Двадцать два несчастья – 9

Глава 2

Ресторанчик, где должен был состояться наш с Караяннисом обед, представлял собой терем в псевдорусском стиле. Эдакая горница с резными ставнями и расписным петушком вместо флюгера.

Я взошел по бесконечной деревянной лестнице, застланной алым ковром прямо с улицы, и очутился в сказочных чертогах. Бревенчатые стены, грубая мебель, словно сколоченная из бревен, но тем не менее удобная. По центру — огромная русская печь, в недрах которой клокотало. По всей вероятности, там готовились для желающих особые блюда.

На стенах висели шкуры медведей, головы лосей, оленей, чучела глухарей. Официанты ходили в косоворотках и кафтанах, остриженные исключительно под горшок.

Караяннис уже сидел за столом и что-то набивал в телефоне.

При виде меня он разулыбался и заявил:

— У меня есть две новости — хорошая и плохая. С какой начать?

— С плохой, — сделал выбор я.

— Почерковедческая экспертиза подтвердила подлинность подписи на завещании, — вкрадчиво, словно кот, сказал Караяннис.

А у меня аж в глазах потемнело. Ну как же так?! Я же точно знаю, что никакое завещание не подписывал!

— А какая хорошая? — спросил я упавшим голосом.

— Нотариус проговорился — академика привозил, цитирую, «мужчина на черной машине, а не Ирина», — сказал Караяннис и прищурился. — Ты понимаешь, что это значит?

— А что за мужчина? — спросил я.

— А ключ от квартиры, где деньги лежат, в придачу не хочешь? — с мягкой укоризненной печалью посмотрел на меня Караяннис. — Сергей, неужели ты думаешь, так легко было от него эту информацию получить?

Я так не думал, но к чему клонит этот хитрозадый адвокат, вполне понял.

— Нужно еще найти этого мужчину на черной машине, — проворчал я. — Сами подумайте, сколько мужчин в Москве ездят на черных машинах. А ведь он может быть, к примеру, из Твери или даже из Нальчика.

— Почему из Твери? При чем здесь Нальчик? — удивился Караяннис. Иногда он был прямой, как рельсы.

— Ладно, проехали, — отмахнулся я. — В общем, тут полный тупик. Что же делать? Какие еще варианты есть?

— Стой! Стой! Стой! — вытянул руки вперед себя Караяннис. — Все-то у вас, молодых, должно происходить мгновенно.

— А как иначе?

— Не забывай, с твоим делом работает лучший в России и, не побоюсь этого слова, в мире адвокат. — С этими словами лучший адвокат планетарного масштаба драматично приосанился и выдержал небольшую, но глубокую театральную паузу.

Я не мешал лицедействовать. Хочет получить порцию восхищенного внимания — препятствовать не буду. Но и аплодировать тоже не стану. Я же ему деньги плачу, причем немалые.

Видя, что я не реагирую, Караяннис тяжко вздохнул и ворчливо буркнул:

— Есть еще один момент…

— Какой? — спросил я, но больше из вежливости.

— Мой человек нашел камеру с парковки около этой нотариальной конторы. И — гип-гип-ура! — запись там сохранилась. На ней хорошо видно и саму машину, и даже номера.

— Да вы что?! — Меню, которое я подтянул к себе, чтобы сделать заказ, застыло в воздухе, а я уставился на Караянниса практически влюбленными глазами. — Так надо же срочно искать!

— Да не горячись ты. — От улыбки Караянниса можно было зажигать звезды. — Рекомендую заказать тушеную оленину с брусничным соусом. Уж она у них крайне недурственной получается.

Я посмотрел на него с укором, Караяннис сделал вид, что не заметил, и воодушевленно добавил:

— А тройная уха здесь просто сказочная. Сытная и наваристая. Хотя и щи от шеф-повара тоже преотличные. Пальчики оближешь!

Видимо, на моем лице отразилось все, что я думаю и про щи, и про уху, и про шеф-повара, потому что Караяннис радостно заржал. Немного отсмеявшись, он могучим глотком промочил горло морсом и задушевно изволил ответить:

— Мои ребята уже пробивают.

Я со стуком опустил меню на стол и ошеломленно откинулся на спинку дивана. Эмоции, которые я испытывал после этого финта, можно было описать как «глубокая радость с примесью раздражения и непреодолимого желания запустить в него графином с клюквенным морсом». Номера машины — это уже весомый довод, который в суде обязательно учтут.

— Ну, молодцы! — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все аж кипело. — А то я уж было подумал, что придется отсмотреть все черные машины от Твери до Нальчика.

— Вот видишь. — Караяннис назидательно воздел указательный палец к потолку. — Поэтому я и просил тебя не драматизировать раньше времени. А теперь даже не сомневайся, что я самый лучший в мире адвокат! Я ошибаться не привык.

Он опять отхлебнул морса, и я заметил, как его кадык удовлетворенно дернулся. Караяннис обожал моменты собственного триумфа. Я же, пока он наслаждался, наконец-то сделал заказ официанту, который делал уже третий круг неподалеку, делая вид, что просто случайно протирает соседний столик.

— Значит, пробивают, — медленно повторил я, возвращаясь к главному. — Допустим, найдут этого человека на черной машине… — Я запнулся. — Допустим, он даже признается, в чем я сильно сомневаюсь. А что дальше? Как мы прижмем Ирину? Деньги и квартира уже уплыли.

Караяннис сразу не ответил. Он аккуратно промокнул губы салфеткой, затем неторопливо сложил ее вчетверо и осторожно опустил рядом с тарелкой. Этот жест означал, что сейчас он перейдет к той самой информации, за которую, как он считает, ему должны отлить прижизненный памятник, причем желательно в бронзе.

— Слушай сюда, Сергей, — сказал он, понизив голос ровно на полтона, так что я невольно вынужден был податься вперед. — Пока мои люди расследуют вопрос с завещанием, у меня в офисе зацепили еще одну твою тему. И вот у меня сейчас прямо чуйка внутри верещит, что это как-то между собой связано.

— Какую конкретно тему?

— Помнишь, ты говорил про плагиат? Эти двое подозрительных ученых, о которых ты мне рассказывал. Мол, они явно используют наработки академика. Так вот, эти твои Лысоткин и Михайленко, — произнес он эти фамилии так, будто назвал двух особо мерзких головоногих моллюсков, — насколько мы выяснили, не просто работали с профессором Епиходовым, а были его заклятыми врагами в науке…

— Я это знаю. — Пожав плечами, я вопросительно посмотрел на лучшего в мире адвоката, который сосредоточенно и аккуратно распиливал олений медальон в брусничном соусе.

Караяннис неторопливо отпил еще морса, смакуя, и мне захотелось его убить.

— И что? — таки не выдержал я.

— Совсем недавно они подали статью в солидный британский журнал. В Q1, между прочим. Название я записал, оно длинное, потом из офиса ссылку скину. А вот тему я запомнил, она, если не ошибаюсь, связана с нейропротекторами в превентивной геронтологии. Мы можем их дернуть за усы…

Я нахмурился и почувствовал, как сердце пропустило удар.

— Твою ж мать! — выругался я, потому что настроение стремительно портилось. — Как же не вовремя.

Я вцепился в стакан и надолго припал к морсу: академическая грызня мне сейчас требовалась меньше всего. Но и допустить публикацию этих материалов под их именами я тем более не мог.

— Я попробую уговорить Терновского написать туда опровержение… Или его дочь Марусю… И статью отклонят или же оставят на перепроверку. А это по кругу года два точно займет. Плохо, что вы название журнала не запомнили…

— Сергей, это не просто данные покойного профессора Епиходова. — Караяннис назидательно покачал головой и в эту секунду стал похож на мудрого учителя, который застукал хулигана, бросающего пачку дрожжей в унитаз школьной уборной, и делал вид, что верит его версии о том, что это всего лишь научное исследование для урока биологии. — Ты забываешь о взаимосвязи. Раз в статье результаты его многолетних исследований, то вполне вероятно, что именно вокруг них крутится половина нашего финансового следа.

— И что делать? В пятницу научная конференция в институте, Лысоткин собирается эти результаты доложить на пленарном заседании.

— Если они доложат это на конференции раньше, чем мы успеем оформить и опубликовать наши материалы, — Караяннис отчеканил каждое слово, — это установит приоритет. Особенно если они уже отправили статью и выложат тезисы. В юридическом поле это называется «приоритет научного открытия». Я, конечно, не патентовед, но, когда на кону стоят права на интеллектуальную собственность покойного, которые стоят, между прочим, как квартира в центре Москвы, каждая деталь имеет значение.

Я замер. Пока мы тут обедаем и ищем мужика на черной машине, Лысоткин и Михайленко исподтишка оформляют перепил моих идей на себя. И если они успеют первыми — то все доказательства того, что меня, возможно, убрали ради этих самых результатов, превратятся просто в пыль.

— Так что делать? — переспросил я.

— Правильный вопрос. Выхода нет. Они успели первыми, — вздохнул Караяннис и посмотрел на меня с выражением «ты теперь понимаешь глубину моей гениальности». — Но есть один малюсенький нюанс. Мы можем их опередить. Я могу подготовить заявку на регистрацию данных покойного Епиходова. Формально — от имени фонда, который представляет интересы детей Епиходовых. Если все провернуть быстро, они будут выглядеть как плагиаторы, а не как первооткрыватели. Эдакие алмазные молотки. А плагиат в академической среде, да и в любой другой, Сергей, — это не просто позор. Это конец карьеры.

Я открыл было рот, чтобы спросить, нельзя ли оформить патент совместно на меня и Марусю, но тут телефон Караянниса, лежащий на столе, издал противный дребезжащий звук. Адвокат бросил взгляд на экран, и его лицо совершило стремительную эволюцию от самодовольного до заинтригованного.

— Ну надо же! — расхохотался он, словно Пивасик над Валерой.

— Что такое? — не понял я.

— Какой популярный, однако, стример. — Караяннис довольно промокнул кусочком гренка из бородинского хлебушка соус и с наслаждением отправил его в рот. — М-м-м-м… фкуфно как…

— Какой стример? При чем тут стример?

— Некий Пашка из Морков в Марий Эл. Ты, часом, его не знаешь? Он становится популярным. Видел его последнее видео про то, как в ваше Глухое озеро под лед корова провалилась?

Я поначалу не понял, потом мотнул головой и пожал плечами — заманал он перескакивать с темы на тему. Тут все мысли о завещании и плагиате, а он про тик-токи какие-то начинает.

— Смотри! — Он разблокировал телефон и протянул мне.

На экране был открыт ролик, который я уже видел. Тот самый актовый зал в моркинской администрации, знакомые лица, багровый Ачиков за трибуной…

Я глянул на счетчик просмотров и чуть не поперхнулся соком.

— Два миллиона двести тысяч? — Мой голос прозвучал сипло. — Утром только был миллион! Это… это как?

— Это, Сергей, значит, что ты теперь публичная фигура. — Караяннис забрал телефон и с какой-то почти отеческой заботой убрал его во внутренний карман пиджака. — Федерального масштаба. Поздравляю. Стример ваш моркинский Пашка, конечно, дурак, но дурак с чувством прекрасного. Это же надо, какое видео сочинил! Это же целая история! Героический эпос! Песнь о Нибелунгах! Песнь о Роланде! Там крупный план твоего мужественного лица, тонны комментариев и куча предположений, оставят тебя на работе или нет.

— Да видел я, — мрачно сказал я. — Мне и всем моим знакомым в Морках журналисты телефоны обрывают.

К горлу подступила знакомая волна тошноты, аппетит резко пропал. Лишняя публичность, тем более такая вот сомнительная, мне ни к чему. Особенно сейчас.

— Это хорошо или опасно? — спросил я, хотя ответ знал заранее.

— И то и другое, — философски заметил Караяннис. — Хорошо — потому что теперь в том же суде не отмахнутся. Слишком много глаз. Слишком много шума. Опасно — потому что ты перестал быть частным лицом и тебя теперь все видят. А когда тебя видят, тебя легче достать. Только не физически, а… репутационно. Или административно. Или через налоговую. Но об этом я сам подумаю, ты сейчас пока не переживай.

— Не буду.

Он отмахнулся, словно вопрос моей безопасности был для него второстепенной формальностью, и сделал знак официанту, чтобы тот принес счет. Я уже знал эту манеру: когда Караяннис торопится рассчитаться, он собирался выдать нечто такое, что отобьет аппетит окончательно.

— Кстати, мне передавали, что Первый канал оставлял запрос. — Караяннис произнес это между делом, не отрываясь от оленины. — Ток-шоу какое-то. Я велел пока не отвечать, но ты имей в виду, если число просмотров вырастет еще, они сами тебя найдут. И тогда лучше идти, чем прятаться. Потому что иначе они расскажут свою историю, понимаешь?

Официант подошел, но Караяннис махнул ему рукой, не сводя с меня глаз.

— Счет вот этому молодому человеку.

Официант положил передо мной черную замшевую книжицу с чеком внутри, а понял, что это еще не вся бомба. Или пока еще не она. Открыл счет и при виде суммы еле-еле удержал бесстрастное лицо. Положил деньги вместе с чаевыми и вернул книжечку.

Дождавшись, пока официант уйдет, Караяннис сказал, сложив руки на столе:

— А теперь, Сережа, я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал. Забудь на секунду про мужика на машине. Забудь про стримера Пашку с его подписчиками. Я скажу тебе еще кое-что, ты, главное, не падай в обморок. Ладно?

Я молча кивнул.

— Михайленко, — произнес он фамилию медленно, как приговор, — тот самый, из дуэта с Лысоткиным, который сейчас пытается застолбить статью в Q1, подавал заявку на патент на метод, основанный на результатах исследований покойного академика Епиходова.

— Ну, это мы уже обсуждали. Подавал. Плагиат.

— Не «подавал». А уже «получил», Сережа. Но даже не это главное. Я нашел дату подачи первоначального заявления в Роспатент. Это не подтверждает авторство напрямую, но фиксирует приоритет, если не оспорят.

Он выдержал паузу. Театральную, как и любил. Но сейчас в ней не было выпендрежа. Скорее, подспудное желание, чтобы я правильно подготовился к удару.

— Михайленко подал эти документы ровно за два месяца до того, как Епиходов отошел в мир иной.

Я не понял сначала. А потом офигел. Как так-то? Он подал заявку на патент, а я даже не видел? Не может этого быть! А как они первичную экспертизу прошли, как все это пролетело мимо меня, если я являюсь (точнее, являлся) внутренним рецензентом и все заявки сотрудников нашего НИИ проходили через мои руки? Бред какой-то. Этого не может быть!

— Сергей, — голос Караянниса стал жестче, — академик в тот момент был еще жив. Более того, был дееспособен. Он еще читал лекции, писал отчеты и лично практически ежедневно проводил сложнейшие операции. Михайленко, его ближайший соратник, не поставил его в известность. Он от своего имени подавал заявку на патент на метод, основанный на исследованиях академика. При живом авторе.

Воздух в ресторане вдруг показался мне спертым. Я отодвинул стакан, который до этого вертел в руках, и поставил его на стол, стараясь, чтобы он не звякнул.

— За два месяца, — повторил я, как заклинание, отодвигая догадку. — То есть… он знал?

— Он либо знал, что академик долго не протянет, либо… — Караяннис развел руками и нанес контрольный, — …готовился к его смерти и действовал на опережение, надеясь, что тот не успеет ничего предъявить. Но есть еще один слой, Сережа. Юридический. Такие документы не подают просто так, от скуки. Этот патент, насколько я понял, имеет еще и международный уровень. А это уже серьезно и требует подготовки, финансовых вливаний, консультаций с патентными поверенными. Это тщательно продуманный план.

Я молчал, а перед глазами стояла картина: мой тихий кабинет, стопки бумаг, книги, улыбающийся Михайленко уговаривает меня срочно лечь на операцию, потому что результаты анализов неутешительные, Ирина, которая громко рыдает и умоляет послушать Михайленко. Получается, за моей спиной уже вовсю шла дележка наследства, и я был приговорен еще тогда?

— Это не случайность, — сказал я, и это был не вопрос.

— Это не случайность, — эхом отозвался Караяннис. — И вот теперь, когда знаешь про статью в британском журнале, про приоритет, про видеозапись и про то, что Михайленко готовил себе плацдарм еще при жизни академика, ты понимаешь, почему мужик на черной машине — это не настолько важно, как все остальное. Мужик, скорей всего, просто курьер. А заказчики сейчас сидят в кабинетах и пишут научные труды, надеясь, что выкрутятся.

— И Ирина, — тихо добавил я, чувствуя, что в груди все аж сжалось.

— И Ирина, — кивнул Караяннис, и тон его был крайне серьезен.

Подошел официант и принес нам кофе. Я обычно кофе в такое время дня не пью, но бессонная ночь с Анечкой, а теперь и эта, что будет потрачена сперва на вечеринку с аспирантами, а потом на доклад для Терновского… В общем, кофе придется сегодня выпить много, иначе не продержусь. Страшно подумать, что после всего этого констатирует о моем здоровье Система.

— И что мы делаем? — спросил я.

— Мы делаем так… — Караяннис вздохнул. — Ты завтра приезжаешь ко мне в офис. Садишься с моим помощником и фиксируешь все, что помнишь о взаимоотношениях академика и этой парочки. Каждую мелочь. А я… — он достал телефон и пролистал что-то в рабочем чате, — …я нанесу визит в патентное ведомство. Только не в обычное, а в закрытое. Ты меня понял, я надеюсь. У меня там есть старый знакомый, который должен помочь узнать, кто именно приносил бумаги Михайленко. И если окажется, что подпись академика на доверенности… ну, скажем так, не совсем его, игра для наших великих ученых закончится очень быстро.

Я кивнул.

— Они опередили нас на два месяца, — повторил адвокат, поднимая чашку с кофе, — а мы их — на два дня. И эти два дня, поверь старому цинику, стоят дороже любых двух месяцев.

Он чокнулся с моей чашкой, которую я машинально поднял, и его глаза снова зажглись как у боевого кота.

— Так, — сказал я, возвращая себе дар речи, — давайте еще раз пробежимся по пунктам. Первое: мы опережаем их с патентом, чтобы, как говорится, перекрыть кислород. Второе: находим водителя, чтобы он указал, кому вез «гостинец». И третье: доказываем, что Михайленко не просто плагиатор, а человек, который знал, что делает, и делал это осознанно, пока академик был жив, зная, что тот через месяц–два уже ничего не спросит. Так?

— Браво, — ехидно отозвался Караяннис. — Ты становишься похож на юриста. Только не радуйся раньше времени. На десерт у меня для тебя ничего приятного нет. Но, — он вдруг посмотрел на меня с неожиданной серьезностью, — я рад, что ты не спрашиваешь, стоило ли оно того. Потому что сейчас, когда мы зацепили эту нить, обратной дороги уже нет.

— Я и не собирался, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается та самая холодная ярость, которая всегда приходила ко мне в самых сложных ситуациях. — Мы их достанем. И через журналы, и через камеры, и через их жадность.

— Это правильный настрой, — Караяннис потянулся за пиджаком, который висел на соседнем стуле. — А теперь помолчи три минуты, и давай доедим этот замечательный тирамису. А то шеф-повар обидится. И советую тебе обсудить патент с дочерью Епиходова. Она же, кажется, тоже в науке?

Я кивнул.

— Вот и чудненько.

Он принялся увлеченно поглощать десерт, а я подумал, что надо будет сначала позвонить Сашке.