutus значительно крупнее (в среднем по 3–4 м, а отдельные экземпляры достигают 7 м) и мощнее. Он способен заплывать в океан на расстояние до полукилометра от берега. Перед нападением на животных или человека делает глубокий нырок. Неприятно и громко «рычит» во время спаривания. Исключительно опасен в состоянии голода, при защите своей территории или потомства. С. с. fuscus не превышает 1,2–1,75 м в длину и менее агрессивен. Естественно, что ареалы их обитания сильно сократились со времени формативного периода. С. moreletii сегодня близок к исчезновению, нет также недавних свидетельств присутствия С. acutus и С. с. fuscus на атлантическом побережье Мексики.

Рис. XVI. Изображение крокодила в виде Мирового дерева на одной из стел. Ицапа (по: [The Olmec World…, 1995, p. 111]).

В скульптуре, пластике и орнаментике ольмеков много элементов, указывающих на крокодила, — скрещенные зубы, вывернутые губы, пальцевидные конечности и др. Некоторые усматривают аналогии крокодильего панциря или чешуи змеи в многослойных выкладках из плиток серпентина в Ла-Венте.

Одна из смелых гипотез — гипотеза о том, что остатки набольших искусственных водоемов (прудов) и системы отвода воды в Сан-Лоренсо свидетельствуют о разведении в этом центре крокодилов для употребления в пищу и для торговли. Части их тел и скелета служили важными предметами торговли, а также играли роль статусных и ритуальных символов.

Яркие образцы искусства с изображением крокодила в рамках формативного периода известны по всей Мезоамерике. Наиболее эффектные — фигура сидящего человека с наброшенной на плечи шкурой крокодила из Атлиуауана (штат Морелос) и изображение крокодила на стеле 25 в Ицапе (штат Чиапас). В мезоамериканской мифологии (в частности, у майя) в качестве животных, поддерживающих наш мир выступали именно крокодилы.

Среди интересных исследований по этой теме — статьи М. Хелмс «Игуаны и крокодилы в мифологии и иконографии тропической Америки», Д. Латрапа «Подарки каймана» и Д. Палстона «Люди каймана и крокодила» и др.[256]

—------

Одним из таких ключей, по мнению ряда специалистов, является знаменитая фигура из Лас-Лимас. По мнению М. Ко, ягауроподобный младенец на руках сидящего человека и четыре изображения (эмблемы) сверхъестественных существ, нанесенные в стиле татуировки на его плечах и ногах, являются своеобразным «Ольмекским Пятикнижием», одним из древнейших изображений ольмекских божеств (рис. 91, 92)[257].

Развивая эту гипотезу, П. Йоралемон предложил свою интерпретацию ольмекского пантеона и выделил восемь, по его мнению, основных божеств, сочетающих антропоморфные и зооморфные черты:

— Ольмекский Дракон (Olmec Dragon) — символ ольмекской элиты, чудовище с чертами крокодила, хищной птицы, ягуара, змеи и человека;

— Чудовищная птица (Olmec Bird Monster), полуорел-полурептилия;

— Чудовищная рыба (Fish Monster) с чертами акулы;

— Бог с повязкой на глазах (Banded-Eye God);

— Бог воды (Water God);

— Кукурузный бог (Maize God);

— Ягуар-оборотень (Were-Jaguar);

— Пернатый Змей (Feathered Serpent), похожий на гремучую змею с перьями[258].

Рис. 91. Скульптура из Лас-Лимас. Прорисовка (по: [The Olmec World…, 1995, р. 161]).

Ольмекский Дракон, Чудовищная птица и Чудовищная рыба составляют три части космоса — крокодилоподобное Вселенское чудовище (Earth Monster), которое плавает на поверхности океана (нижнего мира).

Рис. 92. Серпентиновая статуэтка, найденная в штате Чиапас. Известна как «Молодой Владыка», или «Стройняшка» (Slim). В руках у персонажа — символы власти, тело покрыто узорами (татуировкой?) с изображением божеств (по: [The Olmec World…, 1995, p. 280]).

Рис, 93. Изображение правителя или шамана с огромной змеей. Высота 70 см. Монумент 47. Сан-Лоренсо (no; [Diehl, 2004, р. 107]).

Представляется, что эта восьмерка — не окончательная интерпретация, а лишь более четкая конкретизация. Новые находки могут внести в нее значительные изменения, уменьшить или же, наоборот, увеличить число божеств в загадочном ольмекском пантеоне[259].

Часть специалистов настаивали и продолжают настаивать на особой роли ягуара (Бога-Ягуара) в ольмекской религии и мифологии, указывая на традицию связи правящей элиты с животными, на серию изображений[260], которые можно интерпретировать как акт совокупления монстра-ягуара с женщиной, на символическую связь ягуара с водной стихией (реками, протоками, водопадами). Есть интересные исследования, посвященные образам змеи (рис. 93), жабы и крокодила[261].

2.6. Основные виды и темы ольмекского искусства

Необычному и яркому ольмекскому искусству посвящена, несомненно, наибольшая часть публикаций по ольмекской проблематике — сотни статей и докладов на конференциях, десятки диссертационных исследований, монографические работы, красочные альбомы и каталоги выставок в крупнейших музеях Америки и Европы.

Шедевры ольмекского искусства, как и столетие назад, привлекают новых и новых специалистов и открывают интереснейшие перспективы для интерпретации ольмекских художественных образов, мифологии и ритуала. В то же время исследователи искусства встречаются с рядом серьезных проблем объективного и субъективного характера.

Во-первых, ольмекские мастера использовали в своей работе самые различные материалы — глину, дерево, каучук, раковины, кость, рог, волокна, перья, шкуры, около полутора десятков сортов камня и вулканического стекла (обсидиана). К сожалению, кислотные почвы района не сохранили подавляющую часть изделий из органических материалов, в т. ч. и наиболее ранних — исключительно важных для изучения истоков ольмекского искусства и зарождения неповторимого «ольмекского стиля».

Во-вторых, значительная часть ценных изделий из жадеита и серпентина, полых фигурок из белой глины, изящных ритуальных сосудов стала добычей грабителей и осела в частных коллекциях. Те из них, что в той или иной степени доступны специалистам, практически всегда лишены точной информации о месте и археологическом контексте находки[262]. Это существенно осложняет анализ и интерпретацию артефактов. Более того, спрос на «ольмекский стиль» породил многочисленные, порой весьма искусные, подделки и копии, практически не отличимые от оригиналов.

В-третьих, многие произведения монументальной скульптуры — колоссальные каменные головы, стелы, алтари-троны — были найдены не in situ, а в перемещенном, фрагментированном или захороненном состоянии в силу естественных причин или в результате деятельности человека. Например, значительная часть наиболее выразительных скульптур стала известна ученым после случайных находок местных жителей, которые извлекали их из земли и разрушали контекст. Это во многих случаях не позволяет определить, каково было изначальное положение конкретного монумента, его смысловую (тематическую) связь с соседними монументами и роль в ансамбле всего памятника.

В-четвертых, очень серьезной проблемой является датировка изделий. Прямых методов датирования базальта, жадеита или серпентина пока не существует. Речь идет о датировке комплекса, в котором находился тот или иной предмет искусства. Каменные монументы, обнаруженные у земляной насыпи, могли быть помещены туда в самые разные периоды строительства и существования насыпи, а жадеитовые украшения, найденные в гробнице, могли быть изготовлены за несколько десятилетий до погребения. Особенно сложно датировать импортные изделия, попавшие из Ольмана в более или менее отдаленные районы Мезоамерики.

Рис. 94. Идол из Сан-Мартин-Пахиапан. Рисунок М. Коваррубиаса (по: [Bernal, 1969, PI. 25]).

Традиционно все ольмекские произведения искусства подразделяются на две категории: монументальная скульптура[263] и малые (портативные) формы. В настоящее время известно ок. 250 каменных ольмекских монументов. Видный в этой области специалист Б. де Ла Фуэнте выделяет три основных темы в монументальной скульптуре:

— легендарные (мифические) персонажи. К ним относятся увеличенные изображения людей (правителей, жрецов) на алтарях-тронах в нишах, которые символизируют пещеру как место появления человека в момент создания. Эти персонажи в ряде случаев держат на руках (принося в жертву?) ягуароподобных младенцев;

— изображения сверхъестественных, фантастических персонажей. Чаще всего это полулюди-полуягуары (оборотни), а также существа, сочетающие человеческие черты и черты птиц, рептилий, насекомых;

— антропоморфные изображения. К ним относятся колоссальные каменные головы и скульптуры сидящих или стоящих людей в замысловатых головных уборах, с украшениями и различными предметами в руках (рис. 94, 95)[264].

К категории алтарей-тронов относится 14 монументов[265]. Более всего (семь) найдено в Ла-Венте. Среди этих сложных по своей композиции произведений скульптурного искусства есть очень крупные образцы. Например, монумент 14 из Сан-Лоренсо имеет размеры 1,38 х 3,48 х 1, 52 м и весит ок. 30 т, а один из монументов в Ла-Венте (Алтарь 4) — до 33 т (рис. 96).

Рис. 95. Статуя из Сан-Мартин-Пахиапан. Найдена недалеко от вершины вулкана. Высота 142 см (по: [The Olmec World…, 1995, p. 108]).

Рис. 96. Монумент 2. Прорисовка. Портеро-Нузво (по: [Diehl, 2004, р. 35]).

Рис. 97. Голова 1 (монумент 1). Сан-Лоренсо. Высота 285 см. «El Rey» (царь, правитель). Одна из самых выразительных колоссальных голов.

Рис. 98. Голова 2 (монумент 2). Сан-Лоренсо. Высота 169 см. Головной убор украшен повязкой с изображением попугаев, лицо сильно повреждено эрозией.

Рис. 99. Голова 3 (монумент 3). Сан-Лоренсо. Высота 178 см. Нижняя губа отбита, на головном уборе 27 лунок от сверления.

Рис. 100. Голова 4 (монумент 4). Сан-Лоренсо. Высота 178 см.

Рис. 101. Голова 5 (монумент 5). Сан-Лоренсо. Высота 186 см. Головной убор украшен изображениями лап и когтей ягуара.

Рис. 102. Голова 6 (монумент 6). Сан-Лоренсо. Высота 167 см. Одна из наиболее хорошо сохранившихся голов (несмотря на следы сверления).

Рис. 103. Голова 7 (монумент 53). Сан-Лоренсо. Высота 270 см. Лицо сильно повреждено.

Рис. 104. Голова 8 (монумент 61). Сан-Лоренсо. Высота 220 см, Очень хорошо сохранилась. В отличие от большинства голов, затылочная часть не уплощена.

Рис. 105. Голова 9. Сан-Лоренсо. Высота 165 см.

Рис. 106. Голова 10. Сан-Лоренсо. Высота 180 см.

Рис. 107. Монумент 1. Ла-Вента. Высота 241 см.

Рис. 108. Монумент 2. Ла-Вента. Высота 163 см. Одна из немногих улыбающихся голов.

Рис. 109. Монумент 3. Ла-Вента. Высота 198 см. Голова сильно повреждена.

Рис: 110. Монумент 4. Ла-Вента. Высота 226 см. Головной убор украшен изображением лапы ягуара.

Рис. 111. Монумент А. Трес-Сапотес. Голова, описанная X. Мельгаром.

Рис. 112. Монумент Q. Трес-Сапотес. Вторая из голов, найденных на памятнике. Примечательно, что ее высота аналогична высоте первой головы — тоже 147 см.

Рис. 113. Монумент 1. Ранчо Кобата. Самая крупная голова в серии изображений — высота 340 см. Элементы головного убора и лица не столь детализированы, как у остальных голов. По мнению специалистов, это изображение скорее символичное, чем портретное.

Рис. 114. Данные измерения показывают, что древние ольмекские мастера использовали в пропорциях своих работ правило «золотого сечения» (по: [Fuente, 1981, р. 89]).

Колоссальные каменные головы являются своеобразной визитной карточкой ольмекской культуры. Сегодня их известно 17: десять в Сан-Лоренсо (рис. 97-106), четыре в Ла-Венте (рис. 107–110), две в Трес-Сапотес (рис. 111, 112) и одна — из Ранчо Кобата (рис. 113). Все они отличаются индивидуальными размерами, чертами лица, разными головными уборами в виде шапочек-шлемов для игры в мяч, деталями прически и ушных украшений. Расчеты, приводимые Б. де Ла Фуэнте, показывают, что каменные головы были созданы древними мастерами с соблюдением правила «золотого сечения» (рис. 114).

По мнению большинства археологов, каменные лица не имеют никакого отношения к т. н. «эфиопскому типу», а соответствуют антропологическому типу местного населения.

Порядок их экспонирования в древности (по одной или группами) неизвестен, но уплощенная затылочная часть у нескольких голов позволяет предположить, что они могли быть экспонированы вдоль или вплотную к стене. Есть также основания полагать, что головы могли раскрашиваться красками, сопровождаться украшениями из органических материалов, цветами, а также различными дарами и подношениями[266].

Много вопросов по-прежнему существует по поводу колоссальных каменных голов. Кого они изображают (реальных людей или вымышленных)? В какое время они были созданы? Каким образом осуществлялась их транспортировка от каменоломен (в готовом виде или в виде полуфабриката)? Что означает необычная традиция переделки некоторых тронов в головы (демонстрацию преемственности, пренебрежение предшественником, простую экономию ценного материала)?

Если по поводу первого вопроса большинство специалистов сходятся во мнении и признают, что каменные головы являются портретными изображениями правителей (представителей правящей династии)[267], то другие остаются предметом предположений и гипотез[268]. Базальтовые лица невозмутимо хранят свои тайны.

Не менее интересным видом ольмекского монументального искусства являются стелы — вертикально поставленные массивные глыбы или плиты базальта с различными сценами и наборами персонажей. Они обнаружены в Ла-Венте, Трес-Сапотес и в виде одиночных находок в ряде пунктов к западу от горного массива Тустла, поэтому специалисты склонны датировать их преимущественно позднеольмекским и эпиольмекским временем. Стела С из Трес-Сапотес с датой 32 г. до н. э. частично подтверждает эту версию. Судя по богатству одежд, головных уборов, украшений, а также символов власти в руках персонажей, сцены на стелах посвящены событиям в жизни ольмекской элиты — началу правления, бракосочетаниям, военным победам и т. д. Они изображают представителей ольмекской элиты в сопровождении жрецов, а также божественных и сверхъестественных покровителей (предков, патронов). Удалось установить, что стелы располагались в определенных местах по одиночке или комплексами (например, пять стел у южного подножия пирамиды С-1 в Ла-Венте)[269]. Они могли составлять композиции или служить своеобразными разделителями ритуального пространства ольмекского центра.

Представительницы ольмекской элиты[270]

Среди самых разноплановых исследований ольмекского искусства несомненный интерес представляют и т. н. тендерные исследования — попытки определить среди произведений монументального искусства и мелкой пластики соответственно мужские и женские персонажи.

Если для керамической пластики, отражающей самые разные стороны жизни и быта ольмеков присутствие женских изображений очевидно, то для крупных скульптур и стел, посвященным, по мнению большинства специалистов, представителям элиты (правителям, военноначальникам, верховным жрецам), тендерные определения носят пока характер гипотез.

Тем не менее эти гипотезы предлагают новые пути и возможности для интерпретации роли женщин в управлении и церемониальной практике ольмеков.

Поскольку половые признаки на большинстве изображений не достаточно очевидны, основой для выделения женских персонажей является комплекс характерных признаков одежды, головных уборов и украшений. Дополнительными аргументами можно считать данные по этнографии мезоамериканских индейцев, свидетельствующие о существовании четкого различия в предметах одежды и украшениях для различных половозрастных групп.

В числе наиболее часто приводимых в этой связи изображений — Стела 1 в Ла-Венте (рис. XVII), и т. н. «El Rey» (Царь, Правитель) на Рельефе 1 в Чалкатзинго (штат Морелос). В обоих случаях персонаж находится в пасти Вселенского Монстра, что подчеркивает его высочайший социальный статус.

Рис. XVII. Степа 1. Ла-Вента (по: [The Olmec World., 1995, p. 37]).

Рис. XVIII. Стела D. Tpec-Сапотес (по: [Bruhns, 1999, p. 167]).

Рис. XIX. Стела 5. Ла-Вента. Высота 326 см, вес более 1,5 т (по: [Gonzalez, 1997, р. 85]).

Среди других произведений ольмекского искусства специалисты обращают внимание на сильно поврежденную эрозией пару (женщина-мужчина) на Стеле D в Трес-Сапотес (рис. XVIII), а также на сцену на стеле 5 из Ла-Венты (рис. XIX). По одной из интерпретаций, на ней запечатлен брачный обряд; центральный персонаж — невеста в богатом наряде, левый персонаж — предположительно супруг. Наиболее интересен третий участник сцены. Одни видят в нем некое сверхъестественное существо, другие — служительницу культа весьма преклонного возраста («старую шаманку»), осуществляющую церемонию. Четвертый персонаж расположен над участниками бракосочетания и трактуется как изображение божества, благословляющего этот важный, возможно династический, союз.

Рис. XX. Монумент 21. Чалкатзинго (по: [The Olmec World…, 1995, р 109]).

Следует отметить и еще одно изображение в Чалкатзинго — монумент 21 (рис. XX). Персонаж на монументе 21 демонстрирует некий крупный предмет (церемониального или ритуального характера), завернутый в богато украшенную оленью шкуру.

Наиболее детальный и последовательный анализ женских изображений в ольмекском искусстве принадлежит американской исследовательнице Б. Фолленсби. По ее мнению, женские изображения в монументальной скульптуре более многочисленны, чем принято считать. Так, в частности, она интерпретирует как женские изображения на монументе 47 в Сан-Лоренсо и монументе 1 в Круз-дель-Милагро, монументах 5, 65, 70 и 72 в Ла-Венте, а также считает женскими колоссальные каменные головы 3 и 10 в Сан-Лоренсо, 1 и 4 в Ла-Венте.

Не менее любопытно и прочтение Б. Фолленсби смысла клада № 4 в Ла-Венте из 16 фигурок и 6 вертикально поставленных кельтов. По ее мнению, это более подробная (чем на стеле 5) сцена бракосочетания представителей ольмекской элиты. Согласно Б. Фолленсби, фигурки № 9, 18, 20 и 21 являются женскими, № 7, 12–17, 19 — мужскими, а № 8, 10–11 и 22 — неопределенными. При этом фигурка 9, изготовленная из наиболее ценного жадеита, рассматривается как невеста.

------

Среди ольмекских произведений искусства малых форм, безусловно, особое восхищение вызывают изделия из зеленых и голубовато-зеленых пород камня и, прежде всего, жадеита. Ольмекские ювелиры и камнерезы, используя неолитическую по своей сути технику обработки, произвели сотни и тысячи уникальнейших изделий — кельтов, фигурок, масок, бус и подвесок, ушных катушек и ожерелий, а также множество предметов, назначение которых нам неизвестно.

Рис. 115. Жадеитовый фигурный кельт (место находки неизвестно). Классические черты ольмекского стиля — V-образное углубление на голове, брови в виде языков пламени, искаженный рот (по: [Joralemon, 1971, р. 56]).

Рис. 116. Жадеитовый кельт. Штат Оахака (по: [Covarrubias, 1957, PI. XVI]).

Рис. 117. Жадеитовый кельт. Ла-Вента. Тщательно проработаны лишь детали головы и лица (по: [Stirling, 1943, PI. IV]).

Рис. 118. Жадеитовый кельт. Штат Оахака по: [Joralemon, 1971, Р. 57]).

Жадеитовые и серпентиновые кельты — знаменитые «votive axes» — стали известны коллекционерам и антикварам Нового и Старого Света задолго до начала систематических археологических исследований в районе Мексиканского залива (рис. 115–120). Сотни кельтов, фигурных, отполированных до блеска или с выгравированными на их поверхности и подчеркнутых охрой или краской изображениями, найдены в Ла-Венте, Эль-Манати и Ла-Мерсед, а также на памятниках за пределами Ольмана[271]. Они составляют небольшие комплексы и насчитывающие десятки изделий клады, произвольные или геометрически исполненные выкладки.

Рис. 119. Жадеитовый кельт (место находки неизвестно)(по: [Joralemon, 1971, р. 75]).

Рис. 120. Фрагмент жадеитового кельта (место находки неизвестно) (по: [Joralemon, 1971, р. 78]).

Приверженность ольмеков к этому виду изделий специалисты объясняют многогранной символикой кельтов. Топоры-кельты были основным инструментом ольмекских земледельцев при расчистке участков под маисовые поля. К. Таубе считает, что сама форма ритуальных кельтов продиктована формой кукурузных зерен, а создание (закладка) тайников и посвятительных кладов с кельтами повторяет процедуру посева зерен в землю[272].

П. Ортиз и М. Родригес, по материалам памятников Эль-Манати и Ла-Мерсед, подразделяют собственно кельты-инструменты и кельты ритуальные. Последние более разнообразны по форме, т. к. не привязаны к функции, и отличаются тщательной обработкой поверхности. Интересны и сюжеты в мифологии мексиканских индейцев, проживающих в зоне Мексиканского залива (в т. ч. в штате Веракрус). В них полированные топоры связываются с громом и молнией, которые прорезают небо и пропускают дождь на землю, а место находки кельта указывает на то, что сюда ударила молния (рис. 121)[273].

Рис. 121. Жадеитовый кельт с гравировкой. Рио-Пескуэро (no: [Furst, 1981, р. 154]).

Рис. 122. Голова из мрамора. Штат Пуэбла. Высота ок. 13 см.

Рис. 123. Серпентиновое изделие, известное как «Фигурка из Далласа» (место находки неизвестно). По мнению специалистов, изображает отдыхающего правителя.

Столь же многочисленны среди изделий из «зеленого камня» и фигурки людей, животных и сверхъестественных персонажей, стоящих или сидящих, одиночные или парные, нормальных пропорций или искаженных (карлики, горбуны), без каких-либо предметов или с предметами (в т. ч. с ягуароподобными младенцами) в руках. Изображения человека достаточно стандартны: деформированные, бритые или со слегка намеченными прическами головы, раскосые глаза, короткие шеи, опущенные вниз уголки рта. Тела проработаны менее тщательно, чем головы и лица, и прикрыты обычно лишь небольшими набедренными повязками или короткими юбками. На многих фигурках видны следы охры или красной краски (рис. 122, 123).

Как и в случае с кельтами, символика и назначение фигурок могли быть самыми различными. Они могли служить в качестве личных или семейных амулетов, являться центральными частями домашних алтарей, помещаться в погребения или составлять самостоятельные клады-композиции, как, например, клад № 4 в Ла-Венте. Возможно их ношение в качестве подвесок или статусных символов.

------------

Гипотеза К. Тэйт

Внимание исследователей традиционно привлекали и привлекают образцы монументальной скульптуры ольмеков (колоссальные каменные головы, стелы, алтари, гробницы, саркофаги) и предметы из жадеита (маски, статуэтки, украшения). Однако не менее интересные наблюдения были сделаны специалистами и при изучении других форм ольмекского искусства, в частности мелкой пластики — человеческих фигурок из керамики и камня.

Среди многочисленных сюжетных композиций (детство, юность, старость, материнство, танец, религиозный транс, занятия спортом или танцами, эротика, праздничные или бытовые сцены), характерных для мелкой пластики в мезоамериканских культурах формативного периода в целом, археологами выделяется корпус изображений горбунов, карликов и лиц со следами болезней или аномального развития. Каким бы ни был социально-ритуальный статус этих людей (благоприятным или демоническим) в мезоамериканских культурах и цивилизациях, он, безусловно, был особенным.

Рис. XXI. Ольмекские фигурки в характерной «позе эмбриона» (по: [The Olmec World…, 1995 p. 61]).

Рис. XXII. Изменение внешнего вида эмбриона человека (возраст в неделях).

В ольмекском искусстве малых форм прослеживается и достаточно редкая тема. Согласно детальному анализу, проведенному К. Тэйт, среди изображений, ранее интерпретированных как «карлики» или «танцоры», можно четко выделить фигурки эмбриона (рис. XXI). Специфическая поза, подогнутые ноги и соотношение размеров головы к телу как 1:3 или 1:4 в точности соответствует 12 — 30-недельной стадии развития эмбриона (рис. XXII).

Совпадения отмечаются и в более мелких деталях. Привлеченные исследовательницей специалисты по анатомии, неопатологии и эмбриологии отметили точность не только в общих пропорциях и размерах, но и соблюдение таких закономерностей, как последовательное появление ногтей на пальцах рук (24 неделя развития), открытие глаз и рост волос (28 неделя), появление ногтей на пальцах ног. По ряду фигурок были отмечены патологии, которые могли повлиять на преждевременные роды или на смерть детей при рождении.

Предположения, сделанные по мелкой пластике, дополняются данными, полученными при раскопках, и этнографическими наблюдениями. На памятнике Эль-Манати среди множества приношений (деревянные бюсты-статуи, изделия из жадеита, серпентина, обсидиана и керамики) были найдены и останки новорожденных детей (или даже эмбрионов). Возможно, что часть детей была взята для приношений в результате смерти их самих или их матерей при родах. Однако на нескольких черепах имеются следы искусственных повреждений, что свидетельствует о намеренном принесении их в жертву.

Если учесть, что ольмеки придавали большое значение ритуальной трансформации своих шаманов и правителей в зооморфных существ (ягуаров, рептилий), то очевидная схожесть человеческого эмбриона во время ранних стадий своего развития с земноводными или рыбами, не могла не остаться ими незамеченной. Представление о трансформации человеческого тела в эмбриональный период, при жизни и после смерти, по всей видимости, составляло одну из базовых установок ольмекского мировоззрения.

У современных михе (возможных наследников ольмеков по культурной и языковой линии) женское божество, распоряжающееся источниками воды, также контролирует рождение детей и рыбную ловлю. Говоря языком михе, женщина «рыбачит» ребенка, или помещает рыбку в свою утробу, для того, чтобы та «превратилась» в ребенка.

Еще более интересны совпадения продолжительности утробного развития человека (260 дней), времени выращивания маиса (260 дней) и 260-дневного календаря. У части современных майя сохранилась традиция подразделять земледельческий цикл на 20-дневные периоды, соответствующие определенным видам работ по подготовке земли, посадке, уходу за растениями и сбору урожая. Удивительно совпадение по времени появления первых ростков (6-й период, 100-120-й дни) и начала активности плода в утробе матери (15-17-я неделя, 105-119-й дни).

Символизм, связанный с производством маиса, впервые ярко проявляется именно в ольмекской культуре и в самых разных видах ее искусства. Человеческое тело, как и зерно маиса, погребенное в землю и возвращающееся в результате серии трансформаций в виде зерна, также проходит цикл изменений и превращений.

---------

К особо изящным и технически сложным произведениям ольмекского искусства относятся жадеитовые и серпентиновые маски — крупные, соответствующие размерам лица (рис. 124–127), и небольшие (маскет) (рис. 128, 129), которые могли украшать головные уборы, носится на груди или пришиваться на одежду. Маски изготавливались с применением инкрустации (раковины, обсидиан, гематит), с гравировкой, напоминающей татуировку (рис. 130), с нанесением краски или охры. Одни маски отличаются индивидуальным (портретным) обликом, показывают различные эмоции и настроения, другие демонстрируют характерные для ольмекской иконографии ягуароподобные черты и мимику.

К сожалению, практически все маски, за небольшим исключением> находятся в частных коллекциях[274]. Отсутствие достаточной информации о контексте их обнаружения затрудняет и интерпретацию их места и роли в ольмекском ритуале. Наличие в масках небольших отверстий дает основание предполагать, что их носили во время специальных церемоний, или рассматривать как часть погребального инвентаря.

Рис. 124. Маска из светло-зеленого жадеита. Предположительно из клада в Рио-Пескуэро. Высота 20 см, ширина 18 см.

Рис. 125. Жадеитовая маска. Предположительно из клада Рио-Пескуэро. Высота 17,8 см, ширина 13, 9 см.

Рис. 126. Маска из зеленовато-серого кварцита. Штат Веракрус. Высота 15,9 см, ширина 15, 5 см.

Рис. 127. Жадеитовая маска, найденная, судя по имеющимся данным, в штате Веракрус. Высота 15, 5 см, ширина 14 см.

Рис. 128. Небольшая маска (маскет) из бледно-зеленого серпентина. Район Ла-Венты. Высота 6,5 см, ширина 6,2 см.

Рис. 129. Небольшая маска (маскет) из черно-зеленого жадеита. Штат Веракрус. Высота 4,5 см, ширина 3,7 см.

Рис. 130. Прорисовки узоров и знаков на жадеитовых масках из Рио-Пескуэро (по: [The Olmec World…, 1995, p. 252–268]).

Предметы ольмекского искусства, несомненно, обладали высочайшей ценностью не только в среде самих ольмеков, но и за пределами Ольмана. По их распространению можно проследить характер связей и интенсивность межрегиональных контактов. Свою ценность ольмекские фигурки, маски и кельты сохранили и в последующие эпохи. Отдельные их экземпляры известны по кладам, погребениям и храмам классического (майя) и постклассического (астеки) периодов.

2.7. Проблема эпиольмекской письменности (ISTHMIAN SCRIPT)

Развитые календарно-астрономические системы, а также системы фиксации, хранения и передачи информации (одной из которых является письменность) — характерные черты цивилизаций Мезоамерики. За последние 10–15 лет появились интересные факты, которые позволяют добавить к пяти ранее выделенным системам (эпиольмекской, майя, сапотекской, миштекской и астекской) еще несколько самостоятельных или производных вариантов[275].

Рис. 131. Глиняная печать-цилиндр с изображением птицы и иероглифами. Сан-Андрес (по: [Diehl, 2004, р. 97]).

Рис. 132. Статуэтка из Тустлы. Прорисовка надписи.

Сегодня очевидно, что и ольмекская культура не является исключением. Недавняя находка глиняного цилиндра-печати в Сан-Андрес (в 5 км от Ла-Венты) с изображением птицы, «произносящей» некоторую фразу, записанную значками-иероглифами (рис. 131), позволяет отнести время существования настоящей ольмекской письменности к 650 г. до н. э.[276] В свете этой находки совершенно по-иному можно рассматривать отмеченные специалистами знаки на кельтах, масках, фигурках, стелах и других произведениях искусства. Однако корпус надписей еще исключительно мал для того, чтобы можно было говорить о возможностях прочтения этих знаков или целых текстов.

Несколько иначе обстоит дело с эпиольмекской письменностью, образцы которой происходят из различных районов перешейка Теуантепек[277]. В настоящее время специалисты насчитывают до девяти текстов, выполненных в данной системе письма. Большая половина из них представлена фрагментами и композициями из нескольких знаков, поэтому основные споры разворачиваются вокруг четырех наиболее полных «текстов» — знаменитой статуэтки из Тустлы (12 колонок текста, 75 знаков)[278] (рис. 132), стелы С из Трес-Сапотес, стелы I из Ла-Мохарры (21 колонка, ок. 400 знаков) и недавно опубликованной «маски Тео» (б колонок, 101 знак) (рис. 133)[279].

По поводу статуэтки из Тустлы и стелы С из Трес-Сапотес существовала длительная полемика между маянистами и сторонниками ольмекского происхождения этих артефактов. Авторитетные скептики, такие как С. Морли и Э. Томпсон, считали, что записи на них принадлежат майя[280]. Обнаружение в 1969 г. верхней половины стелы С значительно изменило ситуацию (рис. 134). Во-первых, была подтверждена правильность прочтения даты на стеле, предложенная Мэрион Стирлинг в 1939 г.,-7.16.6.16.18.-3 сентября 32 г. до н. э. Во-вторых, стала полной и более понятной композиция с обратной стороны стелы — не просто маска ягуара, как считал предварительно М. У. Стирлинг, а скорее правитель на троне-алтаре с рельефом-маской ягуара. В-третьих, кроме даты стали видны и другие знаки, расположенные в две колонки.

Рис. 133. «Маска Тео» (место находки неизвестно). Внешний вид и расположение надписи (по: [Сое, Houston, 200, р. 156–157]).

Чему посвящено изображение на стеле, и какая информация на ней записана? Какое событие произошло 3 сентября 32 г. до н. э.? Рождение, смерть, вступление на престол? Географ Винсент Мальмстрем предложил оригинальное объяснение. Он подсчитал, что именно в этот день обитатели района Тустлы могли быть свидетелями практически полного солнечного затмения, знакового явления для всех древних народов и цивилизаций[281].

Окончательным подтверждением существования в эпиольмескское время письменности стала стела I из Ла-Мохарры, небольшого селения на берегу р. Акула, найденная в 1986 г.[282] (рис. 135).

На трапециевидной базальтовой плите (размером 2,34 х 1,42 м и весом до 4 т), частично поврежденной эрозией, была вырезана фигура богато одетого мужчины в сложном головном уборе с масками, на которых специалисты различают стилизованные изображения хищной птицы и акулы[283]. Сверху и рядом с изображением располагалось ок. 400 знаков, организованных в 21 колонку. Часть из них была уже знакома по статуэтке из Тустлы, а кроме того, на стеле были записаны две даты -8.5.3.3.5. (21 мая 143 г. н. э.) и 8.5.16.9.7. (13 июля 157 г. н. э.).

Рис. 134. Стела С в полном виде. Трес-Сапотес (по: [Diehl, 2004, р. 185]).

Рис. 135. Стела из Ла-Мохарра. Стрелка указывает на предполагаемое имя изображенного правителя (по: [Coel, 1994, р. 88]).

Именно этот источник и лег в основу работы по дешифровке эпиольмекского письма, которую в течение десяти лет проводили лингвисты Терренс Кауфман и Джон Джастесон. По их мнению, эпиольмекское письмо частично логографическое (семантическое), частично фонетическое и принадлежит к языковой семье михе-соке (Mixe-Zoquean), а точнее, к языку прото-соке (proto-Zoquean). Они считают, что текст на стеле посвящен важным событиям в жизни эпиольмекского правителя, которого они образно назвали «Повелитель (хозяин) горного урожая»[284].

Оппоненты этой интерпретации отвергают принадлежность надписи к языку прото-соке и вообще считают, что по ряду объективных причин (недостаток текстов, отсутствие текстов с билингвой, иконографии, дополняющей тексты и др.) достоверная дешифровка пока невозможна[285].

В поисках дополнительных монументов с текстами в 1995 г. был даже организован специальный проект Университета Веракрус и Университета Алабама (США) в Ла-Мохарре, в ходе которого поиск базальтовых монолитов производился с помощью магнитометра и других приборов. Исследования показали, что Ла-Мохарра была небольшим поселением, существовавшим примерно в 300 г. до н. э. — 1000 г. н. э. Были зафиксированы несколько насыпей и центральная площадка, места концентрации фрагментов керамики и печи для ее обжига, однако новых стел с текстами обнаружить не удалось[286]. Один из руководителей этого проекта в связи с этим вспомнил ситуацию с обнаружением Стелы С в Трес-Сапотес: «Мэтью Стирлинг нашел нижний фрагмент в 1939 г., когда, как вспоминала 60 лет спустя его вдова Мэрион, расшиб палец, случайно споткнувшись об угол плиты, торчащий из земли… возможно нам больше нужна была удача Стирлинга, чем магнитометр…»[287].

Таким образом, вопрос о дешифровке эпиольмекской письменности пока остается открытым, но ни в коей мере не безнадежным. Совместные усилия археологов, историков и лингвистов из разных стран и новые находки неизбежно приведут к положительному результату.

2.8. Ольмекская цивилизация и «ольмекские горизонты» в Мезоамерике

В предыдущих подразделах мы рассмотрели основные характеристики ольмекской культуры: ее истоки, периодизацию, наиболее крупные центры, искусство, религиозную систему, проблему письменности. Каковы же место и роль ольмекской культуры в истории доколумбовой Мезоамерики? Какое влияние оказали ольмеки на своих соседей? Можем ли мы назвать ольмекскую культуру первой мезоамериканской цивилизацией, и вообще, правомерно ли присвоить ей статус цивилизации? Какие мнения существуют по этому поводу у североамериканских археологов?

Сначала о понятии «цивилизация». Это понятие применяется к древним обществам, которые соответствуют определенным социально-политическим, экономическим, идеологическим и интеллектуальным параметрам. Многие европейские археологи считают, что первым таким параметром следует назвать письменность. Однако, как справедливо указывает М. Ко, такой односторонний подход исключил бы из числа цивилизаций доколумбовой Америки огромную империю инков, у которых вместо письменности существовала ограниченная определенной сферой узелковая система кипу[288].

Другим важным параметром является уровень урбанизации, достигнутый обществом, или, говоря другими словами, наличие городов (civic по-латыни — городской, гражданский)[289]. Что же, в таком случае, считать городом? Французская исследовательница К. Нидерберже предпочитает использовать понятие ранние цивилизации и считает, что ранние цивилизации, в т. ч. и в Мезоамерике, начинаются с появлением городов, которые становятся центрами региональной интеграции (столицами). Для таких городов-центров, по ее мнению, характерны следующие признаки:

— развитые политические и религиозные институты;

— четкая социальная дифференциация;

— планировка монументальных архитектурных комплексов;

— группы специализированных ремесленников (профессиональных мастеров);

— контроль над региональной и межрегиональной торговой сетью;

— интеллектуальные достижения, такие, как кодифицированная иконография, отражающая идеологию и значимые события, математика, астрономия и др.

По мнению К. Нидерберже, сложение городских центров и ранних цивилизаций (к числу которых относятся Сан-Лоренсо и Ла-Вента) происходит в Мезоамерике уже к 1200 г. до н. э.[290]. Мнение К. Нидерберже поддерживает и Р. Дил, указывая, что уже Сан-Лоренсо соответствует перечисленным шести условиям на столетия раньше, чем любой другой центр в доколумбовой Америке[291].

Более осторожно подходит к этому вопросу С. Эванс, автор опубликованной в 2004 г. монографии «Древняя Мексика и Центральная Америка. Археология и культурная история». Она определяет цивилизацию по следующим группам признаков:

— распределение продуктов земледелия (от непосредственных производителей к представителям элиты и профессиональным ремесленникам);

— трехуровневая (как минимум) система поселений (с городами на первом уровне);

— экономическая организация (доступ к ресурсам, разделение труда, торговля);

— политическая организация (легитимные правители, контролирующие все сферы внутренней и внешней жизни общества);

— социальная организация (стратификация общества, экономический статус);

— идеологические принципы (религиозная система, публичные церемонии), интеллектуальная традиция (системы фиксации информации, астрономия, математика, календарь), искусство (монументальная публичная архитектура, оригинальный художественный стиль)[292].

По мнению Эванс, ольмеки имели оригинальный художественный стиль и монументальную архитектуру, но их центры не были городами, а письменность и календарь существовали в начальной стадии. Ольмекская элита составляла влиятельную группу, но социальная структура в большей степени соответствовала ранжированному, нежели стратифицированному уровню расслоения общества. Исходя из этого Эванс определяет статус ольмекской цивилизации как «зарождающейся»[293].

Статус ольмекской культуры напрямую связан с другой, не менее важной проблемой — проблемой характера и степени влияния ольмеков на соседние районы Мезоамерики.

Сторонники «материнской культуры», или, как их еще называют, представители «школы ольмекской материнской культуры» (Olmec Mother Culture School, OMCS), со времен М. Коваррубиаса и А. Касо усматривают в ольмекской культуре первую мезоамериштскую цивилизацию, распространившую свое влияние (политическое, экономическое, художественно-эстетическое) на обширные территории и сыгравшую решающую роль в эволюции на этих территориях социально структурированных земледельческих обществ (сложных вождеств). Предполагается, что именно ольмеки, заинтересованные в различных видах импортного сырья (обсидиане, жадеите, серпентине, охре, базальте, какао, соли, и др.), инициировали активные торгово-обменные контакты с ближними и дальними соседями, подкрепляя свои долгосрочные намерения распространением предметов роскоши, художественного стиля, религиозно-мифологической системы, а также установлением «династических» браков с представителями местной элиты[294].

Оппоненты, начиная с известного маяниста Э. Томпсона и его коллег, считают, что ольмекскую культуру нельзя рассматривать как «базовую» мезоамериканскую цивилизацию. По их мнению, с раннеформативного периода, параллельно с ольмекской культурой, а в ряде районов Мезоамерики и ранее, развивались оригинальные и вполне состоявшиеся самостоятельные раннеземледельческие общества (вождества), объединявшие значительное количество поселений и центров, имевшие свои ритуально-обрядовые комплексы, архитектурные и скульптурные традиции, контролировавшие источники стратегически важного сырья и транзитную торговлю. Согласно этой же точке зрения, археологически фиксируемые в Ольмане культурные изменения (экономические подъемы и спады, упадок и угасание крупных центров, депопуляция территории в позднеольмекское время) обусловлены влиянием именно внешнего фактора. Таким образом, ольмекская культура — не «материнская культура» и даже не «старшая сестра», а всего лишь «равная среди равных»[295].

Как справедливо указывает М. Ко, при отсутствии письменных источников для окончательного ответа об уровне социально-политической организации ольмекского общества одних только археологических материалов может оказаться недостаточно. В частности, это касается определения степени зависимости основного земледельческого населения от элиты, совершенства механизмов классовой эксплуатации, существования армии, полицейских и бюрократических структур и др.[296]

Как уже указывалось в разд. 1, изделия и скульптура, выполненные в «ольмекском стиле», были выделены археологами в 1930-1990-х гг. по многочисленным памятникам раннеформативного и средне формативного времени в центральной части Мексики (поселения Тлатилько, Тлапакойя, Лас-Бокас), в штате Морелос (крупный центр Чалкатзинго), в штате Герреро (Хустлауака, Окстотитлан, Теопантекуанитлан), в штате Чиапас (Пасо-де-Ла-Амада, Чиапа-де-Корсо, Мирадор / Плюмахильо, Падре Пьедра, Санта-Роса, Пихихиапан, Сан-Исидро), в Гватемале (Ла-Бланка, Абах-Такалик, Эль-Месак), в Сальвадоре, Гондурасе и Коста-Рике (рис. 136, 137).

Для подробного рассмотрения всех упомянутых памятников и деталей этой интереснейшей теоретической полемики потребовалась бы отдельная книга, поэтому мы остановимся лишь на общей ее характеристике[297]. Можно сказать, что дискуссия ведется по нескольким направлениям (сюжетам). Первый такой сюжет — это проблема соотношения понятий «стиль» и «культура». Для сторонников OMCS «ольмекский стиль» — это диагностичная черта ольмекской археологической культуры (рис. 138). Для их оппонентов «стиль» не может быть связан с «культурой» автоматически, и, в целом, многие артефакты, относимые по традиции (или по причине отсутствия более удобного термина) к «ольмекскому стилю», никакого отношения к «археологической культуре района Мексиканского залив» не имеют[298]. Отдельные авторы вообще отрицают само существование «ольмекского стиля».

Рис. 136. Уникальная деревянная маска, найденная в сухой пещере Каньон-де-ла-Мано недалеко от Игуалы (штат Герреро). По всей видимости, изначально была украшена инкрустацией из камней, вулканического стекла или раковин. Высота 18 см. Прорисовка.

Рис. 137. Жадеитовая маска из Плайа-де-лос-Муэртос. Гондурас. По мнению специалистов, изображает местного касика (вождя) или шамана.

Другой сюжет дискуссии — понятие «ольмекские горизонты». Само по себе это понятие широко применяется в мировой археологии при корреляции комплексов и памятников. Если обратиться к североамериканской археологии, то одно из классических определений «горизонта» появляется еще в работе Г. Уилли и Ф. Филипса «Метод и теория в американской археологии»: «Подразумевается, что археологические раскопы, связанные общим горизонтом, приблизительно одновременны…»[299]

Рис. 138. Наиболее яркие черты ольмекского художественного стиля, сопровождающего произведения монументальной скульптуры и пластики. 1 — «пламенеющие» брови и миндалевидные глаза; 2 — ягуароподобный лик; 3 — v-образная расщелина на голове или головном уборе (по: [The Olmec World…, 1995, p. 120, 121]).

По отношению к ольмекам термин впервые обнаруживается в работе Ф. Дракера 1952 г. («горизонт Ла-Вента»). Однако он применятся автором лишь для района Мексиканского залива и, фактически, как синоним понятий «период» или «фаза»[300]. В более широком значении этот термин стал использоваться М. Ко после исследований в Сан-Лоренсо во второй половине 1960-х гг. М. Ко пишет о раннеформативном горизонте «Сан Лоренсо» (1150-900 гг. до н. э.) и среднефор-мативном горизонте «Ла-Вента» (900–400 гг. до н. э.), отличительными чертами которых являются специфические типы посуды, керамические фигурки, изделия из жадеита и др.[301]

Одновременно с этим другие специалисты стали применять термин «горизонт» при описании характерных для ольмекского стиля изделий в разных районах Мезоамерики. Например, Д. Грин и Г. Лоув выделяют «раннеольмескский» и «позднеольмекскии» субгоризонты по археологическим материалам Чиапаса[302]. Дж. Хендерсон говорит об ольмекских горизонтах с «черной керамикой» («Olmec Blackware horizon») и с «белой керамикой» («Olmec Whiteware horizon») для раннеформативного и среднеформативного периодов в штате Герреро[303]. Б. Прайс по аналогии с южноамериканской системой периодизации (исключающей использование культурных наименований) предложила для Мезоамерики «Ранний горизонт» (с четырьмя подразделами) для периода 1300-800 гг. до н. э. и «Первый промежуточный горизонт» (с 11 подразделами) для периода 800–200 гг. до н. э.[304]

Одно из наиболее емких и интересных определений «археологического горизонта», используемых сторонниками OMCS, звучит следующим образом: «Археологические горизонты — это короткие эпизоды интенсивного взаимодействия обществ, свидетельства которых остаются в археологических материалах… В случае с ольмеками представления и верования, адаптированные неольмекскими группами, находят отражение в форме и украшении сосудов, скульптуре, архитектуре, религиозной атрибутике, персональных регалиях и других элитных предметах…»[305].

Выделяется два таких «горизонта»: раннеольмекский (1200/1150-900 гг. до н. э.), связанный с влиянием Сан-Лоренсо, и позднеольмекскии (850–500 гг. до н. э.), соответствующий расцвету Ла-Венты[306]. По мнению большинства специалистов, именно торговля, а не завоевание, колонизация или религиозная экспансия, лежит в основе этих горизонтов. В рамках первого горизонта широкое распространение получили несколько форм сосудов и полые керамические фигурки, второй отмечен распространением характерных изделий из жадеита и серпентина, а также скульптурных и рельефных изображений.

Отметим, что оппоненты использования термина «ольмекские горизонты» для Мезоамерики считают набор включаемых в них признаков субъективным, поверхностным и, в ряде случаев, не имеющим никакого отношения к ольмекам.

«Горизонты — это археологические конструкции, основанные на немногих основных чертах, выбранных специалистами. Эти черты не отражают сложных социальных феноменов и как маркеры горизонтов отделены от социального контекста. Более того, по самой своей структуре, горизонты никогда не могут дать ответов на сложные вопросы о древних обществах…»[307].

Вопросы остаются. Как и семь десятилетий назад ольмекские древности дают археологам, историкам, лингвистам и искусствоведам почву для интереснейшей теоретической дискуссии. Ее интенсивность и плодотворность напрямую зависят как от новых данных из нуклеарной зоны ольмекской культуры (район Мексиканского залива), так и от результатов археологических исследований в Мезоамерике в целом. Но какие бы открытия не принесли будущие исследования, все участники дискуссии сходятся в том, что ольмекская культура была ярким и своеобразным явлением в доколумбовой истории Мезоамерики. В той или иной форме достижения ольмекской культуры пережили своих создателей и составили то, что специалисты называют «ольмекским наследием» (Olmec Legacy)[308].

«Ольмеки передали свое наследие последующим культурам, но равно как ребенок не является клоном своей матери, так и наследники Материнской Культуры не были копией ольмеков…»[309].