Глава 5. Беготня

Хмурое Метро, говорливое и глухое. Павел был там, среди толпы в совершенном одиночестве. Окруженный взглядами и случайными прикосновениями, он ехал куда-то совсем один.

Павла мучила жестокая жажда, в висках колотилась боль, и монотонный перестук колес усиливал ее, сливаясь в один сплошной кошмар.

Станция Новослободская. Отдых. Звук шаркающих ног. И снова стук.

Ему не хватало воздуха. Павел прочувствовал всю бедственность своего положения, ощутил ту, настоящую боль, которую должен был испытывать все это время. Выматывающую, не дающую уснуть. Ту самую, которой не было рядом с Горденом.

Какой монетой он отплатил крестному, который, рискуя жизнью, бросился искать его среди темных домов? Что сделал он за то, что его спасли, пригрели и пытались подлечить?

Он сбежал.

Так частенько поступают люди, столкнувшись с трудностями, к которым они даже не знают, с какой стороны подступиться. Павел знает, что голова у всего этого находится на плечах Черного Льва, но помогает ли ему это? Как отрубить голову от тела, если он не видит ни того, ни другого?

Метро целый день. Оно сводило Кранца с ума не хуже, чем страх. Оно крутило его по бесконечной карусели Кольца и он то задремывал, то просыпался вновь. Метро обдавало его тысячами разнообразных духов и одеколонов, запахом пота, раздражением и усталостью. Оно давило и угнетало. Павлу казалось, он потерялся среди станций, и, не раз в испуге выплывая из болезненной дремы, холодел от мысли, что не знает, не понимает, где находится. Но потом вспоминал, что бессмысленно кружится по вальсирующему Кольцу, и ему становилось легче. Никуда не деться с круга, не съехать, с пути не сбиться. Это — выверенный алгоритм движения, дающий грамм сто уверенности.

Он менял друзей и подруг, так и не успев узнать их имен. Пассажиры входили и выходили, а Павел оставался неизменным и воображал себя поручнем, неким продолжением вагона, забившимся в самый дальний угол, чтобы никому не мешать. Но он конечно мешал. Павел сбился со счета, сколько раз на него навалились, сколько раз ему отдавили ноги и задели. Ему было все равно. Он ничего не мог изменить. У него не было на это ни желания, ни сил.

У него кружилась голова, и Павлу казалось, под ним не тряский стучащий вагон Метро, а чудесный аттракцион с разноцветными лошадками, скачущими по кругу. И вот он снова маленький, и там, у подножия стоит отец, приветливо машет рукой. Когда их жизнь рассыпалась, от чего мать с отцом развелись? Ведь ему было лет пять тогда, не больше! Почему он до сих пор не задавался этим вопросом, неужели ему было все равно? Он вспомнил об отце лишь тогда, когда ему понадобилась помощь. Как прозаично…

Бесконечные, бегущие по тоннелю трубы, отражения исковерканных лиц в стеклах, нависающие тела, рекламы, станции, торможение, остановка, тишина, разгон. Стук. Его укачивало, будто молодого матроса на корабле. Маятник Метро, древний, выверенный, его не остановить, он раздавит тебя, если покрепче упереться плечом и попытаться сбить его с ходу.

Бом! Следующая остановка.

Что со мной случилось? — думал Павел, прислонившись плечом к поручню. — Что за жернова перетирают меня в порошок, выжимая живительное масло? Я хорошо жил, я стремился стать человеком, но в кого превращаюсь сейчас? Что страх делает со мной? Реальный мир, который я знал, оказался только маленькой частью, в которой слишком много белых пятен!

«Это — чертова свора», — говорит Горден, для него все понятно, слова объясняют суть и полны правды. Но такая правда Павлу не нужна! Какие-то зеркала, двойники, вибрирующие халаты, попытки утонуть, пуля в грудь. Кто может похвастаться таким, кто захочет повторить и испробовать?!

Когда Сиковски превращает двойника в Зеркало, куда девается разум человека, куда исчезает душа? Неужели она так и заключена внутри тела, на которое чуть что хозяин скидывает все свои неприятности? Зеркало болеет простудой, выздоравливает от страшных ран, лечит ожоги и ушибы. А тот, кто должен отвечать, занимается своими праздными делами, забыв о неприятностях!

Нет, определенно, душа должна куда-то деваться, потому что иначе Ад как понятие обретает реальность. Ведь чем не вечные муки, быть рабом, не иметь возможности что-то изменить и жить, терзаемым постоянной болью и безысходностью. Если бы душа была на месте, Зеркало бы уничтожило себя само, покончило бы с собой. Да, эти Зеркала и вправду пустые, а вот перед Павлом стоит сложная задача: нужно сделать оболочку из пустоты. Но, покачиваясь в шумном вагоне, Павел никак не мог заставить себя думать о будущем. Всякий раз обращаясь мысленно к тому, что нужно придумать выход, нужно что-то делать, он ощущал полное бессилие и отступал. Он задремывал и просыпался, не поднимая глаз разглядывал ботинки, вглядывался в потертости пола и снова задремывал. К вечеру, когда жажда стала невыносимой, он принял решение подняться наверх. Эскалатор вырвал его из тягостных раздумий, снял с плеч Павла весь тот груз земли, что целый день давлел над разумом, и отпустил, оставшись позади. Влажный свежий ветер обжег разгоряченное воспалением лицо.

Кранца мучила слабость, он едва переставлял ноги. Он добрел до ларька, купил минералки, жадно, залпом выпил ее и присел на бортик, но уже через минуту его вырвало.

Старушка с кошками, — от чего-то подумал Павел. — Что если попробовать попроситься к ней переночевать? Ведь один раз она меня пустила, пустит и второй раз. Это просто невозможно снова спуститься в Метро, зная, что придется провести там всю ночь. А к крестному возвращаться нельзя, раз уж убежал, то дорога назад закрыта.

Немного придя в себя, Павел купил еще одну бутылку воды и, сделав глубокий вдох, снова нырнул в поток людей, скользящих по эскалаторам в томные чрева Метро. Добрался до института и выскочил на поверхность.

От воды по прибавилось сил. Опасливо оглядываясь, Павел пробежал парк, постоял, пытаясь понять, в какую сторону идти, чтобы найти те дворы и старухин дом. Он долго бродил по округе, почти отчаявшись, все удаляясь от парка и внезапно узнал арку.

Нашел!

Еще раз оглянувшись, он юркнул в знакомый подъезд и поднялся на четвертый этаж. Сил на сомнения уже не оставалось и он, не мешкая, надавил на дверной звонок.

Дверь распахнулась тотчас же, и в щель просунулось круглое, все в подвижных складках лицо.

Павел в ужасе отшатнулся, но через мгновение устыдился своего страха. Старуху прошиб паралич лицевого нерва, вот у нее и дергалась щека.

— Чего тебе, нехристь? — ворчливо спросила карга.

— Бабуль, переночевать пусти, — густо краснея, попросил Павел, вспомнив, как сбежал из этого дома прошлый раз. На что он только надеялся, разыскивая ее дом? Но старуха не оправдала его ожидания, пожевала подвижными губами и юркнула обратно в квартиру, оставив дверь открытой. Помявшись на пороге, Кранц зашел внутрь и запер замок. Свет горел только на кухне, в коридоре было темно и пахло пылью. Пошарив в поисках выключателя, Павел обессилено опустился на пол и разулся. Передохнул немного, с удивлением обнаружив, что в доме старухи он чувствует себя в безопасности. Потом поднялся и зашел в ванную, чтобы помыть руки и умыться.

Из зеркала взглянул на него осунувшийся, с глубоко запавшими глазами чужак.

— Ну, хорош! — проворчал Кранц, умываясь одной рукой. Плечо совершенно обездвижило вторую руку так, что Павел старался даже пальцами не шевелить.

Его никто не торопил, и беглец присел на край лохани, насаждаясь ощущением покоя.

— Эй, — внезапно крикнула бабка, — иди на кухню, поешь!

Улыбнувшись, Кранц вышел в коридор, но, проходя мимо комнаты, замер.

В квартире больше не пахло кошачьей мочой, в ней вообще ни чем не пахло, кроме пыли и старого дерева. И ни единой кошки здесь тоже не было.

Не понимая, что происходит, Кранц заглянул в другую комнату, зажег свет и даже проверил под столом. Диван, где он очнулся в прошлый раз, и полки книжные — все на месте, а кошек нет.

— Эй! — снова позвала старуха.

— Иду, — Павел быстро заскочил на кухню. — Бабуль, где все твои кошки?

— Ась? — старуха мешала на плите щи, пропитавшие кухню дурманящим ароматом. И как бы ни был вымотан Павел, его рот сам наполнился слюной.

— Садись, нехристь, — бабка взяла половник.

— Так куда ты дела кошек? — пересиливая себя, снова спросил Павел.

— А у меня были кошки? — замявшись, уточнила бабка.

— И внучка, — подсказал Кранц, думая о том, что старость, должно быть, ужасная штука. Она, словно сон, ты просыпаешься и знаешь, что что-то было, но не можешь вспомнить, что именно. Наверное, склероз ощущается именно так… А, быть может, это все же он сам сошел с ума?

— Ах кошки, сообразила бабка. — Соседи эти, уууу, — она погрозила кулаком потолку. — Ненавижу малявы! Приехали службы и всех забрали, кошечек моих. А квартиру дрянью всю забрызгали, дышать нечем!

Ах, вот оно что, — с облегчением подумал Павел. — Кто-то из соседей не выдержал запаха и вызвал кого следует. Ну и хорошо, что все так обычно, а то мочи нет терпеть все это безумие!

Он уселся за стол и с радостью принялся за еду. Бабка, покосившись на него, вышла куда-то. От этого настроение у Кранца еще улучшилось, хозяйка дома все же угнетала, пугала его. Тронутый годами разум казался чужим и неприятным.

Наевшись, Павел внезапно ощутил, что вот-вот упадет со стула от усталости. В дальней комнате приглушенно зашипело, заиграла музыка.

До сих пор слушает пластинки, — подумал Павел, с трудом поднимаясь и перебираясь на хорошо знакомый протертый диван. Повалившись на него, он уснул, так и не сняв ботинок.


Площадь, окруженная двухэтажными домами из пористых известняковых блоков, лестница вниз по пологому склону; желтые, разогретые солнцем ступени. Кадушки с яркими цветами, пронзительное голубое небо. И никого.

Окна, крылечки, низкорослые деревца в больших бочках, ветвистые плети винограда и вьюнов, закрывшие крыши.

В полной, звенящей тишине надо головой, низко-низко проплывает брюхо огромного авиалайнера. Павел провожает его взглядом, пока рукотворная сверкающая птица не скрывается за домами по левую руку. В душе рождается щемящее, неприятное чувство, предчувствие какой-то незнакомой беды. Тело само собой напрягается в ожидании и внезапно до слуха долетает натяжный, тяжелый гул. В небо поднимается огненный, рыжий столб, разворачивается облаком черного, густого дыма.

Мимо бегут люди, что-то кричат и машут руками, и Павел устремляется вместе с ними, толкается, вытягивая шею, пытаясь увидеть место трагедии, но по прежнему ничего не видит. Все скрыто за домами, и пустые окна ловят солнечный свет, стреляют им в мостовую, трепещут зайчиками на камнях.

Быстрее, еще быстрее бежит Павел, сворачивает на узкую улочку, перепрыгивает через каменный заборчик, распахивает скрипучую калитку с другой стороны двора, где в тени фигового дерева стоит красный пластиковый стол и низкие четырехногие табуретки.

Это уже совсем другая улица. Снова пустая, и только один единственный человек, пошатываясь, бредет куда-то. Он весь черный, обуглившиеся куски одежды висят на нем лохмотьями, волосы все сгорели и из-под сажи и копоти, покрывшей кожу, проступают кровоточащие ожоги.

Павел думает, что нужно помочь этому несчастному, но странный страх, замешанный на отвращении, не дает ему приблизиться к этому живому трупу. И вот он уже ищет повод, чтобы отвернуться и уйти. Такие серьезные ожоги смертельны, — говорит Павлу разум. — Тут даже хорошие врачи не помогу, а что сделаешь ты? Догонишь его и что? Бедняге невозможно помочь, его не спасти и он идет лишь потому, что шок еще не отпустил. Но пройдет еще пару минут и он умрет — сердце не выдержит навалившейся боли.

К черту все доводы!

Павел сплевывает на асфальт и бежит, пытаясь догнать обгоревшего, не понимая толком, зачем он это делает. А вокруг никого нет. Их двое.

Вроде раненый бредет едва-едва переставляя ноги, но он по-прежнему далеко и Павел задыхается, рвется вперед через вязкий, словно варенье, воздух.

— Стой! — кричит он. — Стой! Я тебе помогу!

Мостовая сотрясается, словно бы земля встает на дыбы, и Павел падает, катится вниз по наклонной, обдирая руки о камни, чувствуя щекой их горячее, напитанное солнцем дыхание.

Вскакивает и оказывается прямо за спиной обожженного человека, который медленно начинает поворачиваться на крик.

Павел зажмуривается, не желая видеть лицо несчастного, но словно бы у него нет век, кажется, юноша смотрит через мутноватое стекло. Чудовищное лицо с пустыми, выгоревшими глазницами надвигается на него и Павел, словно во сне, протягивает руки, пытаясь оттолкнуть чудовище.

Но руки его живут своей собственной жизнью, они сделаны из камня и их холоднее касание приносит обожженному облегчение. Павел слышит утомленный вдох, и берет ладони несчастного в свои, сжимает их крепко-крепко, чувствуя, как прожигают его каменную оболочку языки огня. Неимоверный, испепеляющий жар охватывает его тело, и он корчится вместе с обгорелым трупом, но рук разжать уже не может.

Температура сожгла мое тело, — шепчет ему на ухо кто-то. — Я должен умереть…


Двойника нужно догнать и взять за руки, — припомнил Кранц слова Гордена. Он проснулся и лежал неподвижно с закрытыми глазами, ощущая жар во всем теле. Даже ладони и подошвы ног горели, будто их только что растерли «Звездочкой». Признаться, новый ночной кошмар пуще предыдущего вымотал Павла. Никаких сил не осталось, ей Богу! Если это и был его, Павла, двойник, то скорее он отдал этому умирающему часть своей силы, а не наоборот.

В ванной падала вода, и этот звонкий звук неприятно бил в висок. Павел открыл один глаз и посмотрел на часы на стене, они показывали без четверти час. День был хмурым.

Пересилив себя, Павел встал и подошел к окну, с опаской отодвинул засаленную штору. Обычный двор, припаркованные машины, детская площадка, песочница с брошенной лопаткой. Идущие вдоль тротуара одинокие люди. Накрапывает дождь. Ну когда же уже прекратится это безобразие?! Когда наступит настоящая весна, и на душе полегчает?! Когда, наконец, выглянет солнце!

В голове дурман и болит желудок, словно накануне Павел чем-то отравился. Надо снова куда-то идти. Долго на одном месте находиться нельзя, и в душе снова неспокойно, тревожит что-то. Из глубины квартиры доносится неприятное шипение.

Павел прошел по коридору и заглянул в комнату. Здесь почти не было мебели, обои были ободраны, в центре маленькой комнатушки стояло плетеное кресло, рядом — высокая тумба, на которой примостился проигрыватель, устало крутящий доигранную пластинку. По полу до стены к подплавленной розетке тянулся провод.

На окне пожухлый, давно засохший цветок в обычном глиняном горшке.

Павел подошел и выключил проигрыватель. Посидел на краешке кресла, ни о чем не думая, потом заглянул на кухню. Здесь остро пахло кислым, и Кранц быстро нашел источник: на прочь прокисшие щи в кастрюле на плите. Они поросли бурной черной плесенью, доставшей до самой крышки.

Выходит, они и вчера были несвежими, — раздраженно подумал Павел, и, в ответ на его мысли в животе что-то забурчало. — Удивительно, что он по-настоящему не отравился и не валяется сейчас на тахте с коликами, рвотой и температурой.

Павлу сильно хотелось есть, и он бесцеремонно обшарил холодильник и шкафы, заглянул в каждую банку, но нашел там только остатки какие-то сушеных пряностей, купленных так давно, что они уже и не пахли. Еще нашлись пакеты с надписями: чернобылник, донник лекарственный, дурман-трава…

Внутри пакетов были кажущиеся пыльными стебли и поблекшие цветки. Ни крупы, ни даже соли на этой кухне не нашлось. Павел, чертыхаясь, обыскал все, потом быстро оделся, осторожно обходясь с раненым плечом, которое, если не шевелить рукой, дало ему временную передышку, и, захлопнув за собой дверь, вышел на улицу.

Дошел до Метро и на оставшиеся деньги купил себе пару чебуреков и бутылку воды. Сел на автобусной остановке и с превеликим удовольствием все это проглотил. Сквозь дыру в облаках упал на землю луч света, жизнь налаживалась.

В ожидании своего автобуса кокая-то женщина подкармливала птиц, бросая Кранцу почти под ноги горсти мелко накрошенной булки, и у ног Павла суетилось серое облако крыльев, перьев и хвостов. Суетливые воробьи сновали между неуклюжими сизыми, выхватывая куски покрупнее.

Рядом присел какой-то мужчина, нахохлился, глубоко засунув руки в карманы. Павел покосился на него и снова уставился на голубей — наблюдать за их мельтешением было очень приятно.

— А давно ли автобуса нет? — внезапно спросил мужчина, и Павел, вздрогнув, уставился на него. Он уже слышал этот голос…

— Не знаю, я не жду, — отозвался он и встал. Голуби прыснули в разные стороны.

— А который сейчас час? — снова спросил мужчина, чем заставил Павла замереть.

— Я без часов, спросите у женщины, — холодея, ответил тот.

— Ты сядь, сядь, — позвал мужчина и повысил голос: — Уважаемая, не подскажете ли, сколько времени?

— Без четверти два, — отозвалась женщина охотно и запустила в голубей новой горстью крошек.

— Ааа, опаздываем, — протянул мужчина, похлопав рядом с собой по скамейке. — Но еще не очень. Вот скажи мне, как представитель современной молодежи: пьянство — порок?

— Не знаю, — по-прежнему не сдвигаясь с места, ответил Павел. — Я почти не пью.

— А куришь?

— Курю.

— Тогда давай покурим и пойдем, Кранц, — мужчина снова похлопал ладонью по скамейке и, сунул руку в карман. Павел напрягся, но мужчина всего лишь достал из кармана сигареты.

— И учти, я бегаю быстрее, — ухмыльнулся он. Его глубоко посаженные глаза неприветливо блеснули. — Только давай без глупостей, львенок? Все равно ничего не выйдет, как бы ты не изворачивался. Давай познакомимся: Антуан Ворков. По-русски Антон, если так тебе будет проще. Это я в тебя стрелял из арбалета, забавная штука, мне нравится. Целил в ногу, попал в плечо…

Он засмеялся, протягивая сигареты. Павел медленно сел рядом, закурил и сказал:

— Меня не тронь, Горден подарил мне Зеркало…

Ворков, тоже намеревавшийся закурить и поднесший к губам сигарету, замер, пристально глядя на юношу.

— Да что ты говоришь? — медленно пробормотал он. — Действительно незадача! И где же оно тогда, твое зеркальце?

— У Сиковски на хранении, — ответил Павел.

— Ну-ну, ты так не нервничай, — покачал головой Антуан. — Странное оно какое-то у тебя, прямо скажу. Убить тебя что ли, чтобы проверить? Чудится мне, ты врешь. А ведь это действительно большая проблема. Горден совершенно не умеет проигрывать, я тебе скажу. Для крестного очень достойный поступок, а вот как Сиковски пошел на это, ума не приложу! Есть же закон…

— Горден никакого закона не нарушал! — зашипел Павел. — Я себе ничего сам не заказывал, это подарок, а дареному коню в зубы не смотрят! И вообще, оставьте меня в покое, или отделаю вас также, как крестного!..

— Сидеть! — очень властно велел Ворков, но Павел не ощутил того оцепенения, которое наступало при словах Гордена. — Я же просил тебя не делать глупостей, разве нет? Думаешь, если Сиковски тебя с Зеркалом связал, так ты теперь неприкосновенный? Думать надо головой, а не тем, на чем ты обычно сидишь, парень! Лев тебя в любом случае в живых не оставит! Ты же конкурент на остальные Зеркала. Ты для него сейчас уже обошелся в два! А можешь заграбастать и больше. Ты нарушил все его планы, понимаешь? Ты не тот, с кем Лев станет считаться, тебя нечего бояться или уважать! И вообще, что ты можешь сделать, Кранц, ведь в прошлый раз у тебя был нож, а теперь ты безоружен.

Отшвырнув сигарету, Ворков встал, распугав голубей, и поманил Павла за собой.

— Пошли, я отвезу тебя ко Льву. Он сам решит, что с тобой делать. Если честно, ты меня уже утомил беготней, шестой день тебя разыскиваю. Ты, твой крестный и эта шлюшка Белла, ужас, до чего утомили.

Ворков подошел к большому серебристому джипу, запаркованному у тротуара, и открыл пассажирскую переднюю дверцу.

— А успел бы снова в Метро юркнуть, опять убег бы, — наставительно сообщил он. — Тебя там найти невозможно, тонкий расчет, молодец. Как золотую песчинку на пляже. Сам сообразил али подсказали?

— И что теперь? — проигнорировав вопрос, спросил Павел.

— Садись уже, поехали!

Кранц с опаской заглянул в салон, но там никого не было.

— Садись! — Ворков настойчиво надавил ладонью Павлу между лопаток, заставил его сесть.

Не зная, что делать, Кранц быстро пристегнулся.

— И правильно, — Антуан сел за руль и завел двигатель, — вдруг я водитель хреновый…

— Куда мы едем? — уточнил Павел.

— К черному Льву, я же сказал.

— Но он же в Канаде… я слышал.

— Ради такого дела, — усмехнулся Ворков, — он прилетел. Надеюсь, ты не очень торопишься, я куплю себе сигарет.

С этими словами он вывернул на прилегающую улицу и остановился напротив маленького магазинчика.

— Это быстро, но помни, что я сказал тебе…

Посмотрев, как закрылась зеркальная дверь, Павел отстегнулся и принялся торопливо перебираться на водительское место. Ворков даже не подумал вынуть ключи или заглушить мотор. Соблазн был слишком велик. Павел был водителем некудышным, за рулем бывал пару раз, но ради такого дела, как спасение жизни, стоило рискнуть.

Он уже перекинул через коробку передач ногу, как за спиной кто-то прокашлялся:

— Кхе, кхе…

Ахнув, Павел вывернулся, стукнувшись копчиком о руль, и замер.

— Он же просил тебя не дурить или нет?

На заднем сидении развалился карлик. Маленький, тощий, словно двенадцатилетний подросток с коротко стрижеными волосами, широкими, мужскими ладонями и совершенно детским, миниатюрным лицом. Его черты казались карикатурными, на губах играла насмешка, а пальцы с плоскими ногтями словно жили свое жизнью, нервно теребя ремень.

— Тебя здесь не было! — заорал Павел, не в силах владеть собой. Нервное напряжение достигло пика и выплеснулось наружу подобно цунами.

Карлик вздрогнул, поправил на голове волосы, словно его обдало потоком воздуха, и серьезно ответил:

— Был я здесь. Просто я неприметный очень, меня часто не замечают, не переживай так.

— Не верю. Не может быть, — нервно, с короткими паузами зашептал Кранц, сел назад и пристегнулся. Закрыв глаза, он замер и сидел так, неподвижно, пока не хлопнула дверца и машина, зашуршав колесами, не отъехала от тротуара. Но и тогда он не сказал ни слова.

В полном молчании они проехали через центр, и за стеклами джипа Павел видел привычный, милый его сердцу мир обыденности, спешки на работу, забот о приготовлении ужина; мир, в котором людей не везли на заклание, в котором не было жужжащих халатов-стражей и крестных, которых невозможно ослушаться, потому что его приказ обладает магической силой.

Набережная, голуби, люди, машины, магазинчики, кофешки, памятники, скверы — все это отдалялось от Павла с тем, как он сам приближался к неизбежной встрече с Черным Львом.

Джип выехал на Ленинградское шоссе и вот уже за окнами лишь голые, покрытые пятнами грязного снега бесцветные пейзажи — поля, перелески, еще не подернувшиеся изумрудной дымкой весны. Деревни. Все убогое, замершее между смертью и рождением, еще трепещущее при воспоминании о холоде и пронзительном ветре.

Павел бездумно смотрел в окно, в голову не лезло ничего путного. Молчание стало внезапно невыносимым и он спросил:

— Ехать далеко?

— А тебе то что? — уточнил Ворков. — Или торопишься?

— В кусты надо, — буркнул Кранц.

— Потерпишь.

Но спустя четверть часа на сидении завозился карлик, задышал тяжело, пнул ногой водительское сидение, словно капризный ребенок:

— Антуан, мне плохо! Меня мутит!

— Ты беременна может быть, красавица? — фыркнул водитель.

Павел медленно повернулся, глянув на карлика — тот был белее мела.

— Медленно сбрасывай газ, — хрипло велел карлик, — чтобы вон к той группе берез остановиться, и на обочину. Я свежим воздухом подышу, Кранц прогуляется до своих кустов.

— Как скажешь, — останавливая машину, кивнул Ворков и, наклонившись к Павлу, доверительно сообщил:

— Пророк, понимаешь ли. Вот такие дела.

Громко хрустнул попавший под колесо камень, захрустела грязь и машина съехала на обочину.

Мимо, один за другим, устремлялись куда-то, разбрызгивая серую грязь, грузовики, которые Ворков все это время ловко обгонял.

Павел охотно вышел из машины, оглянулся, но никто за ним не следовал, сбежал по мокрому косогору, чуть не упав, и нырнул в кустарник. Ивняк был густым, никаких тропинок не было, внизу по щиколотку стояла вода, но Кранц даже не думал останавливаться, торопливо ступил, чувствуя, как ледяной холод затекает в ботинки. Плевать.

Продравшись через гибкие прутья, он оказался в заваленном буреломами лесу, в последний раз оглянулся, прислушался и дал деру. Чавкая по воде, перебираясь через стволы, он сова спасал свою жизнь и думать забыв о раненом плече и усталости. Легкие жгло, но все это были мелочи по сравнению с тем, что ждало Кранца впереди.

Густой ельник отхлестал Павла по щекам, приводя в сознание. Нужно было что-то решать. За спиной маги, им не составит труда его найти. Надо срочно вернуться к дороге, поймать попутку…

Впереди между деревьями появился просвет, Павел прибавил ходу и вышел на опушку. Несколько километров голых, непаханых полей, деревенька. На открытое пространство нельзя. Придется идти вдоль леса. Нужна машина, сейчас его спасет только скорость.

Горден, где ты? Я снова попал в беду! И теперь мне самому не спастись.

Эти мысли крутились в его голове как мольба, но он знал, что останется не услышанным. Потому что не заслужил. Потому что отверг, отказался от помощи и спасения. Каким же он был глупцом?! Зеркало? Убийство? Если рассматривать это как действие во спасение, быть может, это приемлемо? Может, ничего страшного? Ведь он никогда не встретится с тем, чью жизнь подгребет под себя, он волен будет забыть и рассматривать зеркало как предмет. Как зубную щетку или сковородку, на которой по утрам жаришь яичницу. Или…

— Нельзя стоять на месте, — велел он сам себе, и голос показался глухим, далеким. Чем больше он думает о Зеркалах, тем больше он теряет себя. Разве Павел Кранц когда-то мог кого-то убить? Даже подумать об этом?! В глаз дать — дело другое, но убить… И тем не менее он начал с собственного крестного и продолжает. В мыслях.

Совсем сникнув, Павел побрел вдоль кромки леса, пытаясь отдалиться от магов, но ощущая полное бессилие. Никакая попутка не спасет его от тех, кто вознамерился с ним покончить. Потому Павел даже не удивился, когда выбрел на рассекшую лес широкую просеку. Под деревьями на ее краю стоял серебристый джип; прислонившись к капоту, курил Ворков. Они встретились с Павлом взглядами и долго смотрели друг на друга, словно пытаясь разобраться, что же делать. Потом Ворков кивнул и приветливо спросил:

— Такси не заказывали, Кранц?

Павел судорожно вздохнул, сообразив, что все это время он не дышал. Наверное, он боялся, что его начнут убивать прямо сейчас. Здесь. Но с Ворковым было что-то не так. Он не походил на слугу, на глупого исполнителя. Он не раздражался, не злился, ему было все равно. Может быть, немного интересно.

— Скажи, — подходя, потребовал Павел. — Чем ты лично обязан Черненко?

— Я? — Антуан задумался, принялся для вида разглядывать окурок. Потом потушил его о ладонь и отбросил в сторону. Стряхнул сажу. — Мы некоторое время работали вместе по одному делу…

— Какие дела могут быть у магов?

— Не такие, как у простых людей, — быстро ответил Антуан.

— Только не говори, что вы вели раскопки древних захоронений, — проворчал Павел первую чушь, какая пришла в голову. Но Ворков едва заметно дернул плечом — как не странно, Кранц попал в цель.

— Всех интересуют другие миры, не правда ли? — вопрос звучал как риторический и Павел не стал на него отвечать. Не дождавшись ответа, Антуан сообщил: — Так вот, к твоему сведению, я намерен отстраниться, мне надоело рыть землю без какого-либо результата. Толи древние не знали, как проходить через ткани мироздания, толи не хотели оставить этот секрет своим потомкам. Столько времени прошло, что уже и не интересно. А тебя я согласился привезти по старой дружбе.

— Что, неприятно, когда тебя принимают за шестерку? — посочувствовал Павел.

— Да вообще-то плевать, не находишь? Ведь важно не то, что кажется, а что есть на самом деле.

Ничего не ответив, Павел сел на свое место и снял промокшие ботинки. Ворков с легкостью вывел джип на дорогу, и Кранц лишь подивился тому, насколько должно быть велико его умение, если многотонная машина ни разу не забуксовала, проехав по раскисшей дороге как по щебенке.

— Хорошо погулял? — уточнил карлик. Он выглядел значительно лучше.

— Нормально, и тебе остановка на пользу пошла, — натянуто отозвался Павел.

— Так оно уже случилось, мне всегда становится лучше, когда все случится.

— Случится что?

— Смотри.

Из-за леса, скрадывающего поворот дороги, поднялся к небу клуб черного густого дыма с красными прожилками. Он поднялся торжественно, в полной тишине, а через мгновение до машины докатился приглушенный гул, словно раскат далекого грома. Движение по трассе замедлилось, машины поехали потоком и вскоре встали. Тогда Ворков съехал с дороги и под неимоверным углом погнал джип по косогору. Наверное, там не проехал бы и вездеход, но джип Воркова вытворял что-то невообразимое, балансируя на грядном склоне. Павел мог лишь радоваться тому, что пристегнулся, иначе из-за крена, он бы рухнул на Воркова. А через километр стало ясно, в чем причина. Цистерна с горючим, водитель которой не справился с управлением на мокрой дороге, завалилась на бок на повороте. В нее врезалось несколько легковушек, от чего вытекшее топливо загорелось и взорвалось. Машины, оказавшиеся близко, разметало в разные стороны. Некоторые до сих пор догорали. Вокруг бегали люди с огнетушителями, но серьезно изменить ситуацию уже никто не мог. Оставалось дождаться, когда все прогорит и тогда доставать мертвых.

— Этот грузовоз шел после нас, — равнодушно сказал Ворков, — зачем было останавливаться? Мы бы проскочили.

— Нет, смотри с другой стороны, — указал коротеньким пальцем карлик.

И вправду, с другой стороны в кювете валялись две смятые до состояния металлолома иномарки. Видимо, это из-за них перевернулась цистерна. Кто-то кого-то подрезал, вот и все дела.

— Ууу, — протянул Ворков, — опять камикадзе. Опять пьяный что ли?

— Пьяный. Мы бы конечно не погибли, — карлик хохотнул, — у тебя слишком машина хорошая, но ведь ее жалко. А так постояли, погуляли, и на твоем крыле ни царапинки. А, как я? Ловко?

— Ты дал всем этим людям погибнуть, — сказал Павел. Его слова прозвучали как обвинение.

— Дело пророка знать будущее, а не спасать людей, — отрезал карлик.

Павел хотел было возразить, да промолчал. Какое ему дело до тех людей, что погибли, его ждет учесть не лучше.

Загрузка...