Эра Бивня

1

Дамира спустилась по кровавому следу к подножию холма. Из топкой земли сочилась влага, прозрачные ручейки сверкали в траве, отражая солнце. Ноги проваливались в верхний слой почвы лишь на несколько сантиметров: дальше их не пускала губчатая паутина плотно переплетенных корней.

Крови почти не было, но ее запах стоял в воздухе, и Дамира шла по этому следу. Прикасаясь хоботом к органу Якобсона на нёбе, она вновь и вновь воскрешала в памяти образ мамонта, которого называла Койон, – застенчивого увальня с разодранным правым ухом и понурой лохматой головой.

Глаза у Койона были янтарные, а не темного землисто-коричневого оттенка, как у остальных. Красивые, нежные глаза в обрамлении длинных ресниц. Дамира помнила, как два года назад Койона изгнали из стада. Несколько недель он ходил за ними на расстоянии, призывно трубил, стоило кому-нибудь обернуться, и вертел хоботом, жадно вбирая запахи матери и родных. Мать не видела, как он наконец сдался и ушел. Она вообще старалась на него не смотреть: это лишь продлевало муки расставания. Повзрослевшие самцы обязательно покидают материнское стадо. Одни уходят сами, а других матриархам приходится изгонять, выталкивать силой в одинокую взрослую жизнь.

На следующее лето Дамира увидела его с Йекенатом, старшим и самым крупным самцом. Йекенат был высокий и широкогрудый, c рыжеватой шкурой и громадными бивнями. Койон держался от наставника на почтительном расстоянии и наблюдал, как тот хоботом сдирает с земли траву и кладет себе в рот. Когда мимо проходили мать или сестры, Койон вскидывал хобот и ловил на ветру их запахи.

Но близко не подходил. Подобно остальным молодым мамонтам, со временем он усвоил законы этого мира.

Дамира услышала жужжание мух. Звук был тише, чем тогда, на берегах Васо-Ньиро…

Дамира услышала жужжание и учуяла дух смерти. У подножия холма она помедлила, перекинув винтовку с одного плеча на другое. Вагамунда остановился как вкопанный. Они давно заметили в небе стервятников. Они знали, что ждет их за красным холмом. Никому не хотелось на это смотреть. Но звук оказался едва ли не хуже самого зрелища: оглушительный гул смерти. Звук разложения. В нос ударила трупная вонь. Вагамунду чуть не вырвало. Он без всякого стеснения сплюнул на красную землю.

Дамира не позволила себе даже поперхнуться. Иначе ее сразу вывернуло бы наизнанку.

Она поспешила вперед, на вершину холма.

Их было восемь. Шесть взрослых самок. Один самец-подросток, которого вот-вот изгнали бы из стада. И детеныш нескольких дней от роду.

Мухи роились над изувеченными мордами матриарха и подростка. Отрубленные хоботы и стопы, вывороченные бивни.

Муса уже был там. Стоял рядом с крестьянином, нашедшим трупы. Оба курили, чтобы перебить запах и хоть чем-то заняться в ожидании остальных, а не просто глядеть на побоище.

– Их расстреляли с воздуха, – сказал Муса. – Возможно, с военного дрона-пулемета, незаметного для радаров, с глушителем. Браконьеры подтянулись позже, на вездеходах, и забрали бивни. Операция дорогостоящая и хорошо спланированная. Кстати, они и нам привет передали: в кустах недалеко от подростка была растяжка. Не удивлюсь, если рядом найдется еще пара таких сюрпризов. Я проверил, как мог, но вы все равно поаккуратней тут…

Дамира стояла на краю зоны поражения и осматривала последнюю жертву.

Детеныша – крошечную розовую девочку – браконьеры не тронули, отчего казалось, что она просто спит. Розовые уши просвечивали на солнце. Она побоялась отойти от гудящих, засиженных мухами тел матери и родных и, едва появившись на свет, легла рядом с ними умирать.

Отдельные жертвы браконьеров терялись в страшной статистике: браконьеры забивали слонов тысячами, так что в конце концов их почти не осталось в дикой природе. Однако каждая такая трагедия служила напоминанием, что убийство слона – преступление громадное, как и сам слон. Колоссальный акт человеческой жестокости.

Однако, вспоминая годы яростной борьбы с браконьерами на берегах Васо-Ньиро, Дамира думала вовсе не о статистике. Не об изувеченных трупах взрослых слонов и молодняка. В памяти стоял образ розовой новорожденной малышки, что легла умирать рядом с матерью.

Мертвый слоненок стал олицетворением ее проигранной войны с браконьерами и системой, которая им помогала. Всякий раз, когда Дамире приходилось напомнить себе, зачем она это делает, перед глазами возникал образ слоненка.

Нет, она не сдалась. Никто из них не сдался. Ни она, ни остальные рейнджеры, объявившие войну браконьерам.

Муса поднял глаза к небу, которое тем знойным утром уже стало бело-голубым.

– Наше время придет, и засиженные мухами трупы этих негодяев будут лежать на берегах Васо-Ньиро.

– Да, – кивнул Вагамунда. – Наше время придет.

– Наше время придет, – подхватила Дамира, однако ее слабый голос потонул в жужжании мушиного роя.

Меньше чем через год Мусу и еще троих рейнджеров, ночевавших в базовом лагере, застрелил снайпер.

Два года спустя Вагамунда погиб за рулем своего «Рейндж-ровера»: подорвался на одной из кустарных мин, раскиданных браконьерами по грунтовым дорогам национального парка.

Еще год спустя убили Дамиру.

Кровавый след петлял вокруг подножия кургана и уходил в неглубокую низину, куда стекали ручейки талой ледниковой воды. Йекенат и Койон лежали рядом, их разделяло не больше пятнадцати метров. Мухи сперва испуганно взвились в воздух, а потом вновь сели на разбитые головы мамонтов. Браконьеры забрали только бивни. Делали они это в спешке и для быстроты вскрыли черепа топорами, чтобы не оставить внутри ни крошки ценной кости. Койону размозжили морду, а Йекенату – всю голову, поскольку его бивни утолщались к основанию: он был одним из первых возрожденных мамонтов и успел войти в средний возраст.

На мягкой земле, там, где трава росла реже, остались следы – не длинные борозды от автомобильных шин, а странные круглые отпечатки, будто от копыт. И, конечно, степь была усыпана гильзами. Все случилось недавно, и суток не прошло. Трупы едва начали разлагаться.

Когда Дамира вернулась к своим, мамонты принялись обнюхивать ее, водя хоботами над шкурой, пропитанной запахом смерти, и прижимая этот запах к нёбу. Детеныши льнули к матерям, утыкались в их теплые бока и хватались хоботами за шерсть.

Кара, мать Койона, закачалась из стороны в сторону с закрытыми глазами. Остальные стали утешать ее, гладя по бокам и утробно рокоча.

Дамире не было грустно. Ничуть. Для горя просто не осталось места. Она могла думать только о Мусе, который глядел в небо и говорил: «Наше время придет, и засиженные мухами трупы этих негодяев будут лежать на берегах Васо-Ньиро!»

Яростный рев Дамиры вывел остальных мамонтов из скорбного оцепенения. Вскоре все они заразились ее гневом и принялись расхаживать по поляне, хлопая ушами и с трубным ревом бросаясь на воображаемых врагов, словно те были рядом.

2

– Однажды, когда моя мать-ненка была маленькой, ее семья перегоняла свое оленье стадо с одного пастбища на другое. Когда они переходили вброд реку, мой дед увидел в грязи на берегу нечто странное: огромный волосатый ком с торчащими из него длинными рогами. Дед подошел ближе, осмотрел ком и строго-настрого запретил остальным к нему приближаться. Однако, проходя мимо, все они сбавляли шаг и внимательно рассматривали загадочный предмет. Мать рассказывала, что с одной стороны волосатого черепа она увидела зубы, обнаженные в жуткой усмешке, а рога выходили не из верхней части головы, а прямо из морды. То был мамонт, тушу которого обнажили полые воды оттаявшей по весне и вышедшей из берегов реки. Тем вечером, когда они встали на ночевку, моя бабушка спросила деда, почему тот запретил им трогать странный предмет и даже приближаться к нему. Дед ответил, что это наверняка был слуга Нга, владыки Нижнего мира. Сквозь дыру в земле он хотел пробраться в наш – Средний – мир и ненароком застрял. Если прикоснуться к нему или даже подойти близко, накличешь беду: на всю семью ляжет проклятие. Многие из тех, кто потревожил тварей из подмирного льда, сходили с ума, буянили и гибли от страшных хворей. Целые деревни вымирали.

– А она рассказывала, большие у него были бивни? – осведомился Дмитрий. – Потом небось кто-то целое состояние на этом «чудище» заработал. А если и буянил, то в элитной московской бане с блондинкой под мышкой.

Механик по имени Мюсена, рассказавший эту историю, лишь покачал головой и вернулся к своей миске с рыбой и рисом.

Дмитрий пихнул в бок Святослава.

– Мы в прошлом году вон сколько чудищ из Нижнего мира потрогали – и ничего, живы! Верно, сын?

Святослав вспомнил прошлогоднюю их вылазку, когда они с отцом искали бивни мамонтов на подтаявших грязных берегах ледяной реки. Вспомнил раны в вечной мерзлоте, проделываемые с помощью гидропомп направленными струями воды, и самих охотников за «белым золотом», что лезли в высоких резиновых сапогах в образующиеся «пещеры» и выцарапывали изо льда фрагменты мамонтовых костей, зубов и черепов.

Тогда они ничего не нашли и вдобавок потеряли человека. Подтаявшие своды одной из пещер, проделанных ими в вечной мерзлоте, рухнули прямо на охотника, навеки похоронив его под тоннами ледяной грязи. Только тогда до остальных дошло, что они не знают его фамилии и даже толком не помнят, откуда он приехал. Некому сообщить о его гибели.

Вся экспедиция проходила в пьяном угаре и хаосе. На обратном пути, когда сплавлялись по реке, одна из лодок набрала воды и пошла ко дну. Членам «команды», которые всю дорогу ссорились и ругались, пришлось впихнуться во вторую лодку и продолжать путь с риском для жизни, передавая по кругу бутылку водки.

Единственной их ценной находкой за всю экспедицию был череп степного зубра, который они отскоблили добела и водрузили на нос уцелевшего судна.

Позже, пока они пили в каком-то глухом городишке (а Святослав лежал в номере, накрывшись подушкой, чтобы не слышать пьяных криков из коридора и соседних номеров), кто-то украл череп. Так пропал единственный их трофей.

– По мне, твой дед был прав, – сказал Святослав Мюсене. – Обитатели Нижнего мира прокляты, и тех, кто их потревожит, ждет страшная участь.

Мюсена поднял на него глаза. Святослав не разобрал, с презрением или благодарностью тот на него посмотрел: все шестеро охотников напились в стельку. Их осунувшиеся лица в тусклом свете походного фонаря были непроницаемы.

Трезвым остался только Святослав. Он не пил вовсе, отчего остальные относились к нему с недоверием и почти страхом. Тем не менее отец не принуждал его пить – пожалуй, это было единственное, на чем он не настаивал. За всю экспедицию он ни разу не попытался ему налить.

– Что ж, вот и тост: за родовые проклятия! – возгласил Дмитрий.

Остального Святослав не услышал. Накинув на плечи пластипуховое одеяло, он вышел из палатки.

Дроны-вездеходы – «мулы» – стояли метрах в тридцати от лагеря. Стояли неподвижно, опустив свои толстые, похожие на пеньки головы. Святослав никак не мог привыкнуть к «мулам»: проходя мимо, он всякий раз ждал, что они махнут хвостиком или ударят землю копытом, как живые. Однако у этих машин не было ничего общего с настоящими мулами, да и движениями они скорее напоминали пауков, нежели мулов.

Святослав достал из седельной сумки дрон со всеми принадлежностями и побрел прочь, дав большой крюк, чтобы не подходить близко к последнему «мулу», груженному четырьмя длинными, изогнутыми, все еще окровавленными бивнями.

«Мулы» принадлежали Мюсене – только ради них его сюда и позвали. Планируя охотничью экспедицию, Дмитрий со товарищи думали, как и раньше, использовать квадроциклы. Но от квадриков много шума, и их легко выследить. Поэтому охотники разыскали и наняли Мюсену, механика и погонщика «мулов», а квадроциклы бросили за пределами заказника, в лиственничной роще, закидав ветвями и хвоей. Терминалы отключили и спрятали в экранирующие чехлы.

Машины Мюсены издавали не больше шума, чем живые мулы.

Однако с тишиной все равно было туго. Прислушиваясь к пьяному гоготу из палатки, Святослав гадал, далеко ли разносится этот звук и кто сейчас его слышит. Заповедник был огромный и находился вдали от населенных пунктов; никто из знакомых браконьеров никогда здесь не охотился, однако Святослав с опаской смотрел на небо, ожидая услышать в звездной тьме гул патрульного дрона. Таких ценных животных, как мамонты, не могли оставить без охраны. Наверняка здесь всюду стоят фотоловушки… или что похуже.

Но пока ничего такого им не попалось. Возможно, они все-таки уйдут отсюда незамеченными. Выберутся. До границы заказника, где их ждут квадроциклы, – три дня ходу. Оттуда, если погода не подведет, еще пара дней езды до заброшенной охотничьей хижины и припаркованного рядом старого «уазика». Погрузить бивни, отвезти их скупщику – сумма, по слухам, выйдет невероятная. Спрос огромен. Никто и никогда не видел бивней воссозданных мамонтов. Но покупатели уже есть, и они ждут.

На черном рынке цены на такие бивни просто заоблачные. Если дело выгорит, никому из них больше не придется проработать ни дня. Всем хватит на безбедную жизнь, причем не только в Москве, но и в далеких городах-легендах – Лондоне, Нью-Йорке, – откуда никто еще не возвращался. То были даже не города, а другие планеты, другие миры.

Но для начала надо выбраться. Оставить эту жизнь позади: затхлую вонь браконьерских палаток, чумазые лица пьяных охотников, сломанные руки-ноги, случайные огнестрельные ранения, смерти в ледяной воде…

Святославу было шестнадцать, и он уже много лет не видел ничего другого. До маминой смерти его жизнь проходила среди угрюмых городских коробок: тускло освещенный, заваленный мусором подъезд с облупленными стенами, морозные цветы на окнах спальни, ржавая детская площадка. А потом мать попала в больницу, она лежала на койке, хрупкая и тонкая, словно проваливалась в собственный скелет… словно ее кости втягивали и поглощали плоть.

Раньше отец редко бывал дома. Вваливался в дверь, неся шум и хаос, непременно привозил с собой приятелей и охотничьи трофеи: трупы убитых животных. Строил планы, смазывал винтовку. Не родитель, а миф. Ожидание, встреча, очередной отъезд.

Святославу было тринадцать, когда мать умерла. Как только ее положили в яму, выдолбленную в мерзлой земле, он стал ездить на охоту с отцом. Больше деваться ему было некуда.

Говорили, что отец – лучший охотник на тысячу километров, но Святослав видел лишь хаос, грязь и смерть. Чтобы охотиться, думал он, много ума не надо: берешь оружие, едешь в лес, ждешь. А потом убиваешь тех, кто оснащен хуже тебя.

Ждать просто, если уметь определять направление ветра и знать основы маскировки. Освоить эти навыки можно за один сезон. Единственное настоящее преимущество человека в лесу – это огнестрельное оружие, а стрелять из него – дело нехитрое, любой идиот научится. Большинство умеющих и есть идиоты. Святослав умел стрелять с раннего детства. Отец, изредка появляясь в их с мамой жизни, обязательно находил время, чтобы отвезти сына на стрельбище и сунуть ему в руки маленькую винтовку, из которой он сам когда-то палил по банкам. Для стрельбы, как и для ходьбы, требовалась только работа мышц.

Куда более сложная задача для охотника – сохранять трезвость и бдительность. Быть всегда начеку, убивая животных ради денег, и не сгинуть в бесконечной тайге, среди роящегося комарья, в трясине, тянущей с ног сапоги. По ночам спать, а не глушить водку и не бродить потом пьяным по лесу. Именно пьянство приводило к несчастным случаям и смертельным травмам.

Поначалу казалось, что пили браконьеры от скуки, но на самом деле – от омерзения. Пили, чтобы в хмельном мороке не замечать грязи, вони немытого тела и крови, чудовищности своих дел, бессмысленности и напрасности происходящего.

Все действительно было напрасно. Их часто грабили бандиты, такие же отчаявшиеся и опустившиеся люди, как они сами. Но они умудрялись потерять вырученное и без бандитов: становились жертвами мошеннических схем, проигрывали деньги в карты, отдавали любовницам, которые потом исчезали. А могли просто с перепоя выронить конверт с выручкой из кармана.

Ни один из браконьеров, рыщущих по тайге, или охотников за бивнями, что размывали гидропомпами вечную мерзлоту, не разбогател: все они рано умирали. Все ложились в землю несолоно хлебавши.

Или, быть может, отправлялись в Нижний мир, где царил Нга. Такое объяснение было ничем не хуже прочих.

Святослав надел гарнитуру, поднял в воздух дрон – крошечный прибор размером и весом с пчелу – и стал наблюдать через его камеры за собственным зеленым силуэтом на дисплее. «Мулов» тепловизор почти не видел, лишь на месте основных узлов виднелись бледные потеки тепла – пятна на фоне темной земли, чуть более яркие, чем трава. Траву Святослав все же различал, потому что она была немного теплее земли, а еще неподалеку от лагеря расползался ярко-изумрудными венами термальный источник, о существовании которого они не догадывались.

Где-то во мраке, на темно-зеленом экране этого прибора ложного зрения, покоились туши двух убитых ими мамонтов. Святослав хотел на них взглянуть, зная, что туши теперь едва различимы на фоне травы. Тепло покинуло их. С высоты дрона это было бы мирное и безмятежное зрелище. Они уже сливались со степью.

Возможно, если увидеть их такими – упокоенными, – эта картина сотрет из памяти воспоминания об убийстве: кошмарный трубный рев мамонтов, встающих на дыбы от боли, страх в глазах младшего, когда пуля за пулей входили в его тело и он неуклюже метался из стороны в сторону, не понимая, где враг, пока не рухнул без сил на колени.

Старший, более крупный, заметил охотника по имени Сергей и бросился на него, а тот побежал прочь, споткнулся и упал. Ему конец, подумал Святослав, но нет, Сергей с трудом поднялся, побежал и упал опять, как в сцене из фильма ужасов, когда персонаж убегает от монстра.

На помощь пришел отец Святослава: он вогнал крупнокалиберную пулю мамонту в глаз. Тот рухнул наземь в кровавой дымке, и в его предсмертном стоне был слышен гнев самой земли – ненависть к человеку во всех его проявлениях.

Святослав помогал отрезать бивни. Пока он рубил и пилил длинные изогнутые рога, внутри у него было тихо и пусто; никаких эмоций, полная отрешенность. Почти покой.

И лишь после, когда остальные оттаскивали бивни и приторачивали их к «мулам» толстыми ремнями, Святослав ушел за курган, уткнулся лицом в траву и зарыдал. Он плакал отчаянно, истошно, затыкая рот травой и землей, чтобы никто не услышал. Потом его начало трясти; тело казалось пустым и летучим.

Святослав закутался в пластипуховое одеяло, поднял дрон повыше и, описав большой круг, плавно спустил его к палатке. На зеленом дисплее та светилась, точно мешок с тлеющими углями; силуэты людей сияли внутри ярко-зелеными размытыми пятнами. Дрон замер на месте и прислушался.

– Да я ему не запрещаю бухать-то, – говорил Дмитрий. – Он сам не хочет! Ну и хорошо. Вам ли не знать, что это такое… Как начнешь, так и кончишь. Я своему сыну такого будущего не хочу. Пусть кончит как-нибудь иначе. И желательно – подальше отсюда.

– За тридевять земель, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, – сказал Мюсена.

Пьяный смех.

– Вроде того, ага. Смотрю, ты неплохо знаешь русские сказки, для ненца-то.

– У меня отец был русский. Такой же, как ты.

– Как я?

– Да. Надеялся, что сын унаследует от него только лучшее.

Последовала короткая пауза.

Кто-то сказал:

– Он прав, Митя. Все наши отцы одинаковы.

– Что ж, выпьем за отцов! Они хотели как лучше, а получилось как всегда.

Смех.

Святослав активировал в настройках режим автоматического возвращения, снял шлем и лег на землю. Не так уж и холодно – можно и здесь поспать. Все лучше, чем дышать чужим перегаром в палатке. Звезды ослепительно сияли над головой. Широкой пыльной дорогой тянулся по небу Млечный Путь. На траву неподалеку с тихим жужжанием опустился дрон.

Этот запах… Святослав закрыл лицо руками. Медный запах не исчезал, сколько ни мойся. Когда Святослав приезжал домой из охотничьих экспедиций, от него всегда разило кровью, сперва свежей, потом запекшейся и подтухшей. Горячий душ не помогал. Со временем запах выветривался, но даже по прошествии недель мог вернуться в самый неожиданный момент, например когда Святослав стоял в очереди на кассу или лежал, засыпая, у себя в кровати, – словно он хранился где-то внутри него и выделялся через поры.

– Это в последний раз! – произнес Святослав вслух. – Больше мне никогда не придется это делать.

Тут же на смену этой мысли пришла другая, прямо противоположная.

Ничего не выйдет. Они не получат своих денег. Их засекут.

Все браконьеры рано ложатся в могилу.

Уходят в Нижний мир, где царит Нга.

3

– Что я почувствую? – спросила Дамира женщину в белом халате, стоявшую за батареей из высоких терминалов; та вошла и сразу, не представившись, начала настраивать оборудование.

– Бывает по-разному. Кто-то вообще ничего не чувствует, другие утверждают, что процесс сканирования будит воспоминания о далеком прошлом. Как бы прочесывает память, поднимая их на поверхность. Перед глазами сцена за сценой проносится вся жизнь.

– Как перед смертью.

– Да. Есть такой предрассудок.

Дамира надеялась, что не увидит ничего.

Поначалу она не соглашалась на загрузку сознания. На ее терминал приходили уведомления о необходимости явиться в Институт, но она их игнорировала. Не для того она вернулась в Россию – не затем, чтобы принять участие в очередном институтском эксперименте.

Она приехала за помощью в войне против кенийских браконьеров. Да, для нее это была война. Она называла так свое дело в надежде привлечь к проблеме больше внимания. Была и другая причина: как и любая война, она существовала лишь для тех, с кем происходила, кого коснулась напрямую. Кому не посчастливилось оказаться в определенном времени и месте. Все остальные могли о войне не думать.

И не думали. В Москве жизнь шла своим чередом, будто ничего не происходило. Будто десятки тысяч слонов не гибли от рук браконьеров, а носороги не оказались на грани полного вымирания – выжили лишь выведенные в пробирке особи да обитатели зоопарков. Москвичи пили модный западный кофе, стоивший здесь втрое дороже, чем на Западе, и гуляли с пустыми лицами по мостовой Старого Арбата, поглощая бесконечные стримы по саморазвитию. Они были убеждены, что их это не коснется. Что другие люди решат проблему за них, а им думать о войне необязательно.

В то утро Дамира сама гуляла по Старому Арбату. Пыталась хоть недолго побыть нормальной – то есть не собой. Остановившись перед студией йоги, она какое-то время наблюдала за медленными движениями потных людей за стеклом, которые изредка меняли позы и потягивали неоправданно дорогой кофе.

Однако движения любителей йоги – плавные, уверенные и слаженные, помогающие им хоть на час оказаться в гармонии с миром и друг с другом, – напомнили ей неспешную грацию слонов. Слоны умирают прямо сейчас. Она стоит на Арбате, а они умирают прямо сейчас, их становится все меньше, и каждая слоновья смерть подобна дыре в ткани мира. Скоро они вымрут окончательно.

Дамира бросила в урну стаканчик с недопитым кофе, мысленно укоряя себя за расточительство. Но ровно такое же расточительство – вливать его в себя.

Несколько минут спустя поступил голосовой вызов:

– Рано или поздно тебе придется явиться.

Звонила Елена. Они с Дамирой учились вместе в аспирантуре. Теперь та работала в Институте, не имея, впрочем, никакого отношения к проекту «Банк сознаний». Над чем же она работала в последнее время? Дамира не знала.

– Это они тебя подбили позвонить?

– Нет. Я увидела твое имя в списке и поняла, что ты не захочешь приезжать. Но выхода нет. Иначе твой паспорт занесут в базу. Дума приняла закон. Тебя могут лишить гранта, могут… Да что угодно! Даже посадить. И тогда ты все равно пройдешь процедуру. Поэтому не тяни и приезжай.

– Я подумаю.

– Серьезно. Тебя не выпустят из страны. Видела вчера твой эфир, где ты рассказывала про происходящее в Кении. Нельзя из-за пустяка ставить под угрозу такое важное дело.

– А тебя уже загрузили?

– Шутишь? В «Банк сознаний» загружают только гениев и героев. Экспертов в своих областях – таких как ты. «Национальное интеллектуальное достояние» – вроде так это называют. Те, кто просиживает штаны в лабораториях, заставляя дрозофил светиться в темноте, достоянием не считаются. Нас воскрешать из мертвых никто не захочет.

– А предусмотрен какой-нибудь… наркоз?

– Нет, – ответила женщина в белом халате. – Вы должны быть в сознании. Но это не больно. И от вас совершенно ничего не требуется. Не пытайтесь сосредоточиться, просто успокойтесь и расслабьтесь. Скорее всего, вы вообще ничего не почувствуете, как и большинство. Кто-то потом рассказывает, что ощущал легкое приятное покалывание или щекотание…

– Или видел прошлое.

– Да. Но воспоминания у таких людей были по большей части приятные. Кстати, я смотрела ваш эфир – ужас, бедные слоны. Вы правы, что пытаетесь открыть людям глаза. Вы невероятно смелая! Так отважно бросаете вызов международным картелям…

Вот только люди не желали смотреть и слушать. И Дамире иногда казалось, что пора заканчивать. Но ею двигала не смелость, а любовь. Отчаянная любовь, не позволявшая ей сидеть сложа руки.

– Когда начнете?

– Уже. Чувствуете что-нибудь?

Нет, Дамира ничего не чувствовала. И вдруг увидела – со всей ясностью, почти воочию – плюшевого слона. Он лежал на боку, будто его уронили на стол. Поверхность стола превратилась в потертый линолеум.

Ее первый в жизни слон.

Подарок дяди Тимура, который работал вахтовым методом на нефтяном месторождении Тимано-Печорского бассейна.

Тимур был старшим братом ее матери. Любимый дядюшка, из-за постоянных отлучек окруженный ореолом таинственности. Весь месяц Дамира терпеливо ждала его возвращения. Вскакивала каждый раз, когда кто-нибудь стучал в дверь их маленького бревенчатого домика в Татарской слободе Томска: дядя Тимур приехал! Увидев, что это не он, она разочарованно вздыхала и убегала от гостя в свою комнату.

С каждой вахты он привозил ей подарки и однажды привез этого слона. Увидев, как Дамира обрадовалась плюшевому слоненку, дядя Тимур стал всякий раз дарить ей что-нибудь связанное с этими животными: сначала мягкие игрушки, потом детские книжки, например «Приключения Бабара» в русском переводе. А позже, когда Дамира подросла, книги о настоящих слонах.

Удивительно, как жизнь человека формируется из таких вот незначительных событий. Как один-единственный взрослый может случайно определить судьбу маленькой девочки, подарив ей сущую безделицу, даже не догадываясь, какие двери и возможности та перед ней откроет. Допустим, первого плюшевого слона Дамира получила по чистой случайности – дядя просто купил последнюю игрушку с полки или первое, что попалось на глаза. Позже это стало для него своего рода игрой: находить что-нибудь на слоновью тему для малышки, которая всегда с нетерпением дожидалась его приезда.

Своих детей у Тимура не было. Полжизни он работал на месторождении и жил в бараках на Севере вместе с такими же рабочими, как он. Другую половину проводил в своей квартире, где за все эти годы Дамира с мамой побывали лишь однажды – в тот день, когда Тимура убили.

Дамире было двенадцать. Они приехали со слесарем, получив пачку проштампованных разрешений на вскрытие замка, и минут пять стояли в холодном подъезде, пока слесарь, многоэтажно матерясь, возился с дверью. Наконец открыли.

Внутри не оказалось ничего. Нет, не совсем так: вещи-то были – мебель, одежда, банка соленых огурцов в холодильнике. Сувенирный магнит с Камчатки, картина с изображением гор на стене, потрепанный кожаный портфель со всеми документами, какие нужны человеку, чтобы существовать на свете.

Но Дамире запомнилось, что там не было ничего. Стояла духота, как в пустующих квартирах с центральным отоплением, где некому время от времени открывать форточку, чтобы регулировать температуру. Квартира ждала возвращения хозяина, однако в ее обстановке не было ничего, что отражало бы характер Тимура или могло принадлежать именно ему – тому, кто раз в месяц исправно покупал «слоновьи» подарки любимой племяннице. Получалось, что в этом нехитром повторяющемся действии – ежемесячном подношении маленьких подарков – и был весь Тимур.

– О нем некому было позаботиться, – сказала мама Дамиры, проведя пальцем по слою пыли на холодильнике. – Всем нужен такой человек.

Она вспомнила, как Тимур сидел на краю ее кровати. Мама ушла по магазинам, оставив ее на пару часов с Тимуром. В окно спальни лился вечерний свет – розовый, с лососевым отливом. Дядя перевернул страницу, откашлялся и начал читать: «Это только теперь, милый мой мальчик, у Слона есть хобот. А прежде, давным-давно, никакого хобота не было у Слона. Был только нос, вроде как лепешка, черненький и величиною с башмак. Этот нос болтался во все стороны, но все же никуда не годился: разве можно таким носом поднять что-нибудь с земли? Но вот в то самое время, давным-давно, жил один такой Слон, или, лучше сказать, малышка Слоненок, которая была страшно любопытна и кого, бывало, ни увидит, ко всем пристает с расспросами…»[1]

Лишь много лет спустя Дамира узнала, что в рассказе речь идет о слоненке-мальчике, которого дядя нарочно поменял на девочку. Для нее.

Потому что я и есть та малышка Слоненок.

Дамира в темноте грузно переступила с ноги на ногу. Она обернулась и обвела взглядом остальных, выстроившихся в ряд за ее громадной спиной. Ближе всех стояла, понуро опустив голову, Кара. Она то и дело прикасалась хоботом к нёбу. Вспоминала Койона. Запах своего сына. Дамира не раз видела этот жест, да и ей самой – ее новому «я» в теле мамонта – он был хорошо знаком. Если на кончике хобота сохранялся хотя бы намек на какой-то запах, одно прикосновение им к органу Якобсона на нёбе будило ярчайшие воспоминания. Орган был порталом в лабиринты ассоциаций. Перед глазами возникали образы прошлого – примерно так же запахи воздействуют и на человеческую память, только у мамонтов образы получались в сотни раз ярче и подробнее. Они казались почти материальными, имели вес. По этим дорогам, ведшим в другие времена, можно было забрести в далекое прошлое – такое же подлинное и материальное, как настоящее, – стоило лишь прикоснуться кончиком хобота к нёбу. Запах горячей травы – лето – солнце – солнечные ожоги – койка в летнем лагере – пальцы в пятнах черничного сока – юные пальцы запутались в волосах у нее на затылке. Вода, подернутая ряской, – мостки на деревенском озере – глухие удары одной моторки о другую – весла в руках – выход на глиссер – волдыри на перепонке между большим и указательным пальцами.

Руки, которых нет. Тело, которого нет. Воспоминания из другой жизни. Из жизни Дамиры, которой больше нет.

Последнее воспоминание из той жизни, что оборвалась больше полувека назад: она сидит в удобном кресле, в стенах белой лаборатории, по всему телу – приятный дремотный гул. Впервые за очень долгое время она не думает о войне. Она просто здесь, среди своих воспоминаний о прошлом. О детстве, о студенческих годах. Ванилин старых библиотек, хранящих книги, которые никто никогда не сканировал и не переносил на цифровые носители. Древесный дым и морозные зимы в Томске.

– Как самочувствие? – спросила женщина в белом халате.

– Все хорошо.

– Отлично. Осталось совсем чуть-чуть.

Дамира взглянула на свой терминал, лежавший на столе. На экране блокировки маячило сообщение:

Возвращайся скорей. Вагамунду убили.

Дамира погладила хоботом свои ноги: там, на шерсти, еще держался запах кровавого следа и предсмертных мук Койона и Йекената. Затем пошла вдоль выстроившихся в ряд матриархов, прикасаясь хоботом к их губам. Они начали уставать. Это плохо. Сейчас нельзя терять бдительность. Когда она поднесла запах смерти к мордам и мягким податливым губам мамонтов, те сразу вскинулись, забыв об усталости, и гневно захлопали ушами. Замотали головами в ужасе.

Вот и хорошо.

Дойдя до конца ряда, она развернулась и побежала, набирая скорость. Она не трубила, как обычно в таких случаях. Она бежала бесшумно, насколько это возможно для зверя ее размеров, слегка покачивая бивнями из стороны в сторону в такт своим убыстряющимся шагам, подаваясь вперед, чтобы их вес тянул ее вниз по склону, к цели.

Остальные последовали ее примеру и теперь тоже бежали, стараясь не отставать от нее – старшего матриарха племени.

4

Занавески были из красного бархата. Мягкие, туго набитые сиденья обтянуты тканью того же цвета. На стенах панели из отполированной древесины грецкого ореха, в которых отражался теплый свет латунных светильников. Паркет на полу, устланном азербайджанскими, туркменскими и персидскими коврами. Под настольной лампой лежал круг теплого света, а в нем, на белой ажурной салфетке, – книга в зеленом кожаном переплете. На свету поблескивало оттиснутое золотом название: «Путешествие в страну мамонтов. Ваш путеводитель по миру ледникового периода».

Предполагалось, что обстановка должна напоминать пассажирам старинные железнодорожные купе класса люкс – Транссибирского экспресса, быть может. Воображение охотно подсовывало картинку: сидишь у окна, а мимо плывут бесконечные российские леса, и стук колес навевает дремоту…

Но нет. Салон трясло и качало, как корабль в бурю. Из-за деревянных панелей доносились странные стоны и громыхание. Под бухарскими коврами и паркетом ревел двигатель. Салон кренился из стороны в сторону, пол вздымался и опадал, и у пассажиров возникало ощущение, что они скорее пережидали шторм в открытом море, нежели ехали на поезде.

Владимир вышел из уборной, цепляясь за дверные косяки, и выждал немного, прежде чем плюхнуться на свое сиденье. Дверь в уборную за его спиной распахнулась и тут же с грохотом захлопнулась, отчего задрожало янтарное стекло в ее окошке.

В уборной Владимир помыл руки и ополоснул лицо, и теперь от него разило старомодным цветочным мылом и блевотиной. Запах такой, словно его только что вырвало в чей-то розарий.

– Какое отношение девятнадцатый век имеет к ледниковому периоду, мать вашу?

Энтони, друг Владимира, взглянул на него через столик.

– Не надо так на меня смотреть, Энт.

– Да никак я на тебя не смотрю. Я просто смотрю.

– Честное слово, я стараюсь. Ей-богу…

– У тебя морская болезнь, – сказал Энтони.

– Да ладно?! – переспросил Владимир. – Вот уж не думал, что меня укачает посреди тайги!

– Строго говоря, это не тайга. Мы некоторое время поднимались в гору и теперь вот-вот выедем на плато.

– Куда-куда?

– На плато, – повторил Энтони, – где находится арктическая степь, или тундростепь. Поросшая травой равнина в самом сердце заказника. Смотрю, ты не учил матчасть, Вова.

Энтони раздернул красные занавески. В салоне горел свет, а за окном стояла безлунная ночь, поэтому он ничего не увидел, кроме собственного отражения в стекле да двух пар болтающихся чуть в стороне огней таких же «Бурлаков».

– Что ж, – сказал Владимир, – дороги в этом твоем заказнике просто ужасные.

– Здесь нет дорог, – отозвался Энтони. – Поэтому нам и нужны эти махины с колесами в рост человека и шинами низкого давления. Больше здесь ни на чем не проехать.

– А ты, конечно, перед поездкой успел посмотреть про них с десяток видосов.

– Около сотни, пожалуй. К твоему сведению, это еще и амфибии.

– Сразу чувствуется. Я сам вот-вот отращу себе жабры.

Энтони опять смерил его взглядом.

– Знаю я этот твой взгляд. Знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал Владимир. – Это же земля моих предков. Я должен слышать ее зов, ощущать связь с родными местами. Сердце должно щемить от чувств, ведь я возвращаюсь к истокам!.. Слушай, мне правда стыдно, что я ничего подобного не испытываю. Мне бы хотелось, честно! Когда мы гуляли по Красной площади, я прямо заставлял себя почувствовать эту связь… Этот фриссон, чтоб мурашки по коже! Увы. Да и с какой стати я должен был расчувствоваться? Блажь это все. Магическое мышление. Я никогда здесь не бывал, Энт, я родился в Лондоне. А мои бабушка с дедушкой бежали из Москвы. Их вынудили. Кем, бишь, их заклеймили… Иноагентами. За что? За работу в западном благотворительном фонде, который помогал детям проводить операции по исправлению заячьей губы! Серьезно? Они заячью губу лечили! Хороши мятежники! Дурдом какой-то. У Великобритании здесь даже посольства нет – сколько уже лет? Двадцать?

– Двадцать пять.

– Четверть века! Это больше половины моей жизни, Энт.

– Я только хотел…

– Слушай. – Владимир потянулся через стол и хлопнул Энтони по предплечью. – Все нормально. Я понимаю, как это для тебя важно. Интересный опыт. Приключение. Я уж молчу о том, сколько ты вбухал…

– Дело не в деньгах.

– Да, но все же глупо тратить такую уйму денег, чтобы потом всю поездку хандрить и обниматься с унитазом. И я хочу, чтобы ты знал: я не хандрю. Просто мне здесь странно. В Москве, особенно на экскурсиях, на нас все как на инопланетян смотрели. Одна половина с ненавистью, другая – с ужасом. Будто мы какой-то ядовитый газ испускаем. И я действительно вспоминал бабушку с дедушкой! Почувствовал связь… Готов поручиться, именно так они и выглядели, пока не уехали. Как эти люди. Дед даже вспоминать о России отказывался. Стоило кому-то поднять эту тему, он вставал и выходил за дверь.

– Приезд сюда наверняка разбудил немало воспоминаний.

– Да, но не моих. Такое чувство, что это их воспоминания. В Москве мне казалось, что я тревожу чужую могилу. Здесь получше.

– Почему?

– Потому что они были горожанами. Москвичами. Они никогда не бывали в такой глуши. В детстве, когда голова у меня еще была забита всякими глупыми фантазиями про купола, колокола и катание в санях на буланых конях, я однажды спросил деда, видел ли он когда-нибудь живого медведя. Знаешь, что он ответил? «Единственные медведи, которых я видел, носили дорогие, шитые на заказ костюмы с Сэвил-роу, где один галстук стоит больше, чем твоя жизнь. И те медведи, поверь, куда опасней любого лесного зверя».

– Вот это человек! Жаль, я не успел с ним познакомиться.

– А я рад, что его уже нет, Энт. Он пришел бы в бешенство, если бы узнал, что ты потащил меня сюда.

«Бурлак» резко остановился. Они выехали на равнину.

– Я слышал, дела скоро пойдут на лад, – сказал Энтони. – Новый президент затеял большие реформы.

Во тьме за раздернутыми занавесками мигали фары «Бурлаков». Сквозь толстое закаленное стекло доносилась русская речь. В лужах света от фар степная трава казалась серой и металлической, словно ее нацарапали на поверхности земли гравировальной иглой.

Где-то рядом должны быть мамонты. Настоящие, дикие, вновь ставшие частью этой природы.

– Да ты что? – переспросил Владимир. – Реформы, говоришь? А я слышал, что никакой он не новый, а очень даже старый президент. Мол, пока старика еще не хватил маразм, его сознание успели оцифровать, а потом поместили в новое тело. Выращенное правительством в… пробирке или вроде того.

– Ну и ересь, Вова. Где ты набрался этой чуши?

– Нет, ты скажи, откуда этот президент взялся? Раньше никто о нем ничего не знал. Народ глазом моргнуть не успел, а он уже сидит у руля и заправляет одной из самых могущественных держав мира.

Снаружи два других «Бурлака» встали напротив их вездехода, образовав подобие греческой «дельты». Заняли круговую оборону. Энтони представил, как темноту расчертят дуги горящих стрел, и засмеялся.

– Смешно тебе! – сказал Владимир. – А ты как-нибудь присмотрись, он же вылитая восковая фигура из Музея мадам Тюссо! Только ходить и говорить умеет.

– В наше время они, кстати, и так это умеют. Да и старый президент тоже на восковую фигуру смахивал.

– Вот именно!

– Вова, да все политики мира так выглядят. У тебя паранойя. С кем ты общаешься, пока я езжу по командировкам?

– Энт… Тут за окнами мамонты гуляют. Живые, настоящие! И бог его знает кто еще. Мы живем в мире, где возможно все!

Они замолчали, услышав, что по лестнице их «Бурлака» кто-то поднимается. Затем дверь в салон открылась.

На человеке, стоявшем в двери, была норвежская охотничья куртка. Шапку он не надел, хотя ночной воздух, ворвавшийся вместе с ним в салон, был лишь на пару градусов выше нуля.

– Добрый вечер, господа! Я – доктор Алмаз Асланов, владелец этого заказника. Очень рад, что вы решили побывать у меня в гостях.

5

Дамира никогда не забудет свое пробуждение. Ужас тех минут. Она пришла в себя, но была не в силах ни пошевелиться, ни заговорить, ни открыть глаза. Чем-то это напоминало сонный паралич, который она испытывала всего дважды в жизни – один раз у себя дома, в Томске, когда была еще маленькой, а другой уже в студенческие годы, когда училась в Санкт-Петербурге, – но это было гораздо хуже. Она не могла даже определить, где у нее глаза, руки, прочие части тела. Где она? Когда она? Что произошло? Почему здесь так темно?

– Доктор Дамира Хисматуллина?

Голос был незнакомый. Она попыталась ответить, но так и не смогла взять под контроль мышцы, отвечающие за говорение. Даже обнаружить их не смогла. Мышц просто не было.

– Ваш коннектом уже включен, но функционирует всего несколько секунд. Первое время будет много неразберихи.

Другой голос. Вот только никаких голосов она не слышала, – казалось, слова фиксировались ее разумом, словно кто-то их там писал. А слуховых ощущений не было. Слова просто возникали сами собой в ее сознании, в пустоте, что ее окружала. Нет, «окружала» – плохое слово. В этой пустоте, которой она теперь была.

Я здесь, подумала она.

– Отлично, – сказал второй голос. – Уже реагирует на речь.

– Слава богу, – отозвался первый голос. – Дамира, меня зовут доктор Алмаз Асланов. Вас хорошо слышно, значит, мы уже можем общаться. От вас требуется только сформулировать мысль, облечь ее в слова. Подумать ее.

– Так? – На этот раз ей показалось, что она услышала собственный голос, похожий на доносящееся сквозь помехи эхо в динамике терминала.

– Да. Так. Знаю, что вы сейчас в замешательстве. И от того, что я вам сейчас скажу, легче не станет. Но времени у нас мало, и мне нужно, чтобы вы приняли решение. Сразу скажу, что это будет одно из самых важных и непростых решений в вашей жизни. Принимать его придется быстро. Я постараюсь предоставить вам как можно больше информации, а затем на некоторое время оставлю вас, чтобы вы могли все обдумать. Мы согласимся с любым вашим решением. Мы ни к чему не будем вас принуждать и можем только просить. Но имейте в виду: от того, какой выбор вы сделаете здесь и сейчас, зависит много жизней. Все ли вам понятно?

– «Здесь и сейчас» – это где и когда?

– Хороший вопрос. Пожалуй, начну издалека, с самого начала.

– Стоит ли? – вмешался второй голос. – Мы выяснили, что иногда такие разговоры приводят к… нежелательным последствиям.

– Я не хочу строить наши отношения на лжи. Да, ей будет трудно все принять, но впереди трудностей и невзгод еще больше.

– Я должна знать, – сказала Дамира. Опять этот голос – роботизированный, цифровой, лишенный эмоций. – Если со мной что-то случилось, если я парализована или… Не важно, я хочу знать!

– Понимаю, – отозвался доктор Асланов. – Я много о вас читал и убежден, что иначе и не могло быть. Вы прожили невероятную жизнь, столько сделали для спасения диких слонов в Африке, так храбро бросали вызов браконьерам, международным картелям и властям. Никто не боролся за их спасение с такой самоотдачей и отвагой, как вы.

– Очень многие боролись за их спасение с такой же самоотдачей и отвагой, как я. Тысячи людей. – Муса, Вагамунда…

– Что это за слова? – спросил доктор Асланов.

– Похоже на имена.

Значит, все мысли здесь на виду. Не важно, говоришь ты их или думаешь.

Дамира услышала, как роботизированный голос – ее голос – произнес:

– Значит, все мысли здесь на виду. Нет разницы, говоришь ты их или думаешь. – Она продолжала: – Муса. Вагамунда. Это только два имени, два человека. Мои ближайшие друзья в Кении. Но борцов было гораздо больше. Просто я оказалась единственной из «ваших». Из тех, кто был похож на вас и говорил по-русски.

Возвращайся скорей. Вагамунду убили.

Ее захлестнула паника. Странно: никаких телесных ощущений, связанных с паникой, она не испытывала, но мысли вдруг разлетелись вдребезги, словно на них обрушилась мощная волна.

– Расскажите, что со мной произошло.

– Доктор Дамира Хисматуллина, вас убили.

– То есть ранили? Я в больнице?

– Нет. Вас убили. Браконьеры напали на ваш лагерь и перебили всех, кто там был, – семь человек. Остальных просто застрелили, а вашу смерть превратили в показательную казнь. Тело изрубили на куски, а голову отправили президенту, чтобы его припугнуть. Чтобы он перестал бороться с браконьерством. Но не тут-то было. Он выступил в ООН с пылкой речью, сделав из вас святую мученицу, символ непримиримой борьбы. Однако он ненадолго вас пережил. Спустя полгода его тоже убили.

– Как такое возможно? Я только что была в Москве… Даже не успела вернуться в Кению…

– Ваша память – память этой версии вашего сознания – обрывается здесь, в Москве. На том дне, когда ваш коннектом загрузили в цифровое хранилище.

– Бред какой-то.

Опять паника и опять не сердцебиение и жар, а полная растерянность, мысленный разброд. Словно в воду кинули булыжник.

– Понимаю вас. Но попробуйте сосредоточиться и подумать. Вы поймете, что все обстоит именно так. Каково ваше последнее воспоминание?

Возвращайся скорей. Вагамунду убили.

– Я получила сообщение на терминал. Сообщение о смерти моего друга. А потом… помню… я попыталась встать, но лаборант попросила меня сесть обратно. Сказала, что уже почти все – осталось тридцать секунд. Я с трудом высидела эти секунды. Потом она вышла из-за стойки и… На этом все. Больше ничего не помню.

– Да. Загрузка вашего коннектома в цифровое хранилище произошла примерно за год до того, как вас убили.

– И когда же вы решили меня вернуть? Если не ошибаюсь, вы говорили, что президент был убит через полгода после моей смерти.

– Верно. Все эти события произошли больше века назад. Доктор, мы решили вернуть вас, потому что вы – необыкновенный человек. Вы не только были ведущим экспертом своего времени в области поведения слонов… Вы еще и единственная, кто помнит, как слоны жили в дикой природе. Других таких человеческих сознаний не сохранилось. Только вы обладаете этими сведениями. У нас осталось несколько слонов в зоопарках и исследовательских центрах, но все они родились в неволе и воспитаны людьми. Это совсем другое.

– Мы проиграли. Я проиграла.

– Вы сделали все, что было в ваших силах. Вы принесли себя в жертву. Но да – мы проиграли. Человечество не смогло уберечь слона от вымирания, и примерно через десять лет после вашей смерти они полностью исчезли в дикой природе. Азиатский слон пережил своего африканского собрата на несколько лет. Вскоре вооруженные браконьеры, пытаясь добраться до последних особей, начали нападать и на зоопарки. Те слоны, что уцелели, живут сейчас на режимных объектах под надежной охраной. Представляю, какой это шок для вас – узнать, что их больше нет.

– Нет. Я понимала, к чему все идет. Знала, что нам не под силу это остановить. Воочию видела это будущее. Невозможно искоренить людскую жадность, из-за которой они гибли. – Произнося эти слова, Дамира поймала себя на лжи. Нет, она все же надеялась, что им каким-то чудом удастся победить браконьеров. Она всегда в это верила. От нахлынувшего горя ее мысли начали раздваиваться, разваливаться на куски, и она с трудом складывала их в связное целое.

– Вы знали, но продолжали бороться.

– А что нам оставалось?

– Вот поэтому вы нам и нужны, доктор.

– Нужна? – Странно было это произносить, но других слов Дамира не нашла. – Что я могу для вас сделать? Я умерла!

– В ваших силах спасти моих мамонтов. Мы сделали, что могли. Сумели восстановить их генетический код, насколько это было возможно, а остальное склеили и реконструировали – все различия между их ДНК и ДНК слонов, все различия, появившиеся в генах за шесть с лишним миллионов лет с тех пор, как они отделились от эволюционной ветви азиатского слона. Мы секвенировали фрагмент за фрагментом, используя обнаруженные в мумифицированных особях образцы ДНК, и когда этот огромный пазл был собран, самки азиатского слона – суррогатные матери – произвели на свет первых детенышей. Всего этого ученым удалось добиться до того, как я присоединился к проекту, а большая часть самой сложной работы была проделана еще до моего рождения. Однако секвенирование ДНК и появление первых мамонтят оказались лишь первыми шагами на этом пути. Мы не хотели, чтобы мамонты жили в зоопарках, чтобы на них глазели зеваки. Мы хотели вернуть их в естественную среду обитания. И не просто отдельных особей, а целый вид. Мы расчистили для них территорию и создали на последней сохранившейся арктической степи природный заказник – место, где они смогут жить на воле, восстанавливаться как вид и своим присутствием восстанавливать, если получится, исчезнувшую экосистему.

– Лучше бы вернули моих слонов.

– Понимаю вашу точку зрения, – не стал спорить доктор Асланов. – Тут есть одна загвоздка: ваших слонов некуда было бы поместить. Их мир до сих пор небезопасен. А в Сибири мы смогли создать идеальные условия для жизни и роста мамонтов. Шанс на новую жизнь для целого вида. И если нам удастся решить эту задачу – возродить вымерший вид, – тогда, быть может, мы сумеем вернуть в саванны и слонов. Мы близки к цели: на данный момент у нас уже есть небольшая популяция мамонтов. Мы вырастили в неволе не одну особь, а несколько десятков. Использованы различные варианты ДНК. И у нас есть охраняемое место, где они смогут жить на воле. Этой работе я посвятил всю жизнь – и не только я, несколько поколений ученых. Но, как только мы их выпустили, они начали умирать. Скитались в степи поодиночке, отказывались сбиваться в стада. Наносили себе увечья без всякой на то необходимости. За три сезона мы потеряли тринадцать особей. Не появилось на свет ни одного детеныша.

– Почему? Что пошло не так?

– Я уже говорил, ваш разум – единственный сохранившийся разум человека, который жил и работал с дикими слонами. Это правда. Но мне следовало выразиться иначе. Ваш разум – единственный разум на планете, безотносительно вида, знакомый с культурой слонов. Последний дикий слон умер в Африке полвека тому назад. Наши суррогатные матери выросли в неволе, как и все слоны, которых они знают. Слоновья культура на нашей планете полностью утрачена. Она сохранилась лишь в одном месте: в вашем сознании. А именно их культура ближе всего к культуре диких мамонтов, исчезнувших с лица Земли больше восьми тысяч лет назад.

– Мамонты не вымерли. Их истребили люди. Как и практически всех остальных представителей сохранившейся мегафауны.

– Существуют теории, что в этом виновато потепление. Изменения в экосистеме.

– Однако остальные периоды потепления оказались им нипочем. Численность уменьшалась, но они выживали в рефугиумах. И лишь в наше время они исчезли полностью. Почему? Что изменилось? Это ни для кого не секрет. Появились мы. Мы их истребили. И гигантских бобров размером с медведей, и западную лошадь, и западного верблюда. И гигантского ленивца. И короткомордого медведя. И моа. Перечислять можно долго…

Гнев оказался похож на панику: мысли опять рассыпались. Нарушился их порядок, изменился вес. По сознанию побежала рябь, мешавшая мыслить логически.

– Вероятно, вы правы.

– Я совершенно точно права.

– Теперь у вас появился шанс их воскресить. Исполины вернутся в наш мир – в том числе благодаря вам.

– Вернуться-то они, может, и вернутся, но надолго ли? Вы решаете не ту проблему. Главная загвоздка не в том, как возродить вымершие виды, а в том, как искоренить самый древний порок, который старше колеса. Людскую жадность.

Она услышала эхо своего голоса. Цифровой треск в комнате – той комнате, где стоял доктор Асланов.

Комната находилась в реальном мире. Она была материальна. Занимала физическое пространство. Как хорошо было бы сейчас подвигаться в этом пространстве – ощутить собственные соединительные ткани. Встать, поднять руку. Увидеть. Ожить.

– Расскажите о своих целях. Чего вы от меня хотите?

– Мы хотим сделать вас матриархом. Поместить ваше сознание в тело мамонта. Вы станете их лидером, возглавите стадо. Научите их быть мамонтами. Под вашим предводительством они размножатся и возродятся как вид.

Она вломилась в палатку, принялась бить ногами, с размаху обрушивать удары на всех и вся. Она чувствовала, как давит их – как тела лопаются под ее громадным весом, как хрустят кости, как рвутся хлипкие мешочки, в которых содержится их суть. Слышала крики крошечных, хрупких людей.

Затем она отошла, и за дело взялись остальные. Палатка к тому времени превратилась в бесформенный мешок на земле, все стойки были сломаны. Кара топтала его, вновь и вновь поднимая и опуская ноги. Затем подхватила палатку бивнями и потащила по земле. Тогда по ней прошелся третий мамонт. Перевернул и растоптал опять. Затем четвертый и пятый, и так до тех пор, пока палатка не превратилась в кровавое пятно – даже не в груду, а в лужу почти вровень с землей.

Потом дело дошло до роботов-«мулов». Она погладила хоботом притороченные к «мулу» бивни. Бивни Койона, бивни Йекената. Толкнула их, и неживой «мул» опрокинулся навзничь. К Каре приблизилась Темене. Она тоже потрогала бивни, сунула кончик хобота в рот, затем, утробно рокоча, погладила морду Кары.

Подошли остальные. Они принялись гладить Кару хоботами по бокам, морде и ушам, трогать ее ногами. Мамонтята тянулись к ней, хватались за шерсть, трогали ее морду розовыми кончиками хоботов. Рокот волнами прокатывался по стаду из стороны в сторону. Почва под ногами Дамиры вибрировала от этого звука, продирающего до самых костей. Звуки стада звенели и в воздухе, и в земле. Сейсмические волны входили в нее сквозь стопы и по костям передавались к ушам, поэтому она не только слышала свое стадо – она чувствовала, как этот звук проходит сквозь ее тело, отдаваясь в крови, скелете и мышцах.

Чувство единения. Дамира тоже шагнула в круг. Он раздвинулся, чтобы вместить ее, принял ее и трансформировался. Она подняла хобот и погладила Кару по морде, вместе с остальными пробуя на вкус ее горе.

Когда она развернулась и пошла прочь, они последовали за ней. Кара задержалась, вновь и вновь вдыхая запах Койона, мысленно воскрешая в памяти его образ. Но ненадолго: даже ей не терпелось уйти подальше от этого места, пропахшего смертью, раздавленными, разорванными телами людей и вонью, которую те носили в себе.

6

Было слишком холодно, и Святослав не мог больше прятаться. Не мог лежать неподвижно. Закутавшись в пластипуховое одеяло, он пополз вниз по склону.

Когда на лагерь напали, он спал на вершине небольшой возвышенности метрах в ста от палатки. Он выбрал местечко поровней и посуше и задремал, глядя на звезды. Их было так много на темном небе, не засвеченном ни городскими огнями, ни луной, что Святослав легко мог вообразить между ними торговые пути – навигационную паутину, сплетенную внеземными цивилизациями. Вспомнилась увиденная им однажды древняя карта торговых путей через Средиземное море. Берега на этой карте были прорисованы без подробностей, основное внимание уделялось крупным торговым портам, соединенным тонкими линиями. Карта не морская, не топографическая – карта связей. Ее-то и увидел Святослав в звездах над головой. Если будет достаточно цивилизаций, энергии и технологий, можно создать паутину жизни, которая покроет даже межзвездные пространства.

Такие мысли посещали Святослава, когда он оставался один. Об этих мыслях он никому никогда не рассказывал. В представлении отца дрон, которым управлял Святослав, был всего лишь игрушкой. Однако для Святослава он значил гораздо больше. С его помощью он мог выйти за пределы собственного тела. Посмотреть на мир сверху, под непривычным углом. Увидеть себя и остальных теми, кем они были в действительности – мельчайшими песчинками на просторах огромного мира, который сам оставался лишь точкой на просторах Вселенной.

Для его отца Сибирь и была целым миром, к другим он не стремился. В этом краю всего хватало, всего было вдоволь, и мало кто знал его так же хорошо, как он. Уезжать отсюда он и не думал, ему хотелось освоить эти земли, подчинить их себе и использовать. Для Святослава же эти просторы были лишь точкой на карте, периферийным узлом в обширной сети связей. Если освоить технологии, можно побывать и в других местах. Новые навыки представлялись ему лучами, устремленными наружу. Лучи эти превращались в отрезки, стоило лишь понять, куда они ведут. К другим точкам. К университету в другой стране, например. И этот университет тоже был точкой, находившейся поближе к центру сети, – точкой, откуда Святославу откроется вид на другие сегменты карты, на другие соединения. И тогда он сможет увидеть свое место в этой сети возможностей. Сможет двигаться по ней. Уйти отсюда, выбраться во внешний мир.

Его мать была учительницей географии в средней школе. Сколько он себя помнил, она всегда приносила домой карты и показывала ему мир, доступный и в то же время безграничный: если что-то нанесено на карту, значит, оно существует. Значит, туда можно попасть.

Карта была одним из первых детских воспоминаний Святослава. Он помнил, как сидел у мамы на коленях в маленькой кухне. Был вечер, за окном валил снег. Он видел хлопья, когда те подлетали ближе к окну или когда порыв ветра швырял их в стекло. А еще снег было видно в ореолах света вокруг уличных фонарей – солнечные системы, вращающиеся во тьме. Мама обняла его рукой и что-то тихо напевала себе под нос. На столе лежали тетрадь, синяя шариковая ручка и книга, открытая на развороте с картой. Мама ненадолго прекратила писать и указала на маленькую точку – остров рядом с итальянским «сапогом».

– Это Сицилия. Когда-нибудь мы можем там побывать. – Она передвинула палец. – Или можно поехать сюда. Этот остров называется Корсика.

– Корсика.

– Правильно.

– А как туда попасть?

– Сперва надо долго ехать на поезде, потом сесть на самолет, а потом, наверное, на корабль. Есть много способов.

– Когда поедем?

– Когда сами решим.

Святослав боялся потерять это воспоминание. Он часто к нему возвращался, как человек, который постоянно хлопает себя по карманам, проверяя, на месте ли ключи. Слишком много уже потеряно. Святослав назвал это воспоминание «Корсикой» и поместил его в особую комнатку у себя в голове. Там были и другие воспоминания, часто связанные с картами или разговорами о картах, под названиями «Астрахань», «Колхида», «Вахан», «Гондвана», «Ашхабад», «Киклады», «Алкебулан», «Фивы»…

Святослав знал, что большинство его детских воспоминаний безвозвратно утрачено. Запоминается лишь самое яркое, необычное. Но его дни мало чем отличались друг от друга. Они были подобны водной глади – ровной, лишенной ориентиров и слишком подвижной, чтобы глаз мог за что-то зацепиться. Святослав забыл почти все, и мамино лицо в его воспоминаниях не имело ничего общего с настоящим. Подробности ускользали.

Он очнулся от того, что земля под ним дрожала. Затем услышал крики. Он не встал: инстинкты подсказывали вжаться в траву. Он пополз к тому месту, откуда можно было увидеть лагерь.

Силуэты мамонтов на фоне безлунной тьмы были похожи на черные дыры в звездной материи. Святослав видел, как палатку сровняли с землей. Один из мамонтов подцепил ее бивнями и потащил. Внутри мешка уже ничего не шевелилось, либо Святослав этого не видел. По палатке прошел другой мамонт, затем развернулся и прошел еще раз.

Если раньше Святослав и испытывал страх, то совсем другой, ничуть не похожий на этот. Страх навалился на него тяжелой глыбой, вдавливая его в землю. Вес оказался так велик, что казалось, он уже никогда не сможет выбраться из-под земли.

Из ледяного Нижнего мира, где царит Нга.

В раздавленной палатке кто-то застонал. И тут же мамонты вновь принялись ее топтать – внутри затрещало, будто ломались ветви деревьев. Святослав понял, что это за звуки. Он закрыл голову руками и вжался лицом в траву. Он не издавал звуков, но все равно боялся, что мамонты его услышат – различат сердцебиение и рев крови в венах. Раздался жуткий визг и лязг металла, хруст ломающихся железных ног. А потом мамонты заговорили друг с другом. Гулкий рокот летел не только по воздуху, но и передавался по земле, пробирая до костей.

Святослав лежал очень долго. Даже когда он убедился, что мамонты ушли, никакая сила не могла заставить его суставы разогнуться, а мышцы сократиться, чтобы он смог привести свое тело в движение. Он пролежал в траве еще около часа, пока не начал дрожать от ночного мороза.

Именно эта дрожь в конце концов его освободила, позволила ему шевельнуть рукой, пальцем, а затем и остальными частями тела. Он закутался в пластипуховое одеяло, встал и пошел вниз по склону.

Вместе с движениями вернулась и способность мыслить. Его спутники погибли, но он-то жив. Надо собрать вещи. Уцелевшую провизию, запасную палатку, спальный мешок. А потом надо каким-то образом выбираться отсюда. Возможно, идти придется много дней, попутно прячась от мамонтов. Эти размышления окончательно вытеснили из головы мысли о смерти – смерти людей, родного отца, даже о собственной неслучившейся смерти.

Он свободен.

Мысль эта застигла Святослава врасплох. Казалось, она зародилась не внутри, а сошла к нему со звездного неба.

Свободен! Когда он выберется отсюда, у него не будет ничего. Ни отца, ни матери, ни дома – ни даже имени, если ему так захочется. Все уничтожено. Все. А значит, все возможно. Сейчас надо только выжить, а потом можно будет делать что угодно.

Он уловил запах смерти – крови и фекалий, – доносившийся со стороны палатки, превращенной мамонтами в плоский, сочащийся кровью блин. Этот запах свалил его с ног.

Они умерли. Отец. Остальные. Жестоко убиты.

– Вставай, малой.

Святослав повернул голову. Он ожидал увидеть отца, стоящего на фоне звезд с фирменной ухмылочкой на лице. А потом, быть может, Святослав бы проснулся.

Нет. То был Мюсена. Позади него на траве виднелись следы – темные углубления в тонкой корке белого инея, сковавшего землю.

– Вставай. У нас много дел. Надо собрать еду, любое уцелевшее оружие. Я должен посмотреть, нельзя ли починить одного из «мулов», чтобы вывезти отсюда бивни, а не тащить их на горбу…

Про бивни Святослав и думать забыл.

– Этот край не ждет, пока мы оплачем своих умерших, – он очень быстро отправит нас следом за ними. Пора за дело. Мамонты могут вернуться.

Палатка… На морозе от палатки шел пар. Она испускала последнее тепло растоптанных тел.

– Надо им помочь. Вдруг кто-то из них еще жив…

– Нет. Живых там не осталось, малой. А если кто и жив, это ненадолго. Но мне придется туда залезть, посмотреть, что уцелело. – Мюсена достал из-за пояса нож и двинулся к палатке – с видом охотника, собирающегося разделать тушу убитого оленя. – А ты сходи к «мулам» и проверь, нельзя ли поставить на ноги того, что с бивнями. Он вроде меньше остальных пострадал. Палаткой займусь я.

– Как тебе удалось спастись?

– Сихиртя вышел из-под земли, разбудил меня и велел бежать, коли жизнь дорога.

Святослав недоуменно уставился на охотника.

– Шучу, малой! Так удачно я еще никогда не срал.

7

– Не понимаю, – сказал Владимир. – Это ваш заказник. Ваши мамонты. Почему бы попросту не определить их местонахождение по GPS-трекерам? Это гораздо проще, чем устраивать многодневные поиски…

Доктор Асланов только что отправил в рот вилку яичницы-болтуньи. Дожевывая, он помотал головой:

– Нет никаких GPS-трекеров.

– Как такое может быть? То есть вы не знаете, где сейчас ваши мамонты?!

Доктор Асланов опять мотнул головой:

– Не знаем. И на то есть причина. Вымирание африканских и азиатских слонов многому научило человечество. Один из усвоенных нами уроков: если местонахождение какого-либо объекта известно тебе, оно известно и браконьерам. Наши системы шифрования и защиты оказались им нипочем. Они взламывали все, что только можно было изобрести. Взять, например, Ботсвану, где африканские слоны еще жили в дикой природе. Рейнджеры никак не могли взять в толк, как преступники находят животных. А потом выяснилось, что картели, засылавшие туда своих браконьеров, не только взломали систему GPS-слежения, но и получили доступ ко всем видео, снимаемым с дронов, к защищенным перепискам рейнджеров, спутниковым данным ООН о перемещении последних слоновьих стад, к чатам всех частных организаций, боровшихся за спасение вида. Картели обратили систему против нее самой. Технологии, придуманные учеными для защиты слонов, обрекли их на вымирание. И в конце концов те рейнджеры, что выжили в этой борьбе – уставшие, не получавшие должного финансирования, – просто отчаялись. Они побросали винтовки и исчезли. Здесь мы этого не допустим. Размер и удаленность этих территорий от цивилизации играют нам на руку. Чтобы сюда добраться, нужно преодолеть сотни миль по тайге и степи. Дорог нет. Те немногие, что были, мы убрали.

– И смотрителей тоже нет?

– Есть несколько. Они патрулируют территорию заказника верхом на лошадях. Но в целом мы защищаемся по старинке. Как при царе.

– Не понял, – сказал Энтони.

Сидя на складном туристическом табурете в своей непромокаемой утепленной куртке, он жадно уплетал яичницу. Все происходящее явно было ему в радость. Он вернулся в свою стихию.

Чего нельзя было сказать о Владимире, у которого то и дело подкатывало к горлу: нутро, пытаясь удержать завтрак, настойчиво напоминало ему о недавней поездке на «Бурлаке».

И все-таки здесь было красиво. Лимонно-желтый рассвет разгорался над волнистой заиндевевшей степью, и от солнечного тепла вся она покрылась легкой дымкой.

– Да, я тоже не понял. Как при царе – это как?

– Шпионы. Осведомители. Доносчики. Мы приплачиваем местным – и деревенским, и городским – за любую информацию. За слухи. Не задумал ли кто пробраться в заказник? Не встречали ли в магазинах или кафе подозрительных гостей? Мы не скупимся, платим настолько хорошо, что, если кому-то взбредет в голову поохотиться в заказнике, нам сразу об этом доложат. Сдадут и друзей, и родню, и уж тем более случайных проезжих, если те сболтнут лишнего в кафе.

– И что, это работает? – поинтересовался Владимир.

– Да, старые методы – самые эффективные. Система осведомителей лишена тех изъянов, которыми грешат высокие технологии. Запомните две русские пословицы. – Доктор Асланов поднял ладонь и стал загибать пальцы: – Первая: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Вторая: «Говоришь по секрету, а выйдет всему свету». На двух этих истинах и зиждется наша система защиты, простая и безотказная. Но осведомители – лишь ее часть. Мы сами распространяем ложные слухи о кошмарных высоких технологиях, якобы поджидающих браконьеров в заказнике. Мины с датчиками – уловителями человеческих феромонов. Пули, наводящиеся на ДНК. Дроны-камикадзе размером с пчелу, способные мгновенно превратить голову человека в облако крови и мозгов. И мое любимое: роботы-львы, передвигающиеся с быстротой высокоскоростного поезда. Словом, у нас в заказнике воплощаются все самые жуткие человеческие фантазии. У царской медали было две стороны: власти не только тщательно собирали информацию, но и распространяли дезинформацию. Получился простой и эффективный метод управления.

– Если не изменяет память, последнего царя вместе с семьей расстреляли в подвале, – заметил Энтони.

Доктор Асланов пожал плечами:

– И на старуху бывает проруха. Рано или поздно любая система падает. Но, надеюсь, мамонты успеют расселиться по всей территории от Атлантики до Тихого океана, прежде чем падет наша. Мы не просто каких-то волосатых слонов возрождаем – мы восстанавливаем целую экосистему. Перемещаясь по степи, мамонты отодвигают границы леса и способствуют росту степных трав. Зимой в поисках травы они раскапывают снег и тем самым обнажают почву, что препятствует таянию вечной мерзлоты. Мамонты сделают наш мир жизнеспособнее и выносливее. Они помогут устранить хотя бы часть ущерба, причиненного человеком.

– Однако вы привозите сюда людей, которые будут их отстреливать, – сказал Владимир.

Смотритель принес еще одну сковородку с болтуньей. Владимир заметил, что аппетит возвращается. Он оказался куда голоднее, чем ожидал. Может, дело было в смене высот.

– Да.

– Вложив столько средств и сил в то, чтобы помешать людям их отстреливать.

– Да.

– Слушайте, если он вас нервирует, приношу свои извинения, – сказал Энтони. – Такой человек. Это у него в крови, ничего нельзя поделать. Если попытаетесь его заткнуть, станет только хуже.

– Ничего страшного, – отозвался доктор Асланов. – Мы с коллегами так друг с другом и разговариваем. Бесконечные споры. Мне кажется, я уже разучился нормально поддерживать разговор: любая беседа превращается в полемику. У нас, ученых-генетиков, работающих над возрождением вымерших видов, даже есть шутка: мол, споры – это такой метод исследования.

– Если вы пытаетесь уйти от ответа на мой вопрос, – дожевав, сказал Владимир, – имейте в виду: я ничего не забываю.

– Он все помнит, – подтвердил Энтони. – Поверьте, он не отстанет, пока не добьется своего.

– Я с удовольствием отвечу. Прекрасный и уместный вопрос. Мы не пускаем на территорию заказника браконьеров, потому что они очень быстро истребят всю популяцию. Мамонтов пока не так много, всего несколько сотен. Слоновой кости в природе больше нет. В Азии и Африке даже слоновьи ноги и шкуры стали товаром потребления, что обрекло на гибель и тех единичных особей, которые остались без бивней. На Севере в конечном счете запретили добычу мамонтовых бивней из вечной мерзлоты – это слишком пагубно сказывалось на окружающей среде. Охотники размывали берега рек гидропомпами, загрязняя воду. После того как цены на слоновую кость взлетели до небес, браконьеры исчисляются тысячами. И на запреты им плевать. Если эти люди доберутся сюда, вспыхнет новая война.

– Вы по-прежнему не ответили на мой вопрос, – вставил Владимир.

– Верно. Это предыстория. А сам ответ очень прост. Все упирается в деньги. Власти требуют, чтобы заказник работал на условиях самофинансирования. И приносил государству доход. У мамонтов пока нет естественных врагов – мы еще не возродили ни степного волка, ни пещерного льва, ни исполинских медведей ледникового периода, которые могли бы охотиться на детенышей. Кормовую базу мамонты делят только с карибу и бизонами, которым скоро составит компанию шерстистый носорог – сейчас ведется работа по его возрождению. Словом, у нас есть пространство – небольшое, строго контролируемое пространство – для отстрела нескольких мужских особей.

– Не понимаю. Разве оно того стоит?.. – не унимался Владимир.

– Видимо, Энтони не рассказал вам, сколько он заплатил за эту привилегию.

Владимир покосился на Энтони, подбиравшего с тарелки последние крошки яиц.

– Сколько?

– Был закрытый аукцион, Вова. Желающих поохотиться на мамонтов в мире немало.

– Сколько ты заплатил?

– Достаточно, чтобы заказник мог существовать еще много лет, – ответил доктор Асланов. – Чтобы мамонтов здесь защищали и после моего выхода на пенсию.

– Сколько?

Энтони пожал плечами:

– Примерно годовой доход со всех моих предприятий.

– Господи, это же…

Энтони его перебил:

– Избавь нас от сравнений с валовым продуктом маленьких стран, пожалуйста!

Столик для завтрака с белой скатертью, зафиксированной на алюминиевой раме зажимами, стоял сразу за пределами треугольника из «Бурлаков». На многие километры во все стороны расстилалось плато, упиравшееся в горную цепь. Отсюда было не понять, то ли эти горы находятся далеко и необычайно высоки, то ли удалены незначительно и высоту имеют небольшую. Плато казалось почти оранжевым в солнечных лучах, а припорошенные снегом горы порозовели.

Теперь, когда речь пошла об охоте и о том, для чего она нужна, Владимир притих и спорил только вполсилы. Он хорошо знал Энтони. У многих есть темная сторона, которую они не показывают остальным, – укромный закоулок в душе, куда не пускают ни посторонних, ни друзей, ни родню. Энтони отвел этому закоулку больше места, чем остальные, и львиную его часть занимал охотничий инстинкт.

При желании Владимир мог бы вступить в очередной спор о том, что в ходе других стычек он называл неодолимой тягой Энтони к «ритуальному убийству». О лицемерной попытке прикрыть ее благородными мотивами и идеями о сохранении видов. Однако подобные споры были лишены смысла. Владимир обвинял Энтони в кровожадности, жестокости, мракобесии и атавистических наклонностях. «Ты мнишь себя Хемингуэем, – говорил он. – Отважным звероловом. Эдаким Тедди Рузвельтом. Но это заблуждение. Ты просто фантастически богатый человек, который убивает ради забавы».

Однако дело было не только в этом. Владимир видел фотографии, которые Энтони никому больше не показывал, где тот был запечатлен вместе со своими трофеями. Ни на одном из снимков Энтони не улыбался. На его лице не было радости или удовлетворения. Он выглядел как человек, совершивший именно то, в чем его обвинял Владимир. Он выглядел как человек, совершивший убийство. Хуже того, он выглядел так, словно своими руками погубил то, что любил. На каждой такой фотографии Энтони выглядел изможденным. Опустошенным.

Энтони не коллекционировал охотничьи трофеи. Фотографировать себя позволял только на свой собственный, защищенный от взлома терминал. В их с Владимиром изысканной загородной усадьбе не было тайных комнат, как в замке Синей бороды, где хранились бы чучела убитых животных. Ничто не указывало на его страсть, не сохранилось ни единого свидетельства, кроме слайд-шоу шокирующих фотографий в телефоне, бесчисленных вариаций одного и того же портрета – портрета изнуренного, раздавленного человека и мертвого зверя у его ног. И охотник и жертва выглядели одинаково: словно лишились всего, что им было дорого.

Владимир ни разу не сопровождал Энтони в охотничьих экспедициях. Тот ни разу его не приглашал, а если бы и пригласил, получил бы отказ. И вдруг Энтони позвал его с собой поохотиться на мамонта, а Владимир неожиданно для самого себя согласился. Почему?

Наверное, ему хотелось понять. Увидеть сам миг – акт убийства. Стать чуть ближе к человеку, с которым дружил, но не очень хорошо его знал.

Энтони и доктор Асланов обсуждали технические детали: какое расстояние можно проехать на «Бурлаках» и сколько придется идти пешком. Тем временем Владимир наблюдал за всадником, который недавно появился из-за возвышенности на холмистой равнине и постепенно приближался к ним. Опять Владимир столкнулся с этим странным спецэффектом – невозможностью определить расстояние. Всадник неожиданно оказался рядом, и теперь его можно было рассмотреть во всех подробностях. Грязная камуфляжная куртка. Загорелое, застывшее в невозмутимой маске лицо. Блестящие глаза коня. В нескольких десятках метров от «Бурлаков» всадник спешился, оставил коня щипать траву, а сам подошел к столику и что-то сказал доктору Асланову по-русски. Ну или на другом языке, который Владимир принял за русский. Его вновь поразило, что когда-то его родные говорили на этом незнакомом и совершенно непонятном наречии. Носители одного с ним генетического кода умели извлекать смысл из этой тарабарщины, она задавала ритм и звучание их жизни.

– Это Константин, старший егерь. Говорят, одного нашли. Самца.

Энтони вскинул голову.

Выражение его лица так напугало Владимира, что он невольно попятился.

– Далеко? – спросил Энтони.

Константин пожал плечами и ответил по-английски:

– День-два пути. Зависит от того, как далеко он успеет уйти и по какой местности будет передвигаться. Но вообще это близко.

Владимир не мог оторвать глаз от лица Энтони в лучах утреннего солнца.

Он еще никогда не видел его таким счастливым.

8

Мюсена, конечно, не оставит его в живых. Святослав это понял к концу первого дня их совместного пути.

Навьюченного бивнями «мула» удалось поставить на ноги. Ущерб был минимальным: казалось, мамонты не хотели тревожить бивни и поэтому его пощадили. Остальные «мулы», разнесенные вдребезги, не подлежали ремонту, однако Мюсена разобрал их на запчасти и сложил все уцелевшее в один мешок, который тоже навьючил на чудом спасшегося «мула». Еще он собрал продукты – в основном энергетические батончики. Мешки с рисом лопнули, крупа рассыпалась по земле. Большая часть оборудования была уничтожена. Зато уцелела запасная палатка, пластипуховое одеяло, которым Святослав укрывался ночью, и спальный мешок Мюсены, извлеченный из растоптанной палатки, – он в нескольких местах продырявился и пропитался кровью, но это было поправимо. Рюкзак с одеждой Святослава, навьюченный на одного из «мулов», получил только дыру в боку. Также из палатки удалось достать топор и несколько мультитулов. Из винтовок уцелела одна-единственная: старый «Ругер M77» 375-го калибра, принадлежавший отцу Святослава.

На сборы и навьючивание мулов ушло почти все утро. Святослав старался лишний раз не смотреть на палатку. Растоптанный, пропитанный кровью мешок напоминал убитого и искалеченного до неузнаваемости зверя.

Теперь это была братская могила. Коллективный саван. Думали ее сжечь, но столько горючего в лагере не нашлось. Закопать палатку в землю тоже не вышло: обе складные саперные лопаты оказались погнуты и сломаны.

В конце концов они просто ушли: впереди Мюсена с винтовкой в руках, следом навьюченный бивнями и припасами «мул», замыкал шествие Святослав. Во все стороны раскинулась ровная, почти лишенная рельефа степь; изредка попадались курганы или лощины, по дну которых бежали ручейки. Вдалеке виднелись горы, синие утром и серо-коричневые днем, с белыми прожилками снега на склонах. К полудню стало жарко, и не верилось, что ночью на земле еще лежал иней и что зимой все здесь укроет слой снега толщиной в несколько метров.

– Чем они питаются? Зимой?

Святослав нагнал Мюсену, когда они переходили вброд мутную заболоченную речушку, в которой вязли ботинки.

– Тем же, чем и бизоны с оленями. Разгребают снег и находят под ним траву. Ты разве не знал?

– Мы зимой не охотимся.

Мы. Впервые за утро Святослав вспомнил об отце. Погибшем отце. Нет больше никаких «мы». Он ничего не чувствовал, ни горя, ни грусти. Когда умерла мать, было иначе.

Подкосились колени – хорошо, Мюсена успел поддержать. Хватка у него была стальная, безжалостная. Резкая боль вернула Святослава в настоящее, к солнечному жару на загривке, гулу комаров и топкому болоту под ногами.

– А, я забыл, – сказал Мюсена. – Вы, русские, зимой прячетесь в берлоги своих квартир, как медведи. Пьете, курите, байки травите. Сидите по городам и надеетесь на электричество и отопление. А если однажды их отключат…

– Ты вроде сам наполовину русский?

Мюсена обернулся и посмотрел ему в глаза.

Тогда-то Святослав и понял. Мюсена его убьет.

Он не знал, откуда в нем взялась эта уверенность, но сомнений быть не могло. Мюсена решил его убить и сделает это не моргнув глазом.

– Я говорю «вы» про кого хочу. Ненцу могу сказать: «Вы, ненцы, пасете своих оленей и делаете вид, что мир не изменился, стучите в шаманские барабаны и боитесь Мэдну и Хансосяду, как и тысячу лет назад. Вы ни хрена не знаете о настоящем мире». А русскому говорю: «Вы, русские, вечно все портите. Гадите в колодец, из которого пьете. Только и знаете, что всю зиму отсиживаться в своих бетонных коробках посреди самого огромного и богатого леса в мире, резаться в „дурака” да жрать тушенку».

Нога «мула» увязла в грязи. Мюсена выдернул ее и помог машине забраться на небольшой холм.

– Так что не надо мне рассказывать, кто я такой, наполовину ненец или наполовину русский. Я говорю «вы» про кого хочу. Знаешь, что означает мое имя? Кочующий. Рожденный в пути. Я сам решаю, кто я, куда иду и зачем.

– Прости. Ляпнул, не подумав, – извинился Святослав.

– В следующий раз думай.

Несколько часов спустя они сделали привал. Из еды остались только энергетические батончики, зато можно было наконец дать отдых ногам. Они шли в правильном направлении: Святослав запомнил склон горы со «шрамом» – следом недавно сошедшего оползня. Войдя в заказник, они миновали небольшую лиственничную рощу и вот эту гору. Но с тех пор прошло несколько дней. Сколько же до нее еще идти?

– Говорят, на вооружении заказника есть автоматическая винтовка с пулями, которые наводятся на человеческую ДНК. Такая микроракета, которая может пролететь хоть двадцать километров, чтобы выследить и убить человека.

– Мало ли что говорят. – Мюсена лежал на спине с закрытыми глазами. – Глазам своим надо верить, а не слухам.

– В смысле?

Мюсена сел.

– Ты хоть один дрон в небе видел? С тех пор как мы сюда пришли?

– Нет.

– Вот и я не видел! А во всех местных тошниловках только и болтовни, что о дронах. И за тысячу миль отсюда тебе любой пацан, пинающий мяч на улице, расскажет про дронов-камикадзе размером с комара и умные самонаводящиеся пули…

– Должны же мамонтов как-то охранять.

– Я тебе только что рассказал, как их охраняют. Ты не слушаешь.

Они шли и шли, увязая в топкой грязи, пока день не начал убывать. Под травой, которую трепал ветер, колыхались тени. Уже так поздно? Сколько они успели пройти после привала? Километров пять? Десять? Мюсена порой уходил вперед так далеко, что превращался в размытое пятнышко на горизонте, но «мул» держался рядом со Святославом – а может, это Святослав держался рядом с «мулом»? – непонятно. Свои ненаглядные бивни Мюсена точно не бросил бы.

Он никогда не называл Дмитрия «папой» – даже мысленно. И мать никогда не называла его «твой папа». Нет, он всегда был «отцом»: «Сегодня возвращается твой отец». «Твой отец уехал с друзьями».

Мой отец умер.

На закате Святослав нагнал Мюсену.

– Палатку поставим тут.

Они стояли в низине – грязной яме, посреди которой торчало сухое дерево. Земля вокруг была плотно утоптана.

– Разожжем огонь, – сказал Мюсена. – Вот этого дерева нам хватит. Я смог спасти из палатки несколько пачек супа быстрого приготовления. Надо поесть горячего. Ты молодец, хорошо держишься… Учитывая, что случилось. Давай ставь палатку.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы мамонты такое творили… Нападали на людей? Они нас как будто выследили!

– Мамонты вымерли, малой. Никто не знает, на что они были способны при жизни. Эти твари – вообще не мамонты, а жалкое их подобие. Копия или вроде того. Думаю, они случайно набрели на нас в темноте и испугались.

– Непохоже, – сказал Святослав.

Он взглянул на «мула», стоявшего рядом с иссохшим, отбеленным непогодой деревом, и на бивни, запачканные кровью у основания – в том месте, где их вырубали из черепов.

Мюсена проследил за его взглядом.

– По привычке все лезу в карман за терминалом, – сказал он. – Хочется зайти на «Коммодифай» и посмотреть, какие сейчас цены на кость. Вечно забываю, что терминала-то у меня с собой нет. Здорово мы на них подсели.

– На маркетплейсы?

– На терминалы. А вообще да, на маркетплейсы тоже.

Блуждающий взгляд Святослава остановился на горизонте. Весь день он ловил себя на том, что с тревогой вглядывается в пригорки и курганы вокруг – не изменились, не сдвинулись ли?

– Сам подумай, это ж не тигры, – сказал Мюсена, словно прочитав его мысли. – Они не рыщут по степи в поисках людей, устраивая засады в высокой траве. Это огромные неповоротливые звери, легкая добыча для охотника. Не хищники, а добыча, ясно? Иначе не вымерли бы.