Социальная эволюция и история

«Надо любить истину так, чтобы всякую минуту быть готовым, узнав высшую истину, отречься от всего того, что прежде считалось истиной».

Л. Н. Толстой

Когда жил Сократ?

В этом, казалось бы, странном вопросе с точки зрения предлагаемой нами вариативной культурологии нет ничего удивительного. Конечно, проще всего было бы заглянуть в энциклопедический словарь. Но не будем наивными людьми! Должны ли наши представления о мире, человеке и его месте в этом мире зависеть только от шпаргалок?

Представьте себе, что в летописях, хрониках и прочих так называемых исторических документах нет собственных имен, географических названий, а главное, – нет дат! А ведь их действительно нет. И вот, серьезный исследователь попадает в тупик в самых банальных ситуациях. Из каких соображений сочинения Козьмы Индикоплева датированы VI веком, так, что они оказываются написанными позже текстов Аристарха Самосского (IV–III века до н. э.), хотя и научные идеи, и язык Аристарха много выше, нежели у Козьмы?… Почему чудесный круглый храм в Баальбеке считается построенным на тысячу, а то и полторы тысячи лет раньше храма на Нерли? Как это определяли «законодатели» исторической традиции сто пятьдесят, двести лет назад в отсутствие энциклопедий, справочников и книг типа «100 великих путешественников», «100 великих художников» или «100 великих изобретателей»?

Теперь, конечно, такие книги есть. И они тоже нужны. Но ведь шпаргалки не могут заменить истинное знание, не так ли?

Рассмотрим на примерах, сколь трудно определить время написания тех или иных текстов. Представьте, что вам в руки попал некий манускрипт, не имеющий ни титульной страницы, ни выходных данных, ни прочих полезных сведений. Такой, например, текст:

«Наконец, по толпе пробежал тот многоголосый гул, который обычно возвещает наступление ожидаемого события. Все взоры обратились к форту – к воротам для вылазки. Несколько секунд напряженного ожидания – и в воздухе весело затрепетали знамена, ярко засверкало оружие на солнце. Войска остановились и выстроились; команда пробежала по шеренге, звякнули ружья, и войска взяли на караул; командующий в сопровождении полковника… и свиты офицеров легким галопом поскакали к фронту. Заиграли все военные оркестры; лошади встали на дыбы, галопом поскакали назад и, размахивая хвостами, понеслись по всем направлениям; собаки лаяли, толпа вопила, солдаты взяли ружья к ноге, и на всем пространстве, какое мог охватить глаз, ничего не видно было, кроме красных мундиров и белых штанов, застывших в неподвижности».

Малый храм в Баальбеке (Ливан). Якобы II век.

Попробуем разобраться.

Знамя – это укрепленное на древке полотнище с надписями, эмблемами и т. п. Полагают, что знамена появились в древние времена. Ружье – ручное огнестрельное оружие с длинным стволом, появилось в XIV веке. Униформа (форменная одежда) постепенно вводилась в войсках, начиная с XVII века. Военный духовой оркестр (в XVIII веке его называли «янычарским») получил распространение в Европе в XVII–XIX веках. Форт – сомкнутое укрепление долговременного характера, появилось в начале XIX века.

Следовательно, данный текст, скорее всего, относится к XIX веку. Теперь откроем секрет: это отрывок из романа Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба». Действительно, XIX век.

Теперь возьмем другой текст и попробуем определить, какое время описывает он:

«По прошествии одного дня, в течение которого галлы изготовили много фашинника, лестниц и багров, они выступили бесшумно в полночь из лагеря и приблизились к полевым укреплениям. Внезапно подняв крик, который для осажденных должен был служить сигналом их наступления, они бросают фашинник, сбивают наших с вала пращами, стрелами и камнями и вообще подготовляют штурм. В то же время Верцингеториг, услыхав их крик, дает своим сигнал трубой к наступлению и выводит их из города. Наши занимают на укреплениях свои посты, которые каждому были назначены в предыдущие дни, и отгоняют галлов фунтовыми пращами, кольями, расставленными по всем шанцам, и свинцовыми пулями. Так как за наступившей темнотой ничего не было видно, то много народа с обеих сторон было переранено. Немало снарядов выпущено было из метательных машин. Там, где нашим было трудно, легаты М. Антоний и Г. Требоний, которым досталась оборона этих пунктов, выводили резервы из ближайших редутов и по мере надобности посылали их на помощь».

Лестницы, фашины, багры, пращи и копья использовались с незапамятной древности. Свинцовые пули для ружей появились после XIV века. Галлов традиционно считают «принадлежностью» первых веков н. э., но они упоминаются и в византийских трудах, и у историков XIV века. Редуты (от французского redoute) – полевые фортификационные сооружения в виде квадрата, прямоугольника или многоугольника, использовались с XVI века. Слово шанцы (от немецкого Schanze, окоп, укрепление) – могло появиться не ранее XVII века. Можно сделать вывод, что описание составлено в XVII веке. Но нет: для разбора мы взяли главу из книги Юлия Цезаря (101-44 до н. э.) «Записки о галльской войне». Оказывается, если анализировать исторические тексты вне традиционных хронологических оценок, невозможно прийти к традиционным датам!

Вот еще одно описание:

«Как трубы подали сигнал, оба противника с быстротою молнии ринулись на середину арены и сшиблись с силой громового удара. Их копья разлетелись по самые рукояти, и какое-то мгновение казалось, что она рыцаря упали, потому что кони под ними взвились на дыбы и попятились назад. Однако искусные седоки справились с лошадьми, пустив в ход шпоры и удила. С минуту они смотрели друг на друга в упор; казалось, взоры их мечут пламя сквозь забрала шлемов, потом, поворотив коней, они поехали каждый в свою сторону и у ворот получили новые копья из рук своих оруженосцев».

Ну, это совсем просто, – скажет читатель. Описан рыцарский турнир. Время действия – Средние века. Место – предположительно Франция или Англия, впрочем, не исключены Германия, Италия и крестоносные государства на Востоке. Речь ведь идет о рыцарях.

Но слово «рыцарь» могло попасть сюда случайно, в смысле «тяжеловооруженный всадник». Называют же рыцарями героев эпохи Александра Македонского, живших якобы в IV веке до н. э. Могли так назвать и древнерусского воина Х века. У него не было оруженосца? Как знать… На шлеме не было забрала? Возможно, это неправильный перевод.

Но кажется нам, автор явно не видел ни одного рыцарского турнира. Иначе бы не писал: «с быстротою молнии». Закованные в железо рыцари на таких же тяжело нагруженных лошадях вряд ли могли передвигаться слишком быстро. И еще одно замечание: ни слова не сказано о стременах.

Копья, шпоры, удила, шлем с забралом известны давным-давно, с античных времен – традиционных античных. То есть тяжеловооруженный галльский катафракт ничем не отличался от средневекового рыцаря, если судить по броне и оружию. И оруженосец ехал следом. И шлем его украшали длинные перья, а на щитах рыцари «древнеримской» поры несли девиз и герб.

Итальянский историк XIV века Виллани так прямо и пишет:

«У великого Помпея была хоругвь с серебряным орлом на голубом поле, а у Юлия Цезаря – с золотым орлом на алом поле… Но Октавиан Август, племянник и наследник Цезаря, изменил этот герб и принял золотой цвет поля и природный черный цвет орла, символизировавшего власть императора… Константин и за ним другие греческие императоры вернулись к гербу Юлия Цезаря, т. е. золотому орлу на алом поле, но двуглавому… После Октавиана все римские императоры сохраняли такой же герб».

Только стремян в римские времена не было, они появились в Европе не ранее XI века. Как уж эти античные рыцари держались в седлах без стремян, история умалчивает, а здравый смысл подсказывает, что никак не могли они держаться. Ну, а по нашей реконструкции XI век, когда появились стремена, как раз и относится к античности.

Приведенный выше отрывок (о поединке рыцарей) мы взяли из романа Вальтера Скотта «Айвенго». Но изображенные им рыцари сходны не только с галлами, но и с древними персами, обвешанными металлом с ног до головы. Упав с лошади, они не могли самостоятельно встать. Кто не знает об этом, плохо учил историю: не только легковооруженные конники с луками носились по азиатским просторам! Вот и получается: все, что нам известно о Средневековье, в полной мере приложимо и к существенно более ранним временам.

И кстати, заметим: подобное описание старинных событий, сделанное автором более поздних времен, вполне может быть воспринято за «хронику» и попасть в объем информации о старине, как «исторический факт», хотя таковым и не является.

Наш анализ традиционной истории позволяет представить ее чем-то вроде разобранной на звенья цепи. Каждое звено содержит полный набор элементов культуры, каждое – законченная цивилизация. Переходя от звена к звену, мы обнаруживаем, что прежняя цивилизация стремительно сходит на нет, а новая начинается с нуля. Причем результаты зачастую не обеспечены необходимыми исходными условиями. Так, древние вавилонские астрономы с точностью до десятых долей секунды измеряли движение Луны, а приборы для измерения времени с точностью хотя бы до одной минуты появились несколько тысячелетий спустя. Никак отдельные звенья не соединяются в цепь.

История вооружений и войн еще поразительнее.

Маяк на острове Фарос в Александрии Египетской.

Архитектор Сострат из Книда, построивший, по мнению историков, этот небоскреб в III веке до н. э. Разумеется, «реконструкция», а попросту говоря, выдумка.


За две тысячи лет до н. э. ассирийские вооруженные силы уже делились по родам войск: на пеших, всадников и сражающихся с колесниц. Пешие подразделялись на копейщиков, лучников, пращников и метателей дротиков. Однако, как пишут историки, «через много веков персидский царь Кир вызвал удивление современников тем, что образовал конные полки» (Герман Вейс). Тому же царю Киру приписывают организацию отряда всадников на верблюдах для войны с лидийцами и введение осадных машин, а ведь это уже VI век до н. э. Стало быть, достижения древних ассирийцев были забыты.

Еще через много-много столетий, в VII–VIII веках уже нашей эры, арабские толпы завоевывали эти же земли, пользуясь «копьями из бамбукового тростника или крепкого дерева, ножами в виде кинжалов с изогнутыми клинками, в редких случаях изогнутыми саблями, луками и круглыми щитами из твердой кожи». Чем же объяснить такую несообразность? Ведь от качества вооружений и организации войск зависит жизнь воинов и судьба государств!

По мнению историков, в начале нашей эры «наступательное и оборонительное оружие сарацинов не уступало римскому ни в крепости, ни в качестве, но в искусстве управлять конем и метать стрелы они значительно превосходили римлян» (Герман Вейс). Но вот апофеоз арабской гонки вооружений: «К концу X в. в дополнение к простым ручным лукам был изобретен род самострелов, которые использовались даже для боя, в открытом поле. Эти самострелы, вероятно, были только грубым подражанием ручным метательным орудиям древних римлян».

В книге «Другая история литературы» мы вслед за многими военными специалистами высказывали сомнения не в существовании (в конце концов, во все времена были чудаки!), а в эффективности древней доогнестрельной артиллерии. Но вопрос – не в том, могла она существовать или нет, а в том, когда ее могли изобрести. Почему не могла она возникнуть накануне изобретения пороха, в XII–XIII веках? Но раскройте любой учебник истории. Эти катапульты, баллисты, полиболы, фрондиболы, гастрафеты, онагры, палинтоны и т. п. изобретены не во времена зрелого Средневековья, а в античности, или вообще в Древнем Китае. В Средние века, выходит, и изобрести ничего нового не могли, а только «вспоминали» давно забытое.

Мы предлагаем такую хронологическую картину мира, в которой античность и ее Возрождение словно сливаются в один поток. «Звенья» нашей цепи перестают быть изолированными, а цепь действительно становится цепью. Оказывается, история человеческой цивилизации цельна, последовательна и непрерывна. В таком случае изобретение ударных военных механизмов и «греческого огня» непосредственно предшествуют появлению пороха. Между механическими игрушками Герона Александрийского (ок. I века) и первыми средневековыми механическими часами нет полутора тысяч лет. Идеи Аристарха Самосского высказаны незадолго до появления теории Николая Коперника. Между эпохами, когда государства имели правильно организованные войска, нет дикости. Между древними, античными и позднесредневековыми, тактически грамотными войнами нет многовековых периодов варварских драк!

А что мы видим в нашей сегодняшней, традиционной истории? Мифы и легенды, записанные неизвестно кем, неизвестно с какой целью, хронологизированные накануне XVII века чернокнижником, оккультистом и нумерологом Скалигером.

В конце XV века Людовик XI Французский на практике, а в начале XVI века Никколо Маккиавелли в теории показали, что мораль и рациональность лежат в разных плоскостях. Рациональность того времени не имеет никакого отношения к истине, включающей в себя понятие нравственности. Возрождение разрушило традиционную средневековую картину мира, но научной картины мира не создало. На месте прежней схоластической натурфилософии воздвиглась так называемая натуральная магия. Лишь в XVII веке пришло время научной революции, появления европейской науки нового времени.

Нравится это некоторым историкам или нет, но Иосиф Скалигер, вместе со своей «исправленной хронологией» относится к магам и не имеет отношения к научной революции. Хотя, надо сказать, он попадает в хорошую компанию. Так, знаменитый Парацельс в XVI веке доказал, что классическая античная медицина, базировавшаяся на текстах Гиппократа и Галена (надо полагать, византийских ученых недавних, по сравнению с Парацельсом, времен), неверна, но его собственное учение о лечебной химии, как пишут сами же историки, в чем-то даже более фантастично, чем учение великих предшественников.

А ведь Парацельс работал не с бумагами, а с живыми, больными и умирающими людьми и с конкретными снадобьями, которые можно было понюхать, пощупать руками, а при желании и попробовать на вкус. Что же говорить о Скалигере, в распоряжении которого были только невесть откуда взявшиеся тексты, неизвестно кем и когда сочиненные!

В XVII веке, в эпоху уже начинающейся научной революции, жил последователь Скалигера, Дионисий Петавиус. Однако возникшая в этом веке наука, по словам Д. Харитоновича, «никак не вытесняет натуральную магию, они продолжают сосуществовать даже и в одном сознании». Например, известный химик ван Гельмонт, основатель химии газов, до самой своей смерти, наступившей в 1644 году, предавался поискам философского камня. Выдающийся астроном Иоганн Кеплер (1571–1630), завершивший дело Коперника по обоснованию учения о движении Земли вокруг Солнца, торговал астрологическими гороскопами.

Вот в чем особая опасность хронологических «открытий» И. Скалигера (XVI век), Д. Петавиуса (XVII век) и Дж. Вико[1] (XVIII век): при изрядной доле научности, при всей их изощренности в астрономии и математике они, тем не менее базировались на «древней магии чисел». Что же понимать нам под этой «древностью», применительно к магии? Не что иное, как XV–XVI века, когда европейские христиане, например, Джон Ди, увлекались еврейской каббалой, по сути, создавая ее.

Опровергая составленную Скалигером и его последователями, и ставшую ныне официальной хронологию, мы привлекаем в качестве свидетельства тысячи произведений искусства и литературы. А что противопоставляют нам те, кто хочет подтвердить ее правильность? Какие соображения, расчеты и т. п. они приводят? Традиционная хронология создана задолго до радиоуглеродного метода и других доказательств, доступных ныне историкам-ортодоксам, даже раньше появления археологии.

Теперь археология хорошо развита, но надо учитывать, что археологические находки «немы»: они в ряде случаев позволяют определить дату, но не сообщают об исторических коллизиях. Предположим, археологи раскопали в Малой Азии сотню захоронений и точно установили, что они относятся к периоду V–IV веков до н. э. Дата есть, но кто эти люди? Чем знамениты? Что за историческая реальность окружала их при жизни?… А летописи и другие нарративные тексты, наоборот, показывают картину исторических событий, но не дают даты.

Когда жил Сократ? Говорят, в конце V, начале IV века до н. э. Но ни одного оригинала его произведений нет в наличии. Он вообще ничего не записывал, а только рассказывал устно. Все его высказывания известны по «Греческой истории» Ксенофонта (ок. 430–355 или 354 до н. э.). Но рукописей Ксенофонта тоже нет, – если бы они были и если бы при помощи радиоуглеродного метода удалось установить дату изготовления папируса, свидетельство было бы неоспоримым. Но их нет, а есть только средневековые копии, причем достаточно поздние. Казалось бы, от этого факта и надо плясать, но историки возражают: как же, ведь еще древние греки почитали Сократа! А мы спросим: вы-то откуда об этом знаете?! Из хронологии Скалигера?

«Исследование любого исторического и – шире – гуманитарного феномена сразу наталкивается на трудности. Что мы изучаем: реальность или представления об этой реальности? – спрашивает Д. Харитонович в книге «Масонство». – С одной стороны, разделить эти две сферы невозможно и не нужно – ведь представления есть часть самой реальности. С другой стороны, можно и даже необходимо, ибо действительность и ее образ изучаются разными методами. В первом случае мы обязаны включить в рассмотрение только однозначно установленные факты, с огромной осторожностью подойти к сведениям, не подтвержденным четко и недвусмысленно, отвергнуть заблуждения, пусть и добросовестные, категорически исключить прямую ложь. Но для описания образа мы должны принять во внимание и бесспорную истину, и фантазию, и откровенную клевету, если все это повлияло на формирование соответствующих представлений».

Бесспорная истина: писатели разных времен создавали силой своей фантазии разнообразные «утопии», – идеальные государства (общества), размещая их не только в неведомых землях, но и в далеком прошлом. Но вот то, что эти государства существовали на самом деле, – совсем не факт, хоть писатель и утверждает именно это.

Создание Иосифом Скалигером труда «Opus novum de emendatione temporum» (1583), а позже Дионисием Петавиусом книги «De doktrina temporum» (1627) – бесспорный исторический факт. В этих работах содержатся расчеты, синхронистические таблицы и еще неизвестно что. Однако абсолютная верность выводов, сделанных этими авторами, отнюдь не окончательно истинна. Их выводы не только можно, но даже нужно изучать и критиковать. Но вот загадка: эти книги не переведены с латыни ни на один современный язык и не изданы, притом что историки уже более двух десятилетий ожесточенно отражают атаки «новых хронологов» на предмет их науки! Случайно ли это? Может быть, издание трудов Скалигера и Петавиуса нежелательно для историков традиционной школы? Ведь тогда всякий смог бы оценить степень научности сих опусов.

Иначе говоря, если мы изучаем влияние книги Скалигера на формирование официальной истории человечества, то оно несомненно. Его работа есть данность, занимающая свое место в истории, независимо от истинности или ложности результата. Если же мы желаем выявить степеньистинности или, наоборот, ложности скалигеровских построений, следует провести тщательный историковедческий анализ произведения, определить время и место его появления, а также политические причины, повлиявшие на некоторые выводы, а заодно выявить возможного заказчика. Дело в том, что существующая хронология одним выгодна, а другим – нет. «Кому выгода, тому честь», – любил повторять Людовик XI. Кто платит, тот и заказывает историю.

Например, в 1439 годах на Ферраро-Флорентийском соборе обсуждался вопрос: кого из пяти патриархов – римского, константинопольского, иерусалимского, александрийского или антиохийского – называть первым? Собственно, претендентов было два: римский и константинопольский. Вопрос был бы ясен без обсуждений, если бы существовала твердая хронология событий прошлого. Но до рождения Иосифа Скалигера было еще сто лет, а потому и не знал никто хоть с какой-то степенью достоверности, какой патриархат на самом деле был первым. И что же решило высокое собрание? Вы будете смеяться, но даже это неизвестно. Греки утверждают, что на Соборе первенство было отдано константинопольскому патриарху. А католики – что римскому папе.

В любом случае для прояснения истории надо брать множество исторических документов, для каждого случая выяснять особенности изучаемого текста, совпадения и несовпадения с другими текстами и многое иное. Изучать, откуда этот документ взялся. Только после этого можно решить, принимать или нет «исправленную хронологию» нумеролога и мага Скалигера. Разве такая работа была кем-нибудь проделана?…

Кстати, от Ферраро-Флорентийского собора не осталось вообще никаких официальных документов. Что и с чем сравнивать?

Оказывается, проблема хронологии не столь проста, как это представляется сторонникам традиции.

Отчего происходят войны?

Разные исследователи предпочитают выпячивать разные причины войн. Одни упирают на религиозную составляющую, другие – на психологию вождей. Ищут причины войн в династических спорах. В России многие до сих пор придерживаются мнения, что войны имеют исключительно классовый характер.

Известный военный историк Е. А. Разин, чьей «Историей военного искусства» мы будем широко пользоваться (она часто переиздается и поныне востребована в обучении отечественных офицеров), пишет:

«Появление частной собственности на средства и продукты производства, развитие эксплуатации человека человеком углубляли процесс разложения первобытно-общинного строя и подготовляли в общественном развитии возникновение рабовладельческой формации. Вооруженные столкновения племен способствовали возникновению и развитию рабства».

Здесь Разин следует за популярным историком Ф. Энгельсом. Он тоже характеризовал период разложения первобытно-общинного строя как время непрерывных войн, в течение которого возникла военная демократия – специальная организация, предназначенная для войны. Народное собрание, совет старейшин и военачальник – вот органы военной демократии. Для ведения войны выделялись специальные группы, которые обычно жили отдельно от племени. Суровый уклад жизни этих профессиональных воинов имел целью выработать у них необходимые боевые качества и навыки. Но даже сам Е. А. Разин, многократно выказывающий свое уважение Энгельсу, пишет:

«Ни по своим целям, ни по своему характеру вооруженные столкновения на начальной стадии разложения первобытно-общинного строя нельзя назвать войной».

От тех традиционно-первобытных, древних времен, о «разложении» тогдашнего «строя» не осталось никаких письменных свидетельств. Однако принято считать, что конец патриархальщине пришел с развитием института частной собственности, когда рабы из неполноправных членов патриархальной семьи превратились в бесправных, жестоко эксплуатируемых и угнетаемых людей. «Тяжелым трудом многочисленных рабов создавались богатства для небольшой кучки рабовладельцев».

Итак, не имея письменных источников, историки утверждают, что рабы появились еще в эпоху первобытности как неполноправные члены патриархальной семьи. Эту стадию Маркс назвал патриархальной системой рабства, а Энгельс – восточным домашним рабством. Он писал, сравнивая «древний Восток» с «античной Грецией»: «Иное дело домашнее рабство на Востоке; здесь оно не образует прямым образом основы производства, а является косвенным образом составной частью семьи, переходя в нее незаметным образом».[2]

Взгляды Энгельса и Плеханова кое в чем отличаются от взглядов самого Маркса, не говоря уже о марксистской теории, существовавшей в Советском Союзе. Маркс делил человеческую историю на две больших формации: общественную (первобытность) и общественно-экономическую (вся остальная история). Предполагалась еще и третья формация – безгосударственная, то есть коммунизм.

Общественно-историческую формацию Маркс делил на несколько способов производства: азиатский, рабовладельческий, феодальный, капиталистический. Правда, не было окончательной ясности с азиатским способом производства, и в некоторых работах Маркс называет его стадией рабовладельческого способа производства.

Позже советские историки смешали Марксовы формации и способы производства, все их назвали формациями, добавили коммунистическую формацию, а азиатский способ производства объединили с рабовладением. Так появилась известная «пятичленка»: первобытность, рабовладение, феодализм, капитализм и коммунизм (социализм считался первой стадией коммунизма). Проблемы возникают сразу: и при анализе «первобытности», и при переходе к «рабовладению».

«Совершенно неприемлемой является характеристика раннеклассовых государств как «рабовладельческих обществ», и, соответственно деление населения этих государств на классы рабов и рабовладельцев. Как известно, рабовладение не может быть характеристикой какой-либо одной формации, поскольку существует на протяжении всей истории человечества и характерно для любого общества в той или иной мере. Рабство – лишь крайнее проявление власти над человеком», – пишет Дмитрий Лялин.

А мы напомним, что и поныне в любой семье имеются «неполноправные члены», это – несовершеннолетние дети и некоторые другие, например больные родственники. Да и сами ученые обнаруживают, что патриархальная, или «восточная», система рабства существовала повсюду: в Азии, Африке, да и во всей Европе. И хронологический разброс этой системы, как и правила ведения военных действий, весьма велик. Тот же Е. А. Разин сообщает, что «остатки… пережитков периода разложения родового строя наблюдались у казахов XIX века, у которых противники по обычаю предков, перед тем как напасть, предупреждали друг друга. «Пусть укажут место боя», говорили они; лишь после этого можно собирать людей для боя. Такая обстановка вооруженного столкновения исключала внезапность».

Другой весьма недавний по времени пример: вооруженные столкновения сахалинских гиляков. Сначала стороны пытались уладить дело мирным путем даже в обстановке кровной мести. Для этого каждый враждующий род выбирал посредника из нейтрального рода и снабжал его ценной одеждой, луком со стрелами и копьем. Такие посредники старались предотвратить столкновение с помощью выкупа, что часто и удавалось. А если не удавалось, то обиженный род нападал на обидевший. Дальше ход событий обычно бывал таким.

В нападении – как правило, ночном – участвовали все взрослые мужчины рода. Обидчики ожидали нападения с оружием в руках, собравшись в одну юрту, в которой был тайный запасной выход для устройства засад и вылазок. Женщины, дети и все имущество оставалось в других юртах без всякой охраны, так как все это считалось неприкосновенным по неписаным, но строго соблюдавшимся правовым нормам. Имелись и нормы продолжительности «войны»: она длилась всю ночь до рассвета. По окончании срока нападавшие удалялись, после чего подвергшиеся нападению производили подсчет убитых, и если потери противника были больше, то конфликт считался исчерпанным. Если же потери нападавших оказывались меньше потерь подвергшихся нападению, то последние отвечали таким же нападением на своего противника. Допускалось столкновение и в море, на рыбной ловле; на этот случай в носовой части лодки имелся подъемный щит для защиты от стрел.

Так что «искусства войны» в естественном сообществе, живущем в балансе с природой, не было, а правила «военных действий» – были. Что же подвигало людей к вооруженным стычкам? Потребности защиты района охоты или скотоводства данного племени. Собственность на землю, владение которой было необходимым условием первобытного производства; она создавала основы возможных столкновений между племенами. Но скажем прямо, представители любой популяции биологических организмов, будь то львы, волки или суслики, защищают свою территорию. Прав Разин: это еще не война.

Если численность сообщества превышала возможности природы, территория, занимаемая общиной, оказывалась недостаточной для обеспечения ее существования. Возникала необходимость или перемещаться всем племенем на другие земли, или расширять территорию, и это иногда служило причиной столкновения общин. Такие вооруженные столкновения людей были закономерными, но происходили они редко.

Итак, кровная месть, расширение территории племени, месть за нападение – вот из-за чего происходили вооруженные столкновения того времени.

Выше мы привели в качестве примера первобытных «войн» стычки казахских и сахалинских племен XIX века. Как видим, изучение жизни весьма далеко живущих друг от друга племен показывает сходные черты в вооруженных столкновениях. Те же черты можно найти и в поведении некоторых австралийских и африканских первобытных племен. Они редко прибегали к оружию. Всегда старались уладить конфликт мирным путем и лишь в крайнем случае применяли против людей орудия охоты: копье, бумеранг, лук и стрелы.

У этих племен тоже существовали строгие правила, которые соблюдались при вооруженных конфликтах.

Нападение не могло быть внезапным; ему предшествовали переговоры. Столкновение происходило только на специально предназначенном для этого месте, а применению оружия обычно предшествовала длительная перебранка сторон, располагавшихся на некотором удалении друг от друга. Наконец, очень часто для разрешения конфликта прибегали к единоборству, а уж если завязывался «бой», то он сводился к действию метательным оружием, – бойцы попросту закидывали друг друга камнями и палками. При этом достаточно было пролития первой крови, чтобы потерпевшая сторона признала себя побежденной. Борьба не носила ожесточенного характера. Пленный не представлял ценности, и его или убивали, или принимали равноправным членом рода, или же отпускали.

С развитием общества картина усложняется. Если отбросить надуманные идеи о какой-то «классовой борьбе» и присмотреться к ходу эволюции общественных структур, становится ясным, что законы эволюции едины, – со временем развиваются все структуры, и военные тоже: совершенствуется организация, оттачивается мастерство.

В нашем понимании структуры, образующие социальную систему, есть ее целостные части, характеризующиеся устойчивыми связями и интересами, обеспечивающими сохранение основных свойств каждой из них во времени. На структуры – властные и производственные, научные и бытовые, армейские и идеологические (религиозные), торговые и финансовые – разделена единая социальная система. Среди них, конечно, можно найти и классы в традиционном понимании. Интересы структур не тождественны интересу системы в целом, но могут совпадать с ним в некоторых деталях.

Основной целью любой однажды возникшей структуры является ее собственное выживание, и для этого она использует все средства. Если для выживания выгодно сотрудничать с другими структурами, будет сотрудничать. Если удобнее автономное развитие – будет существовать сама по себе. Но обычно отношения становятся антагонистичными, поскольку у структур один основной ресурс – люди, через деятельность которых и проявляется само существование структур, притом, что и каждый человек, как самостоятельная целостная система, может быть объектом или субъектом множества из них. Для пояснения скажем, что человек может одновременно быть начальником на работе, рядовым жильцом дома, вкладчиком банка, потребителем информации. Так он оказывается вовлеченным во множество пронизывающих друг друга структур единой системы. Но всего лишь вовлеченным, – структура существует помимо него.

Из ватаги охотников, изредка совершающих описанные выше «военные действия», армия не получится никак и никогда, ведь охотничья структура имеет и свои собственные функции, и свою задачу выживания. То же самое можно сказать и о случаях, когда «на войну» ходят, объединившись, все мужчины племени, будь они скотоводы или земледельцы. Военная структура возникает, лишь когда из всей массы членов племени выделяется специальная группа, для которой участие в военных действиях – основная цель.

Для содержания группы профессиональных военных, разумеется, нужны средства, а они появляются при соответствующем развитии производства. В этом смысле историки совершенно правы, когда пишут, что «в результате развития производства изменилось общественное устройство» (Е. А. Разин). У каждого рода, племени или союза племен появились в свое время выборные лица: старейшина и военачальник. Старейшина никакими правами принуждения не пользовался. Интересно, что влияние такого вождя определялось не богатством, а личными качествами – храбростью, организаторскими способностями, приветливостью и т. п. В своей деятельности вождь исходил из интересов рода и поэтому опирался на общественное мнение. Если он утрачивал свой авторитет, род выбирал другого вождя из лиц, выделявшихся положительными личными качествами.

Старейшины и военачальники родов составляли совет племени, который заседал публично, в присутствии всех, кто желал слушать или участвовать в обсуждении вопросов. Решение такой совет выносил при обязательном условии единогласия. Племенной совет определял взаимоотношения племени с другими племенами. Так было у ирокезов и ацтеков в Северной Америке, в германской марке, у греческих и славянских племен. И эта структура власти постоянно эволюционировала, развивалась. «Переход от старого народного ополчения с королем как предводителем народа во главе к ополчению из вассалов и их подвассалов с королем как верховным ленным владельцем происходил медленно, но безостановочно», – пишет Франц Меринг.

До создания государства структура обороны-нападения носила исключительно общественный характер. И нападения на соседние племена, и оборону своего племени совершали отряды добровольцев. В Индии они составлялись из отдельных способных воинов, принимавших участие в военном танце, а возглавлял отряд организатор военного танца. Если в поход выступало несколько таких отрядов, то общее руководство осуществлял совет военных вождей этих отрядов. На организацию походов согласие совета племени не требовалось.

Судя по данным о военной деятельности индейских племен ирокезов и ацтеков Северной Америки, численность добровольческих отрядов была невелика; в лучшем случае в поход выступали сотни воинов.

Но постепенно возникали специальные организации, то, что мы называем структурой, занимавшиеся исключительно военными вопросами. Только научившись получать избыток пищи, сообщества могли позволить себе их содержание. Но, создавшись однажды, эти военные структуры уже сами обеспечивали свое выживание. Военачальник находил дело для своих людей и обосновывал затраты на армию перед высшим руководством. Или армия сама «зарабатывала» себе на прокорм.

Затем, для обеспечения безопасности люди начали строить оборонительные сооружения. Начинали с самого простого: замаскированных волчьих ям, ядовитых колючек на подступах к селению, земляных валов и рвов вокруг поселков, но со временем появились и серьезные фортификационные постройки: шла эволюция знаний и умений, развитие военно-строительных структур. И формы борьбы постепенно разделялись на наступательные и оборонительные. Правила войн менялись; оборона стала следствием нападений противника без предупреждения, без указания места боя.

Если в начале разложения родового строя общественные интересы преобладали над личными, а общественное мнение имело решающее значение, да и дисциплина была основана на подчинении общественным интересам, общественному мнению (в административном принуждении просто не было надобности), то с возникновением государства многое изменилось.

Государство сихронизировало интересы разных внутренних структур, в том числе и племен. Государство становилось системой, объединяющей структуры, и в то же время оно выступало среди прочих государств как структура политического мироустройства. Причем было важно не столько, какая общественно-экономическая формация складывалась в том или ином государстве, сколько наличие природного ресурса: ведь избыточный продукт, а значит, и объем налога, потребного для существования государственной власти, определяется исключительно тем, сколько может дать среда. А также, успешно или нет организован труд подданных.

Теперь уже войны могли происходить и помимо прямых интересов общества. Каждый отдельный герцог или князь, учитывая многие факторы внутреннего и внешнего бытия, прежде всего взаимоотношения с соседями, сам решал вопросы войны и мира. Но чтобы участвовать в войнах, он должен был озаботиться производством, техникой, обучением людей, идеологией, наконец! Оказалось, что война двигает экономику, требует развития сельского хозяйства, науки, архитектуры. В конечном итоге выигрывает и общество тоже. Рано или поздно до каждого жителя доходит, что придется или платить дань захватчику, или содержать свою армию, в том числе отдавать в нее своих сыновей, или звать наемников.

Варягов (наемников) зовут в сложившееся производящее государство, а сами они создать его не могут. Н. А. Морозов и многие другие (например, Иван Солоневич) прямо писали: никаких Рюриков, как создателей государства российского, не могло быть. Но их могли призвать как руководителей армии. А зачем государству армия? – а затем, что, как говорится, не хочешь кормить свою, будешь кормить чужую. Или позволишь себя объедать пришлым бандитам, или наймешь обученных людей и будешь с ними делиться добровольно. Не хочешь ни того, ни другого – выделяй своих людей на охрану. Это закон эволюции, обеспечивающий выживание сообщества.

Для достижения государством устойчивого состояния требуется, чтобы армия была специализированной. Ведь это самостоятельная общественная структура – отрасль, требующая умения. Чтобы ее использовать, нужны средства, собранные с других структур. Приведем пример из отечественной истории: для противодействия иностранным войскам староста Кузьма Минин организовал сбор средств, за счет которых были наняты в ополчение умелые солдаты. «Кто не хотел давать волею, у тех брали силою», – пишет С. М. Соловьев. Дело оставалось за военачальником, и тогда послали за князем Пожарским. Что же ответил князь на это приглашение? А вот что: «Рад я вашему совету, готов хоть сейчас ехать, но выберите прежде из посадских людей, кому со мною у такого великого дела быть и казну сбирать». Напомним, речь шла о войне с уже захватившими Москву польскими войсками.

Война и эволюция общества

Любые сообщества эволюционировали, начиная от семьи. Родившиеся от отца с матерью родные члены семьи (отсюда русское слово род) со временем отселяются, рождают своих детей; первым отцу с матерью они внуки, а своим неродным (не родившим их) дядьям и теткам – племянники (от русского слова племя).

Род – племя – народность – нация, считается, что развитие шло именно так. Родовое строение общества возникает тогда, когда социальные отношения становятся важнее биологических отношений; в отличие от дикой бродячей семьи, род бродит уже не где попало, а на определенной территории. Это форма сообщества, при которой уже существуют производственные отношения. Затем, такой тип этнической общности и социальной организации, как племя, обеспечивает переход к экзогамности, подбору жен не в своей семье, что требует как минимум наличия двух родов в племени. Характерные черты: определенная племенная территория; коллективные действия (защита территории, охота), единый племенной язык, племенное название и самосознание. Племя основано на общем происхождении входящих в него родов, на кровородственных связях его членов.

Из взаимодействия племен исторически складывается языковая, территориальная, экономическая и культурная общность людей, называемая народностью. Иначе говоря, требования культуры, экономики, а затем и военная необходимость приводят к союзу племен. Народность – стадия, предшествующая появлению наций. Считается доказанным, что в Европе выделение национальностей, государственное их оформление происходило, начиная с IX века.

Что же такое нация? Это историческая общность людей, складывающаяся на основе территориального разделения труда. Вот стержень, связывающий людей в нацию. Появляется общенациональный рынок, формирующий общий язык, культуру, территорию, экономическую жизнь, определенные особенности характера. При этом многие этнические особенности нивелируются, подводятся под общий знаменатель.

Эта общественная эволюция определяется, прежде всего, эволюцией экономики.

Живое существо живо постольку, поскольку оно получает и расходует энергию для жизни. Получает оно его с пищей; расход энергии зависит от пола и возраста существа, а также от его приспособленности к природным условиям места обитания. Человек отличается от прочих существ, живущих на Земле, лишь принципиально иной степенью приспособляемости к природе: он способен преобразовывать ее под свои потребности. Общественная структура, регулирующая взаимоотношения людей в процессе хозяйственного освоения природы, называется экономикой, – что по-гречески буквально значит «искусство ведения домашнего хозяйства».

Первобытная семья добывала питание, устраивала жилище и мастерила одеяние сама для себя; разделения работ здесь практически не было. Род, прежде всего оседлый, это разделение уже знал: кто-то делал для всех родственников одежду и обувь, занимался домом; кто-то преимущественно добывал питание. В племени, раскинувшемся на большой территории, разделение труда шло дальше. Условно говоря, любой род племени имел свою охотничью добычу; но тот род, на земле которого росли кедры, мог давать остальным орешки, но не имел рыбы; а тот род, который «владел» озером, имел рыбу, но не мог сам обеспечить себя орешками. Надо было организовать обмен.

Ситуация, когда часть работников не занималась производством пищи, а давала какие-то иные, нужные всем вещи – обувь, бочки, посуду, одежду, оружие – требовала, чтобы производители продовольствия предоставляли на рынок избыточный продукт. Необходимость обмена привела к развитию подразделения экономики – структуры торговли, что в конечном итоге не только укрепило государство (структуру власти), но и привело к быстрому росту и окончательному выделению военных структур из всех других.

Народ, как известно, сам собой управлять не может. Если бы мог, то зачем бы нужна была власть? Государство стоит во главе идеологического, политического и юридического оформления общественных отношений, и это верно для любого так называемого «общественно-политического строя». Высшие и низшие классы и сословия, образно говоря, есть полюса одного магнита, без которых не может возникнуть энергии движения. Умный крестьянин становится императором, а неумелый император, проиграв войну, превращается в раба, – такие случаи бывали в истории Византии. Это перетекание людей из класса в класс, а не классовая борьба, как полагают некоторые. Раб, возглавивший восстание против власти под лозунгом истребления «класса угнетателей», сам становится властелином (и угнетателем) – разве хоть раз получилось иначе? Сословность общества складывалась естественным путем, ее не изменишь насильно.

К сожалению, сторонники классовой теории уделяют слишком большое внимание разбору уровня жизни и поведению отдельных представителей «высших сословий». И ленивые среди них есть, и паразиты, которые, ничего не делая, живут припеваючи за счет эксплуатации «низших сословий». Всё это так. Но делать из этого вывод о необходимости ликвидации целых классов нельзя. Надо понимать, что на любом уровне организации сообществ возникают свои «пирамиды» подчинения, обеспечивающие в нужный момент приток человеческого ресурса. Злобствование по этому поводу было бы сродни возмущению корня какого-нибудь цветка: де, я, работящий корень, сидючи в земле и света белого не видя, обеспечиваю соками земли всё растение, а там наверху расселась целая сотня тычинок и прохлаждается на ветерке. Толку-то от них. Надо их ликвидировать.

Целью внутренней политики власти, если посмотреть широко, является обеспечение мирной работы всего сообщества при помощи политического и правового регулирования общественных процессов. А во внешней политике цель власти – обеспечение приоритетов страны. Понятно, что для выполнения своих функций власти нужны средства. И вот мы видим, что вся жизнь организованного сообщества людей зависит от наличия ресурса. Природный ресурс обеспечивает возможность производства продовольственных и других товаров. Реализуется эта возможность трудом работников, которые, в их количестве, «помноженном» на образованность и мастерство, представляют собою человеческий (трудовой) ресурс. Произведенный продукт, во всем своем ассортименте и количестве, в свою очередь, оказываются ресурсом для торговли и власти. И так – в каждой стране.

Можно сказать, торговля требует избыточного продукта, власть – избытка избыточного продукта.

Не следует думать, что на ранних этапах развития общества избыточный продукт распределялся среди многих! Так, в России даже в XVI веке таких людей было не больше 10 % всего населения. Кто же входил в число этих счастливчиков? Вот их список по убыванию численности: ремесленники, военные, управляющие, священнослужители, высшая власть с обслугой. Ремесленники, в отличие от прочих, в обмен на пищу дают изделия, облегчающие жизнь и работу крестьян, рыболовов, охотников; ремесленникам избыток продовольствия отдавали со всей душой. Но и остальные получали свою долю не под угрозой силы. Даже напротив, как правило, люди добровольно платили дань – сначала натурой, а с появлением денег и деньгами – стоящим выше них по иерархической лестнице. Например, священникам, ведь проще отдать немного и получить милость от Бога, чем потерять все! И на содержание власти и армии отдавали почти добровольно, так как воины охраняют свою землю от набегов чужих.

Территория – вот то общее, что есть у племени, у народности и у нации. Понятно, если у племён не будет общей территории, они не сложатся в народность. Никакого единого рынка не получится у народности, превращающейся в нацию, если она вдруг откажется от своей территории. Даже кочевые скотоводческие племена кочуют не где захочется, а по какой-то определенной (то есть имеющей пределы) территории. К своей земле человека привязывает недвижимое имущество: жилища и хозяйственные постройки, производственные и культовые здания. Они и являются вещественным выражением экономической и культурной общности людей данной народности, нации.

Средневековая миниатюра XIII века.

Средневековые государства прикладывали колоссальные усилия для охраны своих территорий. Так, в России с XII века применялась система оборонительных сооружений, называемых засеками. Первые сведения о засеках встречаются в Новгородской (1137–1139 годы) и Троицкой (за 1216 год) летописях. С XIII века началось возведение защитных систем, называемых Засечными линиями (чертами). Такая система состояла из лесных завалов-засек, чередовавшихся частоколами, надолбами, земляными валами и рвами. В определенных местах Засечных линий стояли города-крепости, и только через них можно было покинуть территорию страны. Охрану линий и крепостей осуществляла специальная засечная стража, на содержание которой собирались особые подати, «засечные деньги».

Засеки охватывали весь юг и центр Руси, тянулись на сотни и сотни километров от Брянских лесов до Волги, а вдоль Волги был насыпан земляной вал. В отдельных местах Засечные линии имели в ширину 20–30 километров. По трудоемкости создания Засечные линии России можно сравнить только с Великой китайской стеной.

Итак, первая задача возможной войны – защита территории. Причем династические войны тоже имели эту цель, ведь любой властитель (князь, герцог, царь, король) понимал территорию как собственность своей семьи. Вторая задача – приобретение нового ресурса, будь то земля, работники (рабы) или товары. Третья – охрана торговых путей и защита внешнеторговых интересов. Всё, что можно выдумать еще, – не более, чем варианты перечисленного. Всегда, в инициировании любой войны можно найти экономический интерес государства, в крайнем случае – интерес властителей. Тем более, от наличного ресурса, – то есть от демографических и экономических возможностей, идеологической и организационной работы властей – зависит ход любых военных событий.

Ныне на все в совокупности непроизводительные мероприятия: войны, строительство мемориалов типа пирамид, на другие культовые затраты государство может выделять средства, не превышающие в среднем 5 %, а в максимуме 10 % ВВП, иначе возникает риск подрыва ресурсной базы. В старину, конечно, эти траты должны были быть значительно меньше. И в армию можно безболезненно, без долговременных негативных последствий, призвать не более 5 % населения.

Ведь война в конечном итоге должна быть государству выгодна.

Истории известны государства производительные и грабительские. Чтобы разделить их, нужно понять, с чего живет народ. Так называемые крымские татары Средневековья жили грабежом, пока Русь и Польша грабителей не перерезали. После этого татары предпочли скотоводство и нормальную жизнь. Другой пример – исторические половцы, совершавшие столь быстрые налеты, что не было никакой возможности ни предугадать их, ни принять какие бы то ни было меры для защиты населения. Как известно, в результате не образовалось устойчивой крымской государственности, а половецкой и вовсе нет. Вот характеристика половецкой «военной» тактики, данная византийским оратором XII века Евстафием Солунским: «В один миг Половец близко, и вот уже нет его. Сделал наезд и стремглав, с полными руками, хватается за поводья, понукает коня бичом, и вихрем несется далее, как бы желая перегнать быструю птицу. Его еще не успели увидеть, а он уже скрылся из глаз».

Подобный набег – это тактика грабежа, это не война, так как нет здесь никакого государственного интереса. Таких примеров много. Разве говорил кто-нибудь, что пираты вели войны? Нет, они грабили торговые корабли. И наносили ощутимый вред торговле, которая из-за их налетов была вынуждена уходить в сторону от удобных морских трасс. Но вот когда Англия поддержала пиратов, науськала их топить чужие корабли (прежде всего, испанские) и захватила торговые пути, – это была настоящая война, да вот только пираты в данном случае выступили в качестве наемников государства.

Рассмотрим еще один из случаев, когда создавшаяся уже вооруженная структура из-за нехватки избыточного продукта начинает искать приложение своим силам.

В VIII–IX веках первенство в Средиземном море держали венецианцы. Однако в их торгово-посредническую деятельность в какой-то момент вмешалась новая сила: викинги (или норманны, что значит северные люди). Молодые мужчины, выходцы из Норвегии (что значит Северная дорога), находящейся вблизи торговых путей Балтийского моря, в VIII веке н. э. начали создавать свои структуры для контроля за морской торговлей. Причиной такого их поведения стал запрет крестьянам работать на земельных наделах без королевского разрешения на аренду. Дело в том, что земель было мало, а народу много. Король Гаральд Хаарфагр (Белокурый) желал урегулировать противоречия, а заодно увеличить поступление денег в бюджет. Но «лишние» подданные, в основном вчерашние крестьяне, предпочли заняться делом, которое выглядело как разбой. На самом деле викинги создали новые, довольно прибыльные отрасли хозяйства: посредничество и охрану грузов. Ну, еще немножко подторговывали рабами.

Они не были изначально хорошими мореходами, хотя это и утверждается в большинстве книг. Их астрономические познания были ничтожны по сравнению с познаниями южан, имевших несравненно более благоприятные условия для наблюдения за звездами. Не умея ориентироваться по небу, северные моряки в своих плаваниях, по словам д-ра Соучека, «держались берега, как клещи», и не любили выходить в открытое море. Их единственным навигационным прибором был половник, которым рулевой зачерпывал воду, чтобы по ее вкусу определить, близко ли устье реки.

Викинги создали чудесное судно, драккар (драконов корабль) и еще целую гамму судов: лодки холкерсы, разъездные корабли ледунги, грузовые галеры скайды и боевые снекары. Собирательно все суда викингов называют драккарами. Отличительной способностью драккаров, как пишет В. Ефремов, «была легкость в ходу, послушность в управлении, хорошая мореходность и потрясающая способность менять направление без разворота (идти вперед кормой с той же скоростью, что и носом)».

Драккар хорошо известен, поскольку по обычаю тело вождя после его смерти хоронили, положив в драккар вместе с оружием и утварью.

Здесь легко обнаружить и ресурсную базу (избыток людей и наличие северных лесов для постройки судов), и экономический интерес вновь возникшей структуры, и технологические новинки (о значении которых подробнее скажем в следующей главе). Заметим также, что викинги действовали не абы где, а в Европе, по сравнению с численностью населения которой их все же было не так много. Драккары пошли по большим рекам вглубь Европы. Их видели Аахен, Кельн, Трир, Майнц, Вормс, Бинген, Париж и Тулуза. Посредничество, охрана грузов, торговля, предложение разнообразных военных и руководящих услуг местным вождям – вот чем зарабатывали викинги на жизнь. В эту эпоху появился и Рюрик на Руси.

Такой образ жизни не может быть устойчивым из-за отсутствия женщин. А дети, прижитые от разнообразных аборигенок, становились жителями тех местностей, где родились. Рано или поздно, викинги (норманны) должны были где-то закрепиться. И действительно, пройдя вдоль западного берега материка, они попали в Средиземное море, захватили Сицилию и Южную Италию и основали здесь свое государство. В 1059 году главные их предводители признали себя папскими вассалами, а еще через триста лет потомки норманнских первопроходцев окончательно ассимилировались на новых землях.

Норвегия же, потеряв при эпидемии чумы 1347 года 4/5 своего населения (из двух миллионов человек осталось четыреста тысяч), больше викингов на мировой рынок не «поставляла».

Организация войн и походов – дело дорогое. Легко писателям-фантастам: они могут «отправлять» армады космических кораблей завоевывать далекие планеты, не задумываясь о стоимости этих кораблей, о затратах на подготовку экипажей, о ремонтных базах, о запасах пищи, воздуха и воды, – наконец, об экономической необходимости таких полетов и таких войн. Но поразительно, что точно такими же фантастами зачастую оказываются историки. У них монголы, которых в XIII веке вряд ли было и сто тысяч, включая сюда младенцев, женщин и глубоких стариков, без труда посылают шестисоттысячную армию на Русь, да им еще хватает людей, чтобы заодно завоевать Китай, Среднюю Азию, всю Сибирь и Закавказье.

Интересно, что в 1812 году, во времена куда как более цивилизованные, Наполеон из-за отсутствия ресурса был вынужден уйти из России, продержавшись тут всего 6 месяцев и два дня.

В завоеванной монголами Руси жило около 4 млн человек, и не сказать, чтоб сильно жировали. А тут приходит 600 тысяч воинов, и не в одиночку, а с толпами женщин и детей (кстати, совершенно проигнорировав Засечные линии). «Мужчины ничем не занимались, кроме стрельбы, – пишет о монголах С. М. Соловьев. – Девушки и женщины ездят верхом, как мужчины, носят луки и стрелы; на женщинах лежат все хозяйственные заботы».

Стало быть, русскому населению надо было на прокорм этих бездельников отдать как минимум 25 % общего ресурса продовольствия. Но ведь монгольские любители пострелять любили еще и порубить головы! Сообщают, что они измеряли рост людей при помощи колеса арбы: кто выше колеса, тому голову долой. И еще они, оказывается, любили искусства. Соловьев так и пишет: «Когда все жители выйдут из города, то спрашивают, кто между ними знает какое-нибудь искусство, и тех сохраняют, остальных же убивают». Получается, захватчики истребляли своих кормильцев, оставляя людей только для развлечений.

Затем монголы пустились гулять по Западной Европе. Они были не бандой грабителей, а именно армией, – ведь нам сообщают, что в далеком Забайкалье жил могучий хан, к которому все ездили на поклон, – позже, правда, историки придумали какую-то Золотую Орду со столицей на нижней Волге, но ведь и это не очень близко. Никакого ресурса они в Европе не имели, своего государства тут не создали, пользы своему далекому отечеству не принесли, – пропали без следа, будь их столица в забайкальском Каракоруме, или в нижневолжском Сарае, – но нашим фантастам-историкам и дела до этого нет.

Законы эволюции структур им пока неведомы.

Технологический аспект

Уральские ученые С. А. Нефедов, В. В. Запарий и Б. В. Личман в своей статье «Технологическая интерпретация новой истории России»[3] приводят очень интересные соображения о значении новых технологий для хода истории. Мы дадим здесь краткое изложение этой статьи. Сразу обращаем внимание читателя на некоторое сходство в истории викингов и голландцев, хоть между этими историями – восемьсот лет. Разница лишь в том, что викинги изначально действовали как самостоятельная вооруженная сила, без поддержки государства, выходцами из которого в большинстве своем были, и лишь потом создали свое государство.

Конец XVI века был ознаменован фундаментальным открытием, изменившим судьбы народов: изобретением голландского флайта, корабля нового типа. Он имели удлиненный корпус, высокие мачты с совершенным парусным вооружением и был оснащен штурвалом (который, отметим, вошел в морской обиход прочих стран много позже). Флайт значительно превосходил испанские каравеллы своей скоростью и маневренностью, и он дал голландцам господство на морях. В 1598 году голландский флот прорвался в Индийский океан, где до тех пор господствовали португальцы и испанцы.

В течение следующих двадцати лет голландцы изгнали с морей всех соперников и захватили в свои руки почти всю морскую торговлю. Огромные караваны судов с азиатскими товарами приходили в Амстердам, новую торговую столицу мира; отсюда товары развозились по всей Европе. С появлением флайта стали возможны массовые перевозки в невиданных прежде масштабах, и голландцы превратились в народ мореходов и купцов: им принадлежали 15 тысяч кораблей, втрое больше, чем остальным европейским народам. Колоссальные прибыли от монопольной посреднической торговли принесли Голландии богатства, сделавшие ее символом буржуазного процветания. Капиталы купцов вкладывались в промышленность; тысячи мануфактур работали на сырье, привозимом из других стран, и вывозили свою продукцию на европейские рынки.

Корабли. Резцовая гравюра XV века.

Голландия стала примером для всей Европы. Каждое государство стремилось завести свой флот и самостоятельно, без голландских посредников вступить в торговлю с дальними странами. В 1651 году Англия запретила ввоз в страну товаров на голландских судах, затем ее примеру последовала Франция. Министр Людовика XIV Жан-Батист Кольбер осуществил масштабную модернизацию французской промышленности по голландскому образцу, построил сотни мануфактур и создал французский флот. В Пруссии и Австрии тоже начали строить мануфактуры, пытались создать свой флот. На очереди была Россия: наступало время реформ Петра Великого.

Но Голландия не желала расставаться с монополией морской торговли, и это привело к англо-франко-голландским войнам, продолжавшимся до начала XVIII столетия.

Примеры технологического превосходства являли и другие страны. Оно реализовывалось в войнах, а войны, в свою очередь, инициировали развитие техники и технологий. В XIX веке Г. Леер писал:

«Кому не известно, что в односторонности большинства и в неспособности его спокойно относиться к исследуемому предмету и коренится главная причина всех ложных выводов. Война может казаться исключительным злом только тем, кто смотрит на нее с узкой точки (зрения); кто из жизни народа выхватит только период войны, – тот действительно увидит только кровопролитие и разрушение, гибель отдельных личностей и целых обществ. Но взгляните несколько пошире на дело, возьмите период в жизни народа непосредственно перед войной и непосредственно после войны, т. е. взгляните на дело и с другой стороны, то с первого же взгляда станет ясно, какой громадный шаг вперед сделал народ в деле внутреннего развития, с какою поспешностью правительство озабочено устранением того или другого недостатка во внутреннем устройстве государства, подмеченного во время войны; короче: вас поразит ряд реформ капитальной важности, непосредственно следующих за каждою войною…»

Рассмотрим еще один пример реализации технологического превосходства, именно связанного с войной. Примерно в то же время, когда Голландия поражала весь мир своим флаером, Швеция создала такую новинку, которая в дальнейшем сформировала контуры европейской истории. Этой новинкой были шведские гаубицы – фундаментальное изобретение той эпохи.

До начала XVII века Швеция была бедной и малонаселенной страной, далекой окраиной Европы. Единственным богатством ее были железные рудники; шведское железо считалось лучшим в мире. В 1610-х годах шведские рудники привлекли внимание богатого голландского мануфактуриста Луи де Геера (1587–1652), который стал вкладывать капиталы в строительство новых горных заводов. Де Геер модернизировал металлургическое производство; вместо старых деревянных домен немецкого типа стали строить большие каменные (так называемые «французские») домны с мощной системой поддува, дающей более высокую температуру и позволившую улучшить качество литья.

В те времена технология чугунного литья была еще очень несовершенна, и пушки отливали преимущественно из меди, причем стенки ствола делали настолько толстыми, что даже малокалиберные орудия было трудно перевозить по полю боя из-за их тяжести. Де Геер сумел наладить производство легких чугунных пушек. Его 4-фунтовая пушка вместе с повозкой имела вес 35 пудов, ее можно было перевозить запряжкой из двух лошадей. 3-фунтовая пушка без лафета весила 8 пудов – таким образом, вес снаряда и вес орудия относился как 1: 100, это соотношение позднее стали считать идеальным. Снижение веса было достигнуто за счет более тонких стенок ствола. Правда, из таких гаубиц можно было стрелять лишь картечью на сравнительно небольшие дистанции, но тем не менее их появление означало революцию в военном деле. Отныне пушки могли передвигаться по полю боя вместе с пехотой.

Де Геер организовал массовое производство орудий, и вскоре каждому полку шведской армии были приданы по две легкие полковые пушки; в руках шведов оказалось новое всесокрушающее оружие. В деле оно показало себя после того, как в 1630 году шведская армия во главе с королем Густавом Адольфом высадилась в Германии. В битве при Брейтенфельде шведские гаубицы расстреляли армию императора Фердинанда II. Вскоре шведы стали хозяевами Центральной Европы; за двадцать лет войны им удалось сжечь 20 тысяч городов и деревень. Когда шведская армия обрушилась на Польшу, это был страшный «потоп»: были разграблены почти все польские города, и погибла половина поляков.

Во второй половине XVII века Швеция достигла вершины могущества, в основе которого лежала самая мощная в Европе оружейная промышленность: мануфактуры де Геера производили около тысячи пушек в год, а вывоз железа из Швеции достигал 1100 тысяч пудов. Шведское нашествие на Европу побудило европейские армии вооружиться легкими пушками и отказаться от плотных боевых построений; начался переход к линейной тактике ведения боя.

Линейная пехота и легкие гаубицы были тем оружием, с которым шведский король Карл XII в 1700 году пришел под Нарву.

Таким образом, с Запада шли две культурные волны, символом одной из них был парусный фрегат – флаер, символом другой – шведская пушка. Россия пока еще не была затронута ими.

Сражение под Нарвой окончилось для России катастрофой и потерей всей устаревшей русской артиллерии. Положение было отчаянным: страну ждала судьба Польши и Германии. Царь Петр приказал снимать колокола с церквей и переливать их в пушки. Все сводилось к фактору времени, – успеют или не успеют русские создать новую артиллерию. «Ради бога, поспешайте с артиллериею, как возможно: время яко смерть», – писал Петр начальнику Пушкарского приказа Виниусу.

И тут Карл XII сделал ошибку: он не пошел на Москву, ибо с пренебрежением относился к Петру и считал, что московитяне все равно ничего не смогут сделать. Король знал, что у русских нет железа и меди: перед войной они завозили ежегодно до 120 тысяч пудов шведского железа. Правда, в 1632 году голландцы построили в Туле завод для литья пушек, но местная руда была плохого качества, к тому же шведский мастер Кильбургер пренебрежительно отзывался об этих орудиях.

В 1701 году из снятых с церквей колоколов было отлито 270 орудий. Однако колокольная бронза не могла спасти положения, орудий требовалось гораздо больше. Виниус еще раньше говорил Петру, что на Урале есть хорошая руда, и наказывал привезти мастеров; теперь эти мастера пригодились. Строительство велось в отчаянной спешке, и уже осенью 1701 года была пущена первая домна Каменского завода. Вскоре первые пять пушек санным путем, не дожидаясь вскрытия рек, привезли в Москву. Присутствовавший на испытаниях Виниус сообщил царю, что орудия оказались «зело изрядны».

В 1702 году было отлито 180 пушек; их доставляли в Москву как можно быстрее, на санях, в подводах. В 1703 году английские мастера Жартон и Панкерст в присутствии Виниуса запустили вторую домну Каменского завода; в этом году было отлито 572 орудия! 18 июля 1703 года московские «Ведомости» сообщили долгожданную новость: «В прежних ведомостях объявлено о сыскании железа в Сибири и ныне иуля в 17 день привезли к Москве из Сибири в 42 стругах 323 пушки великих, 12 мартиров, 14 гаубиц из таго железа сделанных… и такова доброго железа в свейской земле нет».

С этого времени русская армия не испытывала недостатка в пушках; оставалось укомплектовать ими войска и обучить артиллеристов. Нет нужды говорить о том, что отливавшиеся в Каменске орудия – это были те самые 3-фунтовые пушки шведского образца; по две таких пушки было придано каждому полку. Генерал-фельдцейхмейстер граф Брюс организовал русскую артиллерию и руководил крупнейшими операциями – взятием Нотебурга, Нарвы и действиями артиллерии под Полтавой. Скажем об этом подробнее.

Под Полтавой Карл XII рассчитывал на внезапную ночную атаку и, вопреки своему обыкновению, начал бой без артиллерийской поддержки. Но затяжка с построением нарушила планы короля, и, когда утром 27 июня шведы пошли в решающую атаку, их встретил град картечи русских полковых пушек. Русская артиллерия насчитывала 69 орудий: 37 полковых пушек располагались в боевых порядках пехоты, остальная артиллерия находилась в лагере, стреляя навесным огнем.

«Шведская пехота с новым чрезвычайным ожесточением пошла в атаку, но была остановлена русской артиллерией, которая, громя с фронта, валила целые ряды и производила страшные опустошения», – свидетельствует принц Вюртембергский. «Они сломя головы неслись навстречу смерти и по большей части были сражены грохочущими русскими пушками, прежде, чем получили возможность применить мушкеты», – вспоминал лейтенант Фридерик фон Вайе.

Левое крыло шведской армии так и не смогло добежать до русских линий: оно почти полностью полегло под картечью; немногие уцелевшие в панике разбежались. Когда находившиеся на левом крыле русские полки увидели, что перед ними никого нет, они двинулись вперед, охватывая правое крыло шведов; атакующие шведы были окружены, и мало кому удалось спастись.

Полтавский бой низверг Швецию с вершины могущества и сделал великой державой Россию. Политики и полководцы хорошо понимали, что Россия обязана победой своим пушкам. «Та артиллерия, за помощью божьей, получила от супостата победу», – писал Виниус.

Суть произошедших событий заключалась в том, что Россия переняла у Швеции ее фундаментальное открытие, легкую артиллерию, и сумела остановить нашествие, угрожавшее самому существованию русского государства. Вместе с артиллерией был заимствован весь сопровождающий ее экономический и культурный комплекс: металлургические заводы и технические школы, регулярная армия и новое административное устройство. «Император Петр… во всем намеревался подражать устройству шведов», – писал генерал Манштейн, хотя и добавлял, что это не всегда удавалось.

Согласно концепции диффузионизма Фрица Гребнера, объяснившей сходные явления в культуре различных народов их происхождением из одного центра и популярной в 1920-х годах, важнейшие элементы человеческой культуры появляются лишь однажды и лишь в одном месте в результате великих, фундаментальных открытий. Пример с голландскими флайтами и шведскими пушками из их числа. Но в общем смысле такие открытия дают народу-первооткрывателю решающее преимущество перед другими народами. Используя это преимущество, народ, словно избранный богом, начинает расселяться из мест своего обитания, захватывая и осваивая новые территории. Прежние обитатели этих территорий либо уходят, либо погибают, либо перенимают новую для них культуру. К тому же, как мы видим из примера противостояния России и Швеции, народы, находящиеся перед фронтом наступления, способны перенять оружие пришельцев; происходит диффузия элементов культуры, они распространяются во все стороны, очерчивая «культурный круг».

Теория культурных кругов и в наше время остается популярной. Ее применяют для объяснения многих событий прошлого. В чем причины массовых миграций арийских народов, занявших в незапамятные времена часть Индии и Ирана, пришедших на Ближний Восток и, по некоторым исследованиям, в Китай? Первопричиной этой грандиозной волны нашествий было изобретение боевой колесницы: создание конной запряжки и освоение тактики боевого использования колесниц. Боевая колесница была фундаментальным открытием ариев, а их миграции – это и есть распространение культурного круга.

Другой пример фундаментального открытия – освоение металлургии железа и изготовление железных мечей. Это фундаментальное открытие привело к волне ассирийских завоеваний. Ассирийская держава погибла в результате нашествия мидян и скифов, а скифы были первым народом, научившимся стрелять на скаку из лука и передавшим конную тактику мидянам и персам.

Напоминаем, что мы излагаем здесь мнение, высказанное в статье С. А. Нефедова, В. В. Запария и Б. В. Личмана. Они пишут:

«Появление кавалерии стало новым фундаментальным открытием. Далее новым оружием оказалась македонская фаланга, против которой была бессильна конница персов. Затем македонская фаланга была разгромлена римскими легионами. Римляне создали маневренную тактику полевых сражений; это фундаментальное открытие сделало Рим господином Средиземноморья. Победы легионов, в терминологии сторонников этой концепции, породили новый культурный круг – тот мир, который называли рах Pomana».

Мы пока не приводим никаких дат; выскажем позже свои соображения и о македонской фаланге, и о рах Pomana. Не всё так однозначно. Но давайте подумаем: что значит, с технологической точки зрения, – «появление кавалерии стало новым фундаментальным открытием»? Видимо, появилось нечто такое в практике использования лошади, что позволило народу, первым применившим эту новинку, получить быстрое преимущество перед народами, которым она была неизвестна. И мы назовем эту новинку: стремена, и вообще конская сбруя! Без стремян использовать лошадь в бою практически невозможно. Византия, первой применив стремена, неизбежно приобрела мировое господство.

Этому вопросу будет посвящено несколько глав нашей книги.

Если же вернуться к теории «культурных кругов», то обнаружим, что и впрямь, перенимая шведскую технику и культуру, Россия присоединилась к «шведскому культурному кругу», основанному на современной технологии, служащей интересам армии. Одновременно наша страна вошла и в «голландский культурный круг», символом которого был океанский торговый корабль. И все же, хотя Петр и создал русский военный флот, он так и не смог превратить свою страну в морскую торговую державу. Ведь новая Россия брала пример не с Голландии, а со Швеции, и ее символом стал не корабль, а пушки.

После Петра конструкторы М. Данилов, М. Жуков и Н. Мартынов создали целое поколение гаубиц нового образца, лучшей из которых был так называемый «единорог». Он представлял собой нечто среднее между пушкой и гаубицей, он мог стрелять всеми видами снарядов – ядрами, картечью и разрывными бомбами, и сочетал легкость и маневренность гаубицы с мощью пушки. Развивалась идея артиллерийского боя, с использованием одних только пушек. Вскоре появилась возможность проверки этой идеи.

Когда началась Семилетняя война (1756–1763), русские войска встретились с сильным и искусным противником, пехота которого обладала преимуществом в подготовке и маневренности. Обычной тактикой Фридриха II был охват одного из флангов противника, и русской армии приходилось сражаться в самых неудобных позициях.

В решающем сражении при Кунерсдорфе Фридрих II охватил и смял левый фланг русских войск; затем пруссаки с трех сторон пошли в атаку на высоту Шпицберг, располагавшуюся между левым флагом и центром. Генерал Салтыков приказал перебросить на Шпицберг всю артиллерию. Вот как вспоминал об этом полковник Ратч: «Послали за артиллерией центра и правого фланга. Артиллеристы бросили свои тяжелые 12– и 6-фунтовые пушки и, надев на передки одни единороги, поспешили к левому флангу, построили там сильную батарею и исключительно единорогами остановили успехи неприятеля».

Все атаки прусской пехоты были отражены шквалом картечи; в конце концов, Фридрих II бросил в атаку свою знаменитую конницу – гусар генерала Зейдлица, и что же? Почти вся прусская конница полегла на склонах Шпицберга. «Весь артиллерийский корпус заслуживает, чтобы особливое я подал свидетельство, как ужасному действу орудий, так и искусству действовавших оными», – писал в донесении Салтыков. «Эти пушки – порождение дьявола, – говорил король Фридрих. – Я ничего так не боюсь, как русских пушек».

Битва при Кунерсдорфе стала звездным часом русской артиллерии. «Единороги» были сразу же взяты на вооружение австрийской армии, а немного позже и французской. Фридрих II еще до Кунерсдорфа распорядился во что бы то ни стало захватить несколько «единорогов» и скопировать их конструктивные особенности.

«Единорог» был фундаментальным открытием, породившим волну русских завоеваний. Правление Екатерины II стало временем великих побед русской армии. Россия сама оказалась в центре быстро расширявшегося «культурного круга» – в течение следующего полувека ее границы достигли Вислы и Дуная, а население страны увеличилось более чем вдвое. Блеск великих побед сделал Екатерину – Екатериной Великой, а ее правление – золотым веком русской истории.

Однако новое столетие принесло с собой новые фундаментальные открытия: на смену «единорогам» пришли крупповские стальные пушки, и после побед России начались победы Германии.

«В конечном счете победа принадлежит тому, кто совершает открытия и создает новое оружие, – такова технологическая интерпретация истории», – завершают свою статью С. А. Нефедов, В. В. Запарий и Б. В. Личман. И это совершенно верно. Государство, как система, синхронизирующая развитие всех внутренних структур страны, должно быть сильным, чтобы держаться на уровне внешнего вызова и чтобы самому кидать этот вызов, а силу ему дают наука и технологии. Освоение железоделания, изобретение колеса, появление стремян, успехи судостроения, совершенствование огнестрельного оружия – вот этапы истории. Кто сделал открытие и внедрил его в практику, тот и победитель. И наоборот: если истории известно, кто был победителем на фоне сделанного открытия, – можно предположить, что он и сделал открытие, обеспечившее победу.

В растительном и животном мире, и даже в неживой природе мы видим эту закономерность: эволюция происходит через преимущественное право сильного; де-эволюция и исчезновение – через преимущественное право слабого. И то же самое происходит в человеческих сообществах. Рабовладение и феодализм, капитализм и социализм – всего лишь формы, в рамках которых реализуется этот закон.

Разные люди (политэкономический очерк)

Первой формой классового государства на Земле считается рабовладение. Но отношения между людьми типа «хозяин – раб» существовали многие столетия, и отнюдь не только в «седой древности». Жан Боден приводит свидетельства о рабстве в Европе еще и в XIII веке. Те же европейцы практиковали рабство за пределами своего континента, при освоении колоний. В США рабство хотя бы юридически было ликвидировано лишь в результате Гражданской войны 1861–1865 годов. В Бразилии оно сохранялось до 1888 года.

Сегодня, пожалуй, не найдется ни одного исследователя, который не кинул бы своего камня в сторону рабства, как неоправданно жестокой практики организации хозяйства и государства.

Е. А. Разин, прежде чем перейти к истории войн рабовладельческого периода, цитирует Маркса:

«Правительства на Востоке всегда имели только три ведомства: финансовое (ограбление собственного населения), военное (грабеж внутри и в чужих странах) и ведомство общественных работ (забота о воспроизведении)».[4]

Затем Е. А. Разин отмечает, что в то время «преобладали несправедливые войны, которые велись за то, кому больше угнетать и грабить». Но были и «справедливые войны» отдельных стран и народов за свою свободу и независимость. Что ж, мы не вправе ожидать ни от Карла Маркса, ни от Е. А. Разина понимания законов эволюции. И уж тем более знания результатов, полученных этологами в результате изучения поведения животных. В конце концов, этология как наука сформировалась лишь в 1930-е годы.

Между тем результаты получены поразительные. Как оказалось, многие поступки людей вызваны всего лишь срабатыванием «животных» поведенческих программ, а вовсе не нашим высоким разумом.

Животным знакомы шесть форм присвоения:

– захват и удержание источника блага (дерева с плодами, источника воды и так далее);

– грабеж с использованием силы;

– взимание «дани», то есть отнятие добра у слабого, с одновременным подтверждением своего господствующего положения;

– тайное похищение (особенно развито у обезьян);

– попрошайничество;

– обмен, причем обычно жульнический (дать не то, захватить оба предмета и тому подобное).

Однажды ученые обнаружили, что обезьяны изредка раздают излишки своего добра другим, слабым обезьянам. Что это? Неужели благотворительность?! При более внимательном изучении оказалось, что делятся они тем, что из-за бродячего образа жизни не желают таскать сами. По мере же необходимости они проводят новую «приватизацию», отнимая отданное ранее и подтверждая тем самым свое более высокое положение в стае.

Был проведен такой эксперимент. Обезьян научили качать рычаг и за выполнение задания давали жетон. Опустив его в автомат, обезьяна могла «купить» еду, выставленную на витрине. Очень быстро все члены стаи самостоятельно поделились на три группы. Первая – «рабочие», которые своим трудом зарабатывали жетоны; некоторые их копили, а некоторые проедали сразу. Вторая – попрошайки; эти клянчили жетоны у тех, кто их имел. Наконец, третья группа, грабители, силой отнимали заработанное, выстраивая в сообществе пирамиды подчинения. Причем они сообразили, что выгоднее отнимать не уже купленную еду, а именно жетоны, потому что их можно прятать за щекой и тратить в удобное время. Тогда обе команды «рабочих», копивших жетоны и проедавших их, слились в одну команду проедающих. Копить перестали.

Можно ли было ждать от первобытных людей иного поведения? Ведь не ожидаем же мы от своих собственных детишек, что они сызмальства проявят себя как высоконравственные, цивилизованные и культурные существа. Всему свое время!

У человечества тоже было свое детство, ведь законы эволюции всеобщи. Когда в первобытных человеческих племенах появился избыточный продукт, немедленно нашлись желающие его изъять, забрать силой или получить добровольно. Началось выстраивание структур, или иерархических пирамид власти, отличающихся от тех, которые свойственны животным, только разнообразием форм и наличием множества уровней подчинения. Появились законы и люди, которые на законном основании могли не тратить время на непосредственную добычу питания, но быть сытыми, занимаясь ремеслом, искусствами, наукой, жречеством, войной и обслуживанием власти.

И без этого – не было бы эволюции общества.

Но, спрашивается, каков же механизм появления «властителей» разного уровня, тиранов и тиранчиков?… Оказывается, одна из основных поведенческих программ у животных, а равно и у человека – агрессивность. Это качество отвечает за выживаемость вида, ни больше, ни меньше. Слабых зайцев съедят волки; сильные (агрессивные) зайцы убегут и дадут более приспособленное потомство. А человеку агрессивность свойственна даже в большей степени, чем зверям. Но человек не животное, его агрессивность может уравновешиваться общественной нравственностью, которой животные не обладают. Причем нравственность прошла свой эволюционный путь, как подсистема культуры.

Агрессивность проявляется при общении как попытка особи (животного или человека) занять более высокое по отношению к другим положение, доминировать над ними. Такое «выяснение отношений» приводит к самоорганизации группы в иерархическую лестницу, иначе называемую пирамидой подчинения или пирамидой власти. Кто имеет хорошие внешние данные, кто сильнее и нахальнее, тот лезет вверх, чтобы подавлять слабых и робких. Он, конечно, стремится к лучшей жизни для себя; но так достигается ситуация, когда руководители группы сильны и нахальны, и это хорошо, иначе как бы справилась эта группа при столкновении с другой, враждебной группой?

Запомнив это все, отправимся в античную Грецию.

Считается, что десять тысяч лет назад на Земле жило 10 млн человек. К началу нашей эры их стало 200 млн, к 1650 году (условному началу промышленной революции) – 500 млн, к XIX веку – 1 млрд, в начале XX века – 2 млрд, в начале XXI века – более 6 млрд.

Большая жалость, что демографы не вычислили возможную численность населения мира в V веке до н. э. Если к началу нашей эры народу было 200 млн, можно предположить, что за пять столетий до этого их было меньше. Но для простоты давайте решим, что их было столько же, то есть 200 млн, хотя мы и понимаем, что эти данные – приблизительные.

Сколько из них могло жить в Греции?

Е. А. Разин пишет: «По некоторым исчислениям, во второй половине V века до н. э. все население материковой Греции составляло 3–4 миллиона человек, что дает среднюю плотность до 100 человек на 1 кв. км. Однако следует учесть, что эти данные сугубо приблизительны, и в специальной литературе по данному вопросу имеются существенные расхождения».

В приложении к приведенным выше данным об общей численности это означает, что в V веке до н. э. на территории довольно-таки маленькой страны – Греции, жило от 1,5 до 2 % населения планеты. А в 1999 году в этой стране на площади в 132 тыс. кв. км жило 10,7 млн человек, что при общей численности человечества в 6 млрд составляет 0,178 %. Столь сильное изменение процентной доли греческого населения вызывает серьезные вопросы.

Но их порождает и изменение средней плотности населения. В Греции, какой ее представляет себе Е. А. Разин, она доходила до 100 человек на кв. км. А в современной Греции составляет 81 человек. Между тем развитие экономики предполагает повышение ее продуктивности, а этот рост обеспечивает и рост народонаселения. Еще сто лет назад ничего не произрастало в Греции, кроме мелкого рогатого скота и олив. Каким же образом нам объяснить столь сильную заселенность Греции в античности – ведь люди просто не могли бы прокормиться? Чем объяснить сверхвысокую плотность населения в «V веке до н. э.»?… Ничем, кроме ошибок: географической, хронологической и демографической.

Во-первых, события «Древней Греции», равно как и ее численность, должны быть отнесены ко всем пространствам, на которых, как это достоверно известно, говорили по-гречески. А это вся территория Византийской (Ромейской) империи, включая сюда земли сегодняшней Турции, Египта, южной Италии, Сицилии, северного Причерноморья и, конечно, собственно Греции. Во-вторых, вся греческая «древность» может быть отнесена ко временам Средневековья. В-третьих, как правильно отметил сам же Е. А. Разин, подсчеты численности населения сугубо приблизительны, а если точнее – ошибочны.

«Захват чужих богатств, добыча рабов стали теперь целями вооруженных нападений. Вооруженные столкновения превратились в войну как таковую, которая велась уже с целью грабежа и порабощения других людей», – пишет он о военной политике Греции. И это не оговорка, а очень принципиальная позиция автора, стоящего на марксистской платформе. А Маркс, как мы уже говорили, четко проводил классовую идею и не замечал ничего, что ей противоречило.

Рабство, – говорит он, а вслед за ним и все советские историки, да и современные тоже, – это грабительский способ производства, основанный на насилии. За ним наступил феодализм, который был прогрессивнее рабства (кто б спорил), но тоже требовал насилия. В этом случае феодал (иерарх) владел крепостным, который имел свое хозяйство, свои орудия производства и поэтому был «в какой-то степени» заинтересован в труде. Но крепостной, кроме того, обрабатывал землю, принадлежавшую феодалу, и отдавал ему натурой часть своего урожая. Чтобы заставить крепостного работать на помещика, требовалось «внеэкономическое принуждение». Классовая борьба между желавшим нажиться феодалом (который сам ничего не делал, а заставлял крепостного) и этим крепостным (который, кажется, вообще не желал ничего делать, даже наживаться) и определила развитие феодальной формации. «Иерархическая структура землевладения и связанная с ней система вооруженных дружин давали дворянству власть над крепостными», – пишет Маркс.[5]

В античной Греции рабовладельцы вели войны, чтобы захватить побольше рабов и, по мнению историков традиционной школы, привести их на свою и так донельзя перенаселенную территорию. Если же определить под «Грецией» всю территорию Византийской (Ромейской) империи, становится понятным, что плотность населения была низкой, людей не хватало. То же самое и в странах «древнего Востока»: войны велись за людской ресурс. Напротив, Западная Европа в ходе крестовых войн отправляла своих людей на Восток, основывала королевства и герцогства на землях Византии, ибо Европа была действительно перенаселена, и… переходила к феодализму!

Так увидим, наконец, то, чего не увидел Карл Маркс.

Рабство возникает, когда у хозяина (иерарха) много земли и мало работников. Феодализм – когда мало земли и много работников. А иерарх, его хоть рабовладельцем назови, хоть гнусным феодалом, он и так и эдак сидит на вершине пирамиды власти. Потом, глядишь, капитализм на дворе, а этот агрессивный тип все там же: сверху. Он ведь иерарх постольку, поскольку поднялся по ступеням иерархической пирамиды; ему и социализм не страшен.

Освоение Америки показало несколько закономерностей. Превалирование во власти, в стране с большой разницей в культурном уровне населяющих ее народов, наиболее технологически продвинутого из них. Развитие на новых землях производств, известных этим «новым» народам, и подавление «старых» видов хозяйств. Но самое главное – необходимость применения рабского труда при освоении обширных земель, не имеющих населения.

На огромных незаселенных пространствах отдельный человек может прекрасно прожить, не работая ни на какого иерарха. Емкость среды столь высока, что он прокормится в любом случае. А иерарху надо, чтобы земля была возделана, избыточный продукт получен, общественные структуры выстроены. Он, конечно, не формулирует проблему так, но озабочен именно этим.

И что же ему делать? Предположим, ему хорошо известны лозунги французской революции о свободе, равенстве и братстве. Он их, может быть, сам кричал, стоя на баррикадах Парижа. Но вот теперь он стоит на пустынном берегу Миссисипи, на краю заложенной им хлопковой плантации, и думает: а кто будет возделывать землю? Призывы к равным ему белым братьям – де, придите и свободно поработайте на меня, – остаются без отклика. Они же не дураки, они сами делят землю, основывая свои собственные плантации. Индейцам работать «на дядю» тоже нет никакого смысла, у них свой охотничий уклад. Белый крестьянин, попавший сюда, проживет со своего огорода.

И остается новоявленному плантатору только закабалить людей, привезя их откуда-то – например, из Африки, огородить их забором и заставить работать. Он им не платит денег, зато снабжает питанием и обеспечивает минимальные жилищно-бытовые удобства. А ведь это и есть рабство.

То же самое произошло и в древней Месопотамии. Когда сюда попали люди, знакомые уже с сельским хозяйством, они обнаружили, что по природным условиям здесь требуется выполнение огромного объема ирригационных работ. Сначала, можно предположить, они как-то выкручивались своими силами, а потом, получив избыточный продукт, стали нанимать воинов, чтобы заставлять работать местных бездельников. Система начала расширяться, избыточного продукта становилось все больше, выстроилось государство.

Так было и в Европе. Жан Боден (1530–1596) пишет:

«… Сейчас нет рабства, и мы не можем точно знать, когда оно прекратило свое существование, [но] некоторые изменения в государстве могут помочь охарактеризовать этот институт. Положения о рабстве мы обнаруживаем и в законах Каролингов, и у Людовика Благочестивого, и у Лотаря, и в своде законов ломбардцев. Существуют также законы о рабстве и о вольноотпущенниках у короля Сицилии, и у императора Неаполитанского королевства Фридриха II. Фридрих стал германским королем в 1212 г. Имеются декреты пап Александра III, Урбана III и Иннокентия III о браках среди рабов. Александр был выбран папой в 1158 г., Урбан – в 1185-м и Иннокентий – в 1198-м. Известно, что рабство не существовало после правления Фридриха. Бартоло в сочинении «О пленных» под заголовком, начинающимся со слов: «Враги…», свидетельствует, что в его время не было рабов в течение долгого периода. Кроме того, людьми никогда не торговали при христианских обычаях. Но он (Бартоло) процветал в 1309 г.».

На смену рабству, пишут политэкономы, «пришел феодализм». Скажем прямо, «шел» он очень долго. Большой энциклопедический словарь сообщает, что «формирование феодализма» происходило в V–IX веках, а «период его расцвета» пришелся на XII–XIII века. Но вот из свидетельства Жана Бодена мы видим, что в период расцвета феодализма еще сохранялось рабство. Так, может быть, дело не в том, что какая-то общественно-экономическая формация «пришла», а какая-то «ушла»? Может быть, историю определяет не формация как таковая (ибо она – следствие), а причины, заставляющие ее, формацию, формироваться?

Одну из причин мы назвали немного выше, она, при работе на земле – в соотношении земельного и трудового ресурса. При избытке земли и недостатке работников рабский труд оправдан. Но вот при том же земельном ресурсе хозяин видит, что работников у него в избытке. А кормить надо всех, иначе они бунтуют. В результате длительных и разнообразных процессов работать на него остаются только те потомки бывших рабов, которые оказались в состоянии прокормить и самих себя тоже. Они превращаются или в крепостных крестьян, или в свободных испольщиков, или в арендаторов, и работают они на совесть, потому что если не будут этого делать, имеется масса «лишних» людей, готовых сменить их в любой момент.

А эти «лишние», оказавшись не у дел, пополняют ряды ремесленников, купцов, солдат, промышленных рабочих, что дает толчок развитию иных, помимо сельского хозяйства, отраслей. Ведь эти отрасли получили теперь трудовой ресурс. Значительно позже – уже на нашей памяти – опять сказался избыток людей. Лишние «перетекли» в сферу услуг, развлечений, кино и музыки, или просто ушли в безработные и проживают на социальные пособия. И это нормально, пока хватает природных ресурсов для прокормления. А когда они иссякнут, человечество довольно быстро исчезнет.

Однако вернемся в европейское Средневековье. Хоть здесь еще и оставалось рабство, в основном домашнее, все же в целом на селе выстраивались структуры феодализма. А в городах феодальной иерархической системе земельной собственности соответствовала корпоративная собственность, феодальная или цеховая организация ремесла. Это значит, что купцы и цеховые мастера входили в городские сословия, пользовавшиеся феодальными привилегиями, а ремесленники при них были на тех же правах, что и крестьяне на селе. Сословность общества закреплялась правовым, то есть юридическим порядком.

Господствующим сословием, помимо высшего духовенства, было дворянство, живущее с труда крестьян, ибо продукция сельского хозяйства преобладала в общем объеме валового внутреннего продукта (ВВП) и обеспечивала основную часть избыточного продукта, идущего на формирование государственных структур. Позже, когда промышленность превысила сельское хозяйство в объеме ВВП, «произошла смена формаций», наступил капитализм; по сути, на вершину иерархической пирамиды поднялись те, кто давал государству средства для функционирования, что, конечно, сопровождалось соответствующим политическим оформлением. Еще позже промышленников сменили финансисты, и пришло время империализма, если пользоваться привычными читателю терминами. Здесь уже наступила полная победа демократии: избыточного трудового ресурса столько, что людям вполне можно позволить самим о себе заботиться.

Да, но ведь мы собирались говорить о Средневековье. Переизбыток людей, породивший переход к феодальным отношениям на селе и в городе, привел к интересным последствиям. Одновременно с крестьянами, оставшимися без работы, по Европе бродили дворяне, оставшиеся без земли. Ведь тогдашние европейцы, в отличие от нынешних, плодились не в пример активнее. В каждой дворянской семье имелось по несколько сыновей, а делить между ними зачастую было просто нечего. Помните сказку о трех братьях, получивших в наследство от отца: один – мельницу, второй – осла, а третий – кота, которому он отдал последние сапоги? Очень жизненная сказка.

Все это создавало условия для войн. Безработный крестьянин уже на все готов, он и дубинку себе в лесу выломал. Безработный, с позволения сказать, дворянин, с младых ногтей усвоивший, что он бесстрашный воин, ищет сюзерена, под флагами которого можно совершить подвиг. Богатый герцог, обнаружив, какое количество «горячих парней» бродит по дорогам его государства, должен принять какие-то меры: или поймать их всех и повесить, или указать им врага и отправить в бой. Что он обычно и делал.

История – служанка власти

Знание, как развиваются структуры, позволило бы историкам не закрывать стыдливо глаза на многие необъяснимые в рамках традиционной истории факты. О некоторых сообщает Роман Ландау (известный также как Л. Брази, Р. Дональдсон, К. Льюмен и др.). В своей книге «Доказательство и надувательство» он пишет, например, о том, что исламизация Испании произошла раньше арабизации. Об этом свидетельствуют находки монет, содержащих исламские формулы на латинском языке, а арабские надписи почти полностью отсутствуют до Х века.

Другой пример. Еще в викторианской Англии римские монеты назывались «иудейские монеты». Это отождествление древних римлян и евреев не только никак не объясняется историками, они вообще «замалчивают» эту проблему.

В могилах якобы V века на севере Европы найдена древнеегипетская пластика (скарабеи и прочее), но о каких-либо германо-египетских связях того времени из письменных источников ничего не известно.

Прокопий Кесарийский, живший в VI веке, лет через сто после Великого переселения народов ничего о нем не слышал, хотя и пишет «Историю войн Юстиниана», в частности «Войну с готами». Зато он знает тюрингов, получивших землю от Августа, он знает бургундцев и швабов. Так же и Тертуллиан (ок. 160 – ок. 220), называет множество европейских и азиатских народов и утверждает, что «во всех этих местах правит имя Христа». Если ему поверить, христианство должно было распространиться по всему миру с немыслимой скоростью. Но можно ли верить, если он, уроженец Карфагена, при котором происходили Пунические войны, ничего о них не знает?…

Историческая догматика заставляет не считаться с тем, что Данте считал латынь искусственным языком, а Абул Гази Багдур Хан, которого называют потомком Чингисхана, в XVII веке не знал никого, кто написал бы историю его собственного рода правильно.

«Историк не может не склониться перед авторитетами», – утверждает Бернар Гене. Да, это действительно многовековая традиция. Дали историку «историю», он ею и занимается, пропуская мимо ушей любые сообщения о том, что этой «истории» противоречит.

«Чтобы быть в самом деле достойным веры, историческое сочинение должно быть истинным и его должен одобрить государственный авторитет», – пишет Гене. В Средние века «текст, в силу того, что он торжественно прочитан в присутствии государей… тем самым оказался одобрен, разрешен и приобрел истинность». Ведь иначе «всякий писал бы то, что ему нужно, и присваивал бы себе титул по своему разумению», а истинно на самом деле то, что нужно государям.

Но папы римские тоже были государями, и вот, доказывая превосходство церкви, Энеа Сильвио Пикколомини пишет в 1453 году: «Не следует верить всему написанному, и только Писание обладает таким авторитетом, что сомневаться в нем нельзя. В других случаях следует выяснить, кто автор, какую жизнь он вел, какова его религия и какова его личная доблесть». Итак, истинно лишь то, что выгодно церкви, а писателей следует проверять на «профпригодность», то есть на преданность церкви и властителю.

По словам Бернара Гене, в такой системе интересов любой историк «имел свои убеждения». Какие? А вот:

«Он [историк] любил свою страну. И ему нужны были средства к существованию. Он любил тех, кто его кормил. Институт официальных историков, расцветший во второй половине XV века по всему Западу, хорошо показывает двусмысленное положение, в котором находилась история. Она стала важной научной дисциплиной. Она добилась самостоятельности [!]. Но, перестав служить церкви, она начала служить государству».

Бернар Гене пишет об этом без всякой иронии. Да и мы относимся к тому, что он высказал, со всей серьезностью. Ведь здесь ученый в точности описал появление новой структуры: сообщества историков. А любая общественная структура, однажды появившись, имеет целью свое собственное выживание, и будет выживать, невзирая ни на что. Будет конфликтовать с теми, кто отбирает ее ресурс, и входить в союз с теми, кто оправдывает ее нужность в глазах власти.

Армейские структуры создают поводы для войн. Врачи внушают здоровым, что им нужно лечиться. Юристы запутывают любое дело, лишь бы граждане не могли решить проблему без их помощи. Спецслужбы идут на сотрудничество с преступниками, а зачастую просто инициируют их деятельность, как это было, например, в случае, когда Охранное отделение царской России породило террориста Азефа, а ЦРУ США – талибов в Афганистане.

Выживание структур – это обыденная, рутинная, повседневная деятельность, в которой нет места рассуждениям о морали. Сообщество историков не было исключением из этого правила. Чтобы выживать, этой новой структуре надо было доказать, что она нужна, приносит пользу власти, что историки заслуживают щедрой платы. Вот об этом и пишет историк Бернар Гене: «Она добилась самостоятельности… она начала служить государству».

Продолжим цитировать мэтра:

«Чтобы соответствовать требованиям своего времени, средневековый историк мог не просто перетолковывать прошлое, подчас он сочинял его заново… Прошлое в Средние века было не только почитаемо, но и услужливо, не только покрыто славой, но и податливо… Занимательные рассказы, в которых значительную часть составлял вымысел, были переведены на латынь и завоевали всю империю, но ученая риторика языческих историков оставалась в небрежении у политической элиты».

Содружество историков мгновенно разделилось на подсистемы: секты и секточки, группы и школы. Как видно из процитированного, историки, стоявшие на христианских позициях, были обласканы властью, хотя никакой науки ей не предлагали: сочиняли историю заново и были услужливы. А «языческие» историки, их современники, успеха не достигали. И в этой борьбе за свое выживание структура шла на все. На любые подделки. Как пишет Бернар Гене, «бесчисленные документы, которые мы считаем поддельными, были изготовлены в превосходных исторических мастерских».

А какое их количество так и числится подлинными?…

Адам Бременский, крупнейший историк второй половины XI века, оказывается, принимал активное участие в изготовлении фальшивок. Так почему не фальшив и сам этот XI век, в котором он жил? То есть почему не фальшивы даты его жизни?

«Церковь Христа в Кентербери в начале XII века изготовила множество фальшивок, о которых нам теперь известно, что они делались под руководством выдающегося историка Эадмера», – раскрывает Гене секреты исторической кухни.

«В самом начале XI века… Иоанн Тритемиус упоминает труд историка Мегинфрида, чтобы доказать, каким важным очагом культуры был в Средние века город Хиршау, и труд Хунибальда – чтобы доказать императору Максимилиану, что его род происходит из Трои. Но сами имена Мегинфрида и Хунибальда родились в воображении Иоанна Тритемиуса. Короче, приходится признать, что на протяжении всего Средневековья сами же ученые часто изготовляли то, что мы называем фальшивками, и это было обычным явлением…

В XII веке беспрепятственно плодились поддельные каролингские документы. В XIV веке, чтобы поддельный документ мог обмануть французскую королевскую канцелярию и получить признание подлинности (а подлинность, как уже писал Гене, устанавливалась путем торжественного чтения документа в присутствии короля – Авт.), надо было, чтобы он принадлежал к темной меровингской эпохе…

В конце XV века Джованни Нанни фабриковал надписи и мог рассчитывать, что ему удастся навязать их незрелой еще эпиграфике, поскольку историки, за которых он осмеливался сочинять тексты, жили, как считалось, в далекие времена древних Персии и Вавилонии… А эрудиты Возрождения в своем самодовольном невежестве воображали, что сами выдумали историю с начала и до конца (выделено нами. – Авт.)

Якоб Меннель, в 1505 году назначенный императорским советником, в длинной поэме на немецком языке, преподнесенной императору в 1507-м, доказывал, что Габсбурги произошли от Меровингов, а через них от царей Трои… но генеалогия Меннеля была не то, что те легковесные генеалогии, которые фабриковались историками несколько веков назад. Эта генеалогия основывалась на углубленных ученых розысканиях. Увы, она была ошибочной…»

Как видим, с XII до XVI века историческая наука прогрессировала. Историки научились делать поразительно «подлинные» фальшивки. И лишь затем Иосиф Скалигер создал свою хронологию: на подобных «углубленных ученых розысканиях». Удивительно ли, что уже в XVI веке профессор де Арсилла утверждал: вся античная история выдумана гуманистами Возрождения.

Выдумана. Только не надо понимать это примитивно.

Сегодня в распоряжении историков сотни наименований книг. Изданы старинные летописи (прекрасно отредактированные, с комментариями и датами); напечатаны труды средневековых ученых (с разъяснениями, в каких случаях они ошибались, а когда были правы); о диссертациях и монографиях даже говорить не хочется. Едва ли не ежегодно выходят новые учебники, чтобы новые историки точно знали, каким оно было, наше прошлое.

Ничего этого в XII–XV веках не было. Историки разыскивали старинные манускрипты, не зная ничего о степени их «старинности». Для работы им требовались главным образом перечни властителей, по годам правления которых датировались эти манускрипты. В хорошей исторической библиотеке непременно были списки пап, императоров, королей данного государства, епископов данной епархии и соседних епархий, аббатов местного монастыря. Если историк не располагал этими материалами, ему следовало скопировать эти перечни, или заказать их копию, или, как пишет Гене, «составить их самому».

В наиболее простых перечнях содержались только имена по порядку. Но даже этот порядок соблюсти было нелегко! Ошибки множились за счет трудностей в написании имен. Свою лепту вносили политические пристрастия и самих историков, и их высокородных патронов.

Бывали и чисто «исторические» трудности. Например, составляя список королей меровингской династии, историки путали королей-тёзок и королей, правивших одновременно. А в XIII веке дело еще осложнилось тем, что к чисто техническим проблемам добавилось стремление, не нарушая преемственности, заменить последних Меровингов Каролингами. Словом, составить правильный список французских королей было для историка изнурительной задачей. Но в то же время такая работа была неизбежной, как завершение трудов историка, поскольку история Франции могла быть изложена лишь как история французских королей, а история французских королей должна была излагаться по порядку их имен.

С такими сложностями сталкивались ученые-историки всех стран. А ведь им приходилось еще и «совмещать» свои истории!

Итак, историку XII и XIII веков трудно установить полный перечень с точным указанием дат. А без такого перечня невозможно правильно определить возраст документа или дату события. Бернар Гене приводит пример такого рода трудностей, ссылаясь на свидетельство Видукинда Корвейского: «В некоторых житиях святых имена императоров перепутаны, и, когда нам говорят, что то-то и то-то произошло при Антонине, мы не знаем, было ли это при Антонине Пии, Антонине Вере или Антонине Коммоде».

Другой пример. Омонимы и изъяны в перечне сбили с толку монаха из Сен-Михиель, который в первой половине XI века взялся писать историю своего аббатства. Он имел только три документа, «которые невозможно было бы разобрать из-за их древности, если бы они не были своевременно переписаны». Переписка документов, понятно, добавила ясности в их прочтении дальнейшими историками, но насколько ясно представлял себе, что переписывает, сам копиист?…

В этих трех документах приводилось имя основателя аббатства, графа Гуфо. «Что же касается даты, – рассуждает монах из Сен-Михиель, – вот что стоит в первом из документов: «… на четырнадцатом году правления моего сеньора Хильдеберта», а в последнем: «… на втором году правления моего сеньора Теодориха». Поскольку единственный Хильдеберт и единственный Теодорих, чьи царствования следовали одно за другим, о чём сообщается в хрониках, – это Хильдеберт, сын Брюнхильды и Зигберта, и Теодорих, сын этого Хильдеберта, значит, именно в их время, по нашему суждению, жил граф Гуфо». Современная наука установила, – пишет Бернард Гене, – что монах ошибся на столетие.

Сознавая эти трудности, средневековая наука стремилась, выстраивая перечни, по возможности избавляться от противоречий. Первым делом решили присваивать королям-тёзкам различные прозвища. Не меровингским королям, которых было такое великое множество, что историки никогда не могли с ними справиться, а королям второй династии, причем с довольно раннего времени. Каролингские историки с самого начала ощутили нужду как-то разобраться со всеми этими Карлами, и каждый добросовестный перечень проводит различие между Karolus Martellus, Karolus Magnus, Karolus Calvus, Karolus Simplex. Присвоение прозвищ Пипинам и Людовикам было, напротив, менее принято и проводилось не столь систематично, поэтому здесь по-прежнему часто случалась путаница.

Что до первых королей Капетингов, то с 987 по 1137 год им никогда не присваивалось дважды одно и то же имя, поэтому давать им прозвища не было необходимости. Такая надобность возникла только в 1137 году, когда одному Людовику наследовал другой Людовик, его сын. Очень скоро сына прозвали Junior, или Minor. С XIII века тот же король стал называть Ludovicus Pius, между тем как его отец получил прозвище Grossus, которое за ним и осталось. Системе прозвищ, вообще говоря, полезной, недоставало систематичности, и она порождала слишком много вариантов и не была удовлетворительной.

С XI века наиболее рациональные умы начали добавлять к именам королей-тёзок числительное, означающее их номер по порядку наследования. Уже Адемар Шабанский говорил, что Оттону второму унаследовал его сын Оттон, третий из носящих это имя. Ламбер Сент-Омерский упоминал Дагоберта Второго, Ригор – Дагоберта Первого. Но это средство долгое время применялось лишь эпизодически. Вероятно, во Франции более часто начали применять его в 1275 году, и приблизительно в то же время – в Испании.

Однако нумерация королей, носящих одно и то же имя, требует учёности и отражает политические пристрастия. Поэтому неудивительны расхождения между авторами. Во Франции старший сын Людовика VI, Филипп, был приобщен к королевской власти в 1129 году, но умер, так и не став единовластным правителем; некоторые авторы его в счет не включают, а некоторые включают. И так во многих случаях. До самого конца Средневековья нумерация королей не вполне установилась, оставались противоречия. Впрочем, это средство было самым эффективным из тех, что изобрели средневековые историки для прояснения своих перечней.

С политической точки зрения, нумерация меровингских, каролингских и капетингских королей-соименников была в XIII веке таким простым средством продемонстрировать преемственность французской власти, что была предпринята попытка пронумеровать вообще всех королей. Однако, пишет Гене, «списки меровингских королей и королей конца IX и X века настолько различались у разных авторов, что общую для всех нумерацию было невозможно установить, и она не столько проясняла положение вещей, сколько запутывала его… Историки очень скоро отказались от этого опасного козыря».

В 1454 году Томас Рудборн, исходя из имен и дат, которые давал ему перечень римских императоров, после долгих рассуждений поставил под вопрос существование короля Артура. Гальфрид Монмутский, объяснял он, говорит, что Артур победил императора Луция. Но Артур, как утверждает сам же Гальфрид Монмутский, стал королем в 515 году, в пятнадцать лет, и царствовал до своей смерти, последовавшей в 542 году. В этот период императорами были Юстин и Юстиниан, и не было никакого императора по имени Луций. С другой стороны, Гальфрид говорит, что император Лев доверил Галлию некоему Фроллону, которого Артур победил и убил. Но из хроники De Romanorumimperataribus (которую Томас приписывал перу Ива Шартрского) известно, что Лев Великий стал императором в 450 году, в момент, когда Артура еще даже не было на свете. Лев II стал императором в 468 году, тоже до рождения Артура. А Лев III стал императором только в 708 году, когда Артур уже давно умер.

На 395 год до Рождества Xристова, при Карле VIII историк зафиксировал основание Лютеции, будущего Парижа. В этом случае за критику, опять на основе исследования дат, взялся Робер Гаген. Он доказал, что его незадачливый предшественник, «недостаточно зная время и вещи», «впал в двойную ошибку». Робер Гене пишет об этом:

«И когда, вооружась знанием дат, Томас Рудборн поколебал миф об Артуре, а Робер Гаген миф о троянцах, они не были хорошими учениками итальянцев эпохи Возрождения, потому что эти последние, отойдя от средневековой традиции и приняв за образец латинских классиков, больше заботились о хорошем изложении, чем о точных датах. Они были прямыми наследниками средневековой науки, великим делом которой, несомненно, было овладение временем».

Из того, что мы только что прочитали, можно сделать простой вывод: к услугам желающих написать историю существовали хроники на любой вкус, размер и цвет. По указанию любого принца или герцога писалось то, что ему было нужно.

Власть принца укреплялась тем, что он происходил – или был убежден, что происходил, – из древнего и прославленного правящего рода. Например, на всем пространстве к северу от Альп, где простиралось владычество Каролингов, таким родом был как раз род Каролингов, – никто не сомневался, что они произошли от Меровингов, а те, понятное дело, восходили к троянским царям… Дошло до таких, например, утверждений, какое мы находим в генеалогии князей Рейбардсбринских:

«… Каролингский род не весь исчез; он лишь перестал править римлянами. Потому что, как выясняется из хроник, не только все короли франков и германцев, но и принцы, герцоги и графы Тюрингии, Баварии, Франконии, Паннонии, Каринтии, Богемии, Моравии, Швабии, Фрисландии, Лотарингии и все [все?!!] германские дворяне возводят свое происхождение к каролингскому роду».

Бернар Гене по этому поводу позволяет себе такие наивные рассуждения:

«Возможно, авторы фабриковали подделки, не собираясь выдавать их за истинные документы. Возможно, они сочиняли апокрифические документы, собираясь затем испросить для них одобрения какого-либо авторитета и тем самым придать им подлинность».

Мы согласимся. Почему нет? Возможно, кто-то из авторов фальшивок действительно не думал, что его подделка через несколько сот лет будет принята за подлинный документ эпохи. Он всего-навсего хотел получить несколько дукатов, потому что задолжал булошнику и продавцу колбасок. Возможно, он испросил на счет своей подделки одобрения «авторитета», и даже получил его. Но от этого его новодел не стал подлинным документом прошлого, хоть и считается таковым до сего времени!

Обо всем, о чем мы здесь пишем, историки прекрасно знают. Ведь Бернар Гене тоже историк. Да и вообще все сведения, которые мы приводим в наших книгах, взяты из исторических трудов. Вот в чем источник нашего негодования: зная, как создавалась их наука, члены исторического сообщества, критикуя нас, позволяют себе такие, например, заявления: «История такая же точная и строгая наука, как математика»![6]

Представим себе фантастическую ситуацию. Генеральный секретарь ООН собирает всех виднейших историков мира и предлагает им беспристрастно восстановить картину исторического прошлого. И кладет перед ними несколько мешков денег. Вы думаете, историки займутся изучением того, как развивались наука, литература, искусство? Нет. Они опять вытащат на свет старые хроники, и будут потрясать ими в воздухе, споря, какой «номер» у того или иного Карла!

Бернар Гене отлично знает, как в угоду политическому моменту создавались «истории». Он пишет прямо и без обиняков:

«Тексты исторических сочинений… предлагали читателю картину настоящего, много раз отраженного в зеркалах прошлого…

Новое настоящее, требовавшее уважение к прошлому, благодаря усилиям науки получало новое прошлое. Но тут стало очевидно, что незыблемость истории – иллюзия: перемены не вызвали никаких потрясений. Новые исторические истины оказались легко усвоены и включены в общую систему взглядов».

Так оно и есть. В конце XV века развитие исторической критики поставило под сомнение троянские корни французов, и для поддержания их национальной гордости была выдвинута версия галльского происхождения, корни которого к тому времени «обнаружила» история. И Карл Великий, который не мог больше служить оправданием для крестового похода, послужил оправданием союза между королем Франции и Флорентийской республикой.

«Стоит ли удивляться? Разве с тех пор история стала лучше?… – спрашивает Б. Гене. – Если чудом историки когда-нибудь перестанут быть эхом и подспорьем течений, увлекающих за собой их эпоху, если в один прекрасный день они перестанут питать и оправдывать страсти своего времени, не превратятся ли они тут же в священников церкви без паствы?»

Мысль историка вполне ясна: конечно, пересмотреть историю можно, это даже совсем легко. Но зачем? Все преимущество от теперешнего состояния дел у нас (у Запада). А если мы пересмотрим историю, еще неизвестно, у кого они окажутся. Это так же ясно и прозрачно, как дремучее невежество нашей российской политической элиты, которая никак не может понять, что экономическое преимущество Запада есть следствие его идеологического преимущества, а оно, в свою очередь – следствие преимущества историографического.

Историографический аспект войн

Можно ли назвать историю наукой? Чтобы решить этот, казалось бы, парадоксальный вопрос, надо сначала определиться, каким материалом оперируют ученые, называющие себя историками.

Известный историк, филолог и литературовед, академик Ю. М. Лотман писал:

«Важную сторону предварительной работы историка составляет умение чтения документа, способность понимать его исторический смысл, опираясь на текстологические навыки и интуицию исследователя. Однако даже если мы предположим у читателя документа многостороннюю эрудицию, опыт и остроумие, положение его окажется принципиально иным, чем у его коллеги в любой другой области науки. Дело в том, что самим словом «факт» историк обозначает нечто весьма своеобразное. В отличие от дедуктивных наук, которые логически конструируют свои исходные положения, или опытных, которые способны их наблюдать, историк обречен иметь дело с текстами…

Между событием «как оно произошло» и историком стоит текст, и это коренным образом меняет научную ситуацию. Текст всегда кем-то и с какой-то целью создан, событие предстает в нем в зашифрованном виде. Историку предстоит, прежде всего, выступить в роли дешифровщика. Факт для него не исходная точка, а результат трудных усилий. Он сам создает факты, стремясь извлечь из текста внетекстовую реальность, из рассказа о событии – событие».

Индуктивные построения не обладают доказательностью, ибо они не конечны. Спрашивается, может ли человек, «создающий факты», правильно понимать свою задачу? Может ли он быть объективен?

«Сознательно или бессознательно факт, с которым сталкивается историк, всегда сконструирован тем, кто создал текст… Таким образом, с позиции передающего, факт – всегда результат выбора из массы окружающих событий события, имеющего, по его представлениям, значение».

А мы утверждаем, что «сконструированы» не только отдельные факты (из-за чего историки вынуждены заниматься ре-интерпретацией), но и само здание всемирной истории тоже. Вот почему мы постоянно натыкаемся на ситуации, когда в «исторических построениях» не сходятся концы с концами. Например, жил в IV веке Августин Блаженный. Это факт, признанный историками. А орден августинцев создан в XIII веке. Тоже факт. Тем не менее, по легенде, учредил этот орден сам Августин. Таким образом, фактами не являются ни жизнь Августина, ни даты его жизни, ни дата создания ордена, ни то, что он лично приложил к этому свою виртуальную руку. Единственным фактом в этой истории, достойным изучения, оказывается наличие анахронизма, ибо невозможно, чтобы человек, живущий в IV веке, создавал хоть что-то в XIII веке.

Другой пример. Писатель XII века Кретьен де Труа отзывался о короле Артуре, жившем в V веке в Англии, как о своем современнике.

К сожалению, примеры бытования анахронизмов совершенно не интересуют историков. Закономерностей в их наличии они не видят, ссылаясь на банальный хаос в средневековых представлениях о настоящем и прошлом. Между тем именно факты и следует изучать, а наличие анахронизмов – факт, который не изучают.

А ведь мы во множестве примеров, подобных этим двум, находим систему: пятый век соответствует двенадцатому, а четвертый – тринадцатому; 5 + 13 = 17, и 4 + 13 = 17. Бывают и другие соотношения, но в конечном итоге вся длинная наша история выстраивается в некую пилообразную или, иначе, синусоидальную кривую.

Но о ней мы поговорим дальше. А сейчас вернемся к мнению об истории, высказанному Ю. М. Лотманом:

«Из наивного мира, в котором привычным способам восприятия и обобщения его данных приписывалась достоверность, а проблема позиции описывающего по отношению к описываемому миру мало кого волновала, из мира, в котором ученый рассматривал действительность «с позиции истины», наука перешла в мир относительности».

Исторической истины принципиально не существует.

Мы говорили уже о причинах, вызывающих войны. И видели, что новые технологические открытия тоже могут подвигнуть людей вести войны. Но вот оказывается, в полном списке известных истории войн есть такие, которые порождены только исторической традицией, и ничем больше. То есть к происходившим когда-то конфликтам типа драк или мелких вооруженных стычек, не связанных между собой ничем, кроме близости места, последующие историки давали наименование войны. И затем эти стычки по традиции числились по разряду войн, хотя государственного интереса не представляли и войнами, по сути, не были.

К их числу относятся, прежде всего, большинство стычек в ходе так называемых крестовых войн и знаменитая Столетняя война между Англией и Францией. Наталия Басовская пишет:

«… Люди, жившие в Европе между 1337 и 1453 г., вовсе не подозревали, что живут в эпоху Столетней войны…»

Интересно ознакомиться с кратким обзором зарубежных исследований о Столетней войне. Скажем сразу, из этого обзора мигом выяснится, что в рамках традиционной истории возможны самые разные мнения по одному и тому же вопросу, вызванные национальными или политическими пристрастиями авторов.

Историк Ле Патурель рассматривает эту войну не как межгосударственное столкновение, а как взрыв внутренних противоречий во Франции: «Это было восстание наиболее крупных французских баронов против королевской централизации, возглавленное их самым крупным представителем, имевшим огромные ресурсы вне королевства, – а именно герцогом Аквитанским». Это не новое заключение, и здесь есть определенная доля истины, так как гасконская проблема была почвой для проявления сепаратизма, носителем которого в данном случае выступал английский король.

Но сто лет беспрерывной войны между двумя государствами!..

Однако тот же Ле Патурель с середины 1960-х годов доказывает, что к началу войны вообще не существовали ни Англия, ни Франция, ибо как государства они сформировались не ранее середины XIV века. А до того реально существовавшими политическими объединениями были владения королевских домов Плантагенетов и Капетингов. Наталия Басовская пишет об этом мнении историка:

«… Автор настойчиво подчеркивает, что Англия не являлась главной среди земель Плантагенетов, а представители этого дома были более тесно связаны с Францией… Однако концептуальная сторона его исследования несовершенна. Не учитывая уровня экономического и социально-политического развития отдельных народов в период раннего Средневековья, автор представляет нормандское завоевание в духе колониализма нового времени. Для доказательства наличия «колонизации» рассматриваются только правовые нормы, утверждавшиеся завоевателями».

Так была Франция (и Англия) единым государством или нет? Велась ли война между государствами?… Это не такой простой вопрос.

Давайте, для удобства русского читателя, рассмотрим сходную ситуацию на примере России. Правда, для нашей страны мы не найдем никаких географических реалий, приложимых к временам Столетней войны, то есть к XIV–XV векам. Зато сохранилась русская карта Евразии, датируемая примерно 1740 годом. На ней прекрасно видна государственная граница между Московией и Сибирью, проходящая примерно по линии Мезень – Пенза.

И на французской карте 1706 года восточная граница Московии с Сибирью проходит от Белого моря по реке Мезень, далее на юг, пересекая Северные Уралы и Волгу у Нижнего Новгорода, далее вверх по Оке до Касимова (а не вниз по Волге до Астрахани!), от Касимова по меридиану на юг до Богучара на Дону. Слева от Богучара вверх по Дону Московия граничила с казацкими землями (Диким Полем), а в промежутке «Тула – Калуга» – с Воротынью. При этом известно, что ни Дикое Поле, ни Воротынь налогов и податей Московии не платили, ибо были независимы.

Вниз по Дону до впадения Северского Донца проходила граница Сибири и Дикого Поля. Междуречье Дона и Волги и Северный Кавказ занимала Черкассия, а междуречье Дона и Днепра относилось к Крымскому ханству. Черкассия, Астраханское царство, Булгарское княжество, Казанское царство, княжества Вятка, Пермь, Зыряния и Югория официально входили в Сибирскую конфедерацию, а не в Московию. Вся территория за Уралом от нынешнего Гурьева до Верхнеуральска и далее к востоку до слияния Зеи и Амура вообще не зависела ни от кого. Это – 1706 год!

Екатерина II в своих «Записках» от 1762 года называет в числе 10 своих начальных губерний единственную, находящуюся восточнее Камы, а именно Сибирскую. Перечень губерний Екатерины II представляет особый интерес и по другой причине. Вот что она пишет в 1791 году: «Вся империя была разделена на следующие губернии: Московская, Нижегородская, Казанская, Астраханская, Сибирская, Белогородская, Новогородская, Архангелогородская, Санкт-петербургская, Лифляндская, Выборгская, Киевская; Малую Россию, т. е. Новгород Северский и Чернигов, ведал Гетман». В оригинале слово «следующие» зачеркнуто и сверху написано «токмо десять».

А остальные территории, составившие впоследствии Российскую империю?… Ведь это огромное количество земель, и в каждой – свой князь и закон. Вот если кто-то из этих князей воюет с соседями, это война России с кем-то или нет? Если историки не представляют себе политических реалий какого-то времени (а реалии не то что XIV, а даже, как видим, XVIII века мало понятны), отчего же не назвать войной между государствами то, что таковым на деле не было? И наоборот: не понимая, что какая-то территория не входила в состав империи, легко войну с армией этой территории назвать «бунтом». Например, Пугачевским.[7]

Изучение российской географии XVIII века приводит и не к таким еще открытиям. Например, Яр. Кеслер сообщает:

«Сохранилась потрясающая по своей информативности карта Великой и Малой России картографа из Нюрнберга Иоханна Баптиста Хаманна (loh. Baptist Homann. Tabula Geographica qua Pars Russiae Magnae, Pontus Euxinus seu Mare Nigrum et Tartaria Minor). На самой карте дата не обозначена, но из ее топонимики нетрудно определить время составления – около 1770 г. (в частности, уже обозначен Изюм, ставший городом в 1765 г.; уже отсутствует Воротынь, присутствующая на карте Британской энциклопедии по состоянию на 1768 г., но появился Харьков, отсутствующий на той же карте; Орша и Мстислав еще у Польши, т. е. до 1772 г.; Рязань еще обозначена как Переяславль-Рязанский (т. е. до 1775 г.), не построен Таганрог (1775 г.) и т. д. На этой карте Великороссией (в отличие от Московии, которая в Великороссию тогда не входила!) называется вся Центрально-черноземная зона России южнее Оки, включая большую часть нынешних Калужской и Тульской областей, нынешние Брянскую, Сумскую и Харьковскую области, т. е. всю прежнюю Воротынь и Слободскую Окраину до слияния Дона и Северского Донца. Великая Россия на этой карте поделена на две части: Севскую оккупационную зону (Seviensis Exercitus) и Белгородское наместничество (Palatinatus Belgradiensis)! Севская оккупационная зона расположена на юг от Лихвина (ныне Чекалин), включая Белев, Болхов, Брянск, Трубчевск, Орел, Кромы, Севск, Рыльск и Путивль. Все, что к востоку от этой зоны, отнесено к Белгородскому наместничеству, в том числе Мценск, Курск, Белгород, Харьков, Сумы, Старый Оскол, Валуйки, Изюм и далее на северо-восток по рекам Богучар и Большой Чир, включая заштатную в то время крепость Воронеж. На юго-восток от этой границы еще сохранялись земли донских казаков с городами Айдар (ныне Станично-Луганское) и Раздоры, которые по нижнему Дону граничили с также еще независимой в то время Черкассией. Граница с «Малой Ордой» в это время проходила южнее Черкассии, столицей которой был г. Бесминда (фр. Besinada, ныне Зимовники Ростовской обл., она же «станица Зимовейская», т. е. «родина Разина и Пугачева»). Южнее Царицына земли еще контролировались «Гребенскими казаками» = Ногайской Ордой».

Как и в случае с Россией, на территории современной Франции было множество независимых земель, склоняющихся к той или другой стороне в династическом конфликте Плантагенетов и Капетингов. Историк Ле Патурель утверждает, что лишь долгое заблуждение историков привело к появлению самого понятия о войне между Англией и Францией в XIV веке и тем более к представлению, что Франция была объектом разграбления. Напротив, Англия в свое время явилась объектом завоевания и колонизации. Имея в виду события XI века (захват власти в Англии норманнами), Ле Патурель пишет, что тогда Англия была завоеванной страной, колонизированной французами. В таком случае борьба за восстановление владений анжуйского дома в XIV веке теряет международный характер и выглядит делом «домашним», столкновением ветвей королевского дома.

Посмотрим же, что за битвы состоялись в первые годы «войны».

27 марта 1351 года произошел один из самых знаменитых эпизодов Столетней войны, так называемый «Бой тридцати». Битва заключалась в формальном пешем поединке между маршалом Робером де Бомануаром с тридцатью французами – с одной стороны, и сэром Ричардом Бэмборо с тридцатью англичанами – с другой. Причем англичан было на самом деле всего семь, как сообщает Максим Нечитайлов: Хью Кэлвли, Робер Ноллис, Томас Уолтон и Ричард де ла Ланд, эсквайр Джон Пессингтон, латники Дэгуорт и Джон Рассел. Остальные «англичане» – немецкие, фламандские и бретонские наемники. Сам сэр Бэмборо был бранденбуржцем. Бились «у дуба Ми-Вуа между Жосленом и Плоэрмелем близ поля ракитника».

После ожесточенной рукопашной погибли четыре француза и два англичанина, включая Бэмборо, после чего обе стороны разошлись для передышки. Когда бой возобновился, один из французов (Гийом де Монтобан) неблагородно ускользнул из боя и сел на лошадь, после чего атаковал сбившихся в тесную кучу англичан и опрокинул семерых из них. Его соратники воспользовались этим шансом и превратили свое поражение в победу, перебив в общем итоге девятерых англичан и захватив в плен остальных, всех покрытых ранами.

8 апреля 1351 года небольшое французское войско под началом маршалов Ги де Неля и Арно д’Одрегема, вторгнувшись в Пуату, осадило Сент, но встретилось с также незначительной английской армией губернатора Кале Джона, лорда Бошана. Англичане спешились (отправив лошадей в тыл), и большинство французов последовало их примеру. Но они оставили по конному отряду на каждом фланге. Бошан послал за подкреплениями, и маршалы так медленно строили свою армию, что они прибыли вовремя. Затем французы атаковали пешими, и хотя детали битвы неизвестны, потерпели тяжелое поражение. Оба их командира попали в плен вместе со 140 рыцарями и оруженосцами.

6 июня 1351 года Джон Бошан, возвращаясь в Кале из успешного рейда, был настигнут маршалом Франции Эдуаром, графом де Божё, с гарнизоном Сен-Омера. Бошан решил драться, предварительно отправив вперед повозки и захваченный скот с эскортом в 20 латников и 80 конных лучников. Сам он, с остальными воинами (280 латников и 220 лучников) спешился и стал за рвом. Де Божё, опередив свое войско, появился на поле боя лишь с сотней латников, тоже спешился и тут же атаковал английскую позицию по фронту. Атака провалилась, сам граф погиб. Однако отставшие главные силы французов, наконец, появились. Один отряд латников достиг рва и сошелся в рукопашной с англичанами, другой напал на лучников на одном из флангов Бошана, а третий (из 500 пехотинцев) зашел в тыл. Окруженное английское войско целиком попало в плен.

11 ноября 1356 года, узнав, что французы под началом Рауля де Рэнваля собираются взять город Кутанс, Годфруа де Аркур собрал примерно 700 латников и лучников (англичан и наваррцев) и выступил из Сен-Совёр-ле-Виконт. Его разведчики донесли о приближении противника (300 копий и 500 латников; неясно, почему источник отличает «копья» от латников). Де Аркур выстроил своих латников вдоль холма, поставив лучников впереди. Часть французов спешилась и, закрываясь от стрел щитами и павезами, не двигалась с места, пока стрелки не израсходовали свои стрелы и не отошли к латникам. Французы, в свою очередь, обстреляли англо-наваррцев, те вынуждены были атаковать и после жестокой схватки были разбиты. Де Аркур с остатками войска укрылся в винограднике, обнесенном прочной изгородью. Французы все спешились, окружили место и пошли на штурм. В конце концов, воины Аркура либо погибли, либо попали в плен, либо разбежались. Сам он отказался сдаться, и был зарублен.

23 июня 1359 года у Ножан-сюр-Сен англичане (400 латников и 200 лучников) спешились и заняли оборону на отлогом склоне холма, причем латники стояли отдельно и немного ниже стрелков. У французов было 1200 конных латников (в 3-х «войсках») и 900 пехотинцев с копьями и павезами. Первое французское «войско» атаковало английских латников, но было отбито. Не решившись наступать во второй раз, конница обходила кругом англичан, надеясь взять их во фланг, но те постоянно поворачивались фронтом к неприятелю, и их поддерживали лучники. Тут подошла французская пехота. Она бросилась на лучников, опрокинула их (ибо стрелы не пробивали их щиты) и обратила в бегство. В то же время 1-е и 3-е «войска», под прикрытием этой атаки на позицию лучников, окружили латников и после упорного боя разгромили их. 2-е «войско» преследовало бегущих стрелков и нанесло им огромные потери. Затем французы повернули назад и захватили обоз и лошадей англичан.

Надо отметить, что датировка этих событий в годах от Рождества Христова выполнена много позднее XIV века.

В английской историографии 1970-х годов утверждение оборонительного характера Столетней войны для Англии стало общим местом. Так, в монографии М. Вейля «Английская Гасконь», где гасконский вопрос расценивается как основной среди причин войны, эта область на юго-западе Франции названа «передовой линией защиты от вторжения». Война же в целом рассматривается в первую очередь как борьба Англии за обеспечение своей безопасности; попытки утвердиться во Фландрии и Бретани имели, по мнению автора, цель создания защитного барьера вдоль побережья.

А французы, как уже сказано, настаивают на грабительском характере войны со стороны Англии.

Специалисты по Средневековью (медиевисты) Д. Хэй и К. Фаулер попытались совместить в понимании проблем Столетней войны основные положения традиционной концепции со значительными элементами оригинальных построений Ле Патуреля. Так, Хэй сохраняет общий подход к анализу войны, не игнорируя материальные мотивы, но и не расценивая их в качестве принципиально важных. Он упоминает, что война во Франции была одним из средств получения дополнительных доходов для рыцарства. Его позиция смыкается с концепцией Ле Патуреля, считающего, что войну между Англией и Францией «создала» историческая традиция.

Фаулер, так же как и Ле Патурель, утверждает мысль о несоответствии некоторых устоявшихся общих представлений «реальной действительности». Так, он предлагает полностью переоценить степень отрицательного воздействия войны на развитие Франции.

Итак, для событий, отстоящих на пятьсот-шестьсот лет от нашего времени, трудно выстроить «единственно верную» концепцию, ибо теперь уже нельзя понять, даже каковы были цели каждой из враждующих группировок. И это – при наличии достаточно подробных описаний, содержащих легко локализуемые топонимы, а также и списки участников. А что имеет история помимо этих описаний? Она имеет мнения о событиях XIV–XV веков, высказанные в XVI–XVII веках, зачастую куда как подробные и даже многословные. Вот эти-то мнения и лежат в основе всех исторических концепций!

Но история, говорят, имеет факты, подтверждающие события, свершившиеся две, три, четыре тысячи лет назад, в том числе военные события! Здесь уже рассказ о битвах более подробный, здесь редко бывают разнобои в концепциях. Может быть потому, что для древней истории совсем нет первоисточников, а есть только мнения, оставшиеся от XVI–XVII веков?…

Процитируем еще раз Ю. М. Лотмана:

«Естественно возникает вопрос: а возможна ли история как наука, или она представляет какой-то совсем иной вид знания? Вопрос этот, как известно, не нов. Достаточно вспомнить сомнения, которые на этот счет терзали Бенедетто Кроче.

По сути, дело здесь в следующем: наука, в том виде, в каком она сложилась после Ренессанса, положив в основание идеи Декарта и Ньютона, исходила из того, что ученый является внешним наблюдателем, смотрит на свой объект извне и поэтому обладает абсолютным «объективным» знанием. Современная наука в разных своих сферах – от ядерной физики до лингвистики – видит ученого внутри описываемого им мира и частью этого мира».

Паоло Учелло. Битва при Сан-Романо. 1456.

В XVI веке, на этапе до-научного знания, нельзя было даже ставить вопрос о хронологизации известных средневековым людям событиях. Однако если мы откажем истории в праве быть наукой, то придем в тупик. Нет, нужно найти новые методы исторических изысканий.

Загрузка...