III. Фивы
Есть на протяжении культурного мира пункты, в которых на небольшом пространстве в течение веков накоплялись духовные сокровища нации и которые отражают все стороны, все характерные особенности создавшей их цивилизации. При жизни нации они являются ее средоточиями, святынями, потом, для нового мира, они делаются красноречивыми свидетелями великого прошлого, грандиозными музеями славной старины. Таковы для древнего классического мира Акрополь и римский Форум с Палатином и Капитолием, для Западной Европы — Лондонский парламент с Вестминстерским аббатством, для христианского Востока — его последнее слово и завершение, Московский Кремль. Но ни одно из этих созданий национального гения не может по грандиозности, богатству и, конечно, древности, идти в сравнение с тем, что представляют собой египетские Фивы, бывшие священным средоточием древнейшей человеческой культуры в течение многих веков. Нигде на земном шаре нельзя найти такой значительной площади, до такой степени изобилующей великими памятниками глубокой древности. До сих пор на поверхности земли сохраняют свое грандиозное великолепие остатки великих храмов, имевших тысячелетнюю историю и представляющих образцы разнообразных художественных типов, служивших различным религиозным целям. Под землей до сих пор из своих гробничных дворцов беседуют с нами создатели этой блестящей цивилизации, цари, их сподвижники и простые подданные до самых низших слоев населения включительно; мы узнаем их деяния, верования, чаяния, они говорят нам о своих успехах, радостях и бедствиях. Сама почва великого города до такой степени насыщена произведениями своей необычайной по богатству и интенсивности культуры, что найденным наполнены музеи и частные собрания Каира, всей Европы и Америки, и все еще этот рудник представляется неисчерпаемым. Будучи созданием нации, исключительно одаренной в художественном и религиозном отношениях, притом в период наибольшего расцвета ее духовных и материальных сил, когда она была и в политическом отношении первой в мире, великий град Амона представляет исключительное явление в истории, тем более, что благоприятные климатические условия Верхнего Египта обусловили сохранение его памятников, несмотря на политические погромы, смену владык, языков, религий.
Для самих египтян Фивы были вечным городом, по преимуществу олицетворением их культуры, религии, политического могущества, «градом великим, могучим, победоносным, владыкой победоносного оружия, владыкой всех градов». Фивы — сияющий град Вседержителя, божественное Око Атума, Око Ра. Фивы могущественнее всех градов — они отдали землю единственному владыке. С тех пор, как взялись за лук и стали направлять стрелу, было невозможно с ними бороться. Все города восклицают, ибо Фивы — их повелитель, сильнейший, чем они. И Ра, войдя (возгласил): «Фивы переживут пределы прошедшего и будущего», — так он изрек о них. «Преисподняя — ликует — никто их не утесняет; небо веселится — никто на них не наступает и их не разрушает, бездна торжествует — никто их не лишает сокровенности». Так пел египетский религиозный поэт, торжествуя победу традиционной религии Амона фиванского над ересью, и эта песнь может служить образцом многих выражений благоговения египтян к своему духовному средоточию, своей национальной святыне. До нас дошли и другие образцы подобных песен. Но не одни египтяне пели о Фивах; пророк Наум (по евр. тексту) восклицает, обращаясь к Ниневии: «Разве ты лучше Града Амона, что между реками, окружен водою, которого оплот море? Эфиопия и Египет с бесчисленным множеством служили ему»... А Гомер (или его читатель) приводит, как всем известный пример хранилища сокровищ: «Фивы египтян град, где богатства без сметы в обителях граждан хранятся, град, в котором сто врат, а из оных из каждых по двести ратных мужей в колесницах, на быстрых конях выезжают» (Ил. IX, 381).
И в настоящее время, когда огромная площадь древней столицы занята или развалинами, или гробницами, или селениями, носящими новые имена, население, успевшее дважды переменить религию и язык, не могло забыть древнего величия и до сих пор видит по ночам золотую ладью Амона и обилие золота в храмах, на священном озере, до сих пор совершает процессии, везя ладью погребенного в луксорской мечети, в почве древнего храма, мусульманского святого Абу-эль-Хаггага, заменившего в его сознании Амона, до сих пор под сенью храмов ходят привидения, имеющие виды древних божеств.
В истории Египта Фивы и Амон, как известно, выступают сравнительно поздно. Они моложе не только Иераконполя, Буто и Абидоса, но и Мемфиса. Но культурная жизнь началась здесь давно. Геологи, палеонтологи и исследователи первобытных культур давно обратили внимание на изучение Фиванской местности; и мы уже имели случай ознакомиться с их выводами, а также указать на то, что уже на заре египетской государственности в фиванской области появляется замечательная царская гробница. В 1904 г. Легрэн нашел среди сотен вотивных статуй в карнакском тайнике, куда они были сокрыты, вероятно, вследствие переполнения двора, несколько, относящихся к Древнему царству (III–V династий), между прочим — царей Сахура и Ниусерра, что указывает и на существование в это отдаленное время Карнакского храма, который, хотя и в скромном виде святилища небольшого города, все же пользовался известностью.
Когда во вторую половину эпохи Древнего царства поколебалась прочность центральной власти и Египет стал обнаруживать признаки распадения, выступают местные центры со всеми богами и владетелями. Начинается эпоха египетского феодализма, в которой Фивам суждено было выступить на передовую роль. Только сравнительно недавно мы узнали, что и до XI династии, давшей Египту фараонов объединителей, в области Фив были свои князья. В 1895 г. Ньюберри нашел в фиванском некрополе, в скале к юго-западу от Асасифа небольшую гробницу из двух малых, грубо высеченных покоев, бедно расписанных и имеющих барельефы, напоминающие по исполнению асуанские времени VI династии (например, гробницу Хуфхора). Изображения те же, что и в других гробницах эпохи — князь с семейством и приближенными у жертвенного стола, его охотничьи собаки с ним; он присутствует при рыбной ловле и охоте, он смотрит на свои стада, перед ним играют три женщины на арфах и танцуют; писцы считают мешки с зерном, направляемые в житницы, и т. п. Словом, все то, что и в других феодальных владениях этого времени VI династии. В кратких надписях князь, по имени Ихи, назван «единственным семером, херихебом, великим главой области, тайником всех сокровенных слов, доставляемых в область, начальником дружин (?) области, пребывающим в сердце царя во главе обоих берегов его, первым при фараоне, жрецом-иунмутефом, областным судьей, начальником двух житниц». Эти титулы носили в то время и другие номархи, феодалы Египта. Из богов Ихи ставит себя в связь с Монту «владыкой Ермонта», Осирисом бусиритским, Птах-Сокаром. Его жена Ими, кроме того, называет себя «известной царю, жрицей Хатхор, владычицы Дендеры». Амона среди богов нет, Монту продолжает стоять во главе нома, упоминается и Хатхор, «владычица Онта (Иунет-Дендера)», как бы в параллель к южному Ону (Иуну-Ермонт). Титул «начальника двух житниц» указывает на заведывание казенным хлебом и на роль фиванской области в снабжении им двора. Интересны имена, упоминаемые в надписях. Ихи — частое имя этого времени; Хнумхуфу, один из слуг, носит имя царя Хеопса; имя другого — Интефс уже напоминает последующие фиванские имена, а также имена ермонтских номархов времени, переходного от Древнего царства к Среднему, времени смут и распадения. Так, один из владетелей Ермонта, Иниотеф (чтение не вполне установлено) в надписи, попавшей через Луксор в Берлинский музей, говорит: «Наследственный князь, царский казначей, единственный семер, начальник жрецов Иниотеф, рожденный Миитой. Говорит князь Дома Монту (Ермонта): «Я нашел святилища Духа князя Нехтинера разрушенными, их стены в упадке, статуи... не было никого, кто бы о них позаботился. Они были заново отстроены, их основание расширено, их статуи изваяны вновь... да выдается его место перед другими почтенными благородными. Я это сделал все, чтобы имя мое было добро на земле, а память хороша в преисподней. Когда люди увидят это, да сотворят они еще лучшее для меня по успокоении Духа моего в жизни»». Таким образом и в Ермонте был свой владетельный род, дороживший традициями. Был ли он в каком-либо отношении к тем Иниотефам фиванским, которые создали величие этого города? На это мы лишены возможности дать ответ, но общность имен указывает на близость владетельных фамилий в Фиванской долине. Подробности борьбы Фив с Севером — Мемфисом, Гераклеополем и Сиутом теперь достаточно выяснены, и притом, что весьма редко бывает, при наличности свидетельства с обеих сторон. К обстоятельным сиутским надписям служит дополнением материал, доставляемый древнейшими фиванскими некрополями.
«Князь, правитель крепости, начальник житниц Джари, — говорит на своей стеле, найденной Фл. Питри в Курне в 1919 г., — послал меня Хор Уаханх, царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Ра, Иниотеф, творец красоты, после того, как я сразился с домом Ахтоя к западу от Тина, ибо он послал вестников, чтобы князь дал ему ладью для защиты земли южан на всем ее протяжении от Элефанины до Афродитополя к северу». Другой вельможа этого же Иниотефа, различные памятники которого нам и раньше были известны, по имени Тети, в большой надгробной надписи (в Британском музее) повествует: «Я провел продолжительное время лет при величестве моего господина Хора Уаханха, царя Верхнего и Нижнего Египта, сына Ра, Иниотефа, под властью которого находилась сия страна к югу до...(?) к северу до Тина. Я был его слугой, его подданным, его подчиненным воистину. Он возвеличил меня, он продвинул вперед мое место, он поместил меня соответственно склонности своего сердца во дворце... Казна была под моим управлением и моим перстнем с печатью, ибо я был избран для всякого рода хорошего, приносимого его величеству, моему господину с юга и с северной страны при всяком счислении для увеселения сердца в виде приношения страны сей в ее целом (ибо от страха его убывает земля сия), в виде приношений князей и глав Красной земли, ибо от страха его убывают пустыни. Он поручил это мне, ибо знал превосходные качества моих способностей. И я докладывал об этом ему, и никогда ничто ни ускользало из этого... благодаря обширности моих сведений». Наконец, сам престарелый владыка этих двух вельмож оставил нам помеченный 50-м годом царствования на своей надгробной плите посмертный манифест, в котором говорит, что он «довел северную границу до Афродитополя, покорил весь Тинский (Абидосский) ном, открыл крепости Афродитопольского нома и сделал его северными вратами своего царства». Таким образом в руки его перешел весь юг, вся позднейшая Фиваида, но он уже именовал себя царем Верхнего и Нижнего Египта, хотя заключает только одно из своих имен в царский картуш и довольствуется в качестве другого тем именем, которое фараоны принимали как наследники Хора. Первым, принявшим оба царских имени, заключенных в овальные картуши, был Ментухо-теп-неб-хепет-Ра, уже не только владевший всей Нильской долиной, но и переступивший за ее пределы на юге, севере и западе. От следующего царя, последнего Ментухотепа, у нас уже имеются обстоятельные известия его современников о больших предприятиях за пределами Египта. Возобновляются экспедиции в Пунт и в Нубию; один из его вельмож, оставивший гробницу в Фивах, Ахтой, перечисляет имена неведомых стран, гор, рудников, откуда он доставлял различные сокровища для двора; говорит, что он отражал азиатов и страны, до которых он доходил, восклицали: «ура, ура» в честь фараона. На стене его гробницы изображена, между прочим, процессия с ладьей богини Хатхор, причем сопровождающая надпись обращается к ней: «Сияй, Златая, храни царя Ментухотепа. Страх пред тобой кружит в Хаунебут». Хаунебут (чтение условно) — термин, которым египтяне обозначали северные области, в частности отдаленный мир эгейской культуры, в данное время особенно часто упоминаемый и даже как будто находившийся в политической сфере египетского влияния. Экспедиции на Синай за продуктами гор были делом обычным и засвидетельствованы рядом надписей.
Когда угасла XI династия, мы видим на престоле фараонов Аменемхата, может быть, известного нам визиря последнего Ментухотепа, и с ним знаменитую XII династию, время которой единогласно признается для Египта классической эпохой культуры и процветания. Но Фивы уже не играют теперь исключительной роли. Политическая столица перешла на север, куда, очевидно, царей потянула традиция, а также заботы о Фаюме. В укрепленном Ичи-тауи, близ нынешнего Лишта и древнего Гераклеополя основали Аменемхаты и Сенусерты (Сесострисы) свое «владение Обеими Землями»; здесь был их блестящий двор, здесь воздвигались их пирамиды, здесь жили их приближенные, здесь же был центр египетской литературы и искусств, деятелями которых являлись уже не исключительно и даже преимущественно фиванцы — двор привлекал художников и писателей со всего Египта, особенно же с древнего культурного севера. Фивы, конечно, продолжали оставаться религиозным центром; уже имена царей XII династии указывают на их почтение к богу Фив Амону, равно как и работы в Карнаке, от которых почти ничего не сохранилось. Сенусерт III оставил нам и в Дейр эль-Бахри указ, узаконивающий культ Ментухотепа-строителя как бога-покровителя. Надпись эта и изображения при ней исполнены необычайно тонко.
Несмотря на большие заслуги предшествующей династии, царям нового рода оставалось еще много задач. Царская власть была все еще не прочна, внутреннее равновесие и благосостояние не вполне достигнуто, внешнее могущество не вполне восстановлено. Уже первый царь едва не пал жертвой придворного заговора; во всяком случае он, застигнутый ночью, был принужден поступиться частью своей власти в пользу своего сына Сенусерта I и едва ли не сойти на второстепенную роль. В сохранившемся в многочисленных поздних копиях своем поучении сыну он тоном усталого, разочарованного человека перечисляет свои заботы о стране и подданных и жалуется на их неблагодарность, убеждая не полагаться ни на друзей, ни на братьев. И в дальнейшем мы видим постоянные усилия фараонов укрепить свою власть и воссоздать строго централизованное царство древнего времени, подчинив себе номархов. Это достигалось постепенной заменой древних родов вновь пожалованными, строгим надзором над наследованием в номах, точным «сообразно древним книгам» урегулированием пограничных отношений, привлечением феодалов к царской службе. Внешние дела дали в руки царя преданных солдат, а подъем благосостояния отразился особенно на среднем классе, городском населении, которое теперь выдвигает из своей среды людей, пользующихся богатством и проникнутых чувством сословного самосознания; для них «житель города» (горожанин) — такой же титул, как и для вельможи его чин или звание. На этот класс цари могли опереться в борьбе с феодалами. Жречество пока не было особенно влиятельно, если не считать абидосского, служившего при храме, пользовавшемся всеегипетским почитанием. Этот храм был предметом особого внимания фараонов, которые не только богато одаряли его, но и старались держать в руках, для чего от времени до времени посылали доверенных лиц производить ревизии.
Внешние сношения, как военные, так и дипломатические и торговые, охватывали и Азию, и Юг, и Ливию и Эгейский мир.
Особенно часты и последовательны были походы в Нубию — они имели целью расширить государство по линии наименьшего сопротивления и по продолжению Нильской долины, дать в руки царей, раздавших в предшествующий период большую часть царской земли вассалам, целую богатейшую область, с лесными запасами, каменоломнями и золотыми рудниками. Уже при Сенусерте I Донгола была египетской провинцией. Американские раскопки под руководством Райзнера обнаружили здесь кладбище египетских чиновников, окруженных удавленными рабами-нубийцами; масса золота указывает, что сюда преимущественно привлекало пришельцев. Меньше мы слышим о войнах в Сирии. Еще гераклеопольским фараонам приходилось иметь дело с семитами Сирии, очевидно с крайними волнами аморейского движения. Автор поучения к сыну хвалится, что он победил семитов, и при этом дает меткую характеристику их и их страны: трудно проходима страна презренных аму и из-за вод, и из-за множества деревьев, и из-за гор. А сами они не сидят на месте, но вечно бродят, вечно воюют со времен Хора, не побеждая и не будучи побеждаемы. Они «презренные аму», которые грабят уединенные жилища, но не нападают на населенные города. И Аменемхет I хвалится, что он прогонял азиатов, «как собак». При Сенусерте III генерал Себекху проник в Палестину и взял какой-то город Секмем, отождествляемый некоторыми с Сихемом.
Торговые сношения достигли большого развития. Египетский флот из гавани Гасуу на Чермном море (ныне Коссейр) продолжал ходить в Пунт, другие корабли — по Средиземному морю в финикийские гавани, особенно в Библ, с которым завязались уже давно и религиозные связи — его юный бог был сопоставлен с Осирисом, его богиня — с Хатхор; его кедры служили в Египте не только для построек, но и для саркофагов богатых людей. Из Сирии приходили караваны с ее произведениями, особенно глазной мазью; прием одного такого каравана изобразил на стенах своей гробницы в Бени-Хасане местный номарх Хнумхотеп — эта важная в культурной истории картина достаточно известна. Продолжались мирные торговые экспедиции и в Нубию, особенно со стороны южных элефантинских номархов. Один из них, Саренпут (Сиренповет) ходил за шкурами, слоновой костью, страусовыми перьями и т. п.
Важность нубийской торговли сознавали цари. Сенусерт III, поставив свои памятники у воздвигнутых им при втором нильском пороге крепостей, в надписи устанавливает черту, через которую неграм разрешается переходить только для дипломатических и торговых целей. В другой надписи здесь же, в свойственной вкусам времени изысканной форме, он дает характеристику негра: «Трус тот, кто прогнал со своей границы. Если кто-либо храбр против негра, он обращает тыл; когда кто-либо отступает, он становится смелым. Это не люди силы — они жалки и трусливы».
Покорение Нубии в значительной степени облегчило царям жизненную для Египта задачу — регулирование Нила. Еще Аменемхет говорил: «Я умножал пшеницу и любил бога ячменя; Нил был благосклонен ко мне». Заботы о Фаюме также находятся в связи с этим. Помимо желания и здесь создать плодородную область, новый ресурс для короны, работы над Меридовым озером с его сооружениями также имели задачей регулировать разлития Нила. Особенно оставил по себе здесь память энергичный Аменемхет III, давший свое имя своему огромному поминальному храму «Лабиринт» (от его тронного имени Нимаатра); он здесь потом еще в эллинистическое время почитался как бог с именем Прамарра — Пер-аа — фараона (Ни) мар-ра.
Энергичные усилия и планомерная деятельность царей XII династии достигли цели — Египет пользовался редким благосостоянием; все стороны жизни достигли блестящего развития, а ко времени Сенусерта III власть царя была уже столь же безусловна, как во времена VI и V династий; о феодалах мы уже больше не слышим и их богатых гробниц больше не находят. Литература и искусство эпохи Среднего царства могут быть названы классическими, они были образцами для последующих времен; памятники письменности этой поры изучались и переписывались в школах много веков спустя и до нас дошли не только в копиях, сравнительно близких ко времени появления, но и в школьных тетрадках эпохи Нового царства и в отрывках, помещенных в гробницы, как любимое, при жизни, чтение умерших. Мы можем составить себе представление о литературных вкусах и духовных запросах этого времени. Язык отличается грамматической правильностью, но высокопарен и искусствен, выражения изысканны иногда до невразумительности; это называлось «хорошей речью». Египтянина, пережившего треволнения переходного времени, видевшего крушение строя Древнего царства, казавшегося незыблемым, упадок заупокойных культов и социальные перевороты, волновали проблемы религиозного, политического, морального характера. Ответы на его искания мы находим во многочисленных памятниках, которые Гардинер считает занимающими то же место в египетской мысли и литературе, какое диалоги Платона имеют в греческой, причем иногда и здесь проведена диалогическая форма. Так, отягченный житейскими невзгодами и разочарованный в людях неудачник беседует со своим духом о самоубийстве, заупокойном культе, его необходимости или тщете, о превосходстве смерти над жизнью, ибо с богами быть лучше, чем с людьми. В похвалу смерти пели иногда и при погребальных пиршествах. «Я слышал песни, в которых возвеличивается земное и уничтожается загробное. Зачем это? Земля вечности праведна, истинна, чуждая ссор и вражды... Как велико благо соединиться с владыками вечности... и быть с глазу на глаз с богами, которым служил и которые готовы принять душу». В других случаях в подобных песнях высказываются неправоверные мысли о тщете загробных чаяний и советуется пользоваться жизнью и ее благами... Жрец-патриот беседует со своим сердцем о безотрадном положении отечества и ищет у него утешения... Какие-то мудрецы, выдавшие свои произведения за писания визирей Древнего царства Птахотепа и Кагемни, преподают молодому поколению, с разрешения царя, утилитарные правила хорошего тона, способные обеспечить благополучие, долголетие и благоволение начальства. Целый ряд интересных памятников изящной литературы представляет собой путешествия действительные или фантастические, волшебные сказки и т. п. Приключения вельможи Синухета в Азии среди бедуинов облечены в автобиографическую форму, сношения с Пунтом вызвали к жизни фантастический рассказ о потерпевшем в Индийском океане кораблекрушение и попавшем на остров, где царит благодетельный дух в виде огромного змия; воспоминание о древних эпохах отразились на сборнике волшебных сказок, объединенных, как в 1001 ночи и других аналогичных, литературной рамкой; скучающему Хеопсу их рассказывают по очереди его сыновья. Последняя сказка влагается в уста известного мудреца; она — уже сама действительность и повествует о рождении непосредственно от бога Ра первых царей будущей V династии, являющейся на смену роду Хеопса и особенно усердной в деле распространения культа своего небесного родоначальника. Процветала в это время и научная письменность, если только можно назвать наукой сборники добытых эмпирическим путем вычислений и задач в математике, рецептов — в медицине. До нас дошли медицинские и математические папирусы, частью писанные в эпоху Среднего царства, например, найденные в городе пирамиды Сенусерта в Кахуне у входа в Фаюм (московский математический задачник), частью — в более позднее время, но, несомненно, восходящие к этой же эпохе (например, лондонский математический папирус и лейпцигский медицинский папирус Эберса). Среди довольно примитивных математических вычислений нельзя не отметить довольно значительной точности в определении числа ?, в вычислении площади прямоугольных треугольников — участков поля, в определении объема усеченной пирамиды — эта задача уже была известна египетским математикам и решалась по той же формуле, что и теперь.
Если мы сравним надпись и изображения на стелах Джари (а также стелы из Нагады и Дра-Абуль-Негга, хранящихся в музее Флоренции) с памятником Тети, начавшего свою служебную карьеру в то же царствование, мы будем поражены быстрыми успехами, какие сделали фиванские мастера в столь короткий промежуток времени. Стелы Джари и другие поражают неумелостью и напоминают многие провинциальные произведения переходной эпохи с их безобразными и чуждыми каллиграфического расположения иероглифами, с их странными фигурами, нередко висящими в воздухе, с их нагромождением, как попало, изображаемых частностей. Но еще более нас поразит развитие фиванского искусства при Ментухотепах. В 1903–1908 гг. Навилль, производя раскопки в Дейр эль-Бахри и исследуя знаменитый храм царицы Хатшепсут, нашел рядом с ним другой храм, выстроенный Ментухотепом Небхепетра, также позади большого двора, с подобием террас, с частью, уходящей в массив горы. Хатшепсут, очевидно, во многом взяла его за образец, и мнение о том, будто у нее было стремление передать террасы Пунта, должно быть оставлено. Храм Ментухотепа— единственный дошедший до нас от эпохи Среднего царства, он представляет вообще в египетском искусстве своеобразное явление. «Ах-сут» — «Сияющий по месту» — так назывался этот храм, имевший заупокойное назначение, о чем свидетельствует уже пирамида, служившая определительным знаком его имени. Пирамида, или точнее, пирамидион (всего немногим более 22 м каждая сторона у основания) составляла и его центр. Большой двор в 110 м ширины вел к рампе, которая возводила на площадку, опирающуюся на колоннаду и окружающую с трех сторон заключенную в стены квадратную залу с тройным рядом колонн (со всех сторон, кроме восточной, где двойной ряд), среди которой стояла на высоком цоколе-мастабе небольшая пирамидка. Сзади залы обнаружены шесть заупокойных ниш, а за ними — гробницы жриц Хатхор, бывших и женами царя, быть может, вместе с ним погребенных, и для этой цели безвременно отправленных на тот свет. Наконец, еще далее на восток — еще двор, украшенный портиками и упиравшийся в скалу. Потайная подземная галерея, вход в которую находился далеко, вел в крипту — подземное святилище Ка покойного царя, где, может быть, находилась и его гробница. Стены за колоннами были украшены барельефами, изображавшими сцены заупокойного жертвоприношения, охот, царских побед над азиатами. Стены ниш царских жен изображали их и их приближенных, их саркофаги были украшены замечательными скульптурами, представляющими погребенных в обстановке земной жизни, за туалетом, среди домашних хозяйств и т. п. Все это поражает своим интересом; в художественном отношении оно не равноценно, но рядом с немногими пережитками фиванской примитивной наивности дает образцы замечательного прогресса, не уступающие лучшим произведениям XII и даже XVIII династии. В некоторых случаях мы можем говорить о влиянии на создателей этого замечательного памятника идей, вдохновлявших художников Древнего царства. Помещение пирамиды среди обширного двора как будто напоминает солнечные храмы V династии, а скульптуры — по подбору и характеру — как эти же, так и погребальные храмы царей V династии, но здесь соединены в одно храм и пирамида. Четырехугольные и многоугольные «протодорические» колонны были вообще распространены в эту эпоху. Скульптурные работы, может быть, принадлежат современнику царя, художнику Иртисену, от которого дошла до нас хранящаяся в Лувре надгробная плита, с довольно трудной для понимания надписью, в которой он уверяет, что он и его сын были первыми скульпторами своего времени. Таким образом, у нас есть и художественное имя от этой эпохи возрождения Египта и первого расцвета Фив. В круглой скульптуре Фивы и последующих поколений также оставили интересные произведения, поражающие реализмом. Отметим страшные сидящие статуи того же Ментухотепа в позе и в костюме юбилейного торжества, когда царь отождествляется с Осирисом, и как бы умирает... Укажем на колоссы Сенусерта III в Карнаке, на голову Сенусерта IV, на несколько статуй Аменемхата III и т. п., обладающих несомненной портретностью с подчеркнутыми характерными особенностями изображаемого.
Блестящая XII династия пресеклась при неизвестных для нас обстоятельствах. На троне появлялись узурпаторы, странные личные имена которых, хотя и заключенные в царские овалы, иногда указывают на простое происхождение и отсутствие родовых традиций, хотя в «тронных» именах они старались подчеркивать свое почтение великим Аменемхатам и Сенусертам и указывать на связь с ними. Под их властью, по-видимому, оставалась одна Фиваида, да и то не всегда бесспорно. Но Фивы снова неуклонно стремятся к возвращению Египту силы и единства. Они выдвигают новую фамилию, может быть, родственную Иниотефам, во всяком случае хранившую эти имена и связанные с ними традиции. Хотя ее царям и приходилось довольствоваться одним южным царским титулом, но среди них были энергичные личности, вроде Нубхешерра-Иниотефа, от которого до нас дошел важный декрет, низлагающий непокорного номарха соседнего к северу Коптоса. Этот же царь владел Абидосом и соорудил там изящный храмик. Гробницы этих царей находятся в Дра-абуль-Негге; они чисто фиванского типа, очень скромны и напоминают то, что оставили первые цари XI династии — неглубокие, плохо замаскированные склепы; над ними из сырого кирпича пирамидка на кубическом цоколе. Традиции этой группы царей унаследовали и следующие, вероятно, родственные им: Себекемсафы и Себекхотепы, после которых власть переходит к новой фамилии, опять вспомнившей о XII династии. Первый из них Хасехемра Неферхотеп успел сделать кое-что для расширения авторитета Фив, а его брат Ханоферра Себекхотеп короткое время даже был признаваем во всем Египте, его имя встречается и в Среднем Египте, и в Тунисе. Но это не препятствовало существованию во всей стране по-прежнему множества независимых и полунезависимых князьков и не прекратило смут и катастрофы извне, известной под именем нашествия гиксосов.
Вообще, время после XII династии было одним из самых бедственных в Египте. Современные ему памятники говорят о распадении государства и войнах всех против всех, о падении культуры, законности, безопасности. Политические писания ближайшей эпохи вспоминают о нем, как о времени необычайного социального переворота, великих потрясений и безысходной гражданской скорби о гибели родины. «Правда выброшена, беззаконие в зале совета. Попраны предначертания богов, в небрежении все божественное, земля бедствует, повсюду плачь, области и города в скорби... О, если бы у меня было сердце, способное терпеть... Приди, приди, мое сердце... объясни мне происходящее на земле... Встаешь рано каждый день, а сердца не облегчаются от тяжести, ибо вчера тоже, что и сегодня... Широка и тяжела моя скорбь», — восклицал гелиопольский патриот, старец Анху. А мудрец Ипувер рисует нам картины, которые легко можно принять за выхваченные из нашей современности: «Земля перевернута, как на гончарном кругу; злобные обладают богатствами... Почтенные — в горе, ничтожные в радости... Умалились люди, повсюду предатели. Но мы опустошены, враги извне идут на египтян. Людей нет. Золото, ляпис-лазурь, малахит — на шеях рабынь, а знатные женщины говорят: «О, если бы нам поесть». Они печальны, ибо ходят в лохмотьях... Ни Элефантина, ни Тин, ни Юг не платят повинности — для чего же существует казначейство? Сын знатной особы не различается от человека простого происхождения... Все рабыни не стесняются в речах, а когда их госпожи говорят, это им не нравится. Князья голодают и страдают, а слуги имеют слуг. Зерно погибло повсюду. Люди лишены одежды, колосьев, масла. Нет ничего... Судебные законы попраны, по ним ходят, их нарушают на улицах нищие; нищие дошли до положения богов. Раскрыто делопроизводство совета тридцати. В великой зале суда толпа, чернь ходит взад и вперед по великим палатам, а дети князей выброшены на улицу... Лишена земля царства ничтожными, беззаконными людьми... Тайны безграничной земли обнажены, дворец разрушен во мгновение. Обнаружены тайны царей... Синклит прогнан, выгнан из дома царей... Имевшие платье — в лохмотьях, не ткавший для себя — обладатель висеона. Не строивший для себя лодок — обладатель кораблей, а тот, кто владел ими, смотрит на них, но они уже не его...» Другой памятник — один из папирусов Эрмитажа — переносит нас ко двору древнего царя Снофру и заставляет его выслушать пророчество об этом времени, как, по берлинскому папирусу, Хеопс выслушал предсказание о замене своей династии пятой, происшедшей из Гелиополя непосредственно от бога Ра. Царь вернул ушедших после обычного доклада сановников и просил их привести ко двору мудреца, чтобы он мог его послушать. Те указали на Нофрреху, незнатного, небогатого человека, жреца богини Баст. Явившись перед царем, «он тревожился тем, что произойдет в этой земле, вспоминая о Востоке, что придут в мощи своей азиаты, разъярятся на собирающих жатву, отнимут скот у пашущих и сказал: «Мужайся, сердце мое, плачь об этой земле... Молчать теперь преступление... Князья управляют, а дела творятся, как не должно. День начинается с неправды. Гибнет страна, и никто о ней не заботится... Солнце заволоклось и не сияет... жить нельзя... Я буду говорить о том, что предо мною и не возвещу того, что не наступит. Река станет сушью... южный ветер будет бороться с северным... страшная птица родится в болотах... Погибнет все хорошее... Враги на востоке, азиаты спустились в Египет. Я представляю тебе землю вверх дном — небывалое будет... Будут смеяться смехом страдания и уже не будут плакать из-за смерти... Сын будет врагом, брат — ненавистником, человек будет готов убить отца своего. Гибель. Будут установлены законы, чтобы умалилось сделанное и был недостаток. Будет отниматься имущество и отдаваться чужому. Господин станет простолюдином... Земля мала, а правителей много, у вельмож не будет слуг, зерна будет мало, а мера — велика. Ра удалится от людей и будет светить только час, не узнают, когда полдень, не распознают тени... Гелиополь уже не будет местом рождения богов. Царь явится с юга — Амени праведный имя его. Он — сын женщины Передней земли, порождение Нехена... Возрадуются люди в его время, сын особы составит ему имя во веки веков. Склонные ко злу, замыкающие бунт опустят уста из страха перед ним, азиаты падут от меча его, ливийцы будут повергнуты его пламенем, бунтовщики — его гневом, трусы — его ужасом... Правда водворится, ложь будет извержена вон. Возрадуется тот, кто увидит это, находясь на царской службе, а премудрый совершит мне возлияние, убедившись, что сказанное осуществилось».
Эти памятники, которые по справедливости могут быть названы произведениями политической литературы, указывают на патриотическое настроение лучших людей, скорбевших о падении страны и культуры. Они взаимно дополняют друг друга и воспроизводят перед нами черты социального переворота, когда все перевернуто вверх дном, когда засилие черни грозит культуре, когда страна отрезана от внешнего мира и испытывает полное оскуднение во всем необходимом. Мы видим, между прочим, проявление переворота и в положении классов: незнатные «неджесу» теперь пользуются богатством и занимают видные жреческие должности, но уже начинают тосковать о «сыновьях персон», которых жизнь оттерла от руководящего положения, — вспомним, как в предшествующий переходный период гераклеопольский царь советовал своему сыну не пренебрегать «неджесами». Но эти смуты и бедствия осложнились еще внешней катастрофой, которая является едва ли не главной темой пророчества.
В XX–XVIII вв. до Р. X. Передняя Азия была свидетельницей грандиозных этнографических сдвигов и политических потрясений. Волна разнообразных племен, с арийскими, впервые появляющимися на горизонте истории элементами, обрушилась с востока на Двуречье и после долгих натисков овладела Вавилоном, посадив туда касситскую династию. С севера на Сирию, Ассирию и Вавилонию напирали хеттские племена, одно время, уже при касситах, также подчинившие себе было Вавилон, занявшие Ассирию и оставившие колонии и другие прочные следы в Сирии и Палестине; с юга из Аравии на смену амореям начинали двигаться арамеи — новая семитическая волна племен. Натолкнувшись на хеттский поток на севере, эта волна, по-видимому, повернула на запад и устремилась на Египет, что в науке известно под именем нашествия гиксосов — по крайней мере сами египтяне обозначили этот народ теми же терминами, какие они употребляли для семитов Сирии, да и различные указания также свидетельствуют в пользу семитизма завоевателей. Из семитических языков могут быть объяснены и имена гиксосских царей, как переданных Манефоном, так и сохраненных египетскими памятниками. Эти цари составили XV династию; на их время можно отвести около полутора столетия (XVIII–XVII вв. до Р. X.); они скоро растворились в египетской культуре и сделались настоящими фараонами, что не исключает вероятности рассказа Манефона и египетских памятников о погромах и насилиях, учиненных ими в первое время их владычества. Опорным пунктом их были Мемфис и, особенно, крепость Хут-Уарет (Аварис) на восточной границе, близ Пелусия. Из гиксосских царей на памятниках чаще других попадаются три с именем Апопи и Хиан; последний был могущественным владетелем, власть которого признавалась во всем Египте и который был известен за его пределами — и в Палестине, и на берегах Евфрата, и на Крите; он даже носил титул «объемлющий страны» наряду с обычным «государь-иноземец» — хекахасут — прототип слова «гиксос», которое в эллинистическое время объяснили, как «цари-пастухи» или «пленные пастухи» и которых антисемиты той эпохи сопоставляли с евреями и их приходом в Египет.
Реакцию против иноземцев взял на себя Юг и после упорной борьбы нескольких поколений ее завершили Фивы под знаменем бога Амона; им удалось вновь объединить страну под властию национальной династии, которая началась опять с Иниотефов; один из них присоединил Коптос и низложил там приверженца гиксосов. Затем Секененра III пал в битве с последними, и мумия его покрыта ранами. Камос одержал большую победу уже к северу от Гермополя и, кажется, овладел Мемфисом, наконец Яхмос I, с которого обыкновенно начинают XVIII династию, окончательно изгнал гиксосов из Египта, взяв Аварис и пройдя по пятам их до самого финикийского побережья. Начался новый блестящий период египетской истории, известный под именем Нового царства.
Продолжительная борьба с гиксосами развила в египтянах военный дух, тем более что она же вызвала к жизни и новые средства войны — постоянное войско, коней и боевые колесницы, очевидно, заимствованные из Азии. Египет теперь переживал необычайный подъем духовных и материальных сил, и во главе его жизни опять стоят Фивы с их энергичной и даровитой династией Яхмосов и Тутмосов, с их выдающимися деятелями, прославившимися во всех отраслях культурной жизни. Яхмос I по следам гиксосов двигается в Азию и доходит до Финикии. Его преемники продолжают его походы, уничтожая остатки гиксосских владений, пока в 30-й год Тутмоса III, после взятия Мегиддо, Кадеша, средоточия союза против Египта, и других крепостей, южная Сирия с Финикией не были включены в Египетскую империю, а область к северу, до Евфрата и Тавра, не вошла в сферу египетского влияния. В покоренной стране были оставлены туземные князья под контролем египетских уполномоченных и при условии платежа дани; были поставлены и египетские гарнизоны, а также кое-где и храмы египетских богов, особенно государственного бога — Амона. Египетские корабли поддерживали сообщение Азии с Нильской долиной, местные царьки поставлялись и помазывались по поручению фараона его уполномоченным, их дети и наследники получали при дворе египетское воспитание. Сношения с великими державами — Вавилоном, Митанни, Хеттским царством, островами — совершались регулярно и до нас дошла часть дипломатического архива с письмами царей и сирийских вассалов фараона. Но прочность египетской власти и египетского великодержавия не выдержала испытания. Египтяне не были прирожденными воинами и империалистами, подъем их военного пыла был непродолжителен, и в значительной мере их войны велись при содействии иноземных, особенно ливийских и европейских наемников, привлекавшихся на службу фараонами. Успехи объясняются и тем, что в Азии в это время не было серьезного соперника: Вавилон, ослабленный хеттскими погромами и кассиатским нашествием, давно уже сошел на второстепенную роль, Ассирия считалась еще вассальной Вавилону, а ее будущая столица Ниневия еще находилась в руках митаннийцев; она только становилась на ноги и помышляла о грядущем величии. Митанни, недавно еще господствовавшая над значительной частью Передней Азии, теперь была отброшена в Месопотамию и трепетала за свою судьбу из-за надвигавшихся с севера хеттов великой Каппадокийской державы. Когда последняя, сокрушив этот слабый теперь буфер, которому не помог и союз с фараоном, ринулась со свежими силами на юг, египтянам пришлось отходить, тем более что у них дома начались в это время внутренние осложнения религиозного, а может быть, и иного характера, а в их азиатских владениях, предоставленных самим себе — полная анархия и война всех против всех. Флота на море уже не существовало, а совместное владение Египтом и Сирией возможно только для того, кто располагает на Средиземном море сильным военным флотом. Когда Египет снова пришел в себя и при Хоремхебе, а затем при XIX династии пытался вернуть себе внешние завоевания, он имел лишь частичный и кратковременный успех. Войны Сети I и сомнительные победы Рамсеса II вернули только часть потерянного при условии признания равноправности Хеттского царства и отдачи большей части захваченного им. Вскоре новые движения арийских племен и отражение этого грандиозного переворота заставили Египет расходовать уже последние силы.
Время XVIII династии было порой высшего подъема египетской нации, кульминационным пунктом ее политического могущества и культурных достижений. Завоевания расширили кругозор народа и преисполнили его национальным самоудовлетворением, стекавшиеся богатства открывали широкие возможности для исполнения художественных задач и поднимали материальное благосостояние; одновременно с этим замечается подъем вкуса и в области литературы, блестящий период развития которой продолжался и в эту эпоху. Религиозное миросозерцание также ощутило на себе мощное влияние переживаемого времени и явило необычайную высоту богословского умозрения. Амон, первоначально местный фиванский бог, сделавшийся, благодаря отождествлению с гелиопольским солнечным божеством, космическим, теперь, освободив свой народ от иноземного владычества и очистив страну от варваров, ведет его от победы к победе и подчиняет ему огромные области, вселяя уважение и страх перед ним в те страны, которые остались вне непосредственного действия египетского оружия. Каким чувством национальной гордости должен был проникаться египтянин, видя на улицах своей столицы постоянные триумфы царей, процессии пленных, посольства с данью покоренных городов и народов и с почетными дарами от великих держав Азии и островов Эгейского моря, иноземные корабли на пристанях, иностранцев-пленных, обращенных в рабов, употребляемых при лихорадочной деятельности по постройке храмов, особенно тому богу, под знаменем которого Египет достиг славы, богатства и центрального положения в мире. Амон получает характер универсального божества, ему строят храмы и за пределами Египта в завоеванных областях, ему должны молиться лояльные вассалы фараона в Сирии и Нубии. Естественно, что египтянам дорог был культ этого божества, тем более что оно было близко к их религиозным запросам, — это был вместе с тем и личный бог, промыслитель мира, слушающий молитвы, согревающий весь мир любовью. Праздники и процессии Амона были настоящими национальными торжествами. «Отверсты врата великого храма; выносят ковчег, Фивы ликуют, крики радости на небе и земле, толпа громогласно ликует, воздавая хвалу Амону-Ра. При виде его статуи град его ликует, царь сопровождает ее, молодежь веселится. Владыка мой, Амон-Ра, сердце твое крепче скалы, ты расширил северную и южную страны, ты покорил землю для града твоего... Дай мне быть среди толпы, дай узреть сияние образа твоего». Так отразились в дошедших до нас текстах чувства народа, являвшегося на праздники своего любимого бога. И во время поминальных пиров пели под аккомпанемент арфы хвалы храму Амона, вечно наслаждающемуся пребыванием своего бога и его праздником, — очевидно, и за гробом надеялись не лишиться участия в торжестве. Итак, фиванский бог сделался универсальным, не переставая быть национальным и даже городским. Египетской религии оставалось сделать еще шаг — дойти до идеи мирового божества, не связанного ни с местом, ни с народом, ни с мифологией; божества, одинаково близкого и египтянам, и покоренным народам, и даже не подчинившимся оружию Египта. И этот шаг был сделан.
Тутмос IV был надолго последним фараоном, которого видели покоренные области севера. Его преемник Аменхотеп III после непродолжительного нубийского похода мог безмятежно пользоваться плодами трудов своих предшественников, мирно строить храмы, вести блестящую придворную жизнь, располагая несметными богатствами, накопленными и вновь поступавшими с юга и севера. Вассалы его боялись, соседи чтили, к своему собственному народу он стал в более близкие отношения, чем его предшественники — он как бы несколько сошел с недосягаемого пьедестала божественного достоинства и стал посвящать народ в обстоятельства своей личной жизни. Египет стал приближаться к тому, что мы представляем себе как новое государство. Видную роль играла его супруга, дочь нетитулованных родителей, Тэйе, имевшая на него большое влияние и, по-видимому, имевшая своеобразные представления в области религии. При дворе ее вспомнили о Гелиополе и его солнечном божестве, которое теперь стали представлять не только в виде древнего Ра-Атума, но и под именем Атона, что означало просто диск солнца. Когда умер Аменхотеп III и вступил на престол ее юный сын Аменхотеп IV, она получила еще большее влияние на дела, и это выразилось прежде всего в усилении религиозного движения в сторону Гелиополя и Атона. Руководствовались ли носители этого движения исключительно религиозными стимулами или на их деятельность влияли и политические соображения — желание положить предел опасному развитию материальной и духовной силы жрецов Амона — мы не знаем, но что движение было угрозой последней, это стало очевидно уже после первых шагов нового царя.
В первые пять лет своего царствования он не посягал прямо на фиванские традиции, но начал строить в Фивах бок о бок с великими храмами большой храм Атону. Недовольство фиванского духовенства вынудило его вступить в открытую борьбу с ним и его богом. Культ Амона был запрещен; вместе с ним подверглась гонению его триада: Мут и Хонсу, а также Птах, Хатхор и некоторые другие боги. Были посланы экспедиции по всему Египту для уничтожения культа Амона и даже самой памяти о нем, для чего в надписях изглаживались имена Амона и других богов (иногда даже множественное число «боги») и заменялось именем Атон. Поднимались на высоту обелисков и спускались в подземелья гробниц, разыскивая и уничтожая ненавистное для царственного богослова имя, не щадя даже имени его отца, ибо оно заключало в себе имя Амона. И собственное свое имя царь отринул, заменив его на Эхнатон, т. е. угодный Атону. Он объявил себя верховным жрецом этого бога и принял гелиопольский титул, равно как и для храма его нашли гелиопольский термин «Дом обелиска», а учение об Атоне царь объявил открытым ему самим Ра. Это учение познал он один и передал его людям, это — «учение жизни», и заключается оно в том, что божество проявляет себя в вещественном солнце, которое является его изображением. Его теплота и свет, изображаемые в виде лучей, оканчивающихся человеческими руками, проникают всю природу до глубины морей и сквозь скорлупу яйца, оживляя и питая всю тварь, которая ликует при его сиянии и подобна мертвой при его удалении с горизонта. Божество не связано с мифологией и географией — оно одинаково близко и египтянам, и инородцам, оно изливает Египту Нил в виде реки, текущей «из преисподней», а сирийцам — в виде дождя с неба. Оно одинаково промышляет о людях всех рас и цветов, ибо цвет кожи обусловлен его волей для различения народов друг от друга. Оно должно быть почитаемо везде, и Эхнатон стал строить ему храмы и за пределами Египта.
Но Фивы были слишком связаны с Амоном и традициями. Царь покинул этот город и основал себе новую столицу в самом средоточии Египта, руководствуясь, по-видимому, исключительно этим, чуждым традиций, соображением — в Гермопольском номе, близ нынешней деревни Телль эль-Амарна. Здесь он отмежевал своему богу участок, ограничив его со всех сторон большими каменными плитами с изображениями себя и своей семьи в молитве перед Атоном, и с надписями, в которых давал обет не покидать этого места. Были заложены великолепные храмы, несколько отличающиеся по расположению от обычных египетских и напоминающие древние храмы богу солнца. С царем переселились и его сподвижники, а также вельможи, искренно или из-за карьерных соображений, принявшие «учение жизни». Они построили себе в новом городе роскошные усадьбы с садами, приготовили гробницы, на стенах которых изобразили и себя награждаемыми царем золотыми ожерельями (в эпоху войн их давали за военные заслуги), и начертали гимны Атону, в которых выразили основы новой религии и которые являются высшим из того, что нам сохранилось от египетской религиозной поэзии. Справедливо их сопоставляют в некоторых отношениях с 103 псалмом. Такое необычайное достижение религиозной мысли сопровождалось не менее замечательным подъемом и в области искусства.
Владычество гиксосов не прервало художественного развития; и здесь, как и в других сторонах египетской культуры, начало эпохи Нового царства непосредственно примыкает к Среднему, образуя вместе с ним классическое время жизни великого народа. Но огромные материальные средства и мировое положение давали возможность осуществлять грандиозные задания, которые ставила империя, и вкус, изощренный высокой культурой и широким обменом со странами древних цивилизаций Азии и Эгейского мира. Происходит во славу Амона грандиозное строительство в Фивах, а затем и в других религиозных центрах во имя других божеств. Прежние скромные храмы уже не удовлетворяли новых повелителей и считались несоответствующими величию богов, у ног которых лежал покоренный и почтительный мир. Древние храмы перестраиваются, воздвигаются новые в грандиозных размерах. Появляются у храмов величественные пилоны с обелисками и колоссальными сидящими царскими статуями. Усердие строителей прибавляет двор ко двору, пилоны могут умножаться до бесконечности, и Карнак имеет их 10 в двух направлениях. Двор украшается колоннадами, но верхом архитектурного величия являются гипостильные залы, которые в Карнаке и Луксоре представляют прототипы базилик с рядом средних колонн, возвышающихся над рядами боковых. Наряду с этими колоссальными сооружениями египетские художники создали изящные так называемые периптеральные храмики, представляющие небольшие здания на высоком основании, с портиками по обе стороны. Невольно напрашивается сопоставление этих храмов с греческими. Иной тип представляли храмы пещерные и полупещерные; к числу последних можно отнести знаменитое сооружение царицы Хатшепсут в Дейр эль-Бахри рядом с погребальным храмом Ментухотепа — святое святых храма высечено в скале; остальные части расположены на трех террасах с портиками и великолепными барельефами, изображающими экспедицию в Пунт и чудесное рождение создательницы храма. Мы видим египетский флот причалившим к берегу отдаленной африканской страны; изображены свайные постройки ее обитателей, встречи последними египтян, царь Пунта, царица и царевна представляются весьма реалистично с, быть может, несколько утрированной африканской неестественной тучностью (стеатопигией). Здесь же и загрузка египетских кораблей драгоценными произведениями страны, между прочим, благовонными деревьями с корнями, предназначенными для посадки на террасах храма, чтобы «создать Амону Пунт в Египте», обезьянами, которые свободно бегают по кораблям, и т. п.
Высокой степени художественности достигли в это время и статуи, особенно деревянные статуэтки, а также произведения художественной промышленности. До нас дошло немало изумительных по тонкости работы драгоценностей и туалетных вещиц цариц и их подданных, шкатулок, мебели, оружия, сосудов и т. п., украшающих витрины музеев и вызывающих изумление. Упомянем, например, деревянное с резьбой и инкрустациями кресло из гробницы родителей царицы Тэйе в Каирском музее, сосуды и флаконы для духов, стилизованные в виде цветов, животных, птиц или представляющих купающиеся фигуры с вместилищами для благовонного вещества в руках (например, два предмета этого рода в Московском музее изящных искусств). Тонкий вкус и развитые эстетические потребности заставляли украшать вещи обычного обихода, как, например, гребни, зеркала, чашки, подставки под голову и т. п. Ручки зеркал стилизовались в виде колонок с растительной капителью или в виде Беса — смешного видом демона, между прочим ведавшего дамским туалетом; его же фигура украшала подставки под головы, охраняя сон и отгоняя злую силу; блюда и чаши украшались рисунками или рельефами, представлявшими водяную флору и фауну — рыб, лягушек, переданных с неподражаемым реализмом.
Одновременно с фиванскими художниками достигли высокой степени художественного совершенства мемфисские. Здесь работала незаурядная школа скульпторов, о которой мы можем составить себе представление, к сожалению, по немногим случайно уцелевшим от гибели и рассеянным по музеям обломкам дивных барельефов, дошедших из гробниц мемфисских верховных жрецов, и некоторым другим памятникам — например, барельефам из гробницы, приготовленной для себя Хоремхебом еще до его воцарения. На одном из барельефов, украшающих теперь Берлинский музей, изображена погребальная процессия верховного жреца, в которой принимают участие и слуги, и родные, и первые вельможи государства. В то время как первые и вторые безутешны, а один из слуг даже забыл о своей обязанности строить легкую кушу для поминальных даров, вельможи сохраняют величие и делятся друг с другом новостями, а один из них даже играет своим париком; на другом барельефе удивительно изображена скорбь привратника, только что проводившего из врат дома дорогое тело, а на московском памятнике из этой серии мы имеем необычайное по экспрессии и чуждое шаржа изображение дикого горя, плача по погребаемом — плачущие пали на землю, протянув вперед руки, другие причитают, стоя на коленях и подняв руки вверх, иные хватаются за голову. Фигуры расположены в красивых группах и имеют индивидуальные черты. Художник, которому принадлежат эти шедевры искусства, был незаурядным наблюдателем; он одинаково умел изображать и дикое горе, и тихую скорбь, он обладал и чисто египетским юмором. Его произведения, равно как и дошедшие до нас из гробницы Хоремхеба, выделяются и свободой движения, и индивидуальностью, и с этой стороны отличны от аналогичных фиванских произведений, которые при всем своем изяществе все-таки более условны — достаточно, например, сопоставить изображения фиванских погребальных процессий. Нетрудно предвидеть, в какую сторону клонятся симпатии телль-амарнского мыслителя, который не только распространял свое «учение жизни», но и «сам учил» своих придворных художников особому искусству его величества. Если его приверженцы о нем говорили, что «он живет правдой и для него мерзость неправда», то эту «правду» следует понимать в широком смысле — это не только нравственная правда, но и чуждая всяких условностей естественность. И в области художественного творчества он следовал ей так же, как в религии и в быте. И обстоятельства благоприятствовали его стремлениям. Новая столица была ближе к северу, да и в самом Гермопольском номе, где она была основана, издревле работала школа такого же направления, оставившая нам еще в эпоху Среднего царства интересные образцы своих произведений. Конечно, ко двору устремились художники из северной половины Египта, и раскопки в Телль-Амарне обнаружили целый ряд мастерских и также гробниц художников, имена которых до нас дошли, например, двух архитекторов Бакта и Маанахтефтефа, скульптора Юти, может быть, мемфисского происхождения и др.
И в развалинах мастерских, и в гробницах царя и вельмож найдены замечательные произведения рельефа и круглой пластики, указывающие на старательное наблюдение природы и умение быть ей верным в искусстве. Придворные скульпторы предшествующего поколения при изображении царей и их семейств, при всем стремлении передать индивидуальные черты лица и при всем умении владеть резцом все же были связаны этикетом и традициями. Теперь, с переселением в Ахет-Атон, «Горизонт-Атона», как назвал царь новую столицу, пали все эти стеснения и художники стали воспроизводить точный портрет Эхнатона со всеми его странными чертами, до сих пор представляющими загадку — с отвисшим подбородком, уродливо вытянутой вперед шеей, толстым, также отвисшим, животом и т. п. Вся его семья, состоявшая из царицы Нефертити и нескольких маленьких дочерей, изображалась сходным образом. И более ранние произведения этого стиля представляют настоящие шедевры изящества — особенно луврский бюст, берлинская голова царицы Тэйе и статуи, найденные германской экспедицией в 1911–1912 гг. Не будучи стеснены в выборе тем и поощряемые с высоты престола, художники изображают царя не только как повелителя страны и верховного жреца, сидящего на колеснице в храме своего бога, при сиянии которого ликует вся природа и при царской молитве которому присутствуют представители всех народов, но и в виде нежного супруга и любящего отца в кругу своей семьи, в ее радости, горе и ежедневной обстановке.
Исключительный интерес представляют барельефы в гробнице самого царя, изображающие смерть одной из маленьких царевен. Царь и царица присутствуют при последних минутах дочери и стоят безутешные у ее бездыханного тела; Эхнатон, уже не царь и не жрец, а муж и отец, жмет своей плачущей супруге руку; стоящие за ними женщины также предаются горю, выражая его слезами, жестами и телодвижениями, подобно современным египтянкам; одна из женщин выносит ребенка из комнаты умирающей; в суматохе повалены столы с фруктами... Другие картины в гробницах вельмож представляют царя с семейством у окна дворца перед собравшимся народом или награждающим из окна своих верных сподвижников золотыми ожерельями в присутствии их родных и слуг, плясками выражающих свою радость. Наконец, в гробнице царя уцелела часть изображения погребальной процессии — фигуры плачущих могут быть поставлены рядом с мемфисскими на московском барельефе. Таким образом, ясно, что так называемое телль-амарнское искусство не было неожиданностью в художественном творчестве Египта и не стоит в нем обособленно, не является оно и продуктом чужеземных влияний, но представляет собой последнюю степень достижения национального искусства, ускоренную чрезвычайными историческими условиями, среди которых видная роль приходится на долю царя-мыслителя. Это ускорение как в области религиозной мысли, так и в художественной деятельности не могло пройти безнаказанно. Культура тысячелетий не могла допустить в своем развитии скачков, а народ, ее создавший, нельзя было насильственно вдруг поднять на уровень, которого он еще не мог достигнуть. Дело Эхнатона было обречено на крушение, и мы видим, что к концу царствования его религиозная политика становится все нетерпимее, а его искусство теряет свои привлекательные черты и вырождается в шарж, подчеркивающий, например, до уродливости некрасивые черты царя и стилизующий их как нечто обязательное для двора и даже подданных, свобода и сила движения также утрируются и подвергаются неудачной стилизации. Навязать это искусство всему народу было так же невозможно, как и заставить его забыть своих исторических богов, особенно Амона, с именем которого соединялись слава и величие и измена которому повлекла за собой крушение великой Египетской империи.
Из документов телль-амарнского архива мы узнаем, что небрежение внешней политикой не прошло безнаказанно для космополитически настроенного Эхнатона. Сирия, предоставленная сама себе, раздиралась внутренними смутами и подвергалась нашествиям со всех сторон: с юга и востока напирали хапиру — новая волна семитов, тождественная с евреями в широком смысле; донесения верного фараону князя Абдихипы из Иерусалима представляют непрерывный вопль о присылке помощи изнемогающему в неравной борьбе, когда кругом другие вассалы уже изменили и передались на сторону врагов. С севера двигаются хетты, имея своими агентами царей вновь возникшего аморейского государства, которые напирают на финикийское побережье и особенно на г. Библ, давно уже бывший в культурной и религиозной связи с Египтом через культ Адониса и теперь управляемый верным вассалом Риб-Адди, 67 писем которого также безуспешно взывают ко двору о спасении от врагов. Амореи овладели Финикией и северной Сирией и, в конце концов, передались окончательно на сторону хеттского царя, а хапиру беспрепятственно хозяйничали в Палестине. Цари великих держав, недовольные скупостью Эхнатона, нуждавшегося в золоте для своих внутренних предприятий и реформ, и обиженные его неумением вести внешние сношения, также стали к нему во враждебное положение.
«Боги отвратились от этой земли. Если ходили в поход, чтобы расширить пределы Египта, никогда не имели успеха. Если взывали к богу, чтобы вопросить его оракула, он не приходил», — так объяснял народ внешние неудачи и внутренние настроения, и выразителем этого мнения народа, оскорбленного в своих национальных и религиозных чувствах, явился уже второй преемник безвременно в цветущем возрасте угасшего Эхнатона — муж одной из его дочерей Тутанхатон, которому пришлось очень скоро переделать свое имя в Тутанхамон, переселиться в Фивы и начать реставрацию старины. Жрецы Амона победили, опираясь на народ, тосковавший о личном, национальном, близком к нему боге, Карнаке и дороживший Осирисом и его эсхатологией, к которой новое учение не обнаруживало интереса.
Память Эхнатона и его трех преемников была предана проклятию, их годы причислились ко времени царствования следующего фараона, считающегося последним царем XVIII династии — Хоремхеба, уже известного нам вельможи, бывшего сподвижником Эхнатона и его преемников. Возведением своим на престол он обязан, по-видимому, и родственным связям, но еще более своим дарованиям и расположению, которым он пользовался и у военных, как «великий генерал», совершивший, по-видимому, уже при Тутанхамоне удачный поход в Сирию, и у жрецов. Он оправдал надежды и тех, и других, начав более достойную Египта внешнюю политику и взявшись более энергично за истребление следов Эхнатоновой «ереси». Одновременно с этим шли заботы об исправлении нравов бюрократии и судей, злоупотребления которых за предшествующее время возросли, и об упорядочении дипломатических и торговых сношений — был заключен договор с хеттами и возобновлены экспедиции в Пунт.
Энергичная XIX династия продолжала дело возрождения страны и ее военной мощи. Второму царю ее, Сети I, удалось отвоевать Палестину и южную половину Финикии и нагнать страх на ливийцев; его сын, знаменитый Рамсес II, воевал с хеттами с 4-го по 20-й год своего царствования с переменным успехом, до взаимного утомления обеих держав. Под знаменами фараона были не только туземные полки, но и наемники из ливийцев и морских народов — шарданы; хеттский царь Муваталлис стоял во главе большого союза малоазиатских народов и сирийских царств, среди которых мы встречаем знакомые имена дарданцев, писидийцев, мисийцев, ликийцев, Каркемиш, Алеппо, Кипувадна, прототип более позднего имени Каппадокия. Под Кадешем на Оронте около 1295 г. до Р. X. встретились две армии из представителей трех частей света. Хеттский царь завлек Рамсеса в ловушку, и только личная храбрость спасла его от поражения, что дало ему некоторое право на стенах сооруженных им храмов повествовать о блестящей победе, а его придворным поэтам прославлять царя, единолично, с помощью Амона обращающего в бегство тысячи неприятелей. Во всяком случае после Кадешской битвы Рамсесу пришлось воевать еще 15 лет, пока более уступчивый преемник Муваталлиса Хаттусилис II не согласился начать мирные переговоры. Был заключен не только мир, но оборонительный и наступательный союз на равных правах; оба царя отказывались от завоеваний насчет друг друга и обязывались оказывать содействие во внешних войнах, в усмирении мятежей и выдавать взаимно политических эмигрантов и перебежчиков. Этот замечательный памятник дипломатии XIII в. до Р. X. дошел до нас начертанным на стенах Карнака и великолепного заупокойного храма Рамсеса II — Рамессея; кроме того, в столице Хеттского царства, в нынешней турецкой деревне Богазкее, немецкая экспедиция нашла клинописный извод его; небольшой кусок клинописной версии имеется и в Петрограде. Рамсес, очевидно, дорожил всем, что относится к хеттской войне, и был рад миру с хеттами, хотя и выставлял последний, как покорность их — отсюда и увековечение договора в двух храмах на камне, чему мы и обязаны сохранением этого первого для нас в истории Египта мирного договора.
Мир между двумя великими державами был прочен; обе они были слишком утомлены, и ни хетты не пытались более двигаться на юг, ни египтяне — возвращать себе утраченную часть завоеваний XVIII династии, хотя вернуть из нее им удалось не многим более трети. Союз был скреплен браком Рамсеса с дочерью хеттского царя, который затем нанес фараону визит в его новой блестящей столице «Граде Рамсеса, великого победами», основанном на рубеже Египта и Азии и воспетом придворными поэтами как место веселой жизни и празднеств. Для бывших соперников внешние обстоятельства стали складываться таким образом, что им действительно уже было не до агрессивных действий. Хеттам начала угрожать развивающаяся сила Ассирии, Египет должен был обратить серьезное внимание на запад, где ливийские племена организовались в царства, усвоив себе многое из египетской культуры, и стали стремиться к завоеванию плодородной Дельты. Не только ближайшие к ней собственно ливийцы, но и более отдаленные, жившие у Сиртов максии (машуваши — в египетских текстах) выступают со своими царями, которых удостаивают по именам называть египетские надписи, с большими армиями и что весьма важно, — в союзе с народами, которых египтяне называют «морскими» и которые являются участниками больших этнографических передвижений на Средиземном море в конце II тысячелетия до Р. X. Это этруски, сицилийцы, сардиняне, упоминаемые в египетских текстах как турша, шекелша и шардана, попадавшие в Нильскую долину и раньше, главным образом, в качестве наемников. Они двигаются из Малой Азии на места своей исторической жизни, может быть, под давлением нового элемента, давшего индоевропейское население Элладе — ахейцев и данайцев, упоминаемых в надписях под именами акайваша и затем данона. Не забудем, что мы приблизились к троянским временам. С ливийцами приходилось воевать и Сети I, и Рамсесу II. В конце слишком продолжительного царствования последнего они, пользуясь бездеятельностью престарелого фараона, приняли угрожающее положение, заняв некоторые оазы до самого Фаюма, а когда Рамсес умер и на престол вступил его сын, также уже пожилой Мернептах, они, во главе союза «морских народов», обрушились на Дельту, причем их нашествие имело характер настоящего переселения. Мемфис и Гелиополь оказались под угрозой захвата, но у Египта еще оказалось достаточно сил справиться с врагами, и они понесли жестокое поражение (около 1220 г. до Р. X.). Голодные орды северных племен стремились в Дельту и с суши из Сирии, которая как раз в это время страдала от неурожаев, вследствие чего Мернептах, верный союзник хеттов, поставлял им хлеб. В торжественной длинной надписи он жалуется на их неблагодарность, а в другой говорит, что Палестина была опустошена, и посевы Израиля уничтожены, вероятно, северными врагами. Это единственное пока упоминание Израиля в египетской письменности.
После Мернептаха опять, правда, на короткое время, наступили смуты и даже эфемерное господство иноземца-азиата, пока около 1200 г. до Р. X. с Сетнахтом не вступила на престол XX династия, находившаяся всецело под обаянием Рамсеса II так же, как он сам — под обаянием XVIII династии. Имя Рамсеса сделалось почти нарицательным, подобно именам Птолемея и Цезаря: 12 преемников Сетнахта носят его, и самая эпоха называется в истории Рамессидской. Рамсес III, сын Сетнахта, был надолго последней крупной личностью на престоле фараонов, но его царствование доказало, что Египет уже старается жить прошлым и может только охранять приобретенное. Повторились нашествия ливийцев в союзе с европейскими племенами; к числу упоминавшихся при Мернептахе теперь присоединились еще филистимляне, названные пуласати и чакара, переселившиеся из библейского Кафтора, вероятно Крита, будучи вытеснены оттуда индоевропейскими пришельцами. И на этот раз Египет был спасен, благодаря энергии царя, разбившего врагов на суше и на море и даже напоминавшего о египетском оружии в Сирии, — мы видим его осаждающим семитские и хеттские крепости и берущим в плен не только ливийцев и «морских» пришельцев, но и амореев и хеттов. Это было последним упоминанием о хеттах; Рамсес говорит, что двигавшиеся массы племен разгромили их царство, и оно перестало существовать. Великие события перестроили карту, положив конец великой Хеттской державе и эгейской цивилизации; обломок Эгейского мира — филистимляне, отброшенные от Египта, поселились у его ворот и дали свое имя Палестине. Они, а несколько позднее и еврейское царство, фактически отторгли азиатские владения фараона, и преемники Рамсеса III постепенно теряли свой авторитет и в Азии, и в Нубии. О деяниях их мы знаем немного, но зато достаточно слышим о внутренних неурядицах. Уже при победоносном и богатом Рамсесе III волновались рабочие фиванского некрополя, не получая законного пайка, удерживаемого чиновниками; его собственная жизнь была в опасности, и, в конце концов, он, хвалившийся тем что в его царствование женщина может безопасно путешествовать без покрывала, пал жертвой придворного заговора и гаремной интриги.
При его преемниках продолжались забастовки рабочих, но они теперь более понятны — казна обеднела, не получая притока богатств из покоренных областей. Строительство почти прекратилось, благосостояние, расшатанное войнами, налогами и т. п., упало. По священному некрополю бродили шайки «бывших людей» и грабили усыпальницы царей и вельмож. Великие цари древности и виновники величия Египта были небезопасны в местах своего вечного упокоения; их мумии пришлось переносить с места на место и скрыть в тайники в Дейр эль-Бахри, где только в 1885 г. их открыл Масперо. В настоящее время грозные владыки Египта покоятся под витринами Каирского музея, будучи выставлены на показ публике всех концов вселенной.
Эпоха Рамсесов кончилась временным распадением Египта; север оказался в руках танисского князя Несубанебдеда (XXI династия), юг достался верховному жрецу Амона Херихору, который еще при жизни Рамсеса XI играл первую роль в государстве, представляя звено в цепи выдающихся личностей, занимавших пост жрецов верховного государственного бога и достигших, благодаря и влиянию своего бога, и накоплявшимся в течение веков богатствам его храмов, и личным качествам, огромного могущества. Это были настоящие духовные сеньоры, распространившие свой духовный авторитет на всю страну и на все храмы, а в Фиваиде представлявшие и политическую силу, возросшую особенно во время слабых Рамессидов. Хотя после Херихора Египет фактически объединился под властью северных царей, но власть их над Фиваидой была почти номинальной — там водворилась настоящая теократия. Египет лишился всех своих внешних владений. В Сирии и Палестине местные царства переживали единственное время своего процветания — это была пора Давида, Соломона, Хирама, самостоятельной внешней политики, больших военных, колониальных и торговых предприятий, деятельного строительства в великодержавном масштабе. Конечно, культурное обаяние Египта было велико, но о политической зависимости не хотели и слышать. Достаточно вспомнить замечательный Голенищевский папирус Московского музея, повествующий о злоключениях египтянина Унуамона, посланного из Фив за лесом Ливана для священной ладьи Амона. Нет и речи о прежних условиях Египта, когда к услугам были все сокровища Азии, князь Библа держит посланного 19 дней в гавани и гонит назад, только повеление свыше — дух, овладевший одним, из его слуг, — заставило его пригласить «посланника Амона», жалкое путешествие которого не соответствует ни величию бога, ни тому представлению, какое все-таки сохраняется об Египте и его культурном значении; мы уже приводили его подлинные слова об этом в начале нашей книги. Но это не помешало князю требовать платы и, несмотря на влагаемые в уста Унуамона похвалы величию бога, путевое изображение которого находится на корабле, задержать его еще 48 дней, пока из Египта не прибыла плата. На прощание князь Библа даже предупредил посланца Амона: «Не испытай еще раз ужасов моря, чтобы не поступить мне с тобой, как с послами Хаэмуаса (Рамсеса IX), которые прожили здесь 17 лет и умерли». В Нубии образовалось особое жреческое царство с культом Амона и столицей в Напате.
XXI династия ничем себя не заявила за пределами страны. На смену ей явились фараоны уже иноземного происхождения из предводителей поселенных в Египте наемных ливийских дружин; они восприняли египетскую культуру и, будучи в числе первых вельмож государства, стали близки к престолу.
Вся Дельта и значительная часть Среднего Египта были таким образом мирно колонизованы иноземцами, которым не удалось в свое время бурным натиском овладеть этой областью. Из этих военных князей особенно выделились гераклеопольские; уже второй из них был жрецом бога Хершефа, а третий, Шешонк, породнился с тунисским царским домом и, опираясь на мемфисское духовенство, около 950 г. до Р. X. вступил на престол фараонов. Отныне Фивы перестают быть столицей; центр жизни переходит на север и новая династия (XXII) имеет резиденцией Бубастис, почему и называется бубастидской, или, по происхождению, ливийской. Шешонк, библейский Шишак, известен своим походом в Иудею и поддержкой, оказанной Иеровоаму. Шешонк был последним фараоном, оставившим в Фивах победные тексты и изображения. При его преемниках падение внешней мощи Египта и его внутренний развал продолжались непрерывно, и скоро обозначились три главных территории, почти обособившиеся друг от друга: Дельта, оказавшаяся под властью многочисленных князей ливийского происхождения, Средний Египет от Дельты до Сиута с центром в Гераклеополе и, наконец, Фиваида, к которой с юга примыкало новое царство эфиопских фараонов, основанное на египетской религии и культуре и имевшее столицей Напату на священной горе Баркале. Эти фараоны имели притязание быть владыками и Египта, равно как преемники Шешонка; цари XXII династии, сидевшие в Бубастисе, считали себя обладателями всего Египта, распавшегося на множество мелких владений. Затруднительность их положения с достаточной ясностью изобразил, например, фараон Осоркон II в своей молитве, начертанной на плите в руках его коленопреклоненной статуи в Танисе. Он просит, чтобы его потомство действительно могло управлять всем Египтом и верховными жрецами Амона-Ра, царя богов, и великими князьями ливийцев, и жрецами Хершефа-Гераклеопольского, чтобы «сердце брата не возносилось на брата». Действительно, смуты и междоусобия, а затем и внешние враги с севера и юга два века свирепствовали в несчастной, некогда победоносной стране.
Фивы в это время, вместе с примыкавшей областью к северу до Сиута и к югу до Нубийской границы, представляли самостоятельное владение, напоминающее духовный лен, во главе которого стоял верховный жрец Амона, а впоследствии и носившая царский титул жрица «восхвалительница Амона», или «супруга бога». Уже в эпоху Рамессидов замечается неудержимое стремление фиванских иерархов к возвеличению своего авторитета не только в Фиваиде, но и во всем Египте; уже тогда стены фиванских храмов отводятся не для прославления побед царей, а для увековечения деяний духовенства и чудес божества. Родственные отношения, в которых находились фиванские владетели к представителям династии, и признание ими их верховенства оставляли место и для царских надписей, но все это не всегда избавляло от смут. До нас дошло в фиванских храмах несколько памятников, имеющих значительный интерес для знакомства с судьбами египетской религии, духовенства и храмов этого времени и для характеристики создавшегося положения.
Верховные жрецы Амона повествуют нам о себе со стен фиванских храмов, начиная с Раи, современника еще Мернептаха, и с Аменхотепа, современника Рамсеса IX, обновившего помещения для духовенства, расположенные к югу от карнакского священного озера, к востоку от южного пилона, и начертавшего об этом длинную надпись на восьмом карнакском пилоне; в Карнаке найдена и другая его плохо сохранившаяся надпись о работах в заупокойных храмах Рамсеса III и IV. Царь наградил его за это обычным образом и передал в его ведение поступления, собиравшиеся раньше в царскую казну «с народа дома Амона-Ра». И об этом повествуют надписи и изображения на стенах пилона. Следующая крупная личность фиванского жречества, будущий царь Херихор, избрал для своих текстов и изображений храм Хонсу в Карнаке — здесь царь Рамсес XI уже совершенно незаметен перед ним в надписях и барельефах, касающихся сооружения гипостиля, двора перед ним и пилона. Жрец посвящает свои сооружения от своего имени и только слегка упоминает о царе; сцены изображают священные процессии. Наконец, одна из надписей увековечивает оракул и чудо Хонсу в пользу Херихора, может быть, о бытии ему царем. Плохая сохранность и намеренно неясный язык, свойственный этого рода памятникам, скрывают от нас подробности, но мы видим перед собой начало тех многочисленных надписей, увековечивающих чудеса бога и оракула, без которых теперь не обходилось ни одно сколько-нибудь серьезное дело. Обыкновенно статую бога или его фетиш выносили в процессии, трижды вопрошали; он «отвечал» кивком; или предлагали ему, в случае судебного разбирательства, два свитка — оправдывающий или осуждающий, как было, например, в деле жреца Тутмеса, обвиненного в растрате.
Остановимся на некоторых из этих текстов о чудесах, оракулах и вообще происходящих из жреческих сфер этого странного времени. Так, в Лувре есть надпись из Карнака от 25 г. царя XXI династии Пинуджема I, повествующая о том, как в Фивы прибыл «верховный жрец и военачальник Менхеперра. Фиванская молодежь его радостно встретила». Величество Амона-Ра явился в процессии, чтобы утвердить его на седалище отца его. Он определил ему множество чудес, невиданных со времени Ра. «В день Нового года была новая процессия. Бог остановился у входа; Менхеперра обратился к нему с речью, в конце которой просил о возвращении в Египет «слуг, которых он изгнал в оаз». «Бог кивнул усердно», равно как и на просьбу увековечить постановление его о том, чтобы была отменена ссылка «в отдаленную область оаза», а также «кивнул на просьбу о казни какого-то преступника, убийцы живых людей». И здесь от нас скрыты и причины изгнания, и его обстоятельства, и кто подвергся ему, а также все, касающееся последней просьбы. Возможно, что жрец просил за своих сторонников, подвергшихся опале в это смутное время, когда менялись лица и партии и когда личные или политические противники при теократическом строе приравнивались к религиозным еретикам. С этой стороны особенно интересна надпись верховного жреца Осоркона, современника царей XXII династии, его отца Такелота II и Шешонка III, начертанная у так называемых бубастидских врат великого Карнакского храма и сохранившаяся довольно плохо:
«Управитель Верхнего Египта, глава Обеих Земель, созданный Амоном по его собственному сердцу, изрядный в Фивах, великий военачальник всей страны, вождь Осоркон, рожденный царевной, весьма хвалимой супругой царя Карамамой... в его резиденции, как победоносный на своей границе, именуемый «Вершина горы Амона, великого воинским кличем» (Тех-нэ). Северная страна докладывает ему, и южная обращается к нему с просьбами, страх пред ним кружит в землях, несущих свою дань к его вратам. Сей царевич (ненавидит) врага, посягающего на сан верховного жреца Амона, владыки веков вовеки. Имя его (Амона) на его устах, как молоко, он сражался за его достояние, более, чем телец... Он помнил о своем почтенном отце, что в Карнаке, больше, чем о боге другого города, находившегося в воле его. Он никогда не преступал времени, праздников, как месяц... Когда Фивы поднялись... (пошел) он в Гераклеополь... прогоняя неправду; он вышел среди своего войска, как Хор, вышедший из Хеммиса. Когда же он прибыл ко Граду Восьми (Гермополю), он совершил угодное своему владыке, владыке Гермополя... храмы были очищены, стены были заново отстроены. Было приведено в порядок разрушенное во всех городах земли Юга; враги резиденции были прогнаны, страна сия была свободна от страха в его время... Он мирно переплыл волны и причалил к Фивам победоносным. Его ввели в его покои... боги, бывшие там, радовались. Он пребывал там, творя угодное владыке богов, Амону-Ра, владыке престолов Обеих Земель, принося Амону, богу великому, достояние от своих побед, чтобы весьма обильны были жертвы... ежедневно, больше бывших доселе... В день тот был вынесен бог сей священный, владыка богов, Амон-Ра, царь богов, бог предвечный. Верховный жрец Амона Осоркон был в образе своем, как «Столп своей матери» (жреческий титул) среди своих воинов. Бог кивнул весьма на то, что он сказал ему, как отец, которому приятен его сын. Тогда подошли жрецы: хонты, отцы, уабы, херихебы Амона и весь дом Восхвалительницы бога с цветами к правителю Юга. «О, ты могучий (защитник) всех богов, Амон вознес тебя, первенец родившего его. Ведь он привел тебя, чтобы прогнать наше убожество, ради упадка божеского достояния среди нас (из-за неправедных) сановников, всех, которые восприняли письменную дощечку в его храмах, чтобы противиться его предначертаниям и... нарушать уставы храмов божих. (Ныне же) храмы как изначала, уставы их, как искони. Говорят: «Око Ра пройдет мимо... его зеницу; земля сия... (да будут казнены) все враги, восставшие на него». (Осоркон отвечает): «Приведите ко мне всех, преступающих уставы предков, (оскорбляющих) Око Ра». Они были тотчас приведены живыми пленниками... Он избил их... ночью возжения жаровней... как жаровни явления Сотифа. Каждый был сожжен огнем на месте своего преступления. Он повелел (привести) детей вельмож правительства этой земли, премудрых, чтобы дать им места отцов их, (склоняемый к этому) любящим сердцем, дабы устроить (храм) согласно древнему его уставу. Он сказал им: «Вы видели (как поступлено) с преступающим повеления владыки своего: они — мерзость. Остерегайтесь, да не будет того же (с вами)»... Да будет составлен указ от моего, верховного жреца Амона-Ра, царя богов, имени. Кто этот указ удалит, да падет от меча Амона-Ра, да овладеет им пламя Мут (во всем) ее ужасе. Да не будет у него сына вовек».
Эта интересная надпись знакомит нас со многими явлениями истории тогдашней Фиваиды. Царевич правящей династии, сидящий в Технэ, как военный комендант, не признавался в Фивах, на которые он имел притязание. Он является в Гераклеополь, собирает войско, идет с ним на юг, подчиняет ключ к Фиваиде — Гермополь. Заботы о храмах привлекают духовенство, и это открывает ему ворота Фив и обеспечивает оракул Амона на его верховное жречество. Противная партия обвиняется в небрежении к храму и культу и предается сожжению. Интересна огненная казнь за преступления, приравненные к религиозным — прототип позднейших костров; сведения о ней мы встречаем потом и в надписях эфиопского Напатского царства, унаследовавшего фиванские традиции. И там говорится, что бог каких-то религиозных преступников «богоненавистное племя» умертвил, сделав огненной жертвой. Однако новый, утвержденный самим богом жрец недолго спокойно занимал свой престол. Через четыре года ему пришлось снова высекать надпись о новых чудесах. Случилось какое-то небесное страшное знамение — «небо пожрало месяц», и в связи с этим говорится о бунте. Осоркон собирает двор, по-видимому, вне Фив, откуда ему пришлось бежать. В туманной речи он говорит о гневе Ра и необходимости его умилостивить. Двор выражает ему верность, и он решается возвратиться к месту своего служения, что удается. Опять бога выносят в процессии. Осоркон вопрошает его, как быть с бунтовщиками, но на этот раз получает повеление быть милостивым. Надпись заканчивается длинным перечнем жертвенных даров.
На стене Карнакского храма сохранилась от времени Осоркона II, предшественника отца автора только что упомянутых надписей Такелота II, иератическая надпись, повествующая о большом наводнении в фиванских храмах. Написанная туманным языком, трудная для понимания, она все же весьма интересна и в бытовом, и в богословском отношении, и мы приведем из нее несколько мест. После даты (3-й год, первый летний месяц) и титула царя Осоркона следует: «Поднялся бог Нун (океан) в земле сей до ее пределов, он наводнил оба берега, как в первобытные времена. Земля сия была во власти его, как море; не было канала, ни людей, чтобы задержать его ярость. Все люди были, как птицы на его городе. Ужас его вздымался... как небо. Все храмы Фив были как болота. В сей день явился Амон в процессии в Луксоре, образ его вошел в Дом Великий его ладьи (храм). Граждане его были подобны пловцам в потоке. Они восклицали к небу пред Ра, чтобы приблизился сей бог великий к прекрасному острову и почил в Луксоре священном. Нельзя было установить наоса, подобно небу, чтобы помолиться великому богу в великой силе его. Сын его возлюбленный произнес составленное жрецом Амона-Ра, царя богов, писцом царя... Нехтутанфмутом, сыном жреца Амона Баккенхонсу. Он сказал: «О бог священный, родивший себя сам, царь этой области, возносимый в явлении... непоколебимый с диском своим... Великий, существующий искони, до Обеих Земель, создатель предвечный всех вещей, дающих праздники храмам своим, сияющий во веки, милостивый вечно, проводящий поколения, повторяющий рождения, освещая ночь в образе своем прекрасном месяце, идущий Нилом, чтобы наводнить Обе Земли, оживляющий уста всех крепостью своею. Это — воздух, ходящий по небу своему, он освежает все гортани. Выходит пламя из лучей его, совершая все, что он сделал. Образ священный, созданный рукою своею, от которого получили бытие боги и богини. Он родил людей, коз, птиц, рыб, все растения, создавая это всецело по художеству сердца своего, устраивая Обе Земли... чтобы быть с твоим градом Фивами, Оком Ра, владычицей Обеих Земель. Это — подобие неба, которое далеко, но пребывает над ними искони. Боги и богини соединены вместе, в них ради красоты их сияют лица всех, созерцая их таинственно, входит благовоние их, как мирра... Это место сердца богов... Кто же будет защищать нас, если не ты? Великое место твое священно издревле. Ты сокровен внутри его. Цари умножают памятники, делая угодное твоему духу...
Ты изрек о них твоими собственными устами: «Я сокровен, пребывающий в мире пред домом своим, согласно божественным писаниям». Живущие в номах и городах призывают тебя ежедневно ради того, чтобы прогнать несчастие от городов. Вода идет снова потоком. Это великое бедствие, незапамятное. Половина Луксора пожрана океаном. Что могут понять люди? Поднимается Нил по повелению твоему. Неужели он погрузит твой дом в бездну?» Далее напоминает, что предпринял в подобном случае Тутмос III; неужели при его потомке Осорконе Фивы будут разрушены наводнением... Очевидно, бог и на этот раз помиловал свой град, и надпись помещена в память этого. Она сохранила нам имя религиозного поэта-богослова, пантеистически отождествившего Амона и с месяцем, и с Нилом, и с воздухом, посвятившего ряд торжественных, к сожалению, не всегда понятных стихов Фивам, которые теперь нередко были предметом восторженных гимнов, наделялись высокими эпитетами и олицетворялись в виде особой богини, как это мы видели, например, на барельефе Шешонка. Тот же самый Осоркон, при котором произошло наводнение, в 22-й год своего царствования издал указ, которым Фивам давались привилегии, приближающиеся к иммунитету. Об этом составлена надпись на стене столичного храма в Бубастисе, где царь отпраздновал свой юбилей: «В 22-й год, 4-й месяц, было появление царя во храме Амона, что в юбилейной зале, на троне на носилках... Его величество искал великих благотворений для отца своего Амона-Ра, когда тот определил первый юбилей своему сыну, пребывающему на его престоле. Да определит он ему великое множество их в Фивах, владычице Девяти луков, сказал царь в присутствии своего отца Амона: «Я оберегаю (термин для иммунитета — изымаю) Фивы в высоту и широту, чистыми, свободными, для их владыки. Никакой надсмотрщик от двора да не входит в них; их народ охранен на веки ради великого имени благого бога».
Таким образом и корона официально признала фиванские привилегии, что еще более ускорило процесс, приведший к условиям XXIII–XXV династий и даже саисского периода, когда фараоны могли рассчитывать на признание в Фивах только в том случае, если они вступят в фиктивные родственные отношения с «супругами бога». Вступление в фиктивные браки, удочерения царевен династии этими царственными жрицами и т. п. теперь становятся предметом официальных надписей, так же как раньше сообщения о царских победах или о жреческих деяниях и чудесах. Карнак был хранителем и этих памятников-надписей на плитах, редактированных торжественным церемониальным стилем, описывающих торжества удочерений и сообщавших иногда список имущества, завещаемого удочеряемой, и т. п.
Например, надпись о последнем известном нам удочерении дочери Псамметиха II Анхнеснеферибра на саркофаге с заупокойным текстом, который находится в Британском музее:
«Год 1-й, месяц лета, день 29 (следует полный титул Псамметиха II) царевна Анхнеснеферибра в сей день прибыла в Фивы. Ее мать, супруга бога Нейтикерт, живущая, вышла созерцать ее красоту, и обе вместе отправились к дому Амона. Было принесено священное изображение из дома Амона... составлен ее полный титул (приводится). — В год 7-й, 1-й месяц, 23 день взошел сей благой бог, владыка Обеих Земель Псамметих на небо. Он соединился с солнцем, божественные члены отошли к создавшему его. Был на его место поставлен его сын (следуют имена и титулатура Априя). В 4-й год, 4-й месяц лета, день 4 взошла восхвалительница бога Нейтикерт на небо. Она соединилась с солнцем, божественные члены отошли к создавшему ее. Ее дочь, верховная жрица Анхнеснеферибра совершила для нее все, что подобает для благого царя. Когда прошло 12 дней после этого, царевна, верховная жрица Анхнеснеферибра пошла к храму Амона-Ра, царя богов. Жрецы хонты, отцы, уабы, херихебы и часовые жрецы Амонова храма следовали за ней, большие группы шли впереди. Были совершены все обычные церемонии поставления восхвалительницы бога Амона в храме писцом бога и девятью жрецами дома сего. Она возложила на себя все амулеты и украшения супруги бога и восхвалительницы Амона, была коронована двумя перьями и диадемой в царицы всего обходимого солнцем. Составлена ей следующая титулатура (приводится). Для нее были совершены обычные обряды и церемонии, как для богини Тефнут изначально. Жрецы (всех рангов) приходили к ней во всякое время, когда она шествовала к храму Амона в каждой его праздничной процессии». Фиванские храмы свидетельствуют и о тех временах, когда внутренние смуты осложнились и внешними погромами. Эфиопское единоверное завоевание со стороны Пианхи и других напатских царей не могло иметь разрушительных последствий — для них Фивы были святыней, и Пианхи, посылая своих воинов на север, держит к ним речь, наставляя, как чтить Амона, а сам приносит обильные жертвы и справляет праздники. В храме Мут в Карнаке не найдены плиты с изображениями его флотилии, вероятно, он избрал этот храм для увековечения своего паломничества после покорения севера в Фивах. Храм Мут почему-то хранит и надписи вельможи, современника ассирийского нашествия, которое, конечно, было настоящим погромом, не столько разрушительного, сколько грабительского характера. Монтуемхат, бывший в это время князем Фив и главой жречества (хотя и не верховным жрецом) взял на себя долг возобновить потерянные изображения богов и исправить повреждения после первого ассирийского нашествия. Надписи об этом и рельефы помещены и на стенах храма и на статуе Монтуемхата. С последней он взывает к духовенству: «Все жрецы, входящие, чтобы предстать на этом месте, да наградит вас великий Амон и да продолжит вас в детях ваших, если вы будете возглашать имя мое ежедневно в ваших молитвах за службой, совершаемой в этом месте... ибо я не ослабевал сердцем и не опускал рук, обновляя то, что нашел разрушенным. Посему любящие Амона, владыку небес, да произнесут имя князя Монтуемхата в его храме».
Пилоны, рельефы, дворы, врата и т. п. сооружались в Птолемеевские и римские времена, нередко искажая древние памятники. Надписи, весьма краткие, состоящие из имен, титулов чужеземных владык и упоминаний о сооружениях, также дошли до нас, указывая на то, что и в эти эпохи, когда центр жизни переместился далеко, все-таки Фивы продолжали быть священным городом. Жречество здесь было многочисленно, от него у нас имеется много папирусов, а также, вероятно, к этому времени восходит важный памятник храмовой литературы, найденный на плите в Карнакском храме Хонсу, — сказание о чуде этого божества на чужбине, в Месопотамии, где он изгнал злого духа из царевны. И язык, и миросозерцание этого текста могут указывать только на весьма позднее время, когда древние географические термины были забыты до того, что страна хеттов обратилась в какой-то Бахтан и титулатура Рамсеса II смешана с одним из поздних Рамессидов.
Фивы пришли к концу своей славной истории; в дальнейшем это — город священных и исторических воспоминаний, паломничеств, а затем путешествий туристов. Их бог почитался еще в Напатском царстве, где он был государственным, в Великом оазе, где он провозгласил Александра Великого богом и тем перенес в Европу египетское обожествление царской власти, да еще в незначительном Таюджи у Фаюма. В остальном Египте его культ должен был уступить древним богам, и север снова выступает со своим Птахом, Бает, Нейт и др. Казалось, монотеистическим стремлениям египетской богословской мысли наступил конец, тем более что и идея универсального бога должна была заглохнуть, не имея для себя реальной поддержки в мировом положении государства. Религиозная физиономия времени после телль-амарнской смуты была действительно сложна. Амон был реабилитирован, как универсальное божество, как «царь богов», неизмеримо высокий, но в тоже время и бесконечно близкий людям и всей твари, объемлющий весь мир своей любовью и согревающий теплотой, как личный бог, защитник бедствующих и угнетенных, охранитель правды. Он един, и говорит о себе: «Я един, ставший четырьмя; я — четыре, ставший восемью, и все-таки я един». Достижения Эхнатона не были забыты и оказали влияние на поэтичные гимны Амону, в которых он является промышляющим о всей природе — он, «создавший все сущее, из очей коего вышли люди, а из уст явились боги, дающий траву скоту и древо плодоносное в пишу человеку, дающий жизнь рыбам морским и птицам небесным, подающий дыхание находящимся в яйце, жизнь — птенцу и личинке, всем пресмыкающимся и насекомым, питающий мышей в их норах и птиц на всех деревьях. Привет тебе от всего живущего, единый, единственный, со множеством рук. Спят все, но ты не спишь, промышляя полезное для твари твоей... Хвала тебе, что ты печешься о нас, почитание тебе, что ты сотворил нас, величание тебе от всех стран, до высоты небесной, в широту земную, в глубину океана. Боги преклоняются пред твоим величеством, они восклицают тебе: «Привет тебе, отец отцов всех богов, повесивший небо и попирающий землю...»» Частичное восстановление империи и победы царей XIX династии снова вернули ему мировое значение и наполнили храмы его сокровищами. Ему преклонялись завоевания, его корабли ходили по Нилу и морю, ему посвящались города, на него работали пленные, в жертву ему после царских триумфов приносились пойманные враги. «Земли мятежные страшатся тебя, идут к тебе жители Пунта, зеленеет земля бога ради тебя. Плывут к тебе суда с благовониями гумми, чтобы украсить праздник храма твоего. Для тебя произрастают кедры, строятся священные суда, горы несут тебе камни, чтобы сделать великие врата твоего храма. Суда нагруженные плывут пред лицо твое». И вторая Египетская империя пришла к концу; Фивы начали хиреть, поднялись иные политические и религиозные центры, появились признаки распадения государства, а затем не заставило себя ждать и самое распадение. Величие Амона уже не опиралось на реальные основания, и его служители пытались спасти положение, отождествив его со всеми богами и превратив его во всебога. Мы уже видели в надписи о наводнении пример такой попытки. В другом тексте мы читаем: «Эннеада соединена в твоих членах; твои части — все боги, соединенные в теле твоем. Твой вход — первый, твое начало — искони. Амон, сокрывший имя свое пред богами (игра слов — имя Амона и корень «имен» — «сокровенный»); Та-Тенен, сотворивший сам себя в виде Птаха; персты его — Огдоада».
До нас дошло немало поздних бронзовых фигур Амона, изображающих его в виде существа с атрибутами всех возможных божеств, в виде сложной фигуры почти пантеистического всебога. Это было уже богословское умозрение, малодоступное народным массам, которые переживают теперь религиозный упадок. Время творчества нации было позади; эпигонство чувствуется во всех областях жизни. Народ уже не участвует в славных событиях, но внимание сосредоточивается на мелочах обыденной жизни, в сфере которой для него высший бог богословов интересен не более, чем любое специальное божество, т. е. более близкое в данный момент и при данных условиях. Вот почему усиливается до чрезвычайных размеров культ животных, почитание различных божеств уродливого вида, так называемых Бесов, своим смешным видом отгонявших злую силу и особенно покровительствовавших женщинам, богинь в виде гиппопотамов (Таурет, Ипет), облегчавших роды, и т. п.
Но это имело и обратную сторону — усиление индивидуального благочестия, особенно под влиянием тяжелых внешних и внутренних событий. Для фиванского населения Амон продолжал быть милостивым богом, прототипом праведного судьи и визиря, карающего за неправду и близкого к смиренным и молчаливым, прощающего грехи тем, кто кается. Идея покаяния теперь впервые ясно проявляется в египетской религии, и мы встречаем все перечисленное в целом ряде памятников, дошедших до нас от низших служителей фиванского некрополя, справлявших культ древних царей (особенно Аменхотепа I, названного «подобием Амона» и бывшего покровителем некрополя), характерно называемых «послушателями зова в Месте Правды». Итак, блаженное упокоение — «Место Правды», доступное только для служивших правде.
Эти памятники малых людей проникнуты теплотой религиозного чувства, хотя и вращаются часто в области обыденной жизни. «Если рабу свойственно впадать в грех, то богу — быть милостивым. Владыка Фив не долог во гневе, гнев его длится мгновение и не оставляет следа; он уже переложил его на милость... О владыка Карнака, владыка богов, простри мне руку, спаси меня, воссияй мне, да живу я снова... Приклони ухо твое к одинокому на суде, когда он беден, а соперник его силен и суд утесняет его... Я люблю тебя и заключил тебя в мое сердце, и ты избавишь меня от людской молвы в день, когда на меня клевещут. О, Амон, ты — оплот для живущих и спасение для умерших; ты вступаешься за слабого и обуздываешь сильного; пред именем твоим трепещут боги, племена и народы». Итак, Амон подает спасение умершим. Действительно, идущее издревле стремление сблизить и даже отождествить Ра и Осириса отразилось и на Амоне. Бог света путешествует по преисподней, неся радость ее обитателям и принимая в свою ладью достойнейших; быть в числе его спутников — предел желаний благочестивого египтянина, и бог правды допускал к себе, руководствуясь нравственными критериями. Осириса даже иногда ставят в связь с Лионом, как его сына, на которого сияют его лучи «так, что отец соединяется с сыном». В других случаях, наоборот, Амон в заупокойный фиванский «праздник Долины» сам отправляется в некрополь, приносит дары своим родителям, очевидно, Осирису, являясь в этом отношении примером для граждан своего города; он приносит дары и погребенным, ибо и они стали Осирисами...
Амон, таким образом, является божеством усопших и покровителем фиванского некрополя. Расположенный на западном берегу Нила город мертвых носил название «Напротив своего владыки» и представлял огромное собрание храмов, большей частью посвященных Амону, каковы Дейр эль-Бахри, где Амон почитался вместе с Хатхор, Курна (Сети I), Рамессей (Рамсеса II, названный Диодором гробницей Осимандия по тронному имени царя Усермаатра), Мединет-Абу (Рамсеса III, и многих др.), гробниц вельмож, гробниц великих фараонов. Это — колоссальный музей памятников искусства, ежегодно дающий из своих недр новые и новые сокровища. Здесь перед нами вечные обители тех, кто творил эту великую цивилизацию; это даровитые деятели одной из блестящих эпох в истории человечества, сподвижники великих фараонов, и полководцы, сановники, художники, духовенство. Высеченные в скалах гробницы большей частью состоят из длинного, спускающегося вниз коридора, приводящего сначала в залу, затем в глубокий погребальный покой с поминальной нишей. Стены, частью потолок покрыты росписью, очевидно, по примеру жилых домов, так как гробница представлялась посмертным домом, почему и называлась «дворцом такого-то в прекрасной земле», или в высоком стиле — «местом вечности» или «градом вечности». Росписи эти, кроме орнамента и заупокойных текстов, состояли из множества картин, представляющих погребенного с семьей у жертвенного стола, за жертвенным или праздничным пиром или в обстановке земной жизни, за служебными или профессиональными занятиями, за традиционными развлечениями — охотой на птиц в зарослях, рыбной ловлей, охотой на диких зверей в пустыне; здесь же изображается его поместье, полевые работы, совершаемые в его присутствии, сбор винограда, производство вина, сцены ремесел его крепостных, их занятий и т. п. Все это для умершего магически оживало в ином мире, где он продолжал пользоваться всеми благами своего земного положения, приобретая и новые преимущества своего слияния и отождествления с Осирисом, своего пребывания на священной ладье солнечного бога Ра вместе с блаженными, наслаждающимися его светом и лицезрением.
Старое представление о том, что, как подданный Осириса, считавшегося, между прочим, и богом земледелия, умерший должен обрабатывать отведенный ему надел, не испытывая невзгод неурожая, удерживается и теперь и занимает определенное место в заупокойных сборниках, но оно уже заслонено стремлением к богу света. Египтяне всеми мерами старались обеспечить себе место на «ладье миллионов» — и магическими текстами (особенно странными книгами «О том, что в преисподней» или «О вратах»), и помещая в гробнице небольшие пирамидки, на четырех сторонах которых изображалось солнце в каждый период суток, изображался и покойный в молитвенной позе, наконец, приготовляя свои портретные статуи в коленопреклоненной позе, с начертанной на доске молитвой богу Ра в руках.
Земледельческие занятия они поручали особым статуэткам, приготовлявшимся первоначально из дерева, потом из камня, глины, фаянса и имевшим, большей частью, форму мумий. На них часто помещалась надпись — текст 6-й главы Книги мертвых, который магически представлял новому Осирису — покойнику — сиять с богом Ра, а статуэтки превращал в его подобия, которые должны были являться на зов, когда наступало время полевых работ. Сообразно этому в руках их были земледельческие орудия и мешок с зерном, и они вместо прежнего названия «шавабти» (вроде нашего «деревяшки») стали именоваться «ушебти» — ответчики. Они клались первоначально в маленькие гробики, потом помещались в ящики, нередко красиво расписанные. Эти ящики и статуэтки составляли часть содержимого гробниц, которое было у знатных лиц чрезвычайно богатым и дает материал для целых залов музеев.
Здесь и сосуды самых разнообразных типов, от заморских, с островов, и дорогих алебастровых и со вкусом сработанных каменных, костяных и фаянсовых, в виде животных, птиц, растений, в виде блюдец с рисунками и т. п., до простых кусков дерева, обделанных в виде сосуда и раскрашенных под камень. И такие фальшивые подобия сосудов помещались даже в гробницу царских родственников — все равно магически эти сосуды в ином мире превратятся в настоящие и будут служить как таковые. На том же основании клали в гробницы и искусственные подобия предметов питания — хлеба, окороков и т. п., деревянное оружие и др. Зеркала, письменные приборы, изящная и простая мебель, музыкальные инструменты, даже боевые колесницы, изящные дамские туалетные вещицы, тексты литературных памятников, школьные тетрадки, все это входило в состав гробничного инвентаря, а теперь украшает наши музеи.
Реже, таким образом, в эпоху XVIII династии в гробницах находят так называемого проросшего Осириса. Деревянная форма в 1,5 м длиной, имевшая вид тела Осириса, наполнялась тучной землей и засевалась ячменем. Когда последний, взойдя, достигал 15 см, все облекалось несколько раз в льняную ткань и ставилось в гробницу. Прорастание зерна символизировало и путем симпатической магии вызывало воскресение умершего. Особые магические формулы сообщали чудодейственную силу этим предметам, напоминающим финикийские «сады Адониса» и т. п., например: «О, Осирис, имя рек, ты лев, ты сугубый лев, ты Хор, служащий отцу своему, ты четыре бога, славных духа вина и молока, восклицающих и вызывающих пляску, несущих воду на руки своему отцу. О, Осирис, имя рек, поднимись на своем левом боку — Геб открывает тебе твои очи, укрепляет твои бедра». Целый ряд амулетов вооружал мумию магической силой: на шею помещался фетиш Осириса, имевший вид столба с перекладинами, считавшийся его спинным хребтом и сообщавший ему непоколебимость, а также, как гласит назначенная для амулета формула, «чтобы он входил чрез двери преисподней, как имеющий силу, и никто не мог ему препятствовать, никто, никто не мог спрашивать». Фетиш Исиды, имевший своеобразную форму узла, давал силу его плоти, и Хор, сын Исиды, мог радоваться ему, видя его. Никакой путь не казался ему трудным, будь он к небу или к земле. Скарабей, помещенный на грудь, имел на себе текст 30-й главы Книги мертвых, магически заставлявшей сердце покойного не свидетельствовать против него на загробном суде пред Осирисом. Но особенно необходимо для загробного благополучия было для усопшего иметь при себе сборник магических формул, который бы путеводил его по иному миру, открывал бы доступ в его таинственные местности, проводил через его врата и пилоны, обращал вспять его стражей, демонов и чудовищ, приближал к богам, вводил в их общество, выводил благополучно из залы суда перед Ра и Эннеадой, а потом пред Осирисом и 41 его ассистентом. В эпоху XII династии мы еще иногда встречаем в качестве такого сборника древние, можно сказать, доисторические тексты, начертанные внутри пирамид царей V и VI династий, в соединении с новыми «главами», имеющими впоследствии составить так называемую Книгу мертвых; иногда эти тексты писались на стене и потолке подземной погребальной комнаты, куда никто не проникал и где их никто не читал, кроме самого погребенного. Чаще они писались на папирусе и клались в гроб с мумией или помещались в статуэтку Осириса, полую внутри, и т. п. Подобного рода памятники с таким же назначением и употреблением мы встречаем в Карфагене, Этрурии и даже в современной христианской Абиссинии.
Таким образом, умерший побеждал смерть: он жил в своей мумии, в своих статуях, в своих изображениях, он был и с Осирисом, и с богом Солнца, он мог, принимая различные предписанные Книгой мертвых виды, появляться и на земле, «выходя днем» из загробного мира. Организация его была сложна, «образы бытия» его многочисленны, и это содействовало его бессмертию. Обыкновенно говорили о теле, духе, тени, душе и ка — или двойнике, или олицетворенной жизненной силе, может быть, гении-хранителе. Говорили, что тело находится в загробном мире, душа, имевшая вид птицы с головой человека, — на небе, а ка — большей частью на земле. Но богословское мистическое направление XVIII династии прибавило сюда еще «судьбу», «место рождения», иногда «жизнь» и др. Заупокойные жертвы приносились всем этим «образам бытия» и изображались на стенах гробниц, как выдержки из ежедневного ритуала, подобного храмовому культу и состоявшего из магических приемов, возгласов и действий, возвращавших мумии или сообщавших статуе способности живого человека («отверзание уст и очей»), приносивших каждение, жертвенные дары и т. п.
«Прекрасное погребение идет в мире. 70 дней исполнилось в твоем Чертоге чистоты (место бальзамирования). Ты во гробе, влекомый быками, чтобы достигнуть врат гробницы непостыдно, по дороге, окропленной молоком. Дети детей твоих все вместе плачут любящим сердцем. Отверсты твои уста херихебом (жрец, провозглашающий магические формулы), совершено твое очищение жрецом-семом: открыл тебе Хор твой рот, открыл он для тебя твои глаза и твои уши; твоя плоть и твои кости целы и при тебе. Прочтены тебе изречения и прославления. Совершена тебе царская заупокойная жертва. Сердце твое с тобой воистину, утроба твоя та же, что и была у тебя на земле. Ты шествуешь в прежнем образе, как в день рождения. Подводятся к тебе твой возлюбленный сын и друзья и делают поклон. Ты вступаешь в землю, данную царем, в гробницу в некрополе. Тебе совершают (все), как и предкам; плясуны муу идут к тебе с поклонением». Так описываются на некоторых надгробных плитах погребальные церемонии этого времени.
Изображения, которые помещаются на стенах гробниц, обыкновенно в длинном коридоре, ведущем от входа, очень сходны в различных гробницах; мы находим и ряд других обрядов и церемоний, не всегда для нас понятных. Обычны изображения путешествия умершего в виде мумии и статуи по Нилу в Абидос, чтобы представиться богу загробного мира, а может быть, в виду того что весь погребальный ритуал проникнут мифом Осириса, чтобы повторить получение Осирисом оправдания. Возможно, как полагают некоторые, что здесь и посмертное исполнение паломничества в святый град с его мистериями, но нельзя отвергать и того объяснения, что во многих случаях никакого путешествия в действительности не было, а дело ограничивалось изображением. Во время шествия в некрополь везли между прочих на салазках странную человеческую фигуру, завернутую в шкуру; потом ее как будто приносили в жертву, может быть, символически, что дает основание говорить о человеческих жертвоприношениях или их подобии. Среди различных принадлежностей погребения иногда оказываются несомыми предметы царского обихода: статуэтки царей в их головных уборах, короны, скипетры, энколпии и т. п., очевидно, все это обязано доведенной до последнего предела «демократизации» представлений об Осирисе, с которым сначала отождествлялись только цари, а потом и все усопшие.
Вообще изображения и росписи фиванских гробниц, являясь ценнейшим культурно-историческим материалом, доставляют и действительное эстетическое наслаждение, хотя египетское искусство, особенно здесь, не переступало чисто практических целей. Фиванский художник стремился только передать изображаемое в живой и приятной форме и при этом довольно произвольно обращался со своим материалом. Сцены и предметы обособлены от своей обстановки; они типичны и общи. Не замечается попыток комбинировать группы в цельную композицию, они распределяются в ряды, расположенные по этажам и разделенные горизонтальными линиями, и в этом отношении некоторыми исследователями сравниваются с иероглифическим письмом — египетские картины не столько смотрятся, сколько читаются. Изображение главных лиц в большем масштабе даже напоминает прописные буквы в письме. Будучи, несомненно, знаком с перспективой, египтянин, однако, не пользуется ею. Он стремится к своеобразному реализму, желая изобразить каждый предмет с той стороны, с которой он наилучше виден, и это заставляет его допускать ряд условностей, вроде, например, всем известного сочетания глаза en face с лицом в профиль, плеч en face с телом в три четверти и ногами со стороны и т. п.
Конечно, следует полагать, что и сюжеты не всегда были новы и самостоятельны. Многие из них имеют длинную генеалогию и восходят к Древнему царству, рисуются из поколения в поколение как бы по трафарету. Едва ли фиванские вельможи-бюрократы и столичные жители часто охотились в болотах, зарослях и пустынях, как это делали современники фараонов Древнего царства в Дельте, но картины эти обязательны и даже освящены заупокойными текстами. Однако все это уравновешивается высокими достоинствами, которые отмечают и компетентные голоса знатоков. Египтяне были искусны в изображении деталей; тонкость и свобода линий изумительны, а пользование пространством обнаруживает много умения; подбор и сочетание красок также большей частью удачные, и росписи имеют большое декоративное значение. Вообще стиль своеобразен, отличен от стиля всякого другого времени или народа. Сочетание изящества с достоинством, живости и спокойствия — отличительные черты лучших фиванских росписей и доказательство большого художественного гения древних египтян (Gardiner). Но и с реальной стороны фиванские гробницы являются хранилищами первостепенных культурно-исторических памятников, вводящих нас непосредственно в жизнь египетского общества блестящей поры его истории. Здесь и скромные, теперь разрушенные, гробницы царей XI, XIII и XVII династий в предхолмии Ливийской пустыни Дра Абу-эль-Негга, и роскошные выдолбленные в скалах Бибан-эль-Мулука «сиринги» — усыпальницы фараонов XVIII–XX династий с их длинными коридорами, ведущими в подземные залы с колоннами, со стенами, полными барельефов и текстов причудливых заупокойных книг «О том, что в Дуэте» или «О вратах», здесь и великолепные поминальные храмы великих царей, начиная от расположенных террасами в Дейр эльБахри, где рядом с известным нам замечательным сооружением Ментухотепа воздвигла свой дивный памятник знаменитая Хатшепсут, сестра и супруга Тутмоса III, мирное царствование которой было ознаменовано большой экспедицией в Пунт, изображенной под колоннадой средней террасы храма, сооруженного ею в честь Амона и во славу своих деяний для бога, ибо сокровища Пунта доставлялись для потребностей его культа. Изящный храм в Курне — поминальный царя Сети I — отличается такой же тонкостью и благородством работы, как воздвигнутый им в честь Осириса в Абидосе и его гробница в Бибан-эль-Мулуке; Рамессей, заупокойный храм Рамсеса II, дает нам ценные барельефы и надписи истории его продолжительного царствования, равно как и храм, воздвигнутый им в скалах в нубийском Абу-Симбеле, в Луксоре и Абидосе.
Здесь начертана придворная летопись его войны с хеттами с разукрашенным окончанием, выставляющим царя единолично, при помощи Амона выручающим из беды свое войско и поражающим врагов — своего рода эпос, оказавший влияние на последующую литературу победных полупоэтических надписей, в которых, однако, вычурность стиля и похвальный тон доведены до невразумительности и беспорядочности.
Равным образом и изображения побед на барельефах теперь делаются частыми и постепенно приобретают характер больших цельных композиций. Если карнакская серия барельефов Сети I является летописью в последовательном порядке событий, то изображение Кадетской битвы Рамсеса II представляет грандиозную попытку представить на одной сложной картине различные эпизоды великой битвы; здесь, как и на других картинах, представлены и ландшафты, и переданы народные типы, и характерно изображены виды крепостей; имеется своеобразная перспектива, обычно нарушаемая фигурой царя, который обязательно должен был быть представлен в значительно большем масштабе. На картине Кадетской битвы возвеличение царской доблести заставило художника решиться на шаг, в других случаях невозможный для народной гордости египтянина, — он изобразил царевичей отступающими перед врагами, которых затем обратил вспять сам Рамсес.
Рамсес III, старавшийся вообще подражать последнему, в своем храме в Мединет-Абу также дает ценные изображения своих побед, сопровождаемые длинными надписями; среди них особенно важен барельеф, изображающий морскую победу над филистимлянами. Но здесь уже заметен упадок и художественный, и литературный — нагромождение фигур и известный шарж на изображениях соответствуют скучной трескотне и искусственности стиля надписей, между тем как с архитектурной стороны замечателен комплекс сооружений, обнимавших храм, дворец и павильон — высокие врата, в виде азиатской крепости, причем талантливый архитектор для достижения со стороны Нила зрительных эффектов прибег к своеобразным приемам распределения рельефов и отдельных частей — его вышколенный глаз обнаруживает и знакомство с перспективой. Слева к храму, как и в Рамессее, примыкал дворец из менее прочного материала — кирпича; здесь было окно, у которого царь показывался народу. В Рамессее, кроме того, была библиотека, в которой хранились и произведения более древнего времени, например, из нее происходят берлинский папирус Синухета и, по-видимому, московский математический. Кроме этих великих, сохранившихся до наших дней в большей или меньшей целости храмов, фиванский некрополь был украшен и многими другими, теперь уже не существующими, к числу которых относится, например, храм Аменхотепа III, у относившихся к нему знаменитых Мемноновых колоссов грекоримских туристов; стоящие на берегу Невы великолепные сфинксы также имели к нему отношение.
«Была выстроена для меня гробница. Каменщики отметили пространство ее, живописцы расписали ее, ваятели произвели скульптурные работы. Назначены были заупокойные жрецы; устроен сад...» Так заканчивается автобиографический рассказ, влагаемый в уста вельможи Среднего царства (Синухета); подобное же неоднократно повторяется в текстах всех времен Древнего Египта, указывая на то, какое место в жизни египтян имели заботы об их вечных обителях, и объясняя нам великолепие последних, особенно в фиванском некрополе. За Рамсесом в скалах Шейх-Абд-эль-Курна начинаются усыпальницы вельмож XVIII династии, великих сподвижников великих царей, этой лучшей поры жизни великого народа. Над ними пронеслись тысячелетия с их превратностями, но ни усилия грабителей древних и новых, ни политические катастрофы, ни религиозный фанатизм не в состоянии были сделать тщетными усилия создателей этих дивных памятников победить смерть. Ежегодно к известным ранее гробницам археологическая наука прибавляет новые, обогащая нас новыми именами фиванской знати, новыми памятниками искусств, новыми сведениями в области религии, быта и т. п.
Самое краткое перечисление наиболее интересных гробниц заняло бы нас более, чем это возможно для нашей цели, но мы должны упомянуть хотя бы нечто из этого подземного мира смерти, столь ярко освещающего и воскрешающего красивую жизнь, отделенную от нашего времени тремя с половиной тысячелетиями. Великолепно расписанная погребальными сценами гробница князя Фив Сеннефера, который при Аменхотепе II заведовал садами Амона, и поэтому плафоны и фризы расписал виноградными лозами; гробницу эту посещали еще в греческое время; какой-то посетитель оставил след, написав тщательными иероглифами имя «Александр». Современник Сеннефера — Кенамун изобразил своего царя Аменхотепа II принимающим новогодние поздравления. Архитектор Тутмосов и Хатшепсут — Инени, строитель Карнака, повествует в своей надписи, что он «заведывал великими памятниками, которые воздвигались в Карнаке, когда ставились священные колонны и столпы и великие пилоны из прекрасного белого камня из Айну, когда ставились священные мачты у врат храма из настоящего кедра с террас (Ливана)... наблюдал затем, как высекалась гробница его величества, причем он был один, и никто другой этого не видал и не слыхал...» На одной из стен он изобразил свою виллу с двухэтажным домом, житницами, оградой, садом, прудом и беседкой, в которой поместил себя с женой. Подобные же изображения встречаются неоднократно на стенах гробниц, доставляя нам возможность составить довольно полное представление о той любви, какую египетская знать питала к домашнему уюту, зелени и сельскому приволью, украшенному всеми приобретениями культуры. В одной из гробниц найдено также изображение приема гостей, входящих в богатую виллу. Много сцен из военного быта помещено в гробницах сподвижников великого Тутмоса III, например, Аменемхеба, надпись которого дополняет карнакские анналы царя, автора этих анналов — Чанени и др.; гробница художника Аменуахсуинтересна тем, что расписана им самим, и т. п.
Но особенно богаты текстами и изображениями гробницы визирей XVIII династии Яхмоса, Усера, Рехмира, принадлежавших к одному роду и отправлявших важнейшую должность в стране в течение нескольких поколений от начала династии до Аменхотепа II. В это время уже для обеих половин Египта было два визиря; граница между подведомственными каждому областями проходила немного севернее Сиута. Среди изображений на стенах гробницы Рехмира, представляющих его при отправлении обязанностей, обнимающих все стороны жизни, имеется важная сцена приношения повинностей из городов. Она дает возможность восстановить карту страны от Асуана до Сиута, сообщает нам титулы начальников городов и перечисляет продукты, приносившиеся из этих городов. Другая картина вводит нас в залу суда. Суд — одна из главных функций визиря, если не самая главная. Рехмира сидел на кресле, перед ним на четырех ковриках 40 свитков свода законов; по обе стороны его — писцы и вельможи южных городов; курьеры вводят просителей. Рехмира заведовал хозяйством храма Амона, его рабочими, его мастерскими, и мы видим его наблюдающим за работами и «научающим каждого его обязанностям по его ремеслу». Здесь и обработка кож для пергамента, сандалий, щитов, и резьба по дереву с инкрустациями — приготовление изящных ящиков, стульев, колонн, и металлическое производство — плавка металла, причем пламя древесного угля поддувается снизу особыми приспособлениями, приводимыми в действие ногами; работа производится над двумя бронзовыми вратами для Карнакского храма из «меди, доставленной победоносным величеством из Сирии». Далее, храмовые скульпторы работают над сфинксом; изображен кирпичный завод и т. п.
Наконец, Рехмира принимает депутацию представителей всех иноземных народов с их князьями и дарами — здесь и семиты, и пунтийцы, и негры, и ливийцы, и европейцы, кефтиу, обитатели Эгейского мира; все в своих костюмах, со своими произведениями. Кефтиу этой гробницы нашли себе точное соответствие в одной из фресок кносского дворца, а сама картина является прекрасной иллюстрацией к известному гимну, влагаемому в уста Амону и обращенному к Тутмосу III — бог величает его как владыку всего мира и передает ему все страны и народы.
Не менее интересны и надписи этой замечательной гробницы — здесь помещена и традиционная, идущая еще из Среднего царства «инструкция визирю», и список его обязанностей, расписание его служебного дня, и автобиографические, личные надписи, в которых покойный именуется «таинником, входящим во святое святых, против которого нет врат бога, который все знает на небе, земле и в преисподней», говорится, что он усердно слушался голоса совести, заботился о том, чтобы «возвести правду до высоты небесной и распространить ее красоту по широте земной», судил слабого с сильным и защищал слабых, наказывал злодеев и насильников, поддерживал плачущего и беспомощного, охранял «вдову и вводил сына в наследие отца». Рехмира был, по-видимому, последним визирем из своего рода; одним из его преемников был Рамос, гробница которого также находится в Абд-эль-Курна и замечательна, как редкий памятник времени Телль-Амарны в Фивах. Здесь мы присутствуем еще при первых годах Аменхотепа IV и при его превращении в Эхнатона. Рамос бросил свою гробницу неоконченной и последовал за царем в его новую резиденцию. Несколько южнее расположена другая группа гробниц, в которой менту прочих выдается сооруженная Хеви, наместником Нубии при Тутанхамоне, следовательно, уже в конце телль-амарнского времени, когда началась реставрация и стали думать о восстановлении внешнего положения. На стенах гробницы замечательные изображения посольств нубийцев, негров и сирийцев с данью и дарами; между прочим нубийская царица под зонтиком едет на повозке, везомой быками; в числе богатых и драгоценных даров изображена безделушка, представляющая нубийский ландшафт, с палаткой, пальмами (на них обезьяны), жирафами и т. п.
С другой стороны, в Асасифе богатый некрополь содержит в себе поздние гробницы современников иной поры, поры унижения Египта и Фив — времени ассирийского и эфиопского нашествий и саисской реакции. Здесь погребен также знаменитый князь Фив Монтуемхат, реставрировавший храмы после ассирийского погрома.
Но фиванский некрополь был населен не только мертвыми и жрецами — это был большой город, в котором кипела жизнь.
Здесь жило многочисленное рабочее население, связанное с культом мертвых и сооружением гробниц, здесь было и свое начальство, своя полиция, но были и свои нравы, и свои настроения. До нас дошли интересные обрывки дневников, повествующих о волнениях и забастовках рабочих, которым чиновники не платили в срок содержания, дошли до нас и судебные процессы, рисующие низкий нравственный уровень этих обитателей, особенно те грабежи и хищения, которые не остановились перед взломом гробниц как вельмож, так и великих царей. Но наряду с этим беспокойным элементом фиванский некрополь заключал в себе, как мы уже видели, большую группу лиц, именующих себя в многочисленных дошедших до нас памятниках «послушателями зова (послушными призыву) в Месте Правды», которые веровали, что только праведность открывает доступ к блаженному бессмертию. Многие их молитвы напоминают по тону и фразеологии библейские псалмы и являются редкими ценными памятниками личной религии, теплого, интимного отношения к божеству.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги