Двадцать два несчастья

Глава 7

В отделении неотложной помощи время имеет другое измерение. Минуты растягиваются в часы, а часы сжимаются до мгновений. Когда перед тобой пациент с тяжелой черепно-мозговой травмой, каждая секунда становится решающей.

Но сейчас все было иначе, потому что, казалось, коллеги думали не о жизни человека, а о том, как прикрыть свою задницу. Это было заметно даже по колебаниям Мельника.

А я стоял над бессознательным телом девушки, чье лицо, несмотря на маску из крови и ссадин, оставалось поразительно красивым, и думал, что этой девушкой была дочь самого влиятельного человека в городе — Диана ввела в курс дела. И из-за этого она может умереть.

— Сергей, ты меня понял? — повторил Михаил Петрович с тревогой в голосе. — Я уже вызвал бригаду нейрохирургов. Твоя задача — стабилизировать состояние до их прибытия. Понимаешь всю серьезность ситуации?

Я кивнул, но мысли мои были уже далеко. В памяти всплыло множество подобных операций, которые я проводил в своей прошлой жизни. Разумеется, казанский Сергей никогда не оперировал в столь сложных случаях, тело не имело опыта, но мой разум помнил каждое движение скальпеля.

— Понимаю, — сказал я. — Поэтому нужно быстро сделать КТ и готовить операционную…

Диана, стоявшая рядом, вскинула бровь и перебила:

— Сергей Николаевич, вы же понимаете, что это дочь Хусаинова? Если что-то…

— Тем более нельзя терять ни минуты, — перебил я. — Готовьте операционную. Нам нужны аппарат ИВЛ, мониторинг внутричерепного давления, стерильный инструментарий для трепанации.

Михаил Петрович внимательно смотрел на меня, будто пытаясь разглядеть что-то за моими словами.

— Харитонов уже едет, — сказал он. — Возможно, стоит дождаться его или…

— У нас нет времени. — Я указал на показатели монитора. — Зрачки расширены и слабо реагируют на свет. Это признак нарастающего внутричерепного давления. Если не снимем его в ближайшие полчаса, мозг получит необратимые повреждения.

Пока Михаил Петрович колебался, в отделение буквально влетел невысокий пожилой мужчина в безупречном костюме. У него был пристальный взгляд человека, привыкшего к безоговорочному подчинению.

— Соломон Абрамович! — Михаил Петрович явно узнал его. — Мы делаем все возможное…

— Я хочу говорить с врачом, который будет оперировать Лейлу, — прервал его пожилой мужчина, окидывая комнату цепким взглядом, пока не остановился на мне. — Вы?

— Да, — ответил я, выпрямившись.

Мужчина подошел ближе, и я почувствовал тонкий аромат дорогого одеколона.

— Соломон Абрамович Рубинштейн, — представился он. — Я представляю интересы господина Хусаинова. Что с его дочерью?

Я кратко изложил диагноз, стараясь говорить четко и по существу. Рубинштейн слушал не перебивая.

— Шансы? — спросил он, когда я закончил.

— Без операции — минимальные, — ответил я честно. — С немедленным вмешательством — значительно выше.

— Вы уверены, что справитесь? — В его голосе не было угрозы, только деловой интерес.

— Да, — сказал я без колебаний. — В любом случае, операция будет проведена немедленно по жизненным показаниям, о чем я вас информирую как представителя семьи пациентки.

Рубинштейн сделал паузу, словно взвешивая что-то в уме, потом кивнул.

— Действуйте. Я буду здесь.

В этот момент распахнулись двери, и в отделение вошла группа врачей во главе с Харитоновым, который появился, как всегда, внушительно, неспешно, с тяжелым взглядом из-под нависших бровей. За его грузной фигурой семенили двое молодых ординаторов с планшетами, а медсестры инстинктивно отступали к стенам.

Атмосфера в помещении мгновенно изменилась. Михаил Петрович выпрямился, разглаживая халат. Диана фыркнула что-то про себя. Даже Рубинштейн слегка напрягся, хотя и сохранил невозмутимое выражение лица.

Харитонов окинул комнату цепким взглядом и направился прямо к нам.

— Ростислав Иванович, — начал Михаил Петрович, — мы уже подготовили…

— Я возьму этот случай, — объявил Харитонов, даже не взглянув на меня. — Немедленно отправляйте пациентку на КТ.

Пока санитары готовили каталку, Харитонов наконец соизволил заметить меня.

— Епиходов, ваше дежурство закончено. Можете идти домой.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, но Рубинштейн заговорил первым.

— Простите, но этот доктор, — указал он на меня, — уже описал мне ситуацию и возможности лечения. Я бы предпочел, чтобы именно он продолжил заниматься пациенткой.

Харитонов слегка побагровел.

— При всем уважении, Соломон Абрамович, Епиходов не имеет достаточной квалификации для…

— В таком случае вы ассистируете, — прервал его Рубинштейн тоном, не терпящим возражений. — Я настаиваю.

Результаты компьютерной томографии лишь подтвердили то, что я уже знал благодаря Системе. Массивная субдуральная гематома стремительно сдавливала мозг, вызывая смещение срединных структур. Вдавленный перелом лобной кости усугублял ситуацию, костные фрагменты могли повредить мозговые оболочки.

Мы стояли в комнате просмотра снимков: я, Харитонов, Михаил Петрович и еще двое нейрохирургов из городской больницы, вызванных специально для консультации.

— Случай крайне тяжелый, — произнес старший из нейрохирургов, седой мужчина с усталыми глазами. — Необходима декомпрессионная трепанация, но риски чрезвычайно высоки.

— Учитывая локализацию гематомы, — добавил второй нейрохирург, — возможны нарушения исполнительных функций.

— Не говоря уже о возможных осложнениях, — подхватил Харитонов, глядя на меня победно. — Отек, инфекция, вторичные кровоизлияния…

Я смотрел на снимки, но видел больше, чем они. Система на этот раз не отключилась, напротив, она активировала расширенный диагностический режим: подсвечивала участки наибольшего напряжения, показывала оптимальные точки доступа, которые минимизировали риск повреждения жизненно важных структур. Вот только из-за ее активности на меня накатывала слабость, поэтому нужно было спешить.

— И все же промедление убьет ее гарантированно, — сказал я. — У нас есть шанс спасти пациентку, если действовать немедленно.

— Риск слишком велик, — покачал головой старший нейрохирург. — Я бы рекомендовал консервативную терапию, снижение внутричерепного давления медикаментозными методами, а затем, если состояние стабилизируется…

Они просто боялись брать на себя ответственность! Догадка подтвердилась, когда я посмотрел им в глаза, а они отвели взгляды.

— К тому времени она будет мертва, — резко сказал я. — Или с необратимыми повреждениями мозга.

В комнате повисла тяжелая тишина. Харитонов смотрел на меня с плохо скрываемым раздражением. Даже ненавистью.

— Епиходов, вы переходите границы, — процедил он. — Если вам так не терпится получить еще один летальный исход в своей карьере…

— Достаточно. — Михаил Петрович хлопнул в ладоши. — Решение должны принять родственники пациентки… или их представитель.

Рубинштейн выслушал все мнения, сохраняя каменное выражение лица.

— Позвольте уточнить, — сказал он. — Сергей Николаевич предлагает немедленную операцию, несмотря на риски. Так? Остальные рекомендуют консервативное лечение, признавая, что оно может быть неэффективным. Более того, есть риск, что Лейла умрет без операции?

— Именно так, — нехотя признал Харитонов.

Рубинштейн повернулся ко мне.

— Вы так уверены, что справитесь с операцией? Почему?

Я на мгновение задумался. Нельзя же было сказать правду — что в прошлой жизни я провел сотни подобных операций, или что таинственная Система показывала мне оптимальный доступ. Но можно было назвать другую причину.

— Потому что вижу единственный путь спасти ее, — ответил я. — И готов рискнуть своей карьерой, если ошибаюсь.

— Карьерой, — фыркнул Харитонов и тихо проворчал: — Нет у тебя уже никакой карьеры!

Проигнорировав его, Рубинштейн смотрел на меня несколько бесконечно долгих секунд, потом коротко кивнул.

— Оперируйте. — Он повернулся к Харитонову. — А вы закройте все формальности.

Когда я разворачивался, чтобы уйти готовиться, Рубинштейн положил руку мне на плечо.

— Учтите, Епиходов, — его голос стал тише, — если с Лейлой что-то случится, последствия будут… значительными.

Операционная.

Я стоял над выбритой, обработанной антисептиком головой Лейлы и готовился сделать первый разрез. Напротив меня застыла Диана, в стерильном костюме и маске, а ее глаза светились тревогой.

— Скальпель, — произнес я.

Она вложила инструмент в мою руку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Даже сквозь двойные перчатки я почувствовал, что она слегка дрожит.

— Все будет хорошо, — сказал я тихо, только для нее. — Просто следуйте за мной.

Она кивнула, и я сделал первый разрез.

Время исчезло в моем восприятии, а операционная превратилась в отдельную вселенную, где существовали только яркий свет ламп, холодный блеск инструментов и мерный писк мониторов. Запах антисептиков смешивался с металлическим привкусом адреналина. Где-то на краю сознания я регистрировал тихое шипение аппарата ИВЛ, ровное дыхание Дианы рядом, напряженное молчание ассистентов.

Я работал в странном состоянии — полностью сконцентрированный и в то же время отстраненный, как будто наблюдал за собой со стороны. Внутри разворачивался какой-то диалог: одна часть меня контролировала каждое движение, вторая словно шептала подсказки, третья отслеживала показатели мониторов и реакции пациентки. Мои руки, казалось, двигались сами по себе, потому что разум хранил последовательность действий до мельчайших деталей.

Когда я вскрыл черепную коробку, взгляду открылась напряженная твердая мозговая оболочка, почти черная от скопившейся под ней крови. Я аккуратно надрезал ее, и темная жидкость хлынула наружу.

— Отсос, — скомандовал я, и Диана молниеносно подала нужный инструмент.

Мы работали как единый механизм. Она предугадывала мои следующие движения, подавая нужные инструменты иногда даже раньше, чем я просил. Слышно было, как за моей спиной Харитонов что-то недовольно бормотал, но его голос казался таким далеким и незначительным.

Самый критический момент наступил, когда я начал извлекать костные фрагменты, вдавленные в мозговую ткань. Малейшая ошибка могла привести к катастрофе — повреждению сосудов, кровоизлиянию, необратимой травме мозга.

— Стоп, — прошипел я сам себе, заметив кое-что неладное.

— Что? — спросила Диана.

Мое зрение сначала затуманилось, потом раздвоилось, как 3D-фильм без очков. Боясь ошибиться, я остановился. Руки замерли. Не понимая, что со мной происходит, я закрыл глаза и увидел трехмерную проекцию мозга Лейлы со всеми сосудами, нервными путями и, что самое важное, с четко выделенным оптимальным маршрутом для удаления каждого костного фрагмента.

Я и сам подозревал, что риск повреждения кортикальных вен слишком высок, но только сейчас выявил наилучший вектор извлечения: двадцать семь градусов латерально. Надеюсь, видение мозга не глюк.

Медленно, миллиметр за миллиметром, я извлек самый опасный фрагмент точно под выбранным углом. На миг мне показалось, что я вижу пульсацию артерии буквально в волоске от инструмента.

Постепенно я удалил все фрагменты, эвакуировал гематому и установил дренаж. Напряжение в операционной постепенно спадало, когда показатели на мониторах стали приходить в норму.

— Давление стабилизируется, — доложила анестезиолог.

— Зрачки равные, реагируют на свет, — добавил ассистент.

Я начал закрывать операционное поле. Мои движения были такими же точными и выверенными, как и в начале. И только когда последний шов был наложен, я позволил себе выдохнуть.

— Операция завершена, — объявил я, снимая окровавленные перчатки. — Перевести в реанимацию, непрерывный контроль внутричерепного давления, полный неврологический мониторинг. Антибиотики и столбнячная профилактика, как обычно.

Сняв маску, я встретился взглядом с Дианой. Ее глаза сияли каким-то новым светом — восхищением, удивлением и чем-то еще, что я не мог расшифровать.

За моей спиной послышался сдавленный выдох. Анестезиолог откинулась на спинку стула, закрывая лицо руками. Один из ассистентов смотрел на меня так, словно увидел привидение.

— Где вы этому научились? — спросила Диана тихо, когда основная часть команды начала расходиться.

— Долгая история, — ответил я, чувствуя, как волнами накатывает усталость.

Только сейчас я осознал, что провел почти четыре часа в одной позе, не разгибаясь — невыносимая нагрузка для этого тела. Спина ныла, плечи горели, пальцы свело от постоянного напряжения. Во рту пересохло. В висках пульсировала тупая боль. Но одновременно где-то глубоко внутри поднималась мощная волна тихого торжества — я это сделал. Вопреки всему, вопреки сомнениям и страхам, я спас человеческую жизнь.

У входа в отделение нас ждал бледный Рубинштейн. Он внимательно выслушал мой отчет, не перебивая.

— Значит, сейчас все зависит от того, как она перенесет ближайшие сутки? — уточнил он, и голос его звучал как-то не так.

— Да, но худшее позади, — сказал я. — Если не будет осложнений, прогноз благоприятный.

Рубинштейн задумчиво кивнул и прищурился.

— Вы удивили меня, Сергей Николаевич. Особенно учитывая вашу… репутацию. Добрые люди уже ввели меня в курс дела.

На мгновение мне показалось, что я уловил в его взгляде какое-то особое понимание, уважение ко мне. Но следующие его слова развеяли эту иллюзию.

— Скажите, доктор, — голос его стал холоднее льда, — когда именно вы протрезвели? Вчера? Позавчера?

Я застыл. Кровь отхлынула от лица.

— Что вы имеете в виду?

— Не притворяйтесь. — Рубинштейн сделал шаг ближе, и я почувствовал исходящую от него угрозу. — Мне только что доложили о вашем состоянии. Пьяница, который неделю как вышел из запоя. Человек, которого хотели уволить из-за алкоголизма.

Он говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово било как пощечина.

— И этот человек решил поэкспериментировать на дочери Ильнура Хусаинова? Поставить под угрозу жизнь девушки, чтобы реабилитироваться после пьянки?

— Нет, я…

— Молчать! — жестко рубанул он. — Думал, никто не узнает? Что можно обмануть всех и сойти за героя? Ты, говнюк, поставил жизнь Лейлы на кон, зная, что твои руки дрожат от похмелья! И главное — я тебе поверил и согласился с твоим вариантом! Ты чуть меня не подставил!

Я хотел возразить, объяснить, что операция прошла идеально, что я спас девушку, но Рубинштейн продолжал:

— Тебе повезло, скотина! Чертовски повезло, что она жива. Но не думай, что это останется безнаказанным. — Он достал телефон. — Тебя не просто уволят, тебя привлекут к уголовной ответственности за преступную халатность. Раскатают в блин! Три летальных исхода на твоей совести! А если с Лейлой что-то случится?

— Но операция прошла успешно…

— По чистой случайности! — взорвался он. — Ты хоть осознаешь, что мог убить ее? Что твои трясущиеся от алкоголя руки держали скальпель над мозгом невинной девушки?

Рубинштейн подошел вплотную, так что я чувствовал его дыхание.

— Знаешь, что мне сказал Харитонов? Что ты уже неоднократно оперировал в неадекватном состоянии. Что больница покрывала твои «подвиги».

— Да не был я пьян…

— Ложь! — рубанул Рубинштейн. — Сегодня утром твои же коллеги отметили запах алкоголя! От тебя несло перегаром!

Это было неправдой, но как я мог это доказать? Кто поверит бывшему алкоголику против свидетелей и влиятельного адвоката?

— Я дам тебе сутки, — прошипел Рубинштейн. — Если с Лейлой что-то случится, если будут малейшие осложнения — ты пожалеешь, что родился. А если она выздоровеет… — он холодно усмехнулся, — это тоже не спасет тебя от последствий, мразь! Таких сволочей нужно давить!

Он направился к выходу, но у двери обернулся.

— И не надейтесь на заступничество Мельника. Харитонов уже все объяснил главврачу, и тот поручил готовить документы!

Дверь хлопнула, оставив меня наедине с горечью несправедливости. Насколько неудачлив Серега, что даже спасенная жизнь дочери самого влиятельного человека Казани обернулась проклятием?

Когда Рубинштейн ушел, я обессиленно прислонился к стене, чувствуя, как адреналин покидает тело. Мышцы ныли, в висках пульсировала боль, а руки мелко дрожали от напряжения.