Духовная война

21. Сила молитвы.

Молитва заслуживает более близкого рассмотрения. Молитва — это место, где шина касается дороги[18]. С ней, вне зависимости от всего остального, экспериментировали все эти люди на конной арене. Они все произносили искренние молитвы, и все обращали внимание на их эффективность. Они ничего не знают о молитве, и могли предположить, что подобного знания вовсе не существует, но оно есть. Всё, что работает, работает определённым образом, и молитва в том числе.

Они не знают одного, что молитва не изменяет правил, но приводит в соответствие с ними. Молитва — это не значит хотеть, чтобы было как-то по-другому, но слиться с естественным положением вещей. Это не чудесное событие, произошедшее единственный раз в жизни, но чудо каждого вздоха. Живя с закрытыми глазами, мы теряем не только зрение, но и перспективу. Мы не понимаем своих взаимоотношений с окружающей средой или чем-либо в ней. Мы думаем, что нам принадлежит то, что нам не принадлежит; что бренное вечно; что ложное истинно. Мы сгибаем пальцы и думаем: «Конечно, моя рука работает. Это моя рука. Она делает то, что я ей скажу». Но многочисленные слои неверного знания притаились даже в таком, казалось бы простом, наблюдении.

— Я хотел бы провести несколько минут, поближе рассмотрев, что не так с молитвой, – продолжал я. – Не с самим реальным процессом, но с тем, как мы его понимаем, обозначая словом «молитва». Возможно, нам удастся немного снять налёт загадочности, развеять мистический туман и увидеть это как естественный и управляемый процесс. Окей?

Похоже на то.

— Во-первых, слово молитва вызывает ощущение, что одно существо просит о чём-то другое существо, как будто маленький человек просит о чём-то большого человека, как будто крестьянин просит у короля корку хлеба. Это обычное предположение – мы слабые и беспомощные дети в доме Большого Дяди – заразило мышление многих людей, и является характерным симптомом человека-ребёнка. Окей?

Множество неуверенных «окей».

— Окей. Во-вторых, слово молитва подразумаевает, что вы можете получить или не получить то, о чём вы просите. Это тесно связано с идеей, что вы получите желаемое лишь в том случае, если этого заслуживаете, то есть Большой Дядя должен быть вами доволен, прежде чем наградить вас, будто существует какой-то судья, для которого чьи-то молитвы не более чем прошение в суд. Именно это стоит за жертвоприношениями, десятинами и другими вещами, которыми мы пытаемся заслужить милость Большого Дяди. В их лицах я заметил узнавание.

— Я бы также сказал, что молитва не до конца выполняет то, что была бы должна, – продолжал я. – То есть, когда кажется, что молитва услышана, то ответ, возможно, не сравним с запросом. Сопоставьте это с воплощением с открытыми глазами, которое, как правило, превосходит наши самые смелые надежды и ожидания.

Это вызвало приглушённый отклик, сопровождаемый киваниями и улыбками, словно для них было обычным делом просить и получать – когда изо всех сил просишь, а получаешь только что-то типа того.

— Ещё одна вещь по поводу молитвы: она похожа на последнюю надежду, как если бы обычные методы не сработали, и мы в отчаянии обратились к молитве. Как прыщ на носу перед выпускным балом – мы пробовали разные диеты, очистители кожи, косметику, а когда ничего не помогло, мы начали молиться. – Просите, – пошутил Джефф, – и Господь вам воздаст.

— Очень хорошо, – сказал я, – и это поднимает ещё одну проблему со словом молитва. Это неразрывно связано со всем нашим религиозным багажом. Всё, что вам нужно, это чтобы прыщ исчез до выпускного, и вот Иисус, божий сын, который умер дурацкой смертью за ваши дурацкие грехи, с которым вы не разговаривали много лет, а теперь из-за своего угря вы назовёте его даже сукой.

Они засмеялись.

— В отличие от молитвы, воплощение — это первая и последняя надежда. Когда мы понимаем, что это в действительности такое, и как оно в действительности работает, оно естественным образом становится нашим единственным способом действия в мире – не только в получении того, что мы хотим, но в знании, как хотеть и чего хотеть, в знании, что и зачем делать. Вместо отчаянной мольбы о желаемом, воплощение становится нашим образом движения по жизни, взаимодействия со вселенной.

Шагая по песку, я позволял словам приходить.

— Это приводит нас к наиважнейшему различию между молитвой и воплощением – молитва специфична. Вы чего-то хотите, и вы просите об этом – чтобы исчез прыщ, чтобы быть здоровым, чтобы ваш ребёнок имел по десять пальцев на руках и ногах. Но воплощение не специфично. Оно касается не только того, чего вы хотите, оно касается всего, что вы делаете и как, кто вы и как вы двигаетесь в мире. Оно касается формирования сна и движения внутри него в неразрывном слиянии «я» и «не-я». Это стирание грани между сновидящим и сновидением. Вы воплощаете не только машину или новые ботинки, вы воплощаете самих себя, а всё остальное следует естественно и без усилий. Вы видите, почему молитва — это лишь скудная маленькая концепция по сравнению с этим.

— Воплощение — это что-то вроде синхроничности? – спросила Карен.

— Вроде того, – ответил я, – но синхроничность — это ещё один неопределённый термин, как и молитва, который мы используем, чтобы описать явление, которое смутно себе представляем и не понимаем. Помоему, термин «синхрония» придумал доктор Юнг. Есть широко известный случай, когда он обсуждал жуков скарабеев с одним пациентом в высотке Нью-Йорка, и вдруг совершенно невероятный жук появился в окне. Это действительно хороший пример для наших целей, так как он показывает, насколько совершенно наглой должна быть синхроничность, чтобы мы смогли её обнаружить. Можно подумать, что синхроничность — это тип диковинного совпадения, но если наши глаза открыты, мы бы увидели, что это вовсе не редкое происшествие, это основной организующий принцип энергии. Если вам нужно, чтобы египетский жук стукнулся о ваше окно на Манхэттене, дабы преподать вам урок синхроничности, то реальный урок будет состоять не в том, что вы увидели нечто очень необычное, но что вы настолько слепы, что не замечаете совершенно нормальных вещей.

— Но как это возможно, что все настолько слепы, как вы говорите? – спросил Джефф, который сидел рядом с Карен.

— По той самой причине, – ответил я, – что именно все.

— И что же нам делать, чтобы открыть глаза? – спросила Джэн, женщина лет пятидесяти с коротко остриженными седыми волосами, сделавшая несколько замечаний в этот и в прошлые вечера, которая, пожалуй, была скорее намерена выражать своей скептицизм, нежели получать ответы. – Это же метафора, как я поняла.

— Может быть, – сказал я. – А может быть это реальное видение, а то, что мы видим физическими глазами, это метафора. Мы начинаем видеть ясно, когда начинаем видеть, что спим, стиснутые тугими витками собственной эмоциональной энергии. Когда мы действительно понимаем, что спим в царстве сна, тогда мы можем начать серьёзные попытки пробудиться, что состоит в срубании этих тугих витков. Это переход, который в здоровом обществе мы могли бы совершить естественно и относительно легко в ранней юности. Однако, в мире, который мы знаем, очень немногие совершают его, а из тех, кто совершил, намного меньше тех, кто продолжил развитие до сколь-нибудь значительной степени. Всегда работает духовная инерция, сопротивляясь движению или изменению. Она встроена очень глубоко. Вот почему так важно слово дальше.

— Но вы, – спросила Джэн, – вы продолжили развитие дальше, за пределы перехода в человекавзрослого?

— Да, продолжил. Сейчас я, вероятно, равнозначен взрослому юноше. Ну, взрослый юноша со звёздочкой, из-за просветления.

— Значит, вы как взрослый юноша? – спросила Джэн, защищаясь. – А остальные мы все что, только дети?

— Не совсем дети, – сказал я. – Скорее нерождённые дети, которым ещё предстоит выйти из чрева. Жизнь начинается, когда мы рождаемся для духа. Нет возможности для развития до этого выхода. Когда я говорю, что, возможно, мог бы быть взрослым юношей, я имею в виду мир, где мы были бы развиты в здоровом, нормальном смысле, где жизнь — это вечное путешествие роста, расширения и понимания, где тридцатипятилетний человек был бы значительно более развитым, чем тридцатитрёхлетний, а не лишь только более застывшим. В таком мире не было бы даже таких слов, как удача, молитва, воплощение или синхроничность. Эти слова подходят для мира людей с закрытыми глазами, в котором наше лучшее мышление — это почти мистическое гадание, основанное на таких хрупких доказательствах как жук в окне, но не для мира с людьми с открытыми глазами, где всё доступно прямому наблюдению.

Джэн делала скептические, но непродуктивные, замечания на протяжении всего вечера. Ничего заслуживающего внимания, просто сомнительные высказывания сомнительным тоном, словно она слишком умна, чтобы покупать то, что я продаю. Её презрительное высокомерие — это тип духовного щита, не необычного на подобных форумах. С её точки зрения я — продавец подержанных машин, пытающийся продать ей рухлядь. Или низкопробный политик, пытающийся выманить её драгоценный голос. Или жадная корпорация, распространяющая рак в сахарной оболочке. Я – телевизионный священник-пропагандист, пытающийся загнать её в свою овчарню. Я – велеречивый обольститель на соседнем стуле в баре, пытающийся обратить её сердце против ума. Мы окружены этой динамикой покупки-продажи во всех областях нашей жизни, и духовность не исключение.

Для такого человека, как Джэн, я всего лишь один из многих поклонников, соперничающих за её духовное сердце, и, как она могла не без оснований предположить, за её кошелёк. Она думает, что у неё есть что-то, что нужно мне, и она права, хотя и не знает, что это, и она была бы не прочь дать мне это, если бы у неё это было. Мне не нужно ни её сердце, ни ум, ни деньги. Я не хочу спасать её или просветлять. Я не хочу, чтобы она поверила в духовно возвышенный персонаж, который я изображаю, чтобы тоже я мог в него поверить. Всё, что мне нужно, — это осмысленный диалог, интуитивная обратная связь, вызывающий и интересный разговор, но она не может мне этого дать, потому что она слишком поглощена своей защитной ролью разбирающегося духовного потребителя, чтобы выйти из неё и поиграть.

Мы сделали перерыв на пятнадцать минут, во время которых мы с Брэтт пошли прогуляться и поболтать о том о сём. Когда мы вернулись, все уже молча сидели на своих местах. Я взглянул на Брэтт, и она отправила меня обратно на арену.

— Итак, как же воплощение можно применить к прыщу на носу? – спросил Брэд, смеясь.

— Хороший вопрос, – сказал я. – Но здесь нельзя сравнивать, как яблоки с апельсинами, потому что в центре этого разговора мы говорим не о двух методах – молитве и воплощении – мы говорим о двух парадигмах – отделённой и интегрированной.

— Окей, – сказал Брэд, – тогда что вы лично сделали бы с прыщом?

Его вопрос вызвал всеобщее одобрение. Я взглянул на Брэтт и увидел, что она мне улыбается. Я улыбнулся в ответ.

— Для начала, – ответил я, – вместо того, чтобы воспринимать это неправильным, я без всяких вопросов бы знал, что это правильно, и задумался бы, почему. Итак, прямо сначала, имеет место отход от отделённой неправильности к интегрированной правильности. Я бы провёл минуту, размышляя, не совершил ли я где-то ошибку, не впал ли в неосознанность, приведшую к такому несвоевременному пороку, но это просто привычка, я не нашёл бы ничего подобного. Потом я потратил бы ещё минуту, чтобы выяснить, нет ли чеголибо, что я должен понять – понять ясно, а не поверить и не предположить – из этого странного прыща. Сомневаюсь, что я нашёл бы что-нибудь на этой стадии, но никогда не мешает проверить. Как бы то ни было, я бы оставался бдительным, поскольку появление этого прыща в данных обстоятельствах поразило бы меня так же навряд ли, как наверняка могло производить дальнейшие, хотя и пока невидимые, действия.

— Вы не стали бы пытаться вылечить или спрятать его? – спросил Брэд.

— Вероятно, попытался бы, конечно. Если бы я попал в ситуацию, где я хотел бы выглядеть наилучшим образом, я не был бы счастливее от прыща на носу, чем кто-либо другой. Я не стал бы притворяться, что мне всё равно – у меня нет привычки действовать иначе, чем я склонен. Я играю свою роль честно, понимаю ли я каждую деталь или нет, и в этих обстоятельствах мой персонаж может захотеть залечить или спрятать некрасивую отметину.

— А что вы имели в виду под невидимыми действиями? – спросила Карен.

— Для меня всё это не ново. Я долгое время делал это даже ещё до своего просветления, и теперь это встроенная функция моего пробуждённого сознания, мне не нужно это останавливать, или думать об этом, или выполнять это. В сценарии, где я иду на особое событие, выпускной вечер, что влечёт за собой одевание, ухаживание за собой, планирование и особые приготовления, появление прыща было бы столь же незаметным, как говорится, как пукнуть в батисфере. Я мог бы сразу не понять его назначение, но нечто настолько невероятное долго не оставалось бы загадкой, и вскоре последовало бы объяснение. – Последовало бы как?

— Я не могу расписать этот сценарий так далеко. В течении нескольких часов, или уж точно, нескольких дней, то, что казалось небольшой неприятностью, открылось бы как идеальная часть более обширного, изящного целого. Всё обрело бы совершенный смысл.

— Но иногда прыщ — это просто прыщ, – сказал Брэд философски.

— Может быть, в вашем мире, – сказал я, – но не в моём. Как если бы сейчас сюда вполз морж, и вы спросили бы меня о нём, а я сказал бы, что иногда морж — это просто морж.

— Да, – сказал Брэд, – если бы сейчас сюда вполз морж, думаю, этому было бы какое-нибудь рациональное объяснение.

— Именно об этом я и говорю, – согласился я, – мы могли бы быть уверены, что есть какое-то объяснение, даже если бы мы не имели понятия, какое, и даже если бы мы никогда не нашли бы его с уверенностью. Говорить «морж — это просто морж» было бы абсолютно неприемлемым способом объяснить такое странное событие. Таким же образом, я бы не стал думать об этом прыще, о котором мы говорим, как о просто странном событии, или не заключил бы, что я не могу этого понять лишь потому, что ещё не время. Такой тип упорства и недоверия целиком и полностью присущ эгоистическому и отделённому состоянию. Даже если я никогда не пойму это полностью, я никогда не предположу, что это была – как я могу даже говорить такое? – случайность? хаотичность? элемент беспорядка? Беспорядка не существует. Нет ничего случайного или хаотического, только полностью увиденное или нет. Это не то, во что я верю, как вы предполагаете, это то, что я вижу.

— Вы не стали бы молиться о том, чтобы прыщ исчез, или воплотить его исчезновение?

— Нет, это значило бы, что это не правильно, чего мне даже в голову не придёт. Мне может не нравится иметь на носу прыщ, и я могу попытаться спрятать или вылечить его, но я не могу подумать о нём, как о чём-то неправильном.

Похоже, они мне не поверили.

— В этом сценарии, – продолжил я, – мои желания уже заняли бы свои места. В какой-то момент до свидания я потратил бы пару секунд на выражение желания, чтобы этот вечер прошёл хорошо – что всё, что бы ни случилось, всё было бы к лучшему – и отпустил бы это желание. Я бы отпустил его и забыл бы о нём. Я не стал бы панически пересматривать свои желания из-за появления прыща. Подобный тип испуганного недоверия не мог бы со мной произойти. Для меня здесь нет ничего неопределённого, всё очень конкретно и постоянно. Если вселенной угодно, чтобы у меня был на носу прыщ, тогда, очевидно, это угодно и мне. В тот момент мне это может не понравиться, и я могу не понимать этого, но я знаю, что это часть чего-то, чего я пока не вижу, и что причина станет ясна довольно скоро. Нечто настолько особенное не может долго оставаться тайной.

Теперь они молчали. Я заметил появление следующего вопроса ещё до того, как кто-либо захотел задать его.

— Давайте не будем останавливаться на тривиальном уровне отметин на лице, – сказал я. – Если бы я оказался в горящей машине сегодня ночью, я всё равно бы не подумал приписывать ситуации неправильность. Оказаться в горящей машине и иметь на носу прыщ на выпускном вечере различны только в масштабе. Мне может не понравиться сгореть насмерть, я могу не понять этого в тот момент, и я, конечно же, буду сражаться за свою жизнь, но я не могу предположить, что вселенная допустила ошибку, или что я не должен был оказаться в горящей машине.

— Значит, вы примете это, – спросил Брэд.

— Я не понимаю, что может означать не принимать то, что есть. Я не могу себе этого представить. Это нельзя перевести в то, что имело бы для меня смысл. В моей парадигме для этого нет эквивалента. Оказаться в горящей машине могло вызвать во мне чувство глубокой неудовлетворённости, которую я постарался бы излечить, вероятно, спасшись из машины и потушив пламя, но я не мог бы подумать об этом иначе, чем как о чём-то правильном.

Похоже, они мне не поверили.

— Я не могу хорошо объяснить, – продолжал я, – что это не другая система верований, это другая парадигма бытия. Это не то, что вы можете включить в своё мировоззрение. Моя сдача совершенной и безошибочной воле вселенной – которую я не воспринимаю отдельно от себя – абсолютна. Это не какая-то вера, которая может согнуться или сломаться под давлением. Никакой кризис веры невозможен, поскольку здесь нет никакой веры. Я говорю об ином состоянии бытия, так же отличающемся, как сон от яви, как ребёнок от взрослого, как разум от безумия. Мы подходим к духовности с неверным предположением, что нам необходимо больше знаний, или более глубокое понимание, или более сильная вера, или особый опыт, но нам не нужно ничего – это совершенно другое состояние бытия. Я наблюдаю, как работают эти отношения с безошибочным совершенством, уже более двух десятков лет. И я не внешний наблюдатель, я сотворческий партнёр. Это не отношения между двумя существами – это новый и совершенно иной тип существа. Вот что означает быть в другой парадигме. Вот что значит сказать, что моя реальность отличается от вашей реальности. А так как вы все смотрите на меня, будто я, по крайней мере, больной на голову, я положу ещё сверху вишенку: Если у меня на носу вскочит прыщ в день выпускного бала, или я окажусь в горящей машине, моим ответом никогда не будет страх или разочарование, или сомнение, моим ответом всегда будет одно и то же. Благодарю. Всегда благодарю.

Похоже, они мне не поверили.