Dux bellorum: средневековый правитель в бою

Николай Николаевич Наумов Поведение Сигизмунда Люксембургского в бою как тема гуситской пропаганды

Как и в иных средневековых монархиях, в Чешском королевстве от правителя традиционно требовалось личное участие в сражении и личная храбрость. В начале XII в. хронист Козьма Пражский именует легендарного князя чехов Неклана «более трусливым, чем заяц, в бегстве более быстрым, чем леопард»[186]. Козьма следующим образом порицает этого монарха за то, что тот предпочел отсидеться в крепости, направив в бой военачальника Тыра: «Что же делать могли части тела без головы, воины без князя в сражении?»[187]. Включенность роли полководца и воина в монарший сан можно усмотреть и в старочешской «Александреиде» конца XIII в. — поэтическом эпосе, автор которого явно хотел уподобить чешских королей своего времени (в первую очередь, Пршемысла Отакара II, павшего в битве на Моравском поле в 1278 г.) Александру Македонскому. Поместив античный сюжет в контекст своего времени, поэт показал «греческого короля» Александра в окружении воинов с явно чешскими именами (Радота, Младота, Радван) и с типично средневековым вооружением: тем самым читатели этой поэмы — благородные чехи — должны были узнать в этих «греках» себя самих и своего монарха. В духе средневекового принципа «консенсуального правления»[188], король-христианин Александр советуется с воинами и вдохновляет их на бой, после чего сам на своем скакуне принимает участие в сражении, убив сирийского воеводу Аретаса. Противник Александра, король персидских язычников Дарий боится сражения, хотя имеет в два раза большую монархию и больше воинов — и порицается чешским поэтом за то, что миролюбив: «он [Дарий. — Н.Н.] во всякое время был миролюбив, а потому вообще ни о каких войнах не пекся: он был слабее Александра как раз в том, в чем мог быть сильнее»[189]. Дарий лично не руководит войсками в бою и, подобно Неклану, посылает их в бой во главе со своим маршалом Мемноном, «честным рыцарем», в то время как действия греческого войска описываются через действия самого Александра: он выстраивает воинов, которых хоть и мало, но они поражают всех врагов, как только македонский монарх вступает в сражение[190]. Примечательно повторение этических оценок в рамках одного и того же сценария, при котором монарх не идет в бой сам, но направляет кого-то другого: 1) князь чехов Неклан осуждаем, потому что труслив, а военачальник Тыр, скрытно переодетый князем в княжеские доспехи и посланный вместо себя в сражение — прекрасен красотой тела, умел в бою и неустрашим; 2) языческий король Дарий — осуждаем, потому что труслив, а маршала Мемнона, посланного в бой, автор-христианин назвал честным рыцарем вопреки тому, что тот тоже принадлежит к противникам Александра — персидским язычникам.

В фокусе исследовательского интереса этой статьи находится вопрос о том, каким образом проиллюстрированное выше представление, бытовавшее у средневековых чехов (личная воинская храбрость как критерий достойного монарха), попытались задействовать в 1420 г. пражские гуситы в собственной религиозно-политической пропаганде. После смерти короля Вацлава IV в августе 1419 г. чешский трон должен был получить его младший брат Сигизмунд, король Венгерский и Римский — по династическому праву наследования, которое было закреплено Золотой буллой Карла IV от 7 апреля 1348 г.[191] Уже осенью 1419 г. с наследником начали переговоры представители чешской знати — земские коншелы Чешского королевства, составив прошение, в котором просили от «своего нового короля и милостивого господина» подтверждения привилегий[192]. И если чешская знать, с советом которой монарху подобало править в королевстве, еще могла надеяться на щедрость со стороны будущего короля и его готовность к компромиссам, то пражские города оказались в принципиально ином положении: к составлению общесословной петиции они подключились лишь на финальном этапе в ноябре — тогда, когда чешская знать подавила их бунт против королевы-вдовы Софии Виттельсбах, а их собственные попытки к переговорам с Сигизмундом в декабре 1419 г. и мае 1420 г. провалились. Монарх в духе патримониальной концепции воспринимал королевские города в качестве своей собственности (а не политического сословия), требуя от них абсолютной покорности и отказываясь гарантировать пражанам ни прощения за упомянутый бунт, ни права на осуществление гуситского обряда Причащения всех мирян под обоими видами Хлеба и Вина (утраквизма). Воспринимая утраквизм в качестве Божественной истины, пражане не были готовы от него отречься даже тогда, когда в марте 1420 г. на Вратиславском рейхстаге с участием Сигизмунда была провозглашена булла Папы Римского Мартина V о крестовом походе в Чешское королевство «против людей из числа злодеев — людей кощунственной злобы и несправедливости — гуситов, виклефистов и иных: их доброжелателей, подражателей и защитников, если только они не раскаются в ошибках и — приведенные к благоразумию — не подчинятся традициям Святых Отцов, пусть даже и путем своей собственной гибели, в чем да поможет ему [Сигизмунду — Н.Н.] Божественная добродетель»[193]. При этом в отличие от радикальных гуситов (таборитов), которые напрочь отвергли любые земные законы и авторитеты, призывая во всем следовать только тексту Библии, пражские гуситы сознавали, что их неповиновение Сигизмунду с оружием в руках — это преступление. Об этом наглядно свидетельствует то, как монарх был изображен в «Хронике гуситов». при изложении гордого ответа Сигизмунда на смиренные просьбы пражан ее автор — канцлер Нового Пражского города Вавржинец — уподобил короля «Люциферу, вознесшемуся в гордыне» (лат. in superbiam velut alter elatus Lucifer), тем самым оправдывая последующее военное противостояние, ведь для праведного христианина (а именно так себя видели сражающиеся гуситы 1420-х гг.) какие-либо переговоры с дьяволом и антихристом принципиально недопустимы[194]. Но к концу «Хроники» Вавржинец уже восклицал, словно обращаясь к самому Сигизмунду, высказывая ему с гуситской прямотой, как его (мятежный) вассал все то, в чем считает его неправым: «О бесчувственный государь! Почему домашних своих, кого должен защищать, ты по языческому обычаю преследуешь? Почему собственное гнездо, испражняясь, сквернить не перестаешь? Почему не останавливаешься в пролитии крови невинных? Почему ты стремишься уничтожить тех, кто противится тебе, сражаясь за закон Божий? Ожидай и предвидь, что в скорейшем времени Господь уготовит помощь боящимся Его. Тебя, который на множество народов/язычников надеется, Он обратит в бегство, победив малым числом. и псы ярые будут в скором времени лизать кровь твоих жестоких воителей в отмщение за Чашу истиннейшую Крови Христовой, которую ты стремишься уничтожить, преследуя своих верных вассалов. Вернись же к сердцу и признай, что тяжело тебе идти против рожна [выделено мной — Н.Н.]. Покаявшись, прекрати вершить столько столь страшного зла. и если бы когда-нибудь Бог помиловал тебя и отпустил тебе твои несправедливости!»[195]. Выделенные слова показывают, что Вавржинец уподобил Сигизмунда иудейскому фанатику Савлу, который «дышал угрозами и убийством на учеников Господа», но был обращен Самим Христом, Который сказал: «Трудно тебе идти против рожна» / durum est tibi contra stimulum calcitrare (Деян. 9:5 — Н.Н.). на этом иудей Савл закончился и стал апостолом Павлом — и Вавржинец пишет эти слова, словно надеясь, что опомнится Сигизмунд и превратится из преследователя гуситского учения в его нового апостола, сильней которого никогда не будет. Но пока этого не произошло, пражане однозначно чувствовали потребность в том, чтобы любыми средствами оправдать свой бунт против законного носителя династической власти над королевством — и в этой ситуации топос о недостойном поведении Сигизмунда в сражениях становился необходимым элементом пропаганды пражских гуситов.

Пытаясь деблокировать замок Вышеград, осажденный пражанами и оребитами, в день всех святых 1 ноября 1420 г. войска Сигизмунда потерпели тяжелое поражение. 5 ноября 1420 г. победители издали манифест, обращенный ко всем жителям Чешского королевства. Целью этого текста был подрыв лояльности к монарху в тех вассалах Чешского королевства, которые все еще сохраняли ему верность, и на острие критики оказалось как раз поведение монарха в только что произошедшем сражении. Согласно манифесту, Сигизмунд «обозвал предателями панов, рыцарей и паношей чешского народа, послал их в бой, но спасти их не захотел, не посмел или не смог, так что привел к смерти до пятиста самых благородных». И победив в битве, мятежники-гуситы горько жалеют этих лоялистов, павших на поле боя — жалеют их как «родных нам чехов, убитых к гибели нашего чешского народа»[196]. В этом памятнике гуситской пропаганды воспроизведено то же самое представление, о котором было сказано в самом начале: король — плохой, потому что сам не принял участия в сражении, «не захотел, не посмел или не смог» спасти своих воинов, которые в иных гуситских текстах обычно проклинаются как «враги Чаши» (лат. calicis aemuli) и «хулители истины» (лат. veritatis blasphematores), но именно здесь на фоне негодного монарха — будучи теми, кого тот посылает в бой и кто умирает за него — они именуются и благородными, и родными. Важно, что эта сцена пренебрежения монархом собственной обязанностью сражаться в бою еще более усилена тем, что монарх сначала бранит своих рыцарей, а потом шлет их в битву. Вавржинец из Бржезовы, вставивший старочешскую версию манифеста в свою «Хронику», следующим образом интерпретирует ход сражения: Сигизмунд перед боем укорил в трусости и неверности предводителя моравской знати — гетмана Индржиха из Прумлова, когда тот пытался отговорить короля от наступления: «Я знаю, что вы, мораване — трусливы и мне неверны». На этот упрек Индржих и остальные мораване, сойдя с лошадей для пешего наступления, ответили собственным упреком королю — рыцарским сомнением в том, что монарх более храбр, чем они: «Вот уже мы готовы идти, куда прикажешь, и туда, где ты, король, не будешь!»[197]. Представитель противоположной стороны, придворный слуга Сигизмунда Эберхард Виндеке утверждает, что битва под Вышеградом сначала была проиграна войсками короля из-за внезапного бегства 1500 чешских рыцарей во главе с кутногорским минцместером, паном Микулашем Дивучком из Йемниште — и только после этого Сигизмунд подскакал к своим чешским вассалам, обвинив их в поражении: «Вы, чехи, поголовно еретики и предатели, если бы вы остались с нами, благочестивые люди и господа не погибли бы и сегодня Прага была бы нашей!»[198]. Понять, как это все происходило на самом деле, как в действительности вел себя Сигизмунд — это сложная задача, но сам факт обвинения королем вассалов Чешской короны правдоподобен, поскольку его зафиксировали обе стороны конфликта.

Второй раз тема поведения Сигизмунда в бою поднимается в Будышинской рукописи, содержащей поэтические и прозаические сатиры. П. Чорней и иные гуситологи привели аргументы в пользу того, что они были составлены пражанином Вавржинцем из Бржезовы[199]. В одной из сатир («Упрек Чешской короны венгерскому королю, что тот неправильно принял Чешскую корону и насилием продвигает себя в Чешском королевстве») Сигизмунд попрекается как раз за свою отстраненность от участия в бою. «Сражался ли ты вообще когда, чтобы с победой добыть короны?», — третировал монарха автор, объяснив «похотливой любовью к проститутке» то, что перед Никопольским сражением 1396 г. Сигизмунд «так обабился, что не посмел ни в доспех облачиться, ни осмотреть вражеские отряды»: итогом было то, что король позорно бежал, словно наемник, бросив «избранное стадо» своих воинов (аллюзия на Ин. 10:13)[200].

Надо сказать, что отрицательная взаимозависимость между храбростью монарха и его похотливостью была выражена в чешской литературе и прежде, а именно в уже упомянутой старочешской «Александреиде» конца XIII в., рыцарском эпосе. Там король Александр — христианский король, наставленный мудрым Аристотелем — проявляет исключительную воинственность, которая подается как позитивное качество: мотивом войны Александра является восстановление чести его собственной страны в войне с персидским правителем, который разграбил Грецию, когда после смерти отца Александра Филиппа она оказалась беззащитна. Война еще более оправдана противопоставлением христиан и язычников: с одной стороны — греческие крестоносцы с чешскими именами, с другой — персидские язычники, именуемые также и сарацинами. Эстетика эпоса построена на том, что Александр малым войском громит орды этих «нечестивцев». В свою очередь, этический императив, заложенный в «Александреиду», состоит в том, что справедливый монарх обязан неотступно следовать христианской вере и нравственности: непобежденный никем Александр побеждает себя сам тогда, когда сначала приносит жертвы идолу в Сивском оазисе, а потом приходит в Вавилон, где предается пьянству и блуду. В итоге автор утверждает, что этот «отдых» ослабил Александра: «В этом наслаждении, в этом блеске Александр ослепил свой разум, отдохнув тридцать дней и находясь здесь по собственной воле. Если бы кто-либо напал тогда на него, начал какую-нибудь войну, то Александр был бы гораздо слабее, чем мог бы себя полагать отдохнувшим»[201]. Здесь важно заметить, что и венгерский хронист XV в. Янош Туроци в числе причин ненависти венгерской знати к Сигизмунду, которые привели к аресту монарха в 1401 г., перечисляет через запятую печальный исход Никопольского похода против османов и то, что король после смерти своей жены — королевы Марии Анжуйской — «предался похоти, посвятив себя насильственному растлению дев» (лат. dissolutus in lasciviam, virginum violentae deditus corruptioni)[202]. То, что похотливость Сигизмунда венгерская знать не могла принять и воспринимать как данность, доказывает свидетельство очевидца — Эберхарда Виндеке: когда в 1415 г. Сигизмунд прибыл в Инсбрук, там во время танцев, которые устроил герцог Фридрих IV Габсбург, была похищена и изнасилована дочь некоего бюргера, и подозрение пало на Сигизмунда, которого видели там, где это произошло. И хотя впоследствии это не подтвердилось, венгерские господа — по выражению Виндеке — «усадили короля за разговор» и обвиняли его в жестких выражениях[203].

Почему в чешско-венгерском культурном пространстве похоть монарху не дозволяется? Чехов и венгров объединяет то, что у них были культы святых монархов. У чехов был святой князь Вацлав (ум. 935), соблюдавший целибат, т. е. монарх чистый телом. Вопреки тому, что в его ранних житиях конца X в. ("Crescente fide" и Легенда Гумпольда) нет свидетельств о его военных подвигах, начиная с XII–XIII вв. Вацлава уже воспринимают как военного патрона Чешского королевства. Продолжатели «Хроники» Козьмы Пражского пишут о видениях, которые были капеллану Виту перед битвой у Хлумце в 1126 г. и рыцарю Свойславу перед сражением у Крессенбрунна в 1260 г.: в обоих случаях святой князь в доспехах приходил чехам на помощь, а их противники из Империи и Венгерского королевства терпели сокрушительное поражение[204]. В свою очередь, и у венгров был святой монарх — Иштван Святой, чьи сражения с венгерскими язычниками воспевались как в агиографии, так и в хронистике[205]. Иштван составил для своего сына Имре «Наставления», где утверждается, что монарх способен победить видимых и невидимых врагов своими добродетелями: монарх должен «умертвить все зловония похоти, словно подстрекательство к смерти»[206].

В заключение статьи выскажу гипотезу, что в сознании чешской и венгерской знати существовало принципиальное представление, возникшее под воздействием культа их собственных святых правителей и покровителей, а именно что сильный и мужественный монарх-военачальник не может быть похотливым. Неблагородные, но сведущие пражские гуситы попытались задействовать это представление в своей пропаганде, пытаясь воздействовать в первую очередь на ту часть чешской знати, которая продолжала сохранять лояльность Сигизмунду вне зависимости от своего вероисповедания.

1. Canonicus Wissegradensis. Continuatio Cosmae // Fontes rerum Bohemicarum. T. 2 / vyd. J. EmLer. Praha: nakladem Musea kralovstvï Ceského, 1874. P. 203–237.

2. Chronici Hungarici compositio saeculi XIV // Scriptores rerum Hungaricarum tempore ducum regumque stirpis Arpadianae gestarum / ed. I. Balogh, E. Bartoniek, A. Domanovszky et al. Edendo operi praefuit E. Szentpétery. Vol. 1. Budapest, 1937. P. 218–505.

3. Cosma. Chronicon Boemorum // Fontes rerum Bohemicarum. T. 2. Praha: nakladem Musea kralovstvï Ceského, 1874. P. 1–198.

4. Eberhard Windecke. Denkwürdigkeiten zur Geschichte des Zeitalters Kaiser Sigmunds / hrsg. W. Altmann. Berlin, 1893.

5. Husitské skladby Budysmského rukopisu / vyd. J. Danhelka. Praha: Orbis, 1952.

6. Iohannis de Thwrocz. Chronica Hungarorum // Scriptores rerum hungaricarum veteres ac genuini / Cura et studio loannis Georgii Schwandtneri. Vindobonae: impensis loannis Pauli Kraus, 1746. P. 39–291.

7. Legenda sancti Stephani regis maior et minor, atque legenda ab Hartvico episcopo conscripta // Scriptores rerum Hungaricarum tempore ducum regumque stirpis Arpadianae gestarum / ed. I. Balogh, E. Bartoniek et al. Edendo operi praefuit E. Szentpétery. Vol. 2. Budapest, 1939. P. 364–440.

8. Pnbehy krale Premysla Otakara Il. // Fontes rerum Bohemicarum. T. 2 / vyd. J. Emler. Praha: nakladem Musea kralovstvï Ceského, 1874. P. 308–335.

9. Sancti Stephani regis primi Hungariae Libellus de institutione morum sive admonitio spiritualis / textum edendum curavit, apparatu critico et translatione instruxit L. Havas. Debrecini: ex officina typographica Universitatis scientiarum Debreceniensis, 2004.

10. Staroceska Alexandreida / usporadal V. Vazny. Praha: Elk, 1949.

11. Urkundliche Beiträge zur Geschichte des Hussitenkrieges vom Jahre 1419 an / hrsg. von F. Palacky Bd. 1. Prag: bei Friedrich Temsky, 1873.

12. Vavrinecz Brezové. Kronika husitska // Prameny dejin ceskych = Fontes rerum bohemicarum / vyd. J. Goll. D. 5. Praha, 1893. S. 327–534.

1. Наумов Н.Н. Петиция чешских сословий Сигизмунду Люксембургскому 1419 года: анализ источников // Славяноведение. 2022. № 4. С. 13–26.

2. Наумов Н.Н. Проблема наследной / выборной монархии в Чешском королевстве XIV–XVII веков // Полвека служения кафедре славян. К 80-летию профессора Геннадия Филипповича Матвеева (Историки-слависты МГУ Кн. 16). М., 2023. С. 53–64.

3. Наумов Н.Н. Петиция чешских сословий Сигизмунду Люксембургскому 1419 года: переоценка ее прогуситского характера // Славяноведение. 2023. № 3. С. 102–114.

4. Agapitos P.A. The "Court of Amorous Dominion" and the "Gate of Love": Rituals of Empire in a Byzantine Romance of the Thirteenth Century // Court ceremonies and rituals of power in Byzantium and the medieval Mediterranean. Leiden: Brill, 2013. P. 389–416.

5. Cornej P. Svetla a stmy husitstvf Praha: NLN, 2011.

6. Schneidmüller B. Konsensuale Herrschaft. Ein Essay über Formen und Konzepte politischer Ordnung im Mittelalter // Reich, Regionen und Europa in Mittelalter und Neuzeit. Festschrift für Peter Moraw / hrsg. v. P-J. Heinig, S. Jahns, H.-J. Schmidt et al. Berlin: Duncker & Humblot, 2000. S. 53–87.

1. База данных опубликованных источников по средневековой истории Чехии: https://sources.cms.flu.cas.cz/src/index.php

2. Материалы по старочешскому языку (словари, грамматика и корпус текстов): https://vokabular.ujc.cas.cz/

Сергей Дмитриевич Луняшин Трансильванский князь Дьёрдь II Ракоци в 1657–1660 гг.: участие в сражении как политическая необходимость

В Европе XVI–XVII вв., среди прочих трансформаций, связанных с развитием общества Нового времени, происходил процесс концентрации политической власти в руках монархов и их ближайшего окружения. Двор правителя становился не только местом притяжения и центром репрезентации королевской власти, но и административным ядром, к которому сходились нити управления из многочисленных бюрократических органов. Расширение состава правящей элиты за счет гражданских чиновников вызывало и изменение традиционного представления о верховном правителе: воинские умения, сражение на поле боя, и участие в походах — все это перестало быть обязательной частью жизни и образа монарха. Кроме того, некоторые правители настолько активно участвовали в административной деятельности, что не могли много времени уделять военным вопросам, не говоря уже о личном участии в боевых действиях. Правителя «выдавила» с поля сражения необходимость участия (как ритуального, так и реального) в административных, дипломатических и иных государственных делах. Однако были и те правители, кто по каким-либо причинам участвовал в сражениях, несмотря на собственную значимость для страны и на многократно возросшую из-за распространения огнестрельного оружия опасность.

Проблема участия правителя в бою привлекает внимание исследователей, поскольку она находится на стыке биографических, политических и военно-антропологических исследований, если речь идет об изучении личных склонностей и мотивации конкретного монарха. Исследователей раннего Нового времени особенно интересуют боевой путь и полководческие навыки крупных правителей — Генриха IV Наваррского, Густава Адольфа, Петра I[207], в историографии не раз затрагивался вопрос о влиянии личных черт Карла I на его поведение во время сражений гражданской войны в Англии[208]. Я убежден, что результаты многочисленных конкретно-исторических исследований могут быть со временем интерпретированы историками для ответа на более общий вопрос о проблемах мотивации правителя в бою, моделях его поведения, связи между статусом полководца и правителя. Представляемое исследование преследует цель добавить еще один конкретный элемент к будущему обобщающему анализу названных проблем.

Предметом исследования в данной статье станет поведение трансильванского князя Дьёрдя II Ракоци во время двух сражений, произошедших 30–31 июля 1657 и 22 мая 1660 гг. Поведение правителей и полководцев в этих сражениях не рассматривалось даже в специальных военно-исторических работах[209]. Я предпринимаю попытку рассмотреть эти сражения и сложившийся вокруг них политический контекст с целью определить, в какой степени политические обстоятельства и личные свойства характера повлияли на мотивацию правителя принять участие в сражении или уклониться от него. Рассматриваемые сражения не были единственными в жизни Дьёрдя II, однако в них совместились два фактора: уязвимое положение его войска и крайне тяжелая политическая обстановка, т. е. эти сражения являлись экстраординарными ситуациями, исход которых ставил под сомнения дальнейшую судьбу государства и правителя.

Имевшиеся в моем распоряжении нарративные источники, написанные современниками и участниками исследуемых событий, позволяют получить представление контексте и ходе сражений, о поведении Дьёрдя II и его сподвижников. Таким образом, мы можем судить о внешней мотивации князя в условиях кризиса, когда необходимость сохранения власти теснейшим образом сплеталась с угрозой для жизни. В то же время использованные источники, хотя и содержат письменную речь Дьёрдя II Ракоци, не позволяют судить о его моральном состоянии и не дают достаточных оснований даже предположить сугубо личную мотивацию князя в момент конкретных сражений. Однако, опираясь на имеющиеся сведения о действиях князя в бою, все-таки можно судить об общем складе его характера и предполагать реакцию князя на изменения в ходе сражения. В данном случае нам придется ограничиться этим вероятностным знанием[210].

К середине XVII в. Трансильвания занимала промежуточное положение между сражающимися за Венгрию Османской империей и Монархией австрийских Габсбургов[211]. После битвы при Мохаче эрцгерцог Австрии Фердинанд I и воевода Трансильвании Янош Запольяи вступили в борьбу за престол Венгрии. Последний, вскоре после коронации, признал себя вассалом Османской империи, т. к. не мог противостоять войскам Фердинанда Габсбурга без внешней поддержки. В 1541 г. Сулейман I занял центральные районы Венгрии вдоль Дуная, а центром нового эйялета сделал венгерскую столицу — Буду. К середине XVI в. Запольяи владели лишь восточной частью королевства Венгрия — собственно Трансильванией и некоторыми прилегающими областями. После неудачных попыток объединиться с габсбургской Венгрией в 1550-х гг., Трансильвания стала трансформироваться из части Венгрии в княжество — полноценное государственное образование, обладавшее собственными органами власти и войском[212]. При этом княжество Трансильвания оставалось в вассальной зависимости как от османского султана (князья приносили соответствующую присягу), так и от венгерских королей из рода Габсбургов (формально Трансильвания входила в состав Венгрии)[213]. Габсбурги были заинтересованы в распространении своей власти на земли Трансильвании, однако вплоть до конца XVII в. им не удавалось ни установить контроль над землями, ни распространить свое влияния на правителей и элиту княжества. Трансильвания активно взаимодействовала с Польшей и зависимыми от османов Молдавией и Валахией — события в этих странах оказывали сильнейшее влияние на соседей[214].

К концу 40-х гг. XVII в. Трансильвания уже более 30 лет находилась под властью авторитарных князей, не стеснявшихся подавлять недовольство силой оружия: с 1613 г. — Габора Бетлена, а с 1630 г. — Дьёрдя I Ракоци[215]. Под их управлением княжеству был обеспечен внутренний мир, который способствовал его экономическому развитию и создал возможность обзавестись многочисленной и эффективной армией, которая регулярно получала боевой опыт в ходе «малой войны» против войск Габсбургов. Верность османам[216] «конвертировалась» в то, что трансильванским князьям позволялись вольности во внешней политике — например, вмешательство в дела соседей, других вассалов Порты, а также самостоятельные действия против Габсбургов с целью приращения территорий. Наиболее интенсивными и успешными из подобных предприятий стала серия кровопролитных войн 1619–1626 гг. в правление Габора Бетлена[217], которого подтолкнули к нападению на Венгрию дипломаты немецких князей-протестантов и богемских сословий, пытавшиеся ослабить позиции Габсбургов в Богемии и Германии[218]. В результате Габор Бетлен получил значительные территории королевств Венгрии и Богемии, которые, впрочем, были утрачены после его смерти в 1629 г.[219]

Османы зорко следили за ростом сил своего вассала и, поощряя войны, ослаблявшие австрийских Габсбургов, все же стремились сдерживать усиление Трансильвании. В феврале 1644 г. под влиянием французской и шведской дипломатии[220] Дьёрдь I Ракоци воспользовался тем, что большая часть сил Габсбургов была задействована на полях сражений в Центральной Европе и, не встречая серьезного сопротивления, занял обширные территории в Верхней Венгрии. Однако Османская Порта потребовала от своего вассала скорейшего прекращения военных действий, так что уже в августе 1645 г. был заключен т. н. Линцский мир. Дьёрдь I получил в личное временное владение семь комитатов в Верхней Венгрии, в т. ч. приграничные территории с сильными крепостями[221].

Категоричность требований Порты относительно мира была обусловлена желанием не допустить усиления Трансильвании и поддержать ее положение как силы, промежуточной между сражавшимися за Венгрию державами. Тем не менее, договор 1645 г. подтвердил завоевания трансильванцев и способствовал росту международного авторитета Дьёрдя I. Уже в 1648 г. произошло два важных события, доказывающие это: во-первых, при ратификации Вестфальского мирного договора Трансильвания фигурировала как суверенное государство, хотя и оставалась вассалом Османской империи, а во-вторых, после смерти Дьёрдя I следующим князем без каких-либо конфликтов был избран его сын Дьёрдь II.

Новый князь продолжил активную внешнюю политику своих предшественников и поначалу достиг в этом заметных успехов. В 1653 г. Трансильвания вмешалась в междоусобную войну и борьбу за престолы Молдавии и Валахии. Войска Ракоци приняли участие в нескольких сражениях и сыграли значительную роль в победе союзников Дьёрдя II — Георгия Стефана и Матея Бессараба[222]. Эти успехи обеспечили региональное лидерство Трансильвании среди дунайских княжеств и, судя по всему, укрепили уверенность Дьёрдя II в возможности расширять свое влияние без оглядки на Османскую Порту. Спустя несколько лет дипломатической и военной подготовки князь Трансильвании приступил к исполнению этого замысла[223]. Дьёрдь II заключил союз со шведским королем Карлом Х Густавом и согласился присоединиться к нему в войне с Польшей. Дьёрдь II собирался захватить Краков, древнюю столицу Польши, организовать выборы короля и, при поддержке шведов, выиграть их[224]. Судя по активному участию князя в делах Молдавии и Валахии, статус короля и поддержка хотя бы части польского общества нужны были ему для ослабления контроля со стороны Великой Порты и поддержки против османов. Отдельно стоит отметить, что в тот момент Дьёрдь II не пытался заручиться поддержкой Вены против османов, вероятно, не желая менять зависимость от османов на зависимость от австрийской династии.

Подготовка к походу затянулась, и к зиме 1656–1657 гг. Османская Порта уже знала о планах своего вассала и не только не санкционировала его поход, но прямо потребовала от Дьёрдя II вернуть выступившие в поход войска. Однако князь ответил отказом, фактически поставив себя вне власти султана.

В военном отношении польский поход Дьёрдя II примечателен тем, что абсолютно все в нем сложилось против трансильванцев. Войско изначально насчитывало 15–20 тыс. человек[225], и, выступив в путь через Карпаты в январе 1657 г., понесло большие потери еще до столкновения с противником. Затем, перевалив через горы, Дьёрдь II соединился с союзными казаками[226] и повел свои войска в своего рода прогулочном темпе, не беспокоя мирное население и не предпринимая активных действий против находящихся по пути враждебных гарнизонов. Венгерский историк Янош Сабо предполагает, что таким образом Ракоци старался расположить к себе поляков и заслужить их одобрение[227]. Однако в итоге в тылу его войск оказались отряды противника, а запрет фуражировки привел к нехватке провианта и корма. Шведские генералы, взяв Краков своими силами, не спешили предоставить достаточно провианта запоздавшему союзнику, да и, вероятно, не могли, поскольку сами содержали свои войска за счет местного населения.

Трансильванцы, казаки и шведы совместно осуществили несколько операций и даже на некоторое время заняли Варшаву[228], однако в мае 1657 г. шведские войска стали покидать Польшу, чтобы защитить северные владения, которым угрожал датский король. К концу июня Ракоци остался без поддержки Карла X. Примерно в это же время до князя дошли вести о том, что султан потребовал у Государственного собрания Трансильвании избрать нового правителя, и о том, что магнаты собирают войска, и не все из них поддерживают Ракоци[229]. В сложившихся условиях князь принял решение свернуть боевые действия и отступить, однако поляки не дали ему сделать этого (возможно, из-за того, что Дьёрдь II не отказался от идеи занять королевский престол). Польское войско соединилось с союзниками-татарами (в то же время союзные Ракоци казаки покинули его) и дважды разбило отступавших трансильванцев: 11 июля под Магеровом и 20 июля под Черным островом. Там же стороны заключили мирный договор, согласно которому Дьёрдь II отказался от притязаний на польский престол. О личном участии Дьёрдя в этих боях ничего не известно. Спустя несколько дней князь снова поспешил двинуться в Трансильванию, поскольку даже с остатком войска (5–6 тыс. конных и пеших) он уже превосходил всех иных претендентов на престол, что могло стать серьезным подспорьем для переговоров на предстоявшем Государственном собрании, назначенном на ноябрь с целью избрать нового князя. Однако вскоре татары, нарушив предварительные договоренности, отделились от польского войска и начали самостоятельно преследовать трансильванцев[230].

Узнав об этом, Ракоци собрал военный совет для обсуждения дальнейших действий — о ходе обсуждения спустя несколько лет сообщал участник тех событий и непосредственный командующий армией Янош Кемень[231]. Присутствовавшие понимали, что сражения не избежать, и что татары будут драться не ради политических гарантий, как поляки, а ради добычи, особенно пленников. Князь решил: он отправится в Трансильванию впереди войска вместе со своими ближайшими сторонниками, помощь которых ему понадобится для борьбы с османской партией внутри княжества и для сбора нового войска. Первую часть решения — об отъезде князя — совет одобрил, но о составе его свиты возник спор. Янош Кемень потребовал для себя права остаться с войском. В своих воспоминаниях Кемень приводит следующий аргумент: «поняв намерение Вашего величества уйти, все остальные восстанут и пойдут вместе с Вами, но многие тысячи не могут двигаться так быстро [как можете Вы], а поскольку враги преследуют нас, скорее всего погибнут все вместе»[232]. Поэтому он просит для себя права остаться с войском до конца и победить или же, «если добрый Бог рассудит иначе, я с радостью перенесу все невзгоды и погибну вместе [с войском], но не спасусь сам, когда погибнут мои соотечественники»[233]. Князь в конце концов согласился и на следующий день, 28 июня, отправился в Трансильванию с небольшим отрядом телохранителей (до 300 человек[234]). Войско же во главе с Кеменем подготовилось к обороне против окруживших его татар, и в результате ожесточенного сражения 30–31 июля было разбито. Некоторые венгерские наемники и казаки были подкуплены татарами и ушли, но большая часть трансильванцев попала в плен и была продана в рабство. Командующий Янош Кемень лично руководил обороной, был ранен и пленен[235]. Он провел в плену более двух лет и вернулся в Трансильванию только весной 1660 г.[236]

В этом эпизоде видно четкое разделение функций правителя и полководца. Хотя в ходе политической борьбы противники Дьёрдя II ставили ему в вину провальный поход и гибель войска[237], на совете никто не подверг сомнению его авторитет как правителя[238]. Наоборот, все признали важность его скорейшего возвращения в страну. Единственное возражение, поступившее от Яноша Кеменя, было скорее военного характера и преследовало цель усилить личный престиж Кеменя среди других придворных князя.

Оказавшийся без армии и без внешней политической поддержки Дьёрдь II был под давлением Порты низложен на Государственном собрании в ноябре того же года, а на его место был избран его бывший сподвижник Ференц Редеи. Однако Дьёрдь II не согласился с решением сословий и, заручившись поддержкой Леопольда I Габсбурга, стал готовиться к борьбе. 25 января 1658 г. Редеи вернул ему престол[239]. Таким образом, Трансильвания и ее князь открыто восстали против Порты, а политический кризис вышел на уровень войны.

Против Ракоци выступили войска османов из Будайского вилайета, приведенные османами к покорности войска Молдавии и Валахии, а также сторонники Порты из числа трансильванской знати. Главой последних стал магнат Акош Барчаи. Ход этой затянувшейся на 4 года войны в подробностях изложен Яношем Бетленом[240] в «Хронике истории Трансильвании»[241], написанной в 1664 г. Осенью 1658 г. османы жестоко разорили множество трансильванских городов, в т. ч. столицу — Дьюлафехервар, и обеспечили избрание новым князем Акоша Барчаи. Однако войска Ракоци в течение всего 1658 г. одерживали победы над отдельными отрядами османов и их сторонников, а в сентябре 1659 г., когда основные силы вторжения покинули страну, Дьёрдь II уже в третий раз был провозглашен князем. Весной 1660 г. Дьёрдь II взял в осаду один из последних крупных городов, не подчинившихся ему — Надьсебен, он же Цибиниум (лат. Cibinium, рум. Sibiu)[242]. Однако к тому же времени османы снова собрали карательное войско Будайского и Темешварского вилайетов, к которому присоединились их союзники. Чтобы не допустить османов в глубь страны, князь снял осаду Надьсебена и дал бой 22 мая 1660 г. неподалеку от замка Дьялу (венг. Gyalu, рум. Giläu).

О ходе сражения и предшествовавших событиях подробно пишет Янош Бетлен, который в силу своего положения скорее всего общался с участниками боя. Имеющиеся в моем распоряжении источники позволяют лишь предполагать численность войска Ракоци[243], Ф.Н. Арделиан тоже сообщает лишь численность османского войска — около 10 тыс. человек[244]. Янош Бетлен пишет о том, что силы Ракоци значительно превосходили османов, что, однако, кажется сомнительным, учитывая условия сбора обоих войск[245]. Османы имели возможность собрать силы в кулак и как следует подготовиться после осеннего похода, в то время как армия Дьёрдя Ракоци всю весну вела боевые действия против вражеских гарнизонов и выступила на поле боя, не отдохнув после осады и не получив всех подкреплений. Войско было разношерстным и вряд ли многочисленным: городские ополчения из Надьварада и Дьялу, конные и пешие наемники, множество отрядов из разных частей Трансильвании, артиллерийский парк из 8 орудий[246].

Дьёрдь II лично руководил сражением, возглавляя личную гвардию и резервный отряд. Он решил наступать, несмотря на то что местность этому не благоприятствовала — войска были разделены рекой, распадавшейся на множество рукавов. Увидев, что османы не спешат атаковать, князь приказал всем отрядам перейти в наступление. Однако из-за речных рукавов наступление продвигалось медленно: правый фланг с трудом переправлялся через водную преграду[247], а в центре войскам долгое время вовсе не удавалось вступить в бой[248]. Пока завязывался бой, османская конница переправилась через реку в более удобном месте ниже по течению и стала окружать правое крыло трансильванского войска. Один из отрядов попытался остановить обход, но был уничтожен. Увидев это, оставшиеся на правом фланге стали отступать[249]. Османская конница не стала преследовать бегущих, а двинулась дальше, обходя городское ополчение и наемников, которые стояли в центре и к этому времени все-таки смогли сблизиться с османами и завязать с ними бой. Таким образом, центр войск Ракоци оказался под угрозой окружения. Это был решающий момент сражения, поскольку правый фланг трансильванцев уже обратился в бегство, а под угрозой окружения оказались лучшие войска. Тогда Дьёрдь II решил атаковать османскую конницу, оказавшуюся в ходе ее маневра между резервом и центром его войск.

Несмотря на то, что в резерве находился отряд, «который он оставил для собственной защиты»[250], князь атаковал османов «лишь с несколькими храбрецами»[251]. Возможно, он двигался слишком быстро либо атаковал, не дождавшись, пока его приказ получат все отряды резерва. Несмотря на то, что Янош Кемень характеризовал Дьёрдя II как обладателя «безрассудной смелости»[252] в политике, маловероятным кажется предположение, чтобы такой опытный военный, сражавшийся к маю 1660 г. три года подряд, решил, что сможет с небольшим отрядом обратить в бегство превосходящие силы врага, которые уже смяли целый фланг его войска. Увы, уверенно можно констатировать только то, что эта атака была крайне малочисленной. Янош Бетлен пишет, что Дьёрдь II «сам убив немногих, был атакован множеством [врагов] и получил четыре раны, две из которых — в голову, причем одной был поврежден мозг, а [две] другие — в прочие части тела»[253]. После этого князь был вывезен с поля боя, вероятно, оставшимися телохранителями. Тяжелое ранение военачальника знаменовало провал контратаки и окончательное поражение: центр трансильванцев был окружен, после чего остальные отряды Дьёрдя II обратились в бегство. Османы почти не преследовали врагов, иначе, как пишет Бетлен, они могли бы захватить и Ракоци, который настолько ослаб, что не мог держаться в седле[254]. Раненого князя сначала привезли в замок Дьялу, а затем в Надьварад. Там он, несмотря на тяжесть ранений, продолжил борьбу: начал диктовать письма, в которых призывал уцелевших вновь собраться под его знамена. Казалось, что он идет на поправку, однако рана на голове князя усугубилась, и на 18-й день после сражения, 7 июня, Дьёрдь II умер[255]. Во главе антиосманской партии встал уже упомянутый ранее бывший командующий войсками Янош Кемень, который пошел на союз с Габсбургами[256]. При помощи австрийских войск он в 1661 г. начал наступление и занял ряд городов на севере Трансильвании, однако погиб в сражении при Надьсёлёше 23 января 1662 г.[257] Таким образом, Трансильвания вернулась в зону влияния Порты; смута в Трансильвании и участие в ней австрийских войск в историографии рассматриваются как предпосылки османско-габсбургской войны 1663–1664 гг.[258]

Сравнивая два сражения и поведение в них Дьёрдя II, я хотел бы подчеркнуть, что критическим различием между ними является внешнеполитическая обстановка. В случае сражения 1657 г. Дьёрдь II Ракоци был готов смириться с военным поражением и уклонился от присутствия на поле боя, т. к. за ним оставалась страна, в которой он все еще правил, и в которую ему надо было как можно скорее вернуться, чтобы бороться за престол. Было известно, что татары, взяв его в плен, могли и не потребовать за него выкуп, а выдать султану как клятвопреступника (после описанной выше внутренней войны в 1653 г. они пленили и отослали в Стамбул вполне лояльного Порте господаря Василия Лупу (Лупула), где тот и умер в заключении[259]). Поэтому и с военной, и с политической точки зрения Ракоци действовал рационально и не подвергался осуждению соратников — теряя армию, он сохранял возможность действовать. Напротив, в случае сражения 1660 г. Дьёрдь II скорее всего понимал, что именно от исхода боя зависит его судьба как политика. Князь не мог просто отложить сражение или уклониться от него, чтобы собрать дополнительные силы, поскольку затягивание сыграло бы против него. Османы шли в карательный поход, и чем глубже они вошли бы в страну, тем меньше сторонников осталось бы у Ракоци, ведь так он показал бы свою военную и политическую недееспособность: он не защитил бы имущество и владения своих подданных, а также собственное положение на троне. Поэтому в 1660 г. сам князь стремился к сражению, несмотря на не самые благоприятные обстоятельств. Когда же оно началось, поражение стало для него хуже отступления, поскольку часть его сторонников уже погибла, а при бегстве армия поредела бы еще сильнее. Вероятно, князь решился лично с резервом атаковать османов, чтобы защитить свои лучшие войска, которые одни могли принести ему победу, и к тому же стояли в центре, укрепляя все построение, что также могло обеспечить возможность продолжать войну. Однако это ему не удалось: атака захлебнулась, а для самого князя завершилась трагически.

Политическая культура венгерских и трансильванских магнатов XVII в. предусматривала личное участие правителя в бою, поскольку это случалось нередко, как видно не только в случае Дьёрдя II Ракоци, но и его преемника во главе антиосманской партии — Яноша Кеменя. Однако проведенное исследование двух сражений показало, что личное участие в сражениях не было обязанностью трансильванского князя. Проведенный дополнительно анализ кампаний 1657 и 1660 гг. позволяет сделать важные для понимания мотивации правителя выводы: 1) в сражении 1657 г. на действия Дьёрдя II решающее влияния оказал фактор политической целесообразности, причем советникам пришлось убеждать князя покинуть армию; 2) участие Дьёрдя II в сражении 1660 г. стало следствием взаимного влияния факторов военной и политической целесообразности; 3) можно обоснованно предположить, что Дьёрдь II как человек воспринимал участие в схватке как нормальный элемент жизни и не стремился уклоняться от личного участия в боях.

1. Записки Монтекукколи Генералиссимуса императорских войск или Общие принципы военного искусства в трех книгах / пер. Я. С. Семчен-кова. Montreal: Accent Graphics Communications, 2012.

2. Ausgewaehlte Schriften des Raimund Fürsten Montecuccoli, GeneralLieutenant und Feldmarschall. II Bd. / hg. Direction des K. und K. KriegsArchivs. Wien; Leipzig, 1899.

3. 1621 XII 31 Friedensvertrag von Nikolsburg [Электронный ресурс] // Leibnizßlnstitut für Europäische Geschichte Mainz. URL: https://www.ieg-friedensvertraege.de/treaty/1621%20XII%2031%20Friedensvertrag%20von%20Nikolsburg/t-170-1-de.html (дата обращения: 29.10.2024).

4. Betlenio I. Rerum Transylvaniæ libri quatuor, continentes res gestas principum ejusdem, ab anno 1629 usque ad 1663. apud Ioannem Blaeu, 1664.

5. II. Györgyhöz és Erdély rendeihez // Kemény Janos és Bethlen Miklos müvei szöveg gond. / jegyz. E. V. Windisch. Budapest, 1980. 322–326 old.

6. Ruina exercitus Transylvanici // Kemény Janos és Bethlen Miklos müvei; szöveg gond. / jegyz. E. V. Windisch. Budapest, 1980. 313–321 old.

7. A két Rakoczi György fejedelem csaladi levelezése // Monumenta Hungariae Historica 1. Diplomataria. 24. / ed. Szilagyi S. Budapest, 1875.

1. Веджвуд С.В. Тридцатилетняя война / пер. с англ. И.В. Лобанова. Москва: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012.

2. Гусарова Т.П. Международная обстановка в Центральной и Юго-Восточной Европе на заключительном этапе войны. Установление Вестфальского мира // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1 / отв. ред. Г Г. Литаврин. Москва: Наука, 1998. С. 128–156.

3. Гусарова Т.П. Рец.: II Rakoczi György erdelyi fejedelem külpolitikaja (1648–1657) / Внешняя политика трансильванского князя Дьердя II Ракоци (1648–1657) / Eger, 1996. Славяноведение. 2001. № 2. С. 98-101.

4. Кротов П.А. Битва при Полтаве (К 300-летней годовщине) / Отв. ред. Н.В. Кирющенко. Санкт-Петербург: Историческая иллюстрация, 2009.

5. Прокопьев А.Ю. Тридцатилетняя война. Санкт-Петербург: Наука, 2020.

6. Семенова Л.Е. Молдавия и Валахия в отношениях Порты со странами региона в середине XVII в. // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1 / отв. ред. Г.Г. Литаврин. Москва: Наука, 1998. С. 234–241.

7. Шушарин В.П. Трансильванское княжество в 1604–1690 гг. // История Венгрии в 3 томах. Т 1. / отв. ред. В.П. Шушарин. Москва: Наука, 1971. С. 375–405.

8. Шушарин В.П. Королевство Венгрия и Трансильвания во время войны османов с Габсбургами // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1. / отв. ред. Г.Г. Литаврин. Москва, 1998. С. 29–48.

9. Шушарин В.П. Трансильвания в войне против империи Габсбургов // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1 / отв. ред. Г.Г. Литаврин. Москва: Наука, 1998. С. 88–96.

10. Шушарин В.П. Трансильвания в соперничестве Османской империи и Габсбургов (1648–50-е гг.) // Османская империя и страны Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в XVII в. Ч. 1 / отв. ред. Г Г. Литаврин. Москва: Наука, 1998. С. 225–233.

11. Ardelean F.-N. The Army of Transylvania (1613–1690): War and military organization from the golden age' of the Principality to the Habsburg conquest. Warwick: Helion & Company, 2024.

12. Cressy D. The Blindness of Charles I // Huntington Library Quarterly, vol. 78 (4). University of Pennsylvania Press, 2015. P. 637–656.

13. Kâlmân B. Kemény, Janos. // Biographisches Lexikon zur Geschichte Südosteuropas. Bd 2. / Hgg. Bernath M. von Schroeder F. München: R. Oldenbourg Verlag, 1976.

14. Kishlansky M.A. Charles I: A Case of Mistaken Identity // Past and Present, vol. 189 (1), 2005.

15. Lâszlô M. A magyar allam fôméltôsagai Szent Istvantol napjainkig — Életrajzi Lexikon. Budapest: Helikon Kiado Kft., 2006.

16. Love R.S. Blood and Religion: The Conscience of Henri IV. Montreal; Kingston; London; Ithaca: McGill-Queen's University Press, 2001.

17. Magyarorszag hadtôrténete. I. kötet. Budapest, 1984.

18. Palffy G. Das Konigreich Ungarn (1526–1699): eine alte Regionalmacht innerhalb einer neuen Monarchie. / Handbuch zur Geschichte Südosteuropas. Bd. 2. Herrschaft und Politik in Südosteruropa von 1300 bis 1800. Hrsg. Oliver Jens Schmitt O.J. Berlin; Boston, 2021.

19. Pâlffy G. Hungary between two empires 1526–1711. Bloomington: Indiana University Press, 2021.

20. Roberts M. Gustavus Adolphus. Profiles in Power. London: Longman, 1992.

21. Schmidt-Brentano A. Die kaiserlichen Generale 1618–1655. Ein biographisches Lexikon. Wien: Österreichische Staatsarchiv, 2022.

22. Szabô J.B. Erdély tragédiaja, 1657–1660. Budapest: Corvina Kiado, 2019.