Если ты никому не нужен...

1

Я лежал одетый на больничной кровати и вслушивался в теплый сумрак палаты, едва улавливая слабое дыханье сына.

С улицы врывались лающие звуки ночи… Страшные, глухие, дрожащие… Эти звуки появлялись из глубины, из самой ее утробы, и толкали в окна огромные и плотные сгустки мрака. «Когда же это кончится в конце концов!» — задыхался я, тыкался головой в подушку, ища на ней спасительное местечко, чтобы скрыться от ужаса, найти хоть минуту сна.

Иногда мне хотелось выскочить на улицу, пробежать сквозь зеленоватый сумрак садочка, найти у его ограды эту проклятую собаку и задушить ее.

Каждая ночь вставала передо мной как огромная влажная собачья пасть. Я буквально ощущал ее горячее и сводящее с ума дыхание на своем лице.

Я все чаще думал о бегстве.

«Пора, — подумал я. — Никогда не чувствовал себя лучше». Ноги были легкими и быстрыми, тело — почти бесплотным, а грудь распирало воздухом, как кислородную подушку. Я был уверен, что безошибочно ориентируюсь в пространстве. Надо было только добраться до двери, бесшумно открыть ее: воздушное течение само бы перенесло меня через порог, и бесшумно прикрыть ее за собой. Молниеносно, пулей я пролетел бы по коридорам, два-три гигантских шага — и я очутился бы у подножья Витоши, прыжок — перелетаю через хребет, а потом… Потом — куда глаза глядят.

Это «куда глаза глядят» поднимало меня. Мое желание бежать было настолько сильным, что я каменел и не мог сдвинуться с места. На соседней кровати при смерти лежал мой сын. Много утешительных слов мне пришлось выслушать, когда его выписали из «Пироговки», и он поступил сюда, в ИСУЛ[5]. Таких хорошо продуманных и к месту сказанных слов: «Если бы была нужна операция, его оставили бы в «Пироговке», но ваш сын нуждается в лечении, медленном и терпеливом». Врачи были со мной уважительны и внимательны, только вот в глаза мне не смотрели. «Тот факт, что мы друзья, ничего не меняет!» — сказал мне на прощанье Батя. А я теперь понял, что значит, когда тебе не смотрят в глаза. Просто они пытались отвязаться от нас, предвидя нашу драму…

Я видел правду, ощущал ее своим сердцем и, несмотря на это, покидая «Пироговку», мне полегчало, и я наговорил сыну много ободряющих слов, просто удивительно, откуда у меня взялась такая смелость… Он слушал меня, глядя в окно машины «Скорой помощи» и с неприязнью смотрел на шумный веселый мир улиц, смотрел с такой ненавистью, что меня бросило в дрожь. «Когда?..» — я хотел спросить его и в тот же миг понял, что сын в сущности уже распрощался с этим миром, который так нелепо и беспричинно бросил его в больничный ад. Теперь мальчик ненавидел этот лживый пестрый муравейник, уже чужой для него и, сгорбившись, обняв плечи своими костлявыми руками, еще сильнее замкнулся в себе, убежденный, что дешевые сцены на улице не стоят его внимания, совсем не стоят. Его отравленная душа наполнялась сожалением к своим бывшим порывам, к страсти, с которой она стремилась войти в этот мир.

И в это время я говорил ему, аж задыхался — настоящий конвейер по производству фраз, прекрасных, легко собирал их, используя основой заботливость, красиво упаковывая их надеждами, старался только спрятать надписи «Осторожно! Хрупкие предметы». Сейчас любой сбой темпа, любой невнимательный жест могли бы превратить их в ненужную груду осколков… А я, как ни странно, рассчитывал на эти слова.

Незаметно мы доехали до ИСУЛ.

— Ну, ладно, — сказал мне Иво. — Возможно, это так…

— Как? — глупо посмотрел я на него.

— Ну, так, — пробормотал он. — Как говоришь ты…

В другое время и в другой ситуации мой отлично налаженный конвейер фраз наверняка бы встал, но тут передо мной стоял мой сын — потерявший веру, отчаявшийся и я не мог бросить его, я должен был перевести его на надежный берег.

— Вот здесь, — показал я на больницу, — тебя вылечат.

И сразу прикусил язык. Неожиданно и, сам не хотя того, я пришел бы к обману, который упорно внушали мне врачи «Пироговки».

— Да, — кивнул я убежденно. — Здесь… Ты увидишь…

Иво пожал плечами. Этот его, и только его жест сейчас означал: «Будь, что будет!»

Женщина-врач, которая приняла его в отделение, сюсюкала: «Почему мальчик сердится? Мы сердитых не принимаем!».

— Ну, я тогда пошел, — неожиданно сказал сын.

— Куда пошел? — она уставилась на него. — Ведь тебе нужно лечиться…

— Ну, тогда и лечите, — он пожал плечами.

Изумленная, женщина отвернулась от него и начала расспрашивать меня: как началась болезнь, как развивается… Она спрашивала меня о таких вещах, о которых в «Пироговке» вообще не упоминали. Узнав, что ему каждый день давали шоколад, она возмущенно сказала: «Безобразие! Это же вредно для него…» «Вот в чем причина! — просопел я. — Вот так они его лечили… — И добавил про себя. — Он с малых лет живет на шоколаде».

— Не беспокойтесь! — сказала мне врач. — Мы его вылечим…

Я оцепенел: неужели подслушала наш разговор у входа?

— Да, да, — настаивала она. — Посмотрим…

Она меня доконала.

И несмотря на то, что я был крайне уставший и только тупо смотрел на нее, у меня возродилась надежда. «Да, — подумал я, — если он больше не будет есть шоколад, может быть… В конце концов, это не «мясники» из «Пироговки».

Через каждый час я бегал в ИСУЛ, с нетерпением ожидая сведений. Результаты анализов сына то улучшались, то резко ухудшались. Я находился между отчаянием и надеждой. Врачи жаловались: «Не хватает персонала!» — и просили меня отнести анализы крови в специализированные лаборатории. Я хватал пробирки и, стараясь не смотреть на кровь сына, бежал туда… Мне казалось, что в этот момент все зависит от моей быстроты и моей точности. Я был готов взвалить на плечи всю больницу и нести ее, лишь бы спасти мальчика.

Когда я позвонил жене в санаторий и, скрепя сердце, сказал ей о болезни сына, о предполагаемом диагнозе, она возмущенно отрезала: «Ерунда!»

Приехала она сразу и собралась идти ругаться, убежденная, что врачи, как всегда, ошибаются. Жена намеревалась указать им на ошибку, при этом не жалея язвительных слов. Но как только увидела сына, всхлипнула: «Как ты смог допустить это!» Ее слова глубоко вонзались в меня, и на них уже начали появляться слабые ростки чувства моей виновности, доводили меня до умопомрачения… Я не знал куда смотреть и что делать.

Иво сокрушенно наблюдал за своей матерью, ее плач, наверное, бередил задремавшую в нем боль. Он щурил глаза и сердился. «Зачем ты ее вызвал?» — спрашивали его глаза. Я не знал, что ему ответить.

Когда мы с женой пришли домой, я попытался ее успокоить: боялся за ее сердце… Она ходила по комнатам, совсем не слушала меня, подавленная своими мыслями, кусала губы и все время повторяла: «Почему только нам так плохо, господи… Только нам…» Я попытался привести ее в чувство. В ответ на это она чуть не упала в обморок у телефона, позвонила кому-то и проплакала в трубку: «Нефрит…» На другом конце провода, наверное, растерялись: «Как… Когда… Кто…» Жена всхлипывала: «Иво! Иво!» — и не могла успокоиться. Час или два она выплакивала свое горе по телефону и напрасно ждала, что хоть кто-нибудь опровергнет страшный диагноз, подскажет выход…

Но никто ничего… Только испуг, глупые восклицания, всхлипы.

Жена встала, опять прошлась по комнатам. Ее взгляд остановился, ее скулы окаменели. «Какой у вас тут беспорядок!» — она рассердилась и я понял, что она наконец-то взяла себя в руки и опять готова твердо смотреть судьбе в глаза.

Утром ее многочисленные подруги ждали нас у здания ИСУЛ. Они боязливо пожимали мою руку, будто боялись заразиться. «Как вы могли… Как могли упустить его?» — вторили они друг другу будто сговорились между собой, и больно задевали мое чувство виновности.

С этого дня моя жена начала днем дежурить у кровати сына. Она подолгу, с выяснением всех подробностей разговаривала с врачами, расспрашивала матерей других детей, звонила мне на работу в любое время: «Мне сказали, что ему нужно есть арбузы… В большом количестве…»

«Хорошо, — отвечал я, — сейчас побегу на рынок…» «Если надо, купишь и три вагона, — кричала она сквозь слезы. — Они нужны твоему сыну!» «Куплю, — говорил я, — толку-то мало». Я обещал ей в ближайшие дни разгрузить у входа в больницу вагоны яблок, винограда, тыкв…

Как слепые мы тыкались то туда, то сюда — кто только не давал нам советы в эти дни — искали лекарственные травы, встречались со знахарями, призывали на помощь семейные воспоминания, легенды, суеверия, сны…

А сын по-прежнему лежал отчаявшийся, стиснув зубы. «Нет смысла! Не хочу!» — повторял Иво и, может быть, был прав: все, что он съедал, все, что выпивал, потом со рвотой выходило наружу. Его рвало долго, мучительно, до крови. Руки безжизненно лежали на кровати — посиневшие и исколотые иглами от капельниц, при помощи которых через вены ему вливали глюкозу, кровяную плазму и многое другое. Он следил лихорадочным взглядом за дрожащими в трубках капельками, как будто считал их. «Когда же все это кончится?!» — стонал он. «Что именно?» — спрашивал я его, не поднимая глаз. «Все!» — вздыхал он. Этот вздох леденил мне сердце, останавливая дыхание. Я до боли напрягал свои мышцы, и это отчаянное движение оживляло мое сердце. Что бы ни случилось, оно должно биться. Я должен спасти сына.

Пока я лежал одетый в больничной кровати, а на улице дышала ночь и выбрасывала из своего нутра густые волны мрака, пока я напрягал слух, пытаясь уловить слабое дыхание мальчика, во мне снова вырастали мучительные вопросы, которых я старательно избегал днем. «Каким образом произошло все это? Когда? Почему я не заметил первые признаки, еще слабую тень болезни?» — спрашивал я себя, не находил ответа и чувство безысходности и вины комом вставало в моем горле.

До этого я жил с гордым чувством, что я чуть ли не самый нужный человек, что я жутко проницательный, знаю все и могу все. Я бесцеремонно вмешивался в судьбы людей, ворошил их, ради правды о какой-нибудь смерти. Я мог говорить кто прав, кто нет. Мне подчинялись, снимали шляпу, смотрели мне в глаза, от моего слова зависело многое… Служебное удостоверение открывало и запертые на замок двери.

И вот теперь я лежал рядом с сыном, рядом с самым дорогим мне человеком, и ничем не мог ему помочь. Мои смелость и самоуверенность, знания, опыт в этой комнате не имели никакого веса. У меня не было даже самого обычного пропуска в жизнь.

Иногда меня охватывало ужасающее чувство, что дыхание сына оборвалось навсегда, я в панике тряс мальчика. «Оставь меня!» — стонал он, и этот стон, который раньше причинял мне боль, сейчас звучал, как прекраснейшая музыка. Иво тонул среди белых складок кровати, и сам он был как белая безжизненная складка. Я протягивал руку, чтобы убедиться, что глаза обманывают меня, одеяло выглаживалось под моей ладонью, куда бы я не протягивал руку — везде оно было гладким, как будто под ним ничего не было. «Как же так?» — отчаянный крик застревал в горле. — Как же так? Как же так?» — я истерично шарил по постели. «Оставь меня наконец в покое!» — его крик вырывал меня из кошмара.

Я затихал в постели, вытирал пот… «Лишь бы прошло! — повторял я. — Только это… И это!» — впервые следующий день казался мне союзником. Я был убежден в его помощи. Раньше мне было наплевать на него, я сам определял события, и ничто не могло застать меня врасплох. На будущее я откладывал свои неприятности, утомляющие мелочи своего бытия. «И завтра будет день!» — говорил я себе и это полностью успокаивало меня. Но сейчас это же самое время приобретало плоть, оно становилось живым, я слышал его шаги, оно наполняло меня доверием, уважением к себе, дышало мне в лицо и это возрождало во мне надежду. «Все образуется… Лишь бы это прошло… И это… И это!» — я боялся назвать тревоги, ужасы и кошмары, мучившие меня своими именами, «Это» — было достаточно.

Я лежал рядом с сыном отчаявшись, меня мучало глухое полусонное звучанье ночи, угнетало неясное чувство вины, и я говорил себе: «Все может быть, но я должен отстоять и сохранить нетронутой свою сущность!» Я повторял это, убежденный, что человек подобно железу скрывает в своих недрах наиболее сильную и устойчивую сущность, неподвластную ударам и разрушениям, ослепительно яркую и немеркнущую, настоящий смысл, душу бытия. Пусть все вокруг будет в огне, но если она выживет, то и все остальное уцелеет.

2

На рассвете я как будто заново рождался. На размытой грани между ночью и утром по больнице кто-то лениво шагал, где-то стучали двери, сумрак исчезал, и я засыпал… Восторженный крик медсестры: «Пора, градусники!» — пробуждал меня. Она вбегала в комнату, будто за ней кто-то гнался.

Начинались обычные утренние процедуры. Начинался день, мой короткий бесконечный праздник. Я встречал его свежим и счастливым, как никогда до сих пор.

Я ехал на трамвае, покупал булочку, жадно пил кофе, каждая клетка моего организма просыпалась, тело наполнялось незнакомой доселе энергией, мои мысли, ясные и быстрые, лихорадочно работали. Зная, что остались считанные часы счастья, я старался не упустить зря ни минуты. Тем более, что меня жалели, хотели списать. А я вопреки всем страданиям был живым, дееспособным, мне хотелось… Надо было доказывать.

Полковник Кириллов после того, как несколько раз сказал: «Чувствую, это твое дело бородой зарастет!», неделю тому назад сам предложил мне: «Почему бы тебе не передать дело помощнику, а сам бы… ребенком занимался». «Если вы заставите меня сделать это, — сказал я ему, — мне крышка». Если бы это предложил кто-то другой, я закричал бы во все горло, но с Кирилловым так нельзя было. Ему я должен был сказать правду. «Я открыл этот счет, — добавил я. — Я его и закрою. Для меня это очень важно».

Где-то глубоко во мне жила еще вера, что если мне удастся нащупать следы человека, давшего снотворное тому огромному и красивому мужчине, если мне удастся найти его среди огромного множества людей вокруг меня, то и врачи наконец-то смогут обнаружить невидимого «убийцу», скрывающегося в крови моего сына. Их победа каким-то странным образом полностью зависела от моей. Если я не смогу сделать это, то ничего надеяться и на выздоровление сына. Упрямство и суеверие давали мне силы.

Иногда в минуту отчаяния я думал: «Возможно, что мальчик не выздоровеет, возможно, что произойдет самое худшее, но если врачам удастся обнаружить проклятый вирус среди своих сомнений, и впредь они будут воевать с ним все успешнее, я буду отомщен». На этой земле жил не только мой мальчик. Я ненавидел до бешенства этот таинственный вирус, он мне снился даже: гадкое безглазое пресмыкающееся, — я пытался его схватить, растоптать это скользкое и липкое существо, но оно постоянно ускользало от меня.

В эти минуты ожесточенного отчаяния в моем мозгу проскакивали огромные и яркие, как разряды высокого напряжения, хаотические мысли о своей профессии. Какой толк, что мы так стараемся в этом затянувшемся розыске? Красавчик мертв давным-давно, и ничто не в состоянии вернуть его на этот свет. Даже если мы узнаем кто сбросил его с крутого склона Перловской реки в небытие, кого это касается? «И вообще, — думал я, — вроде солидная мы фирма, а как посмотришь — самое обыкновенное отделение похоронного бюро».

Эти мысли как будто успокаивали мой гнев, заглушали недовольство собственным бессилием (розыск безуспешно тянулся уже третий месяц), но как только я пытался представить себе человека, подносившего смертельную чашку, я видел его улыбку, только улыбку. Пока я не знал кто убийца, мужчина или женщина, но как только я видел улыбку, то сразу доходил до бешенства…

Если его вытащить на белый свет, — думал я, — тогда все поймут, что так нельзя.

И на самом деле наш розыск за это время не продвинулся ни на шаг после того неудачного допроса Розалинды. Оказалось, что ее муж не выносил из института никаких документов, все было на месте, а рукопись, которую он старательно прятал во время нашей встречи, представляла собой расширенные тезисы нового учебника физики. Гигант готовился к участию в конкурсе по написанию учебника и верный своим привычкам, прятал все, до чего дошел сам, думая, что в мире нет ничего гениальнее.

Нам не удалось обнаружить следы Красавчика ни в одной из картотек: ни среди преступников, ни среди строителей, ни среди студентов, ни среди рассеянных граждан, которые забывали вовремя платить за электричество.

Никто не интересовался им. А он был молодым, сильным, необыкновенно красивым. Только одно имя — Жоро, хоть головой бейся, если других дел нет. Много раз я думал, что зашел в тупик и был готов отказаться, сдать дело в архив. Только глупый сговор с судьбой: «Я должен победить, чтобы мой сын выздоровел», — останавливал меня. Единственно в утренние часы, когда я покидал больницу и до самозабвения пил кофе, уверенность возвращалась ко мне. Только они как-то тихо и издалека подсказывали мне, что стоит потрудиться.

3

В это утро кондитерская, в которую я обычно заходил, была закрытой. Я бродил по улицам, мне не хотелось портить хорошее настроение в первых попавшихся заведениях, где я рисковал отведать безвкусной холодной бурды. На площади Ленина модно обставленное кафе привлекло мое внимание. «Может, и дорого, — подумал я, — но выглядит шикарно…» И я вошел.

Входя я заметил мужчин, сидевших в углу. Их было более десяти. Плотно прижатые друг к другу, они теснились вокруг стола. Их грубые, рано состарившиеся лица указывали на то, что накануне они явно выпили лишнее. Их голоса звучали несдержанно. Они словно перекрикивали друг друга, чтобы разогнать сон. Одетые в ветхую, поношенную одежду, мужчины держались подчеркнуто чинно, но их уверенные манеры внушали другое: «Не верьте тому, что видите…»

Среди них выделялся парень лет двадцати, точнее определить его возраст было трудно, изящный и тонкий. Его лицо было маской скрытой наглости, которая наверное и помогала ему выжить среди этих мужиков. Модные джинсовые тряпки просто выдавали ярлыки валютных магазинов. Мальчик стремился властвовать над этой толпой — все время командовал, отвергал пренебрежительными жестами слова своих товарищей. Он не находил себе места: то садился, то вставал, двигал стаканы на столе и тоном, не терпящим возражения, поучал официантку, покрикивая на нее. Мужчины с ленивой снисходительностью следили за его дерзкими выходками, под которыми проглядывалась нерешительность человека, которому часто попадает. Каждое движение мальчика, хотя и выглядело слишком самоуверенным, как-то нелогично прерывалось — во времени, в почти незаметных паузах, он просто выжидал одобрения присутствующих.

Кофе обжег мне язык. Я попытался расписать по часам наступающий день и определить, что мне предстояло сделать. Я старался не обращать внимания на компанию в углу, но она вела себя так шумно, что просто заставляла меня время от времени посматривать в их сторону. В сущности, я поглядывал, но не видел их. Пил кофе и думал. И несмотря на то, что я старался ничего не видеть напротив себя, там промелькнуло знакомое лицо с насмешливыми прищуренными глазами. Я повнимательнее присмотрелся к компании и увидел в ней старого своего знакомого Франта. «Как я до сих пор не заметил его!» — удивился я. Наверное, он пришел позже.

Он так усердно моргал глазами прямо передо мной, что я не удержался и тоже подмигнул ему. Франт улыбнулся. Улыбка его была такой мимолетной, что озадачила меня. Я махнул ему рукой, пригласил его ко мне, он кивнул — хорошо, мол, подожди немного…

Франт был ребенком, из так называемой благополучной семьи: высокопоставленные и прекрасные родители, шикарная квартира, исключительные манеры — позавидуешь, а как присмотришься — все внутри прогнившее и дурно пахнущее. Каждый живет только для себя, делает, что ему взбредет в голову, не интересуясь окружающими, а семейное благополучие — лишь на людях. В нем есть как будто и внимание, и забота, и все «как будто»… Франт рос в этой обстановке, постоянно задаваясь вопросом — почему так? — напрягал свой ум, терпел лицемерие, пытался привыкнуть, но на семнадцатом году жизни ему все осточертело. «Мне надоело, — сказал он своим дорогим родителям. — До каких пор это будет продолжаться!» «А ты помалкивай! — обругали они его. — Разве не видишь, что без нас ты ничего не стоишь. Ноль без палочки».

И тогда он убежал. Пошел работать, нашел квартиру. Я не стану уточнять сколько ему платили за наспех найденную работу — он подметал стружки в каком-то цехе — и насколько шикарной была его квартира. Но он не сдавался. Голодал, покупая на все деньги тряпки, а одежда вместе с хорошими манерами представляли его как мальчика из элиты. Девушки висли на нем и он не был безразличен к ним, но ему некуда было привести их. Он знал: самая непритязательная девушка испугается подвала, в котором он жил. И как бы он не представлял свое жилище — как ателье или временное убежище — как бы его не украшал, молва о нищете разрушила бы миф о его сладкой и безмятежной жизни. Он модно одевался, имел изысканные манеры, девушки уделяли ему повышенное внимание — всего этого было достаточно, чтобы он ходил, задрав нос. Отсюда и кличка — Франт. Осознавая и болезненно ощущая, насколько ничтожна и неблагодарна его игра в благополучие, он не сдавался и не хотел этого признавать, и лишь высокомерная гримаса, позже превратившаяся в тик, портила его лицо. Он все еще верил, что он выше всего, что превосходит всех и во всем в этом мире. Чтобы доказать это, он приобрел опасную привычку брать на себя ответственность за ошибки своих друзей. Ореол его благородства светил ярко, немеркнуще. Он был доволен, его израненная душа — утешена.

Как-то в пятницу вечером парни из бригады, где он работал, собрались выпить. Случилось это после получки. На душе было легко, договаривались в субботу и воскресение пойти на рыбалку. Немного выпили. Слово за слово зашел спор о том, кто лучший рыбак. Обменивались язвительными словечками, вспоминали прошлые успехи, оспаривали их, страсти вскипали. Когда закрыли пивную, спор продолжился на улице. Особо сильно задевали слова бригадира. Обычно он был скромным и сдержанным, но когда выпивал лишнее, воображал, что небо держится на его плечах, а остальные достойны лишь мыть его ноги, при чем только святой водой. В эту ночь он разошелся настолько настойчиво в своих обидах, что самый крепкий мужик бригады не выдержал и врезал ему. Бригадир упал, ударившись головой об асфальт. Все собрались над ним, в миг протрезвели, испугались: «Как ты, браток?» Тот поморгал глазами: «Пройдет», — сказал он, поднялся, сел в трамвай и уехал.

Всем было не по себе. «Как это могло случиться? Из-за мелочи все!» А утром всем было не до рыбалки, в отяжелевших от алкоголя головах селилось неясное и мучительное чувство вины. Лишь Франт всю ночь не сомкнул глаз, а рано утром пошел к бригадиру… Кричал, свистел под окном. Вдруг в окне показался его сосед по квартире. «Хватит! — сказал он. — Твой начальник спит, как убитый. Нет у вас чувства меры! — обругал он его. — Ночью выпил воду во всей Софии». «Хорошо, — сказал Франт, — я снова зайду, но если он проснется до этого, скажи ему, что я заходил, чтобы извиниться».

К обеду пришли из районного управления и забрали Франта. «Расскажи-ка нам, — сказали они, что произошло ночью и как это произошло?» Франт сразу принял удар на себя: «Я его ударил, — сказал он, — ужасно сожалею и готов извиниться». «Это невозможно, — ответили ему. — Он мертв…»

Мне пришлось много побегать тогда, чтобы доказать, что мальчик не в состоянии нанести такой сильный удар. Но стоит нам немного уйти в сторону, и честный человек становится немного подленьким: здоровый мужик, обрадовавшись первоначальным признаниям Франта, попытался вывернуться; товарищи, ссылаясь на алкогольное помутнение в своих головах, тщетно пытались вспомнить кто нанес удар, или просто надеялись, что приговор будет более мягким, если оба разделят вину между собой. На суде вышло, что оба ударили бригадира и Франт оказался в тюрьме.

Я много раз разговаривал с ним, советовал ему сказать правду, но он упрямо качал головой: «Раз уж сказал, не могу отречься».

И вот сейчас он виновато моргал, глядя на меня. Он допил кофе, встал и пошел к двери. Франт был похож на озабоченного человека, который в последний момент вспомнил о какой-то важной встрече. Несмотря на то, что проходя мимо он не давал мне знака идти за ним, я был уверен, что он ждет меня на улице. И не ошибся.

Он сидел на перилах и улыбался мне.

— Какая неожиданная встреча! — сказал он ни к селу, ни к городу. Он по привычке выражался высокопарно, но в красивых словах его проглядывала ирония.

— Не такая уж и неожиданная, — попытался приземлить его я и подал ему руку. — Я бы так не сказал.

— Небось меня там искал? — он пожал мне руку и забыл отпустить ее.

— Признаюсь, — улыбнулся я. — За последние два года вообще не думал о тебе.

— Спасибо за откровенность, — вздохнул он и наконец-то отпустил руку. — Все еще гоняешься за разными… недоносками?

— Гоняюсь, — я поспешил прервать его, чтобы не касаться болезненной для него темы. — На самом деле рад тебя видеть…

— Наверное, думаешь, что я должен благодарить тебя…

— Не думаю, — сказал я, — но если хочешь…

— Не хочу, — он оскалил зубы и отвернулся, чтобы скрыть нервный тик. — Надо было предупредить меня, — добавил он более спокойным голосом. — Сказать мне, как там…

— Ты имеешь в виду тюрьму?

— Да… Я знал куда иду, а притворялся будто ничего особенного не ожидает меня.

— Все знают как там, — начал я осторожно. — Я думал, что ты тоже. Я тебе советовал говорить правду…

— Было бы лучше, если бы меня избили до смерти, — разозлился он, — только бы не делать эту глупость…

— Знаешь ведь, что бить запрещается.

— Для дураков, как я, должны это разрешить.

— Ну, хватит, — махнул я рукой, — что было, то было… Ты жив, здоров.

— И всю жизнь — по ту сторону, — разозлился Франт. — Я и прежде был там, но иногда удавалось перейти на другую, воображал себе бог знает что. И самое главное, меня пускали. А сейчас не пустили бы даже мою тень.

— Выдумываешь себе, — сказал я, прищурив глаза, передо мной стоял совсем незнакомый мне человек.

— Я знаю, — упрямился он. — Я убежден… На каждом шагу мне напоминают об этом, чтобы не забыл ненароком.

— Не обращай внимания.

— Легко сказать!

— Ну да, — вздохнул я. — Ты прав… Всегда легче сказать, чем сделать. Наверное, не берут на работу?

— Мягко сказано! — начал смеяться надо мной Франт. — Они меня выгоняют. Камнями готовы закидать…

— Преувеличиваешь!

— Нисколько! — задохнулся он. — Для них я заразный больной. Зараза — как огромный волдырь на лбу… Все ясно!

Голос его стал грустным, щеки задрожали в нервном тике: «Эка важность! Чудо невиданное, да!»

— Может, я и заслужил это, — продолжил он глухим, освобожденным от спазма голосом, — принял на себя ответственность за одну нелепую смерть. Я дурак, ты это знаешь. Но другие не хотят знать, для них я убийца. Какой-никакой, а убийца. А может, я на самом деле гадина, никчемный человек, и они должны меня гнать. Но разве я не имею права на собственный уголок, хоть в несколько метров… где-то… Всю жизнь снимать комнату. Куда ни протяни руку — чужое… Враждебное… Полное недоверие…

— Это и есть твои проблемы? — вздохнул я и уставился на носки обуви. «Люди злятся, — подумал я. — Просто так не берегут себя, а когда случится что-то плохое… На самом деле плохое…»

— Проблема… — просопел Франт, посмотрел на меня чуть ли не пренебрежительно. — Красиво сказано.

— Что ты… — смутился я. — Я хотел сказать, если только этим занимаешься сейчас…

— Только этим, — он грустно покачал головой. — Это меня доконало… Разве ты знаешь, что это такое — жить, все время снимая квартиру? И как придется…

— Не знаю, — заупрямился я, — только думаю, что могу тебе помочь.

Я заметил как вздрогнуло его лицо, снова появился тик: «Ну, ты даешь!» Кровь отлила от его лица, вся его фигура съежилась, он как будто готовился обороняться. «Что со мной происходит?» — отчаянно подумал я. — Все так сложно. Сам нуждаюсь в помощи, самому некогда».

— Многие… — Франт еле раскрыл рот, его голос утонул безнадежно в горле, напрасно он сглатывал что-то, напрасно качал головой.

— Я знаю, — кивнул я великодушно. — Тебя обманывали…

— Очень часто, — ему наконец удалось глотнуть воздуха, — аж тошно…

Я осознавал, в каком глупом положении нахожусь. Я сам нуждался в помощи, мне никто ничего не обещал, я не знал к кому обращаться и на кого надеяться, и вдруг перед Франтом начал задирать нос. Совсем без причины. Наверное, потому что он тоже находился в безвыходном положении. Или может быть, в эту минуту мне просто захотелось перед кем-то позадирать нос.

— Я понимаю тебя, — сказал я. — Ты должен взять себя в руки.

Франт смотрел на меня с усмешкой и, как мне тогда показалось, свысока, покачивался на пятках, готовый сию минуту повернуться и пойти прочь.

— Дворец я тебе не обещаю, — добавил я, — но небольшой угол. Отдельную комнату. Придумаем что-нибудь… Если надо — нарисуем.

— Хорошо, — вздохнул он и потупил взор. Сквозь его опущенные ресницы я увидел в его глазах насмешливые искорки. — Хорошо… если ты взялся за… — сказал он колеблясь, настойчиво и испытывающе глядя в мои глаза и добавил. — Ничего другого не остается, как угостить тебя.

Я задумчиво смотрел на него, спрашивая себя, что значит его взгляд.

— Идем, — он пригласил меня странно повеселевшим голосом, — или тебе неудобно?

— Что? — я был поражен.

— Ну… — Франт пожал плечами. — Ясно. С такими, как я…

— Ерунда! — прервал я его и чуть было не хлопнул его по спине. — Пойдем.

Когда мы вернулись в кафе, приятели Франта смотрели на нас отчужденно и как-то недовольно, их громкие голоса как будто утонули в тумане, слились в сплошное бормотание. Они притворялись будто не замечают нас, но украдкой наблюдали за нами.

— Что будешь пить? — живо, но как-то напряженно спросил Франт. — Виски, водку?

— Но в этом кафе… — попытался возразить я.

— Есть способ, — махнул он рукой, — смешаем в стакане с кока-колой. Ты только скажи.

— Кофе и кока-колу, — сказал я.

— Всего лишь? — тик снова передернул его лицо. — А потом скажешь, что я плохо угостил.

Я начал понимать, куда он гнет. Его друзья смолкли и, вытягивая шеи, напрягли слух…

— Много кофе и много кока-колы, — улыбнулся я ему. — Мне только это…

— Ладно, — он вызывающе склонил голову, — но если не выпьешь их…

— Ведро давай — сказал я, — до дна выпью. И еще, — остановил я его, когда он направился к бару.

— Что?

— Не надо представлять меня, — шепнул я.

Он кивнул и улыбнулся:

— Жулик! Меня не проведешь.

И пошел к бару. Он оказался достаточно догадливым, чтобы без моей подсказки начать игру. И уж не предупреждал ли он меня этой игрой о чем-то серьезном? Но думать об этом не было времени: Франт уже шел ко мне, в руках он нес ослепительный поднос, загроможденный стаканами. Когда он проходил мимо стола своих друзей, один из них как бы невзначай поставил два пальца на стол, как будто находился на собрании и думал голосовать или нет. Франт остановился, шепотом сказал что-то и они успокоились, даже, как мне показалось, повеселели, начали говорить наперебой и хотя и не смотрели на нас, я был убежден, обсуждают мое появление.

Франт поставил передо мной кофе и несколько стаканов кока-колы.

— В этих, — указал он, — нет водки.

— Ты им сказал? — тихо спросил я.

— А как же! — кивнул он. — Ты ужасный жулик. Смотри, не подведи меня…

— А они кто? — шепнул я.

— Потом скажу, — пробормотал он и крикнул: «Я тебе покажу!»

Мужчины за столом напротив начали смеяться, тот молодой с наглой физиономией вытаращил глаза, пытаясь мимикой объяснить «вспышку» Франта.

— На здоровье! — поднял стакан мой знакомый, не сводя с меня глаз.

— На здоровье! — сказал я и залпом выпил.

— Вот теперь, — вздохнул Франт, — начинаю верить тебе.

— Почему только теперь? — спросил я наивно.

— Потому что… ты выпил. Принял угощение.

— Неужели? — улыбнулся я. — И это достаточно?

— Не притворяйся, — сморщился он. — Раз принял угощение, значит сделаешь все. Впрочем, — он наклонился ко мне, — на что ты надеешься?

— У меня есть друг, который работает в исполкоме, — пробормотал я.

— Гм, не плохо, как вариант, — улыбнулся Франт. — Это от него зависит?

— Да, — сказал я. — Недавно я его встретил. Он мне сказал: «Если нужна моя помощь, приходи, уладим все». Ты… есть в списках на получение квартиры?

— Да, — кивнул он. — Я записан в первой группе. Что ты крутишь?

— Что?

— Зачем спрашиваешь об этом?

— Я должен знать, прежде чем пойти в исполком.

— Многим людям, которых нет в списках, дают квартиры! — он покачал головой. — Если у тебя есть связи, квартиру дадут.

— Это не совсем так, — возразил я и задумался: «А вдруг мой друг окажется несерьезным человеком. Верно, говорил, чтобы приходил. Но, может быть, сказал, чтобы показать мне, что вся власть в его руках? Я ему голову оторву, — дал я себе клятву, — но он мне поможет».

Я вынул записную книжку.

— Какой твой адрес? — спросил я.

— Адрес хороший, — улыбнулся Франт и назвал улицу, которая находилась в самой фешенебельной части города. — Адрес прекрасный, — продолжил он, — только я живу в каморке, где раньше уголь хранили. А сейчас деньгами, которыми я плачу за квартиру, они платят за отопление. Стены в толщину с куриное яйцо. Зимой все замерзает.

— Не жалуйся, — сказал я. — Ты крепкий, переживешь.

— Не дай бог, — он покачал головой.

«Если бы ты знал, что у меня на душе!» — подумал я и покачал головой. Он воспринял мой жест как согласие и махнул рукой:

— Не будем говорить об этом.

— Ты прав, — согласился я.

В это время мимо нас проходили его друзья, они шли крупными шагами и без особого желания, как будто не спешили уходить. Посматривали на нас украдкой и пристально, как будто пытались запомнить наши лица, понять их выражение, растолковать наши слова, незначащие для них ничего. Наверное, им часто приходилось слышать подобные слова. Молодой с надменным лицом шел последним, выпятив брюхо и потирая руки, напевал «О, мани, мани…» Он стремился любой ценой быть замеченным.

— Что это за скотина? — спросил я Франта, убедившись, что они вышли на улицу.

— Просто скотина! — пожал он плечами. — Он давно нарывается. Убеждает меня, что я должен дать взятку, чтобы получить квартиру. Без этих пошлых денег, говорит, ты ничего не сделаешь.

— Вообще, — кивнул я на дверь, — кто это?

— Ханыги, — неохотно пробормотал Франт. — Мое окружение…

— Ханыги? — заерзал я на стуле. — Впервые слышу.

— Ну, что тебе сказать! — он искоса посмотрел на меня. — Между нами все так устроено, чтобы люди не знали многое о нас.

— Ладно, — кивнул я, — я не из любопытных, но все-таки, скажи пару слов…

— В нескольких словах — живи сегодняшним днем. Отчаянное дело. Работаем по найму на стройках. Дерем втридорога с дачников. Плата за один день — тридцать колов и свыше. Только не всегда попадаются клиенты, особенно зимой. У нас есть закон — то, что заработал днем, вечером кладешь на стол. В общую кучу… А еще есть другой закон — не поливай грязью своего кореша, даже если ненавидишь его, и никогда не сбивай цену.

Я слушал его, задумавшись, и страшно злился. Долгое время мы разыскивали сведения о «нашем трупе» в стройорганизациях, а никто не догадался заглянуть к шабашникам… Да и вряд ли это реально: клиенты ищут их по домам, так обстояло дело со старыми трынскими мастерами, у которых учился и я когда-то.

— Неужели все соблюдают эти законы, — спросил я Франта, скрывая волнение.

— Все, — покачал он головой.

— А если все-таки кто-нибудь…

— Таких мы бьем. До посинения. Вот этот, молодой… Уже два-три раза еле отделался.

— Он сильно нос задирает, — кивнул я.

— А что ему сделаешь? — покачал головой Франт. — У него отец — шишка какая-то, за границей работает… Ума не приложу, как он попал к нам… Он все время околачивается среди тузов, друзей отца, устроил нам несколько крупных объектов — от фундамента до крыши. Наверное, за это и терпят его. Но он особо не переутомляется.

Франт сидел, задумавшись, разговор постепенно шел к концу, не было смысла терять время.

— Слушай, — сказал я ему, — и ты тоже должен мне помочь…

Лучше бы я не говорил это «и». Он окаменел, на губах застыла знакомая презрительная улыбка.

— Так и знал, — тихо сказал он, — вы никогда ничего не делаете просто так…

Попытайся я теперь убедить его в своих бескорыстных намерениях, он только бы рассмеялся. И в его смехе явно бы присутствовали оттенки разочарования. Я должен был спешить.

— Это очень важно, — сказал я.

— Для тебя, — рассердился он, — не для меня.

— И для тебя тоже, — сказал я, — для всех…

— Об этом я уже слышал, — процедил он, его улыбка спряталась в морщинах лица и потом исчезла совсем. — Наверное, общество вспомнишь. Я не знаю, что это такое общество. Не видел его… Пускай оно и существует — мне наплевать на него, потому что никто никогда ничем мне не помогал. Вот и все…

На секунду я закрыл глаза. Мне не повезло. Я должен признать свое поражение. Посмотрел ему в глаза.

— Мы ведь не враги, да? — спросил его.

— Но и не друзья… Мы стоим по разным сторонам барьера.

— С чего ты это взял?

— Мы можем протянуть друг другу руки, — продолжил он, будто не расслышал мой вопрос, — но все-таки барьер существуют. Между нами… Я знаю, чего ты требуешь от меня. Чтобы я тебе кое-что сообщил… Но ты просчитался. Я не из таких.

Я должен был рисковать. Вынул фотографию и показал ему:

— Когда-нибудь видел этого человека?

Я заметил, как он уставился на снимок.

— Запомни одно, — продолжил я твердым, неуступчивым голосом, — если ты его знаешь, то что бы ты мне не сказал об этом мужчине — это не предательство. Потому что он мертв. Мертв, слышишь? Что бы ты мне не сказал. Это не услуга. Вроде этой: ты мне — я тебе… Нет ничего дороже жизни.

— Ладно, не кричи, — пробормотал он, оглядываясь вокруг. — Мне кажется, я его где-то видел.

— Он из твоего окружения?

— Больше ничего не могу сказать.

— А можешь узнать?

— Посмотрим, — он встал.

— Когда позвонишь мне? — я попытался смягчить голос. — Насчет квартиры и этого…

— Не знаю, — он равнодушно пожал плечами.

— Давай я дам тебе мой телефон.

— Нет смысла, — махнул он рукой. — Ты же знаешь мой адрес.

Он быстро ушел. Скорее побежал. Не попрощавшись.

4

В моем кабинете Кынев проводил совещание. На диване между ребятами сидел полковник Кириллов. «Что-то здесь происходит!» — подумал я, стоя нерешительно на пороге. Глаза их подернулись серо-белой дымкой. Они смотрели на меня, но ничего не видели. Им было жалко меня. Наверное, я слишком скверно выглядел. Они дали бы все, только чтобы меня там не было. Впервые меня пронзила холодная и ясная мысль, что я здесь лишний, что больше я им не нужен, что мое присутствие только сковывает их, мешает им… В их виноватых взглядах я увидел, что им было стыдно молчать при мне, они понимали, что это глупо и несправедливо, но им было нужно время, чтобы взять себя в руки и улыбнуться и, улыбнувшись, обмануть меня. Только я знал, чего мне стоило стоять вот так, навязывая свое присутствие, вместо того, чтобы захлопнуть дверь и уйти.

— Садись, — вздохнул Кириллов и кивнул на мой письменный стол. — Мы как раз обсуждали интересную идею.

Впервые мой письменный стол был настолько прибранным и пустым: никаких документов, никаких чашек из-под кофе, никаких пепельниц, только подставка для карандашей и телефон, а за ними — пустой стул. И все это стояло передо мной, как давно заброшенный дом. Впервые я видел так близко и так четко свое отсутствие. Как будто со вчерашнего дня меня не стало, и никто не спешил занять мое место из-за суеверия или ложной скромности — чего скажут люди! Но завтра — послезавтра произойдет и это, жизнь требует своего…

Пока я шел отяжелевшими ногами к своему месту, за спиной кто-то вздохнул. Этот вздох остановил меня своей откровенностью, как будто послышалось: «Бедняга!» Я повернулся, мой взгляд натолкнулся на каменные физиономии моих коллег. Я потупил взгляд, задумался — было глупо проявлять свою проницательность детектива в этот момент, — и улыбнулся: «Давайте ознакомиться с вашей идеей!» — потом зажмурив глаза, опустился на стул. Я вслушивался в эхо своего голоса, радовался ему, усаживался поудобнее, полностью предавался скрытому возбуждению: «Я опять здесь. На своем месте… Посмотрите — я тут…»

— И так, — настаивал я. — Слушаю вас.

— Мы только что обсудили ее, — апатично сказал Кынев.

Ему хотелось поставить меня перед свершившимся фактом: что прошло, то прошло, в другой раз не опаздывай, дорогой… Я был готов поклясться, что обсуждаемое предложение было его. Пожав плечами, он собирался добавить: «Зачем терять время?» — но тут вмешался Кириллов:

— Ничего! Что нам мешает порассуждать еще немножко…

— Да, конечно, — промямлил Кынев, глубоко вздохнул и начал уверенно говорить. — В основу этой идеи заложено убеждение, что безрезультатность проводимого до сих пор розыска является следствием нашей замкнутости, недооценки роли общественности. Мы не обращаемся за помощью, не стимулируем активность нашей общественности… Ни кадровики, ни кассиры не в состоянии помочь нам, а только самые широкие слои населения.

Он говорил целеустремленно и без запинки, подобранными, хорошо заученными выражениями — как на экзамене. Было видно, что он уже несколько раз излагал свою идею: перед друзьями, перед начальником, перед коллегами. Наверное он ее даже записал. Короче говоря, он предлагал выставить портрет убитого на досках передовиков каждого строительного предприятия. «Это все!» — заключил наконец он и улыбнулся. Он ожидал аплодисментов, а меня трясло внутри.

— На самом деле интересно, — процедил я. — А что нам делать со стройками, где нет таких досок почета.

— Мы заставим их сделать, — поднял брови Кынев. — Не так уж трудно…

— И какое имя напишем под портретом? — я искоса посмотрел на него.

— Какое придет в голову…

Кынев оскалил зубы, довольный, что наконец-то ему удалось уязвить меня, но он понял, что переборщил, и снова принял безобидную позу студента перед экзаменационной комиссией.

— В том-то и цель, — воскликнул он и посмотрел на коллег, прося их подтвердить то, что само собой разумеется. — Путем хорошо продуманных «ошибок» вызвать у людей реакцию. Те, кто его не знал, скажут: «Что здесь делает этот? Он вообще не с нашего предприятия». И тогда ничего другого нам не остается, как зачеркнуть эти предприятия в своих списках, притом с полной уверенностью, а не так… по догадкам…

Он снова не упустил случай, чтобы ужалить меня. Не знал бедняга, что меня уже столько жалили, что больше некуда…

— Во-вторых, — продолжил мой помощник, еле сдерживая торжествующее дрожание своего голоса, — реакция рабочих, которые откуда-то знают его: «Он же вообще не передовик!» Таким образом, в нашем списке точно наметятся предприятия, на которых по той или иной причине знают этого человека. В-третьих, а в сущности самое главное — реакция рабочих близко знающих его: «Ерунда! — наверное скажут они. — Это же вообще не Иван Драганов (так мы напишем), а Драган Иванов». И таким образом мы установим личность убитого, розыск наконец-то примет верное направление. И все…

Его притворно скромный тон прямо-таки выпрашивал овации. Я посмотрел на ребят. Потупив взгляды, они были готовы на все, чтобы как можно скорее завершить этот надоевший им до смерти розыск. Кириллов уставился на меня выжидающе и напряженно.

— Ну, — я попытался вырвать коллег из летаргии, — что вы скажете?

Кириллов слегка улыбнулся, он понял, что мой вопрос не совсем спортивный: все-таки я был начальником и должен был первым высказать свое мнение.

— Важно, что ты думаешь, — спровоцировал он меня.

— Версия коллеги весьма стройная, — начал я сквозь зубы. — Я бы сказал, образец логичности. Однако…

Лица ребят вздрогнули. Их взгляды проворно, как иглы швейных машин, проскакивали то ко мне, то к моему помощнику. Мне становилось интересно. Как раз это и было моей целью — разбудить их.

— Однако? — нетерпеливо поторопил меня, улыбнувшись, Кынев.

Делово согнувшись над записной книжкой, он был готов записать любое мое возражение. «Говори, говори! — издевался надо мной его взгляд. — Ты говори, я буду слушать и записывать, ничего не сделаешь, этого требует чинопочитание, хотя всем ясно, что в настоящий момент тебе просто нечего сказать, и ты только придираешься».

— В твоей логике, — сказал я, — отсутствует этика. С какой стати я повешу этот портрет на доске передовиков? Это не кажется вам насмешкой? Кощунством… И кто нам даст право на это?

— Да, — вскочил Кириллов, — я сказал ему то же самое…

Я с удивлением посмотрел на него: «Раз сказали, — мне хотелось спросить полковника, — почему не остановили его?»

— Я вас не понимаю, — глухо пробормотал мой помощник. — О какой морали может идти речь, если мы расследуем самые аморальные вещи в этом мире — убийства?

Я еле сдерживался, чтобы не вспыхнуть.

— Если все еще у нас есть возможность проводить нормальную работу, товарищ Кынев, этим мы обязаны морали. Нашей и морали тех, кто занимался этим делом до нас, — слова холодили мне язык. — В противном случае, никто бы нас не поддерживал, если бы знал, что мы разыскиваем кого-то, чтобы наказать… чтобы причинить ему зло, причинить ему боль…

— Это правда, — кивнул мой помощник. — Но мне кажется, товарищ Петков, что мы вряд ли кому-нибудь навредим подобными своими действиями.

— Не секрет, — вздохнул я, — что доски передовиков не очень-то чтут. А вы можете себе представить, какой авторитет они приобретут, если мы повесим там этот портрет.

Я заметил, что Кириллов наблюдает за мной с восхищенным удивлением. «Ну, давай!» — поощрял меня его взгляд. «Вместо того, чтобы вести себя будто находишься на стадионе, — подумал я, — мог бы сам навести порядок. И погоны у тебя побольше, и власть».

— Я уже не знаю, что и думать, — Кынев с мученическим видом провел ладонью по лицу. — Я предлагаю вам кристально ясный практический ход, товарищ Петков, а вы снова пускаетесь в бесплодные мудрствования… о морали…

Я нахмурился и почувствовал горький привкус на губах. Не переборщил ли я с кофе утром? Дискуссия с моим помощником затягивалась в нудном и ненужном направлении. Мы могли так разговаривать до утра, а толку-то никакого.

— Знаете что! — я взглянул на него. — Пока я отвечаю за это дело, я и буду решать, что необходимо предпринять. Все!

Кынев пожал плечами, согнулся. Ребята озадаченно посмотрели на меня: впервые мне приходилось подчеркивать так грубо и недвусмысленно свое более высокое положение в иерархии. Их взгляды как будто еще крепче усадили меня на стуле. Я чувствовал себя уверенным и полным энергии.

— Кроме того, — добавил я более спокойным голосом. — по последним данным вообще не следует разыскивать нашего человека на стройпредприятиях. У него свое предприятие. Так что продолжим добывать сведения по крупинкам.

Ребята встали, им хотелось спросить что-то. К сожалению, у меня пока не было готовых ответов.

— Пока хватит, — отрубил я. — К вечеру, в шесть, обсудим новый план. Вы свободны!

Они поспешили уйти. Только Кынев чуть задержался у двери, обернулся, задумавшись, как будто собирался сказать мне что-то очень важное, потом махнул рукой и с треском закрыл за собой дверь.

— Молодец! — воскликнул Кириллов.

Я посмотрел на него и увидел в его глазах все то же удивленное восхищение.

— Вам нравится, как подчиненные хлопают дверью? — улыбнулся я.

— Нет, — сказал он. — Ты — молодец.

— И чем заслужил?

— Впервые показал, что ты — начальник на своем месте.

— А вы… Не могли бы противопоставить себя ему?

— Ну, как тебе сказать, — сжал он губы. — Еле удержался, хотя знал, что он не прав. Он как-то сразу задавил меня своим предложением, так горячо защищал его…

— Я понимаю вас, — кивнул я.

— Что ты понимаешь! — вздрогнул он и уставился на меня.

Я ему помог выбраться из трудного положения, и теперь он был благодарен мне. У меня не было никакого желания говорить ему это. Но по правде меня удивила его бесхарактерность в этой ситуации. Я впервые видел его таким беспомощным.

— Ты ползешь как черепаха, — начал он миролюбиво, — а помощник твой что-то очень спешит… Если бы зависело от него, то он каждый час выдавал бы по одному преступнику… Он мог бы открыть и магазин по продаже преступников… Свежих и мороженых, богатый ассортимент, качество — гарантированное… Плати в кассу и все!

«Он никогда не был настолько словоохотливым и язвительным!» — подумал я.

— Он спешит не только в отношении преступников, — посмотрел я на него многозначительно.

— Само собой, — полковник быстро отвернулся…

Я потупил взгляд, вздохнул. Разговор был закончен. Я вспомнил о Петранке Маричковой. Она, наверное, все еще ждала, чтобы я ей позвонил… поговорить просто так… Мне давно не приходилось делать что-то просто так… А так хотелось…

5

Наступили дни, которые даже через годы я буду не в состоянии описать. Как будто против моей воли воспоминания беспорядочно и шумно всплывают из бездны памяти — словно пузырьки из глубины омута, в котором утопает человек; как будто энергия и мысли мои стремятся лишь к одному — вырвать эти мучительные воспоминания из мозга, из сердца, чтобы не было больно им, чтобы не будили по ночам и не изматывали меня. Но стоило мне склониться над листом бумаги, и ручка моя отказывалась писать: то чернила высыхали, то перо ее рвало бумагу.

Врач, которая в первые дни подавала нам надежду, впоследствии сторонилась нас. Я пытался остановить ее в коридоре, она меня отстраняла — «Не сейчас! У меня дела» — и бежала прочь от меня. Может быть, она ожидала, что я упрекну ее в чем-то, может быть, она чувствовала себя в какой-то мере виновной за поспешно и легко сказанные слова, которыми в начале она вселила в нас надежду. Но я, не зная почему, был преисполнен доверия к ней — как раз в результате ее обнадеживающих слов — почти каждый день настаивал на разговоре с ней. Состояние моего сына ухудшалось и мне хотелось спросить у врача, что будем делать.

Однажды вечером она была дежурной, и я опять преградил ей дорогу. Женщина остановилась и совсем неожиданно крикнула мне в лицо: «Чего вы от меня хотите? Я все сделала! Все… И отдельную палату предоставила…» Я смотрел на нее и не верил ни своим глазам, ни своим ушам. Я уже знал что означает отдельная палата: изоляция безнадежно больных. В тот момент врач, возможно, ожидала, что я возражу ей, что вспыхну, обижу ее, все это, наверное, облегчило бы ей совесть, но я стоял, как вкопанный, посреди коридора и смотрел на нее. Она топнула ногой, плача — «Вот и все! Вот и все…» — и бросилась бежать.

Я побрел к палате сына. Он лежал совсем притихший, только глаза его лихорадочно блестели. Хоть бы не услышал крики врача — подумал я и попробовал улыбнуться — «Как себя чувствуешь, сыночек?» — хотя я отлично знал, как он себя чувствует. Самая сильная боль, самое сильное страдание — это смотреть в глаза своего обреченного ребенка и пытаться устоять против его взгляда, все еще жаждущего жизни… Нет более ядовитых слов, чем слова, которыми ты, обещая ему будущее, вселяешь в него надежду. Эти слова набухают в горле, разрывая его, и кровь свободно течет в тебе. Нет более жестоких слов, чем слова, с которыми ты пытаешься утешить мать ребенка. Эти слова приходилось произносить по нескольку раз в день. Вся моя душа таяла внутри как комок снега. И именно тогда, когда я ощущал себя совсем убитым, необъяснимо как и в который раз во мне оживала надежда: «Хоть бы свершилось чудо… сейчас… здесь… в тот же час». Может быть, только моя способность наблюдать за собой со стороны, как за незнакомым, чужим человеком, помогала мне устоять и спасала меня.

И в тот летний вечер, когда я стоял перед койкой сына, я также пытался посмотреть на себя со стороны, однако, после инцидента с врачом во мне, видимо, сломалась чудодейственная система зеркал. «Дальше некуда…» — повторял я себе.

— Ты поможешь мне? — неожиданно спросил сын.

— Да, — не поверил своим ушам в первый момент я. — В чем?

— Выйти во двор хочу, — ответил он. — В садик…

— Ну, конечно! — засуетился я.

Помог ему сесть, надел шлепанцы, причесал его и неустанно приговаривал: «Разумеется… Ведь я тебе предлагал… Во дворе, на свежем воздухе ты почувствуешь себя лучше. Аппетит появится…» И отчаянно молился про себя: «Да свершится чудо в этот раз… Наконец-то… Пусть!»

Когда мы стали спускаться по лестнице и я видел, как сын мучительно передвигает свои опухшие ноги, как его личико заостряется от злости, от старания преодолеть боль и немощь, в меня все увереннее западала странная, необъяснимая вера в то, что вот сейчас, через шаг-другой произойдет чудо. В моем уме вертелись сотни случаев, подобных нашему: как только страдания достигают своего предела, как только отчаяние затмевает разум, совершается чудо.

Цветы во дворе наполняли тяжелым ароматом теплый и плотный, как застоявшаяся лужа, воздух. От тополей веяло прохладой, пропитанной горьким и липким запахом смолы. За оградой прохожие смеялись, смеялись счастливо, свободно и легко… Больные уже были в своих палатах, ужинали — было слышно усердное и аккуратное постукивание приборами. Только я и мой сын сидели в безлюдном садике и глубоко вдыхали теплый воздух, будто тянули горячий чай из блюдца. Он наблюдал удивленно мир вокруг себя, может быть, не ожидая, что застанет его таким пестрым и веселым, а я продолжал говорить — долго, обстоятельно, растерянно и каждым словом, каждым его звуком внушал только одно: «Крепись, сын… Крепись… Еще немного!» Он слушал меня без интереса, улыбался вяло и с подчеркнутым снисхождением к моей энергии и упрямству.

Возбужденный свежим воздухом или ароматом цветов, сын неожиданно скорчился на скамейке и его вырвало — мучительно, долгими спазмами, от которых лицо его покрылось капельками пота. Лишь желудочный сок — ядовито-зеленого цвета. Уже третий день, как ничего не брал в рот. У сына закружилась голова. Он вытянулся во весь рост на скамейке. Мне почудилось, что сейчас ему не хватило бы всей земли, чтобы вытянуться, глаза его подкатились и, теряя сознание, он шепнул:

— Отнеси меня… наверх…

Он стремился к белому аду больницы, как к спасительному оазису. Только ему он доверял. До каких пор? — спрашивал я себя. Был легким, как перышко, мне казалось, что несу на руках только его пижаму. Спазмы сдавливали мое горло, пока я бежал вверх по лестнице. Зачем я бежал? Куда я спешил, на что я надеялся? И с каждым шагом все более оглушительно отдавалось во мне: «Нет, не будет чуда… Нет, нет больше надежды… Ничего нет!».

Утром дежурный врач, накричавшая вчера на меня, вызвала в свой кабинет. Она молчаливо падала мне папку сына.

— Что это означает? — спросил я.

— Переводим вас в «Пироговку», — ответила она, пристально рассматривая маникюр, и добавила: — Необходимо вашего сына подключить к искусственной почке. Рискованно оставлять его здесь.

Будто молотом ударили меня по голове. Комната закружилась перед глазами. Я знал, что представляет собой искусственная почка — ворота в преисподнюю. Мне уже рассказывали, не скупясь на мучительные подробности. «Сделайте все, — говорили, — чтоб только дело не дошло до этого». А вот теперь — дошло…

Я переодел сына, взял на руки и пошел. Шел, но куда и сколько времени, — не помню. Мне хотелось так шагать до самого конца света, и чтобы там нас поглотила бездна. Никто нас не провожал, никто не желал успеха, никто не обнадеживал. У входа стояла давно забытая там машина скорой помощи. «Вам в «Пироговку»?» — спросил я. «В «Пироговку»…» — кивнул водитель и приоткрыл дверцы.

В дежурном кабинете нас ожидали. Там врачи заставляли меня вертеть носилки сына во все направления, чтобы осмотреть его более обстоятельно. Давили на живот, на отеки, цокали многозначительно, кивали головой, а глаза становились все более пустыми, все более холодными и безразличными. Батя притащился откуда-то. Врачи подняли головы, посмотрели на него и снова наклонились к сыну. Интуитивно ощутив всю бессмысленность этой процедуры, вопреки тайным взглядам, недомолвкам и глубоким вздохам, Иво начал корчиться у меня в руках и заплакал.

— Скажи им, чтоб оставили меня в покое! — взмолился он. — Скажи им, чтоб оставили в покое…

И тогда произошло что-то неожиданное. Батя разбушевался — «Разве можно такое — оставить тебя в покое!» — растолкал он своих коллег, схватил моего сына, обнял его, как ягненка, открыл дверь ногой и понес его вверх по лестнице.

А во мне словно лопнула долго натягиваемая струна — «Кон-е-ец!», всхлипнула болезненно и поранила меня изнутри. Она еще трепетала во мне, когда я бегом пересекал садик «Пироговки» и ворвался в телефонную будку. Чуть трубку не оторвал. Набрал номер полковника Кириллова и, когда услышал его спокойный голос — «Да… Слушаю», — крикнул неистово:

— Это я… Петков… Слышишь меня? Конец! Конец! На этот раз — точно…

— Ты… Чего? — засмеялся он. — Разве сцапал…

— Меня сцапали! — бросил я в трубку.

— Ну, и! — воскликнул он с упреком и, наверное, хотел меня отругать, но вдруг отказался: — А может быть, ты немного выпивши? Кто тебя сцапал?

— Судьба, — вздохнул я. — Подло меня подстерегла, черт возьми, и прямо за шею…

— Чего ты мелешь? — насторожился полковник.

— То, — сказал. — Конец парню… Все кончено! Доселе…

— Где ты находишься сейчас? — крикнул он.

В считанные минуты приехали на машине и забрали меня. Отвезли домой. Нас встретила жена — ослабевшая, ни жива, ни мертва. Стали расспрашивать меня о том, о сем, я отвечал машинально, как во сне. Коллеги старались вселить в меня смелость, сговаривались — то сделают, другое сделают. Ободренная их словами, жена поехала в больницу. Оттуда позвонила мне по телефону. «Звони врачам, — настаивала она. — Если нужно — шефу «Пироговки»… Проси их, чтоб не подключали Ивайло к искусственной почке… Это страшно… Слышишь, это страшно… Еще есть шанс!»

Обещал ей, что обзвоню весь мир. Я знал, что уже нет никакого шанса. Выпил ракии. От алкоголя я пришел в себя, вырвался из оцепенения. Увидел, насколько пуст мой дом без мальчишки, хотя был полон гостей. Я понял, что меня ожидает. На милость всевышнего не надеялся.

Коллеги гостили допоздна. Незадолго до их отъезда, около полуночи, телефон опять зазвонил. В трубке раздался плач жены:

— Умирает… Умирает… Умирает…

Стены квартиры как будто рухнули, потолок полетел ввысь, мигом я увидел мерцающие звезды, пол подло выскользнул из-под ног и я повис в воздухе — одинокий, полудремавший, неподвижный… Инстинктивно, отчаянно сжимая трубку, еле держась на ногах, я ничего не слушал, кроме полного слез вопля жены:

— У меня на глазах… Представляешь ты себе… У меня на глазах…

Ее плач тонким сверлом сверлил мое сердце.

— Еле отвлекла внимание Иво, — всхлипнула она.

— Кого? — губы мои деревянно стукнули.

— Иво… Твоего сына! — крикнула она. — Но думаю, он все понял…

— Что понял? — шепнул я, чтобы не крикнуть. Все еще не верил своим ушам.

— Что девчонка помирает, — захлебнулась моя жена.

— Девчонка… — успел только сказать я и медленно сполз по стене.

Телефон свалился на меня, сквозь канонадный треск в трубке я различил голос жены:

— Да, девчонка… С соседней койки. Привезли ее с этой проклятой искусственной почкой и она начала корчиться…

— Откуда звонишь? — спросил я.

— Из больничного садика.

— Немедленно возвращайся в палату, — сказал. — Подумала ты, что сейчас творится с Иво? Он наверху один.

— Не могу войти к нему, — голос ее утонул в бесконечной конвульсии. — Не могу… Не могу…

Я долго говорил ей о том, что нам предстоит, убеждал ее в необходимости сохранять самообладание, напоминал ей о нашем сыне.

— Иду, — сказала она. — Иду, хотя не знаю, как перешагну через порог…

И повесила трубку. Я поднял глаза… и увидел моих коллег. Они не шевелясь сидели на диване, глядя на меня широко открытыми глазами. Сейчас пройди весь мир перед их глазами, они не заметили бы его. Они размышляли. Я увидел себя в их опустошенных лицах, как в зеркале. Пожал плечами: «Вот…» Они ожили. Резкая, напористая уверенность исчезла из их жестов. Они уговорили меня принять две таблетки снотворного и заботливо уложили на диван.

Не помню, кто погасил свет, не помню, когда вышли все… Провалился в сон так, будто потерял сознание. Мрак теплым, нежным покрывалом прикасался к моему изнуренному телу. Я его притягивал ближе к себе, боясь мысли, что кто-то разорвет это ласковое покрывало, лишит меня его… оставит меня беззащитным под лучами невыносимого света.

Телефонный звонок завизжал как оборвавшаяся лента пилы. Мое сердце остановилось, я прислушался — не приснился ли? Повторный звонок поднял меня на ноги. Моя жена припадочно задыхалась в трубке:

— Приезжай скорей… Слышишь — скорей! Ивайло…

— Что Ивайло? — я нахмурился, чтобы как-то стряхнуть непосильную маску сна, сковавшую мое лицо.

— То же самое… — плакала она. — Как у той девчонки несколько часов раньше… Приезжай.

До сих пор для меня остается загадкой, как за считанные минуты я смог добраться до «Пироговки». Когда влетел во двор, увидел, что вывозят моего сына. Он лежал на носилках, сопровождавшая его сестра семенила возле него, поднимая высоко банку с глюкозой, и повторяла: «Не спешите… Осторожно, пожалуйста…» Голос ее прозяб от ночной прохлады. Сын был в обмороке. Его огромная от отеков голова свисала и при каждом встряхивании носилок его лицо зябко вздрагивало. В спешке забыли положить подушку, — подумал я и подложил руку под его голову. Он простонал, попробовал сказать что-то — ничего не вышло, как будто глина заполняла его рот. Жена, скорее, держалась за носилки, чтобы самой не упасть, чем поддерживала их. Ее хриплый плач обвивался душащей шалью вокруг шеи…

Врачи в диализном зале встретили нас, суетясь и нервничая. Казалось, они недовольны, что их разбудили. С развевающимися полами халата прибежал Батя. «Спокойно, говорю вам, — повторял он. — Выходите все вон. Оставьте нас работать».

Жена опустилась на скамейку в садике и погрузилась в нескончаемую конвульсию плача. «Что будем делать?.. Что теперь будем делать?» Я стоял рядом и курил, взгляд мой был обращен на диализный зал. Прислушивался к шуму оттуда. Внутри прозвучал прерывистый писк, как будто пташка, пробужденная среди ночи в гнезде, отзывалась. Время от времени звучали приглушенные голоса, над ними поднимался чистый тенор Бати. «Тронется… Тронется… Вот уже тронулось…» И опять неуверенный писк. «Опять не повезло, — кусал губы я. — Аппарат не работает…». Время от времени дверь приоткрывала маленькая санитарка и покачивала задумчиво головой — «Плохо! Очень плохо…» — Но как только кто-то из нас подходил к ней, она поспешно поворачивалась спиной и живо, как ласка, шмыгала в зал.

Передо мной остановился человек с мрачным, помятым лицом, державший в руке большой разводной ключ. Наверное, работал водопроводчиком в больнице. «Как ребенок?» — спросил он. — Я пожал плечами. «Не бойся! — сказал он. — Сколько кукушка ему накуковала, столько и будет жить! Найдется лекарство от болезни!» — «А если его нет?» — хотелось спросить у него.

Только к обеду Батя вышел, потер вспотевший лоб рукавом и сказал: «Иди, посмотри на него…» Я по выражению лица попробовал угадать, что случилось. Но лицо было непроницаемым и холодным, как мрамор. Пошел, спотыкаясь, все мое существо простонало — «Что еще предстоит мне увидеть, господи!» — и увидел сына на одной из коек. Жив! Он лежал без сил, белый, как простыня, невероятно похудевший, на скулах кожа даже свисала. Глаза его бегали по приборам… Перевязанная правая рука мяла одеяло…

— Как себя чувствуешь, сыночек? — горло пересохло от волнения.

— Отлично! — последовал знакомый ответ. — Мне легче. Я дышу…

Я осторожно приподнял его, положил на коляску и медленно покатил ее в коридор. Я делал это с опущенной головой, пристально наблюдая движение одного колеса — оно выскальзывало, пронзительно пищало, а я смотрел на него, всецело поглощенный его своевольной игрой, чтобы только не смотреть на сына, на жену, не слушать ее приглушенный плач, слова Бати — «Вытянули из него шесть литров жидкости!» — сочувствующие вздохи проходящих мимо людей…

С того часа, с того дня нас завертела головокружительная карусель — мы не могли ни выскочить из нее, ни остановить ее. Я только озирался по сторонам, глаза мои выхватывали из окружающего мира только то, что успевали украсть при этой сумасшедшей скорости, ничего не понимал, ничего не соображал. Друзья, родные, коллеги поднялись на ноги, каждый предлагал свою помощь. Около сына собралось множество врачей, знатоков лекарственных трав, знахарей. Они один за другим рекомендовали свои лекарства, покачивали головой, вздыхали: «Как случилось, что упустили мальчика?» Привели ко мне задумчивого, худощавого врача — «Петков, познакомься с нашим талантливым урологом». Я подал руку специалисту, который поспешно отпустил ее, переступая с ноги на ногу, словно школьник, и невнятно бормоча что-то. «Он отвезет биологические анализы твоего сына в Париж, — опять взяли слово мои друзья, — подождет результаты и вернется с диагнозом. Наконец-то будет установлена истина и применено правильное лечение».

«В этом мире все возможно, — сказал я друзьям. — Однако, нельзя допускать, чтобы дети умирали, чтобы умирало будущее… Они единственный росток, который нам может помочь пустить корни, остаться во времени…»

Однажды мне сообщили, что ожидают визита какого-то иностранного светила. «Приезжает специально для вашего сына, — шепнула мне на ухо медсестра. — Как вам удалось пригласить его?» Я пожал плечами, убежденный, что визит «обеспечили» друзья.

Все утро мыли клинику, вылизывали ее, меняли белье в отделениях, выстраивали детей в линейку. Врачи были взволнованными, медсестры — нервными, красными от возбуждения и злости. К обеду светило наконец-то вышло из черной волги у входа клиники. Весь персонал встречал его. Профессор был статным, рано полысевшим мужчиной, вел себя самоуверенно. Расцеловал медсестру, преподнесшую ему цветы, махнул остальным рукой и отправился к лифту. Внимательно прислушивался к объяснениям главврача, покачивал массивной головой.

Когда подошел к кровати сына, взгляд его померк, словно сразу все понял, его лицо выражало досаду.

— Как себя чувствуешь, мой дорогой? — наклонился он любезно.

— Отлично, — последовал знакомый ответ моего сына. Он попробовал улыбнуться, однако улыбка не получилась.

— О! — воскликнуло светило. — Ты чувствуешь себя отлично!

И принялся осматривать его. Осмотр длился не более пяти минут. Иностранец попросил подать папку сына, бегло просмотрел результаты исследований, громко захлопнул ее, и указал на свои руки. Церемония была окончена, нужно было помыться.

Я провел его к крану. Профессор мылся долго, шумно и как-то показно. — «Вот это — гигиена, коллеги, запомните!» Потом снова подошел к сыну и тяжело вздохнул. Закачался на пятках, как будто вздох вывел его из равновесия. «Хорошо, — сказал. — С тобой еще увидимся» — и пошел к двери.

Они заперлись в кабинете врача. Никому не пришло в голову пригласить меня. Напрасно я поджидал в коридоре и напрягал слух, в кабинете было так тихо, что я подумал: а может быть все они вышли из другой двери. Через час мимо меня прошли секретарши, подали кофе и кока-колу. «Все равно, кто-то должен выпить это!» — подумал я и присел на табурет в углу. Веки были красными от недосыпания, слипались, голова опустилась, и я задремал.

Наконец-то врачи вышли, окруживши иностранца, смеялись, шутили. Прошли мимо меня, словно я памятник. Никто не остановился: «А ты кого ждешь здесь?» — никто не удостоил меня даже взглядом. Словно так полагалось: сидеть мне в углу, а остальным — проходить мимо меня.

Поднялись на верхний этаж, в зал. Я услышал распоряжения главврача своей секретарше: «Никого не пускать!» Я прилип к стене, решившись куковать здесь, если придется, до следующего утра. Мимо прошла старшая сестра с огромным букетом цветов в руках. «Будем слушать лекцию! — осведомила она меня. — А после лекции небольшое угощение… И мы люди…»

Я понял, что дальше здесь ждать бессмысленно и пошел в отделение к сыну. У него тем временем температура повысилась. Он весь горел. Было некого позвать: медперсонал слушал лекцию, дежурный врач занимался неотложной помощью. Мы раздели ребенка, обернули его мокрыми простынями. Глухо и страшно постукивали его зубы, висли руки безжизненно. «Будет ли всему этому конец?..» Каждые пятнадцать минут мы измеряли температуру. С последнего этажа доносился шум музыки и дружный топот. Лекция кончилась, наверное, уже танцевали, неудержимо, усердно. Прямо над нашими головами. Перед гостем демонстрировалось славное болгарское гостеприимство. Я думал, глядя на термометр. «С тех пор, как было сотворено множество памятников, торжеств и веселий, — действительного уважения и заботы о человеке стало гораздо меньше. И в основе всего этого — боязнь смерти. Мы должны при каждом удобном случае убеждать себя, что она (хотя и временно) касается других, но не нас. Как раз для того и нужны нам веселья, чтобы забывать о смерти, или хотя бы затуманить беглые, неясные мысли о ней, а парадами мы можем доказать себе (в который раз!), что мы сильны и здоровы. При подобном состоянии дел забота о человеке звучит как фанфарный отклик, является парадной гримасой… Человек только в своих пиковых, экстремальных ситуациях ощущает эту, якобы невинную, замену и чувствует себя совсем одиноким на планете. Это чувство безысходного одиночества распространяется и на его близких. И тогда уже ничто не поможет им: любое проявление отзывчивости только усиливает ощущение пустоты и неприкаянности.

Человек остается один, незащищенный и брошенный, но не плачет. У него все еще есть какие-то силы сопротивления, а слез нет: они перегорели в нем раньше, чем появиться на глазах».

Так я думал тогда, и никто не имел права укорять меня за эти мысли.

Наконец-то удалось сбить температуру у сына и принялись одевать его. Именно в этот момент старшая сестра заглянула в палату. «Профессор хочет увидеться с вами! — сказала она. — Он ждет вас внизу».

Светило медицины на самом деле ожидало меня в черной волге у входа. Профессор растянулся на сиденье, лицо его горело, довольное и сытое. Болгарское гостеприимство очевидно понравилось ему. Шофер часто поглядывал на часы. Спешили на аэродром. «Ну, пожалуйста, присаживайтесь!» — улыбнулись они мне, а я смотрел на них безразлично, хотелось плюнуть по черной лакированной жести, хотелось, чтобы меня не было здесь, чтобы не смотреть на них. Не помню, как сел на переднее сиденье. Откуда-то очень издалека долетал приглушенный голос светила: «Чрезвычайно тяжелое положение… Интенсивное лечение… ударные дозы…»

— И это все? — спросил я, когда он кончил.

Иностранец кивнул.

— Профессор, — проплакал мой голос, — поправится ли мой мальчик?

— Ну-у! — пожал плечами он, быстро взглянул на меня и добавил: — Знаете, что говорят в моей стране при подобных случаях?

— Что? — с надеждой посмотрел я на него.

— Постучим по дереву, — и он энергично оглянулся, однако где в этой комфортабельной машине дерево.

Услужливо я протянул ему спичечный коробок.

6

Франт нашел меня в садике «Пироговки». Зажмурив глаза от жестокого полуденного солнца, я ждал, пока диализ сына кончится, а он как вкопанный стоял в двух шагах от меня и свысока смотрел на меня.

— Ты… — голос его задрожал. — Зачем ты… здесь?

— Ведь ты все знаешь, — пробормотал я. Я был убежден, что мои коллеги рассказали ему обо всем, и так как я чувствовал себя бесконечно усталым, мне было не до разговоров.

Франт присел на скамейку, небрежно положил ногу на ногу и закурил. «Если он пришел, чтобы продемонстрировать мне свое безразличие, то момент не удачный, — подумал я. — Ну, а если сейчас полезет со словами сочувствия, тем хуже для него».

— Я пришел, чтобы отомстить, — неожиданно оскалил зубы Франт, чем окончательно разбудил меня.

— За что? — жестом я пригласил его подсесть ближе.

— Надеюсь, ты помнишь моего коллегу… того, чью вину я принял на себя?

— Смутно, — ответил я, — но все-таки помню.

— Тебе известно, сколько времени я ждал, чтобы он раскаялся, чтоб совесть его заговорила… Он знал, каково в тюрьме, знал, как я мучаюсь без вины, а молчал. Не предполагал я, что он окажется таким подлецом.

— В жизни и такое случается! — вздохнул я. — Не все благородные…

— Не знаю, — поспешно перебил меня Франт. — у меня весов нет для таких дел. Но я был убежден, что рано или поздно он сознается. Иногда я так смотрел на него, что он краснел, терялся и словно обещал: «Вот сейчас пойду и скажу правду». И не шел… А мог бы, это ничего не стоило бы ему… Особенно потом, когда нас уже выпустили из тюрьмы. А сейчас, через столько лет… Дабы люди не смотрели на меня искоса… Знаешь, что он мне сказал недавно? «Не за что тебе на меня сердиться! Что прошло, то прошло».

— Страшно, — согласился я и подумал о себе: «Сколько лет я отдал моей проклятой службе. Ни спал, ни ел по-человечески, обреченный лишь на кофе, сигареты и сильный охотничий инстинкт, — по следу, только по следу! — не успевал даже для ребенка выкроить время, ни для чего другого, брился по утрам и не видел себя в зеркале. А сейчас, когда на меня обрушилось несчастье, все только пожимают плечами и вздыхают: «Что прошло, то прошло!». Да, сам виноват во всем…

— Правда, страшновато, — признался Франт, — меня даже знобит. Поэтому и пришел к тебе. Отомстить.

— А я какое имею к нему отношение? — посмотрел я прямо ему в глаза.

— Ты — никакого, однако человек, которого ты ищешь…

— Этот? — я быстро достал фотографию.

— Да, этот…

— Правда? — подскочил я на скамейке.

— Они, как две капли воды, похожи друг на друга по своей мерзости и подлости.

— Ну, хорошо! — вздохнул я и приготовился слушать.

Я был уверен, что Франт пришел исповедаться, вылить горечь из своей души. «Мне-то что до ваших исповедей?» — подумал я и безнадежность еще сильнее придавила меня.

— Его за деньги убили, да? — спросил Франт.

— Нет, не думаю, — пробормотал я. — Скорее всего какая-то любовная история…

— За деньги, — покачал головой Франт. — Запомни это.

— Уж больно ты уверен в этом, — сказал я.

— Уверен, — заупрямился он. — Послушай меня, пожалуйста…

И он стал рассказывать. Молодой мужчина, личность которого мы так долго устанавливали, формально относился к ханыгам. Никто не знал, откуда он появился, был молчаливым, замкнутым, недружелюбным. Не садился за стол с компанией, ни о чем никого не просил. Другой на его месте не задержался бы, но этот… Зимой и летом в одной и той же джинсовой одежонке, всегда настороженный, будто знобило, всегда со впалым от голода животом он стоял на краю стоянки, на самом краешке, словно говорил ханыгам: «С вами я и не с вами!» — и ждал. Очень редко ему удавалось найти работу. Ханыги жалели его.

— Он кровельщиком был, правда? — спросил я.

— Да, — Франт удивленно посмотрел на меня, — этим ребятам в нашей среде совсем не везет. Обычно люди нанимаются на работу на стройке от фундамента до крыши.

— Как его звали?

— Жоро, — мой собеседник странно ухмыльнулся. — Жоронька… Попался бы сейчас моим ребятам на глаза, они бы ему мозги-то выпустили.

— Правда? — наклонился я к Франту. Уснувший под липкими слоями усталости, мой инстинкт пробуждался, подсказывал, что из этой истории что-нибудь вылезет. — За что его так сильно ненавидели?

— Все мы жалели его. Он будто бы вел себя корректно: никогда не вмешивался в наши дела, не сбивал цену. Выходит, что вся эта корректность — только часть его подлой затеи.

Франт опять закурил. Слова его звучали приглушенно, самые обыденные слова, но из них выплывало лицо Жоро, молодого мужчины с неустановленной личностью. Он выпрямился, пошел, слова, как придорожные фонари, освещали его с самых неожиданных сторон.

Когда нашего Жоро нанимал на работу какой-нибудь богатый хозяин, они договаривались, что он за полцены крышу сделает. И Жоро работал на совесть, не отвлекался от дела, а когда начинал подходить к верхней части, неожиданно летел вниз по самому крутому скату — будто подскользнулся! — кувыркался, царапался отчаянно, как кошка, кричал: «Ой, мамочка-а-а-а! Убиваюсь!» Хозяин закрывал глаза от ужаса. Вдруг наш знакомый вис на самом краю, казалось, только пальцем зацепился, женщины визжали истерически о помощи и закрывали глаза, чтобы не смотреть на его ужасный конец. А Жоро, будто с трудом, еле-еле подымался на руках, выползал на скат и медленно спускался на землю живой и невредимый. Все смотрели на него, не верили своим глазам, тряслись — господи, что могло случиться! — а Жоро только вздыхал, курил и молчал. «Ни за что я больше не поднимусь! Из-за твоих прогнивших бревен (или из-за твоего пологого ската), — причину он какую-нибудь придумывал, — я в отбивную чуть не превратился». Хозяин плевался, приходя медленно в себя, окидывал взором незавершенную крышу и вздыхал: «А если дождь пойдет!» — ведь богатые и боятся больше всех и начинал к нему подлизываться, совал деньги по карманам, просил, чтоб доделал крышу, а он — нет, собирает манатки, будто уходит совсем. И в этот момент говорит: «Ладно, бедный я человек, горемыка, сжалюсь над тобой, однако заплатишь мне…» — и в три-четыре раза поднимал цену. Зажиточный хозяин кусал пальцы, голова у него шла кругом: надеялся, что обойдется ему крыша дешево, а вот теперь… А что ему делать, не нанимать же другого мастера, в конце концов соглашался и платил нужную сумму. Вот так, — заключил Франт, — Жоро такие бабки загребал и прятал, какие нам и не снились, а мы жалели его. Представляешь? Иногда даже хотелось хоть «пятерку» ему дать, чтобы не голодал.

— Не понимаю, — сказал я. — Ты говоришь, что он не вмешивался в ваши дела, не сбивал цену, каким образом тогда ему удавалось договариваться работать за гроши?

— Выходит, не замечали ничего. Я же говорю, что сначала мы на него вообще внимания не обращали. Но для бедных людей он всегда работал за полцены. «Не возьму больше, — говорил он им, — но грех вам, если не похвалите меня…» И они хвалили его налево и направо. Это было их плата, а его имя приобретало популярность.

— И вы опять ничего не замечали?

— Нет, уже замечали. Нам все туже приходилось: не хотели нанимать нас уже от начала до конца стройки. Говорили: «Крышу мы сами сделаем!» А потом те же самые опять приходили на стоянку. Торговались, а уходя — будто завтра нашли бы подешевле, — проходили мимо Жоро. А он едва губами шевельнул, одно-единственное слово сказал, и они как пчелы на мед. Уходили вместе, но минут через десять Жоро возвращался и занимал свое место на краю стоянки. «Что, не сторговались? — спрашивали мы его, а он пожимал плечами: «Пошли воду решетом черпать». Мы тогда жалели его: опять не повезло! А вот в чем дело было: оставлял он своего клиента ждать где-то, например, в кондитерской, возвращался к нам, пускал пыль в глаза и потом принимался за дело. У него была большая клиентура, даже график составил. Бедные делали ему рекламу, с богатых драл три шкуры своей авантюрой на крыше. На поверку вышло: нам цену сбивал, а свои карманы набивал. А мы жалели его…

— А вы узнали то слово, с которым он привлекал клиентов?

— Имя его «Я — Жоро!» — и все… Имя его служило паролем…

— А эти истории… по крышам… о них тоже не знали?

— Кто похвастается, что его обманули так? Пусть и другие обманутся.

— Откуда все это стало известно?

— От Стажеришки. Ты знаешь его, тот парень с наглой физиономией. Хитрый, как лиса, суется всюду. В последнее время Жоро вертелся около него. Искал его, поджидал…

— Зачем?

— Наверное, Стажеришка устроил его где-то подработать, но подозреваю, что сам деньги прибрал. Все с деньгами связано, так и знай…

— Они… — я призадумался, — раньше сообща работали?

— Нет, — отрезал Франт, — никогда…

— По какому поводу все это рассказал тебе Стажеришка?

— Недавно встретил одну из жертв Жоро. Одну из тех, кому голову морочил своими затеями. Так он рассказал ему. Как решился на это, не знаю.

— И сейчас ты пришел… — я колебался. — Ты пришел отомстить.

— Да, — Франт посмотрел на меня искоса.

— Как ты это хочешь сделать? — я улыбнулся. — Жоро уже мертв.

— Тебе правду надо знать! — всхлипнул Франт. — Правду об этой гадине, которая всю стоянку вокруг пальца обвела. А то смотри, не делай из него невинную жертву. Как и мы, не ведая ничего о нем, жалели.

— Тебе известно имя Стажеришки… его адрес?

— Георги Миронов Василев, — пропел Франт, будто давно ждал этого вопроса. — Красное село, дом 824… Они — два сапога пара. Я ради этого пришел…

Я достал блокнот и записал. «Человек — странное существо, — думал я, — никогда не знаешь, худа повернет и куда пойдет?»

Навстречу мне шла санитарка и махала рукой… Я оглянулся: «Вы ко мне?» Она пожала плечами: «А что ты удивляешься!»

— Вы отец мальчика, что на диализе? — спросила она.

— Да, — подпрыгнул я, предчувствие плохого обожгло меня, однако я успокоился немного: «Что только мой мальчик лежит на диализе» — О каком мальчике идет речь?

— Ну, о мальчике, который в клинической был.

— В чем был? — горло у меня пересохло. — Мой сын…

— Вы — отец Ивайло, да? — удивилась она.

— Да…

— Ну… — она пожала плечами.

— Выходит… — замкнулся я.

— Вам ничего не говорили? — прикусила она губу, наконец поняв, что сказала то, о чем не должна была говорить.

«Вот что было! — поник я головой. — Я думал, аппарат… а то Батя оживлял сердце Ивайло».

— Идемте, — взяла меня за руку санитарка. — Диализ кончился. Надо ему помочь.

Я шел как во сне. Франт дергал меня за рубашку: «Что случилось с твоим сыном? Скажи… Сейчас сбегаю к заместителю председателя академии. Я ему баню облицовывал бесплатно, мне он не может отказать…» — и наступал меня на пятки. На ходу я рассказал ему сквозь зубы о болезни сына.

— Нет никакого смысла тебе бегать, — сказал я наконец. — Ему никто не может помочь. Лучше выясни, когда Жоро искал Стажеришку…

— Ты с ума сошел! — крикнул мне в лицо Франт. — Жоро мертв, а твой сын…

И бросился бежать. Остановился на аллее, крикнул через плечо: «Я ему баню, бесплатно… он не может отказать!» — и опять побежал…

7

В прозрачных трубках текла кровь. Кровь моего сына… Моя кровь… Насосы аппарата глотали ее лениво, направляли в фильтр, высасывали его тело, его мозг, его душу…

А я стоял и смотрел. Смотрел на эту фантастическую картину будущего: человек и его придаток — машина, — смотрел оцепеневший, неподвижный. Мне казалось, если я мигну, то весь этот мир, звенящий от стерильности, прозрачный до боли, обрушится у моих ног, зальет меня кровью по колено… Вдруг трубки выскочили из наконечников аппарата — наверное насосы подали более высокое давление — и кровь брызнула в потолок. Сестра испугалась и бросилась искать техника, а я просто взял шланги и зажал их: ощутил в своих ладонях, как бьется и в своем бессилии негодует кровь… Моя кровь… Я боялся посмотреть на сына, боялся подумать, что наделал, как-то интуитивно сжимал кровь и ждал… Техник меня успокоил: «Именно так и надо!»

Я сидел у ног сына и твердо знал: все может быть в порядке, весь персонал может наблюдать за сыном, но я должен сидеть здесь, смотреть на него. «Молюсь только, чтобы глаза мои и сердце перенесли все это». В конце сеанса я выходил на двор выкурить сигарету, пока сестры перевязывали мальчика, и опять возвращался. Я осторожно поднимал его. «Легче! Легче!» — стонал он, погружаясь в бессознание и обмякал в моих руках. Я клал его на коляску и медленно толкал ее в коридор. Там, особенно в первые дни, поджидала меня толпа родственников, друзей и коллег. Все сопровождали меня, говорили что-то, расспрашивали… Я шагал, вжав голову в плечи, шагал, пристально смотрел на ноги, и в тот момент это было важнее всего для меня: чтобы каждый шаг был уверенным, надежным, чтобы коляска шла равномерно, спокойно по асфальту и не растравляла боль сына… «Только это, — повторял я про себя. — Больше ничего нет… Это последнее, выхода нет…»

Почти слепой и глухой для этого мира я толкал свое несчастье.

Плавно я спускал коляску в подземелье клиники. «Теперь это важнее всего!» — уговаривал я себя, вызывал лифт, входил в него, четвертый этаж, потом — направо по коридору, по коридору и в палату номер девять… Палата снятых с учета детей!

— Как прошло? — встречали нас их матери.

— Чудесно! — отвечал я самым бодрым голосом: сейчас это было важнее всего. И добавлял, — у Иво такой аппетит сейчас, — представить себе не можете. Сейчас он немножечко поест, потом поспит…

Погрузившись в унылую атмосферу этой палаты, я быстро усвоил привычку говорить только про то, чему надо было случиться в данный момент или больше всего — через час. Любой разговор о более далеком будущем звучал здесь, как большая ложь — все настороженно прислушивались к его эху — и каменел язык у того, кто говорил об этом.

Как только кто-то из ребятишек терял сознание и начинал бороться со смертью, все матери вставали перед своими детьми — настоящая живая ширма — и отгораживали от их глаз ужасные вещи, происходившие за спиной.

И самый тихий телефонный зуммер заставлял меня подпрыгивать. Я обходил телефон, как ядовитое пресмыкающееся, ненавидел его, хотелось удушить его. Самая невинная его вибрация звучала, как сигнал непоправимой беды. Он мне снился. Словно кто-то рвал простыни в моем мозгу, я прыгал, бежал, поднимал трубку, — она зияла пустотой, как космическая бездна.

Я стал суеверным: в садике больницы все ожидал встретить того помятого водопроводчика; верил, что встреча с ним — к лучшему…

Все во мне было перевернуто, как в ограбленном ночью доме.

8

Оказалось, что Георги Миронов Василев, или как он был представлен мне — Стажеришка, тот неспокойный студент, который по ночам заводил свой кассетофон, не давая покоя специалисту по сверхнизким температурам Румену Георгиеву и возможности писать свои суперучебники по физике. Таким образом, выяснилось зачем Жоро торчал перед домом, и кого он поджидал. Розалинда в этом видела перст судьбы. Окончательно отпала версия, что Жоро интересовался исследованиями ее мужа. Несмотря на это, я позаботился, чтобы ее еще раз вызвали в управление. Не хотелось встретить ее на лестнице, когда поднимались к Стажеришке.

В условленное время мы были у двери его квартиры. Франт посмотрел на часы, нажал на кнопку. Никто не ответил. Мы переглянулись — ну, а если он что-нибудь затеял? Франт буквально навалился на кнопку, пришлось оторвать его от нее: «Спокойнее». В квартире послышался вялый кашель, лениво зашаркали шлепанцы, наконец-то послышался голос Стажеришки: «Секундочку! Сейчас…» Необходимо было любой ценой убедить нас в том, что он только что проснулся. Будто наш приход его не касался и он решил вздремнуть немного. Я был готов поклясться, что он ожидал нас, грызя неспокойно ногти. Давно уже набил холодильник, похозяйничал в гостиной и, улегшись на диване, долго обдумывал свое поведение. Рожденный артистом, он отлично понимал, что во сто крат лучше назубок знать свою роль, чем рассчитывать только на импровизацию.

Он появился на пороге, являя собою образец аристократичности — в роскошном китайском халате, надетом на голое тело, со стомиллиметровым «Камелом» в янтарном мундштуке. Я улыбнулся ему, пожал руку. Расслабленная и холодная, она оказала неожиданное сопротивление в моей ладони. Его лицо, хмурое и надменное, не изменило своего выражения, когда он пригласил нас в гостиную.

— Это — товарищ, о ком я тебе говорил, — представил меня услужливо Франт. — Влиятельный человек, с большими связями, и деньги в достатке у него, однако, с паровым отоплением на даче попал в тупик. Некому сделать. А к тем, из кооператива, у него доверия нет.

— И правильно, — отметил Стажеришка и важным жестом пригласил меня присесть. Он разместился напротив меня. — Все в кооперативе — прохвостье… А где ваша дача? — заинтересовался он.

— В Драгалевцы, — улыбнулся я в ответ. — На улице триста третьей.

— Великолепно! Каким образом вам удалось поселиться там?

— У меня была роскошная лишняя квартира, — подмигнул я ему. — Поменял на домик на природе.

— Какова площадь этого домика?

— Сорок пять метров, — соврал я.

— Сорок пять? — посмотрел он на меня внимательно. — За роскошную квартиру?

— Однако, домик — в два этажа, — поспешил я исправить оплошность. — А квартира у меня была лишняя…

— У него всегда одна квартира лишняя, — поддержал меня Франт.

— Тогда… — Стажеришка посмотрел на него испытывающим взглядом. — Пусть тебя устроит.

— Будь спокоен! — воскликнул Франт. — Он уже меня устроил… Скоро приглашу тебя в гости…

— Где?

— В «Люлине»…

— Ну, квартал не из самых шикарных, но для тебя — подходит… Виски, водка? — спросил он меня неожиданно.

— Что есть, — кивнул я.

— У меня все есть.

— Тогда — виски.

Стажеришка начал накрывать на стол. Он не спешил, его жесты были плавными и мягкими, будто он священнодействовал.

— Мои домашние сейчас за границей, — начал он вдумчиво, — но когда вернутся, мне придется… Надеюсь вы поможете мне. Я не из неблагодарных…

— Ну, — оскалился я, — от меня что зависит…

— На здоровье! — поднял он рюмку. — Сколько берете?

— За что? — тупо спросил я.

— За квартиру… — смерил он меня взглядом.

— Гм, — улыбнулся на этот раз я хитро, — много тебе хочется знать! — а на самом деле я не знал, что ответить, разговор на подобную тему не был предусмотрен в нашем плане.

— Разговор деловой, — настаивал Стажеришка.

— Смотрю на тебя — уж больно ты умный и, наверное, в этих делах.

— И все-таки — сколько?

— По тарифу! — бросил я и был убежден, что он будет меня расспрашивать о тарифе, однако, он только махнул рукой.

— Ясно! — и добавил: — Дорого, но справлюсь как-нибудь… На здоровье!

— Ну, вернемся к нашему разговору, — поставил я рюмку на стол. — Насчет отопления…

— Паровой котел у вас есть?

— И котел, — ответил я, — и радиатор, и трубы.

— Сколько помещений?

— Всего шесть…

— Так! — он зажмурил глаза, поднял рюмку, словно целился в потолок. — Мои люди — настоящие мастера. Делают все красиво, быстро, но берут дорого.

Он растягивал слова — прикидывал в уме, какую цену предложить мне, чтобы и ему осталось что-то.

— Для меня это не имеет значения, — махнул я рукой. — Главное…

— Четыре тысячи! — бросил он и уставился на меня.

— Чего? — заикнулся я.

— Уже сказал… Четыре куска.

— С моими материалами?

— С вашими…

— Это на грабеж похоже.

— Что-нибудь вас смущает?

— Вы… — запнулся я и завертел ладонью у виска. — Что вы, разве…

— Я вполне нормальный… и я, и цена…

— Как вам не стыдно! — крикнул я. — Мошенники, жулики…

— Ну, подождите! — испугался он. — Ведь… По тарифу…

— Какой та… — пытался я крикнуть и неожиданно всхлипнул, взялся за сердце, рюмка упала на пол, разбилась, я раскинулся в кресле.

Стажеришка наблюдал за мной с ужасом.

— Сердце! — крикнул Франт. — У него слабое сердце. Вызывай «Скорую»!

Стажеришка бросился в коридор. «Все беды на мою голову… — стучали припадочно его зубы. — Все беды!»

— У тебя валидол есть? — крикнул ему вдогонку Франт.

— Там… в деревянной шкатулке в библиотеке, — проплакал тот.

Было слышно, как он лихорадочно крутил диск, упаси бог палец не сломать — «Алло… черт тебя побери… Проклятые телефоны!» Было слышно, как он устало и тяжело дышит. «Как бы ему самому не понадобилась скорая», — подумал я. Стажеришка продолжал крутить диск, так отчаянно, по-женски, всхлипывая: «Все беды мне… Все…»

«Выходит, не в первый раз попадал он в такую ситуацию, — подумал я. — А он такой несчастный, такой ранимый…»

Наконец-то «Скорая» приехала. Сделали мне электрокардиограмму по всем правилам, прослушали меня. «Ему придется поехать с нами!» — заключили они. «Ну, раз надо!» — угодничал Стажеришка, желая как можно скорее избавиться от меня. Положили на носилки. На дворе собралось много народу, большой балаган получился.

Когда «Скорая» тронулась, парни из моего отделения скинули белые халаты и рассмеялись.

— Уже хорошо себя чувствуешь? — спросили они.

— Да. Спасибо… Все вы — отличные ребята…

Я подсел к Франту:

— Выворачивай карманы…

Я сгорал с любопытства, желая увидеть его находки из аптечки Стажеришки.

9

Я издалека увидел маму. Опустив свою седую голову, задумчивая, она пересекала садик «Пироговки» и, наверное, не знала в какую сторону идти… Я поспешил ей навстречу. Увидев меня, она оцепенела, глаза сузились, насквозь пронзая меня взглядом.

— Как Иво? — спросила она тихо.

— Плох, — ответил я.

— Почему не сказал мне?

— Не хотел тревожить тебя.

— Что говорят врачи? — она с трудом подавила слезы. Я поджал губы, словно съел кислое яблоко, нахмурился, кивнул головой…

— Только это не говори, — всхлипнула она. — Только это — нет…

— Говори — не говори… — сорвался мой голос…

Мама заплакала. Я обнял ее, повел к выходу. Своей ладонью я ощущал прерывистую, отчаянную дрожь ее тела, и с каждым шагом во мне крепло убеждение, что мама — единственный человек, перед которым я не мог, не имел права признать свое поражение…

— Надо же такому случиться! — простонала она. — Сколько тебе пережить пришлось… Как раз все уже улаживалось…

В ответ я легко сжал ее плечо. Спазмы сжимали мое горло. Стоило лишь открыть мне рот, как мама мгновенно ощутила бы мою боль. Но нельзя было. Она родила меня, она впустила в этот мир с большой надеждой и ожидала от меня только радости. Я не смел себе признаться, что тропинка ускользала из-под моих ног.

Она шла, согнувшись от горя, потом вдруг неожиданно оглянулась и смерила меня взглядом:

— Куда ты меня ведешь?

— На трамвай, — ответил я. — Провожу тебя…

— Я хочу его видеть! — настаивала она, чуть не топая ногой. — Слышишь…

— Нельзя… — всхлипнул я. — Нельзя… Уходи отсюда подальше… Беги три дня отсюда и не оглядывайся…

Она приподнялась, будто тайну какую-то хотела поведать мне.

— Этот ребенок мой, — сказала она. — Как и ты… Я правду должна знать. И если могу — помочь вам. Иначе я не выдержу.

У меня ноги буквально отнялись, когда я вел маму к диализу. Она спешила, я еле успевал за ней.

— Только не плачь перед ним, — предупредил я.

— Ты сумасшедший, что ли! — посмотрела она на меня с укором.

Глаза у нее блестели лихорадочно.

Я взял коляску — два дня уже как брал сидячую — неожиданный успех для истощенного тела моего сына. И вошел в зал.

Иво сидел на койке, свесив худенькие ножки.

— Что ты, где пропадал! Полчаса уже жду тебя.

Я с удивлением посмотрел на него — в другой раз он еле веки поднимал, а сейчас…

— Если б ты только знал, кто пришел к тебе! — улыбнулся я ему и помог сесть в коляску.

— Кто? Друзья…

— Нет, — ответил я. — Секрет.

И вывез его в коридор. Мама бросилась обнимать его, но перед самой коляской остановилась, пораженная истощенным видом внука, погладила так нежно и так боязливо, будто боялась не сломать его.

— Пташка моя… Ягодка моя…

Иво взял руку бабушки и прижал ее к щеке. Только бы не расплакались сейчас! — остолбенел я.

— Пойдемте во двор, — предложил я. — На воздух.

Я остановил коляску под тенью тополей, и мы с мамой присели на скамейку. Иво стал расспрашивать ее о друзьях. Наклонившись к нему, она рассказывала своим теплым, нежным голосом веселые истории из мальчишеской жизни в деревне, и я был уверен, что она приукрашивает их, а сын смеялся счастливо, самозабвенно. С ним произошла какая-то невероятная перемена… Мама подтягивала одеяло на его грудь — «хорошо укутайся, здесь прохладно!». В голосе сына появилась знакомая мне дерзкая энергия.

Когда мы спускались в подземелье клиники, Иво обратился к бабушке:

— Бабуля, приготовь мне что-нибудь вкусненькое…

— Чего тебе хочется? — улыбнулась она ему поощрительно.

— Печенку молодого барашка, тушеную. С помидорами, если можно…

— Завтра принесу, — кивнула она.

— Ну… — поколебался Иво, посмотрел на меня вопросительно. — Разве сейчас можно найти такое?

— Не тревожься, — ласково погладила рукой она его. — Завтра…

— Но чтоб с маслом, — пошутил он.

— Хорошо, что напомнил, — засмеялась мама. — А то я забыла бы…

Иво начал хохотать и с искринкой в глазах махнул рукой — «Пока!» и мы поехали вниз по крутому спуску. Я еле удерживал коляску. Перед лифтом, пока я справлялся с его массивной дверью, сын неожиданно поднялся на руках и выпрямился…

— Ой! — бросился я к нему, ужаснувшись.

А он, гордый собой, приказал мне:

— Толкай коляску!

Я подчинился, не спуская с него глаз. Уже месяц он не ступал на ноги, откуда появились сейчас силы у него, я просто диву давался… Садясь в коляску, он снова крикнул бабушке: «Завтра печенку принесешь… Чао!»

Когда я вышел из клиники, то увидел, что мать ждет меня у входа. Я позвал ее, хотелось немного побыть с ней. Худенькая, сморщенная, маленькая ростом женщина обняла меня, а потом отрывисто похлопала меня по груди, будто навсегда оставляла в ней свои слова.

— Слушай, — сказала она, — поверь мне. Я мать и чувствую… Этот ребенок поднимется… Увидишь.

10

В последнее время полковник Кириллов часто удивлял меня. Он не только смутил меня своей неуверенностью, когда обсуждали идею моего помощника Славчо Кынева, теперь я все чаще встречал его в коридоре, каким-то странно ухмыляющимся; и ни к селу, ни к городу им овладевали приступы доброты. Его привычкой стало засиживаться у меня в кабинете. Может быть, ему хотелось вспомнить былые годы — самое счастливое, самое полнокровное время, — когда он сам гонялся по всему городу, как я, и над головой еще не висела ответственность начальника. Обычно он листал какую-нибудь папку, но через час бросал ее и, откинув назад голову, пристально смотрел в окно. Мечтал ли он в это время или пробовал сосчитать листья осины во дворе, — никто не мог бы сказать с уверенностью…

Возвратившись из больницы, я застал его в этой же самой позе.

— Какие новости? — спросил он с притворным равнодушием и как будто углубился в дела.

— Хорошие, — кивнул я головой. — Несмотря на все плохое. Луч света в темном царстве…

— Очень рад, — пробормотал он, не отрывая глаз от папки. — Давно собираюсь сказать тебе кое-что.

— Говори, — улыбнулся я. — Сегодня я в настроении слушать.

— Не мучай себя…

— Что? — посмотрел я на него, скосив глаза.

— Только не говори, что не понимаешь меня, — промямлил он, уткнувшись носом в папку.

— Отлично тебя понимаю, — ответил я. — Как раз ради того…

— Не будь так уверен, что игра стоит свеч, — прервал он меня, захлопнул папку и продолжил скороговоркой. — Знаю, ты мне возразишь. Если бы мне кто-нибудь сказал так месяц назад, и я бы подпрыгнул. Но сейчас… — кивнул он головой и призадумался. — Дети — наше будущее… Но это «будущее» иногда в такое выродится, что ты просто счастлив отречься от него.

— Мне кажется, что ты перебарщиваешь с гипотезами, — я уже не мог сдерживать себя. — В условном наклонении…

— С гипотезами? — еле улыбнулся Кириллов. — Если честно, с глазу на глаз, — он оглянулся и продолжил, — то скажу тебе, что месяц назад я подал рапорт об уходе.

— Не может быть! — воскликнул я и присел на стул напротив него. — Полковник Кириллов и рапорт об уходе, — звучит неправдоподобно. Между прочим, — добавил я, — я заметил что тебя что-то терзает.

— Это не так уж трудно! — пробормотал он. — Ведь не со вчерашнего дня знаем друг друга.

В моем кабинете установилась тягостная тишина, слышно было только ожесточенное жужжание мух. Я попробовал сменить тему разговора и кивнул на них:

— Настоящие мессершмитты… Не оставят нас в покое.

— Тебе известно, кто заставил меня подписать себе приговор? — стрельнул глазами Кириллов, пропустив мимо ушей мои слова. — Мои сыновья. Да, мои… отцовы орлята! Оказались замешанными в какой-то истории… Ограбления магазинов. У меня было ощущение, что я не переживу этого! — простонал он. — Слава богу, все обошлось.

— Каким образом? — нагнулся я к нему.

— Нет, я не вмешивался, — отрицательно покачал головой он. — Пальцем не шевельнул. Сел и написал рапорт. Я думал, если они запятнали мое имя, мне-то самому с какой стати пятнать еще больше. Оказалось, однако, что они только в одной банде с ворами были, но не участвовали в грабежах.

— Повезло им! — вздохнул я с облегчением. — Им на радостях плясать надо.

— Они попляшут, — сделал кислую мину он, — но не знаю, ты ощущаешь ли насколько они близки были к этому.

— Ну да, — кивнул я, — всего шаг…

— Слишком много мы работаем и днем, и ночью, без отдыха, — неожиданно голос его стал громким, сильным. — в конце рабочего дня проводим заседания, собрания допоздна, и там слишком много говорим о будущем, так много, что не хватает времени посмотреть на будущее в своем доме. А оно иногда такое вытворяет, что мы чуть с горя не умираем: «Лучше бы, чтобы его не было!» — и из сердца вон. Тогда мы спрашиваем себя, стоила ли игра свеч? Поэтому я говорю это тебе…

— Я понимаю тебя, — прервал я своего начальника, — но не могу так…

— Я от тебя и не ожидал другого, кровь в тебе все еще кипит. А моя уже давно перекипела… И все-таки, я прошу, не мучай себя.

В ответ я пожал плечами.

— Ты нам нужен! — настаивал Кириллов — Ты еще молод. У тебя все еще впереди.

Он говорил так, будто в моем доме уже случилось непоправимое. Наверное, полковник ожидал, что я расчувствуюсь, растрогаюсь. А я был опустошенным внутри, как стреляная гильза. Кириллов наконец понял мое состояние, смутился за свои слова, откинулся на спинку дивана, вздохнул и слишком шумно и деловито раскрыл папку на столе.

— А сейчас — работать! — сказал он. — За нас некому работать. Дело нас ждет…

Стараясь не смотреть на меня, он позвонил следователю Крыстанову. Через минут десять они убеждали меня, что уже пора Стажеришку брать тепленьким.

— Вот смотри, — указывал на справку Крыстанов. — Богатая документация: незаконная торговля, валютные делишки, мошенничество. Перечислять еще? Только одно из этих нарушений дает нам основание… А остальное — сам знаешь — вытянем из него самого.

— Кроме того, у нас важная улика. — поддерживал его Кириллов и в который раз тыкал в нос заключение экспертов. — Вот… две упаковки «Фризиум», в его аптечке нашли. Эти снотворные таблетки в наших аптеках не продаются, но по своему составу точно совпадают с теми, от которых навсегда уснул Жоро. На упаковках — отпечатки Жоро и Стажеришки. Железная улика! Чего нам еще ждать? Что и как произошло, на допросе выяснится.

— Я как раз в этом-то и не уверен, — вздохнул я. — Послушайте меня. Мы уже попали в десятку, перед нами верный путь. А почему? Потому что у нас хватило терпения мелочи собирать. Давайте еще пособираем. Я знаю, выпадут более важные улики…

— Твои люди измотаны этим розыском, — вздохнул Крыстанов. — Надоело им. Кынев уже собирается уйти от тебя.

— Уйти? — моргнул я.

— Думает искать удачу в другом направлении, — пробормотал Кириллов.

— И гоп! — передразнил я эксцентричный стиль своего помощника. — Выдвинут его…

— Не смейся! Это нормально… — строго сказал Кириллов и продолжил. — Уберем этого плута Стажеришку, и ты отдохнешь. Хватит тебе такую тяжелую ношу на плечах нести… И ты спокойно мальчиком займешься.

— Слушайте меня, — голос у меня задрожал. — Прошу вас. Поверьте мне. Еще немного осталось, чтобы закончить это дело красиво, элегантно, как по учебнику. Я убежден: если победа будет на моей стороне, то они победят.

— Кто это «они»? — посмотрели на меня удивленно они оба.

— Врачи, — еле выговорил я. — Смогут поднять на ноги моего мальчика…

Коллеги смущенно уставились на меня, они не знали, что ответить. «Ну, хорошо, хорошо!» — вздохнули они наконец.

Долго обсуждали мой план. Следователь примкнул к идее с энтузиазмом, предлагал интересные варианты и все хвалил меня: «Только бы не сглазить. — ударил он меня по плечу, — ты всех нас превзошел!» В конце разговора я вспомнил, что когда мы с Франтом гостили у Стажеришки, Крыстанов согласился встретить Розалинду в управлении и поговорить с ней.

— Что новенького? — спросил я его в связи с этим.

— Почти ничего, — приуныл Крыстанов. — Мечтали они ездить по белу свету, жить как тузы… Идиллия! Намеревались бросить «Запорожец». Жоро копил деньги на «Мерседес».

— «Мерседес»! — воскликнул я.

— Да, а что?

— И тебе, кажется, надоела эта история, — ответил я. — На тебя ничего не произвело впечатление? «Мерседес» — это что-то новенькое…

— Не знаю, — пожал плечами Крыстанов. — Может быть, это невзначай сказанные слова.

Немного погодя, я созвал ребят из моего отдела. На самом деле, вид у них был истощенный. Марко, который в последнее время словно тень ходил за Стажеришкой, еле держался на ногах. «Еще немного, ребята, — подумал я. — Совсем немножко»… Я поставил им задачу внедриться в среду ханыг. «Запомните! — сказал я им. — Ведите себя как новички в их ремесле: трусливые, угодливые и глупые. Если окажетесь в затруднительном положении, поджимаете хвост, и чао! Никакой отсебятины. Действовать нужно очень осторожно».

Я наблюдал тайком за своим помощником Славчо Кыневым. Прищурив глаза, ощетинившись, он сидел неподвижно, глядя в одну точку, с видом мрачного, отрешенного ото всего мира человека, бросающегося на стену. «Ничего! — отметил я про себя. — Пусть помучается, чтобы потом ошибок не делать. И не терзал своих подчиненных».

— Это особенно вас касается, Кынев! — подчеркнул я. — Никакого самоуправства! Сейчас это очень важно.

Он молча кивнул.

Оставшись один, я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. «Хороший день получился у меня сегодня!» — подумал я. Захотелось сделать что-то необычное, чтобы переполненная заботами душа отдохнула немного. Я открыл ящик, и перед моими глазами, в который раз, промелькнул знакомый листочек: «Петранка Маричкова…» Я услышал ее голос: «А не пригласите ли вы меня на чашечку кофе?» Рука сама набрала номер телефона. «Наверное, уже не застану ее на работе в этот поздний час!» — оправдывался я перед собой.

— Алло! — ее голос раздался в трубке так громко и свежо, будто она только что вернулась с экскурсии.

— Здравствуй… — пробормотал я, теплая волна залила мое тело.

— О, здравствуйте! — воскликнула она. — Как давно я ждала вас…

— Меня? — я смешался и улыбнулся, словно девушка была передо мной. — Так вы… вы поняли, с кем говорите?

— Никакого значения не имеет, кто вы? — сказала она. — Важно, что вы позвонили…

— Вот как! — начал хохотать я, такой разговор меня очень устраивал. — Что новенького у вас?

— Ничего, — вздохнула она. — Весна, как известно, прошла, и лето уже близится к концу. А я почти совсем заплесневела здесь…

— У вас железный характер, все будет в порядке, — попробовал я вдохнуть в нее надежду.

— Так когда будем кофе пить?

— Как раз и я об этом хотел спросить?

— Ну, например, сегодня вечером…

— Нет, сегодня вечером я не могу, — наотрез отказался я. С какой стати я игру вел эту, кто давал мне такое право? — Будьте здоровы! — бросил я в трубку и сразу ее положил.

Поступил я очень глупо, чувствовал себя идиотом, однако в душу мою начал пробиваться свет.

11

Мы с Батей сидели в туалете — единственное место в больнице, где человек спокойно мог выкурить сигарету — и тихо вели разговор. Вдруг дверь нерешительно приоткрылась, и мы поспешили потушить сигареты. К нам как-то неловко приблизился лучший уролог, как мне раньше его представили. Я с нетерпением ждал его возвращения из Парижа: хотел узнать результаты биохимических обследований моего сына.

— Добро пожаловать! — пожал я ему руку. — Какие новости?

Врач не ответил, присел, начал рыться в сумке, вынул какой-то бланк и подал мне.

— Вот, — сказал он. — Но своей жене обязательно другое скажите. Хронический нефрит или пиелонефрит…

— Почему? — я смотрел на него с удивлением. — Я вас не понимаю…

Батя взял бланк из моих рук, всмотрелся в густо написанные строчки и переглянулся с врачом.

— Переведи мне, — глухо сказал я, так как в горле у меня пересохло. — Что там написано?

— Глумеронефрит субакута, — опередил его врач, и так как я продолжал смотреть вопросительно, пояснил. — Плохо… Очень плохо… Самое плохое… субострый нефрит…

— Звучит как-то невиннее, чем острый, — попробовал пошутить я, хотя весь оцепенел.

— Только звучит, — пожал плечами врач, застенчиво опустив глаза. — Вот…

— И никакого выхода нет? — спросил я.

— Какого выхода? — чуть ли не с возмущением посмотрел он на меня, но его взгляд встретил глаза Бати, и врач, опустив голову, промямлил. — Только себя обманываем, что делаем что-то. В Париже я видел людей, которые живут с искусственными легкими. Гиблое дело! Зачем живут, я вас спрашиваю, какая от этого польза?

Я смотрел на него, слушал и не верил своим глазам. Все я ожидал, но таких слов от врача… Уролог ощутил холодную неприязнь, которая вырастала между нами, выпрямился и замахал руками:

— Вот… это все, товарищи… Чем мог — помог…

И поспешил уйти. Мы с Батей долго смотрели ему вслед и молчали.

— Оставь ты его! — промолвил он. — Он думает, что я не знаю его… Блатник!

— Но это, — кивнул я на бланк. — Из Парижа…

— Хоть из Нью-Йорка… Не верь им! Не оставим ребенка.

Я испытывающе посмотрел на него, до сих пор он никогда не обманывал меня, давая пустую надежду.

— И не думай, что он ради твоего сына ездил в Париж, — продолжал Батя. — Или ради нашей медицины? Чушь! Ради своей представительной… испугался. Думает, что я не знаю.

— Что же это получается? — удивился я.

— А то, — еще больше разъярился Батя. — И профессорам больше не верь. И всем остальным там… «букварям». Жулье! Науку они толкают… Чепуха! Не хочется им ни за больными ухаживать, ни на страдания смотреть, поэтому как страусы и зарывают головы в книги, списывают хорошо и потом, смотри на них, — все кандидаты наук. Слово не дадут вставить. По тридцать левов каждый месяц.

Я был ошеломлен. Впервые он так набрасывался на своих коллег. Не пытался ли он таким образом отвлечь меня от кошмарной новости, о которой мы только что узнали?

— Согласно их ученым книгам, — продолжил упрямо Батя, — твоего сына давно надо было списать.

— Списать? — скривил я губы.

— Да, но это неправда… Так нельзя! Если бы все было так просто и ясно, как в учебниках, мы ни на шаг не сдвинулись бы вперед… Если бы человеческий организм был хорошо изученной системой механизмов, его бы доверили слесарям, монтажникам… Но этого нет. И слава богу! Они все только одно знают: чтоб кто-то принял на себя ответственность за диагноз и потом — лечение по схеме… Если результата нет, виноват только пациент — объявляем его бесперспективным. А любая схема — мы хорошо знаем хоть это — убивает надежду. Надо слушать врачей, — ткнул он пальцем мне в грудь, — которые всю свою жизнь больными занимаются. Врачей, как я. Наше кредо: борись! Борись, даже когда нет шансов победить…

Я пожал ему руку. Глухо и откровенно хлопнули наши ладони.

— В борьбе сейчас вся наша надежда, — сказал я. — У нас нет другого выхода…

— Сначала твоему сыну надо выйти из стресса, — начал вразумительно Батя. — Представляешь ты себе, какое крутое вмешательство этот диализ? Ужас!.. Иво преодолеет этот момент, привыкнет. А также и с мыслью, что он должен довериться нашим рукам, чтобы жить… Потом попробуем пересадить ему почку, все попробуем.

— Слушай, — сказал я, — ответь мне честно, эта пересадка, есть ли какой-нибудь смысл в этом?

— В медицинской академии врачу пересадили почку и вот уже четырнадцать лет живет… Если для тебя четырнадцать лет не имеют смысла…

— Но этот случай — единственный, — еле пробормотал я.

— Нет, не единственный… Год назад я участвовал в такой операции. Я взял почку от умирающего. Представляешь себе, что я ощущал, когда нес в руках этот небольшой шарик плоти? Тебе хочется бросить все и кричать… Но как можно бросить жизнь?

— Слушай, — сказал я приглушенно и нужно было напрячь связки, чтобы из них вышел звук, — давно я собираюсь спросить тебя… Почему ты сначала избегал нас и изображал из себя малоумного?

— Когда? — вздрогнул он. — После того, как были получены первые биохимические обследования?

— Да, — ответил я, — именно тогда… И прошу тебя, честно! Ты должен мне этим ответом…

Батя закурил, задумался и посмотрел на меня, прямо в глаза.

— Я еще тогда понял, что вас ждет. Не было сил у меня сказать тебе об этом… Хотелось возненавидеть вас, отдалиться от вас, чтобы не переживать потом ваши страдания, когда понадобится помочь вам… — голос его стал предательски тонким, он глубоко вздохнул и отрезал. — Но теперь мне некуда деваться…

12

Весь день я объезжал частные станции «автосервиса» — те, которые существовали в согласии с законом, и те, которые появились на окраинах города без разрешения. Везде встречали меня с неприязнью, спешили от меня отделаться. Наконец-то в «Надежде» мне повезло: как только монтер, пожилой добрый человек увидел фотографию в моих руках, кивнул: «А, знаю его… Знаю… Одно время он мне чертовски надоел».

— В каком смысле? — спросил я его.

— А в таком, — пожал плечами мастер, — я здесь мастерю, а этот товарищ, он снова кивнул на фотографию, — торчит у двери и смотрит… Однажды вечером говорю ему: «Ну, ты что, не задумал ли у меня работу отобрать?» «У меня, говорит, есть работа, только очень уж мерседесики мне нравятся…» Вы же видите. Я в основном эти машины ремонтирую, и называют их по-разному, но всегда ласково… однако… тот убил меня… Мерседесики! — словно собирался в карман их положить. По глазам видно, что он большой ценитель красивого.

— Чего?

— Машин, конечно… Если тебе попадется какой-то мерседесик, говорит, свистни. Вот так, — монтер развел руками, — но с тех пор он не приходил.

— А ты как бы свистнул ему? — спросил я. — По водосточной трубе?

— Почему? — смутился хозяин. — По телефону стало быть…

— У тебя сохранился его телефон? — посмотрел я ему в глаза и подумал: «Сейчас обманет меня, что потерял его…»

— Пойду посмотрю, — человек согнулся, шмыгнул в барак, я последовал за ним. Он долго рылся в каком-то ящике, где было много болтов, охал, потел, наконец воскликнул: «Тебе повезло!» — и замахал каким-то помятым листочком.

«Наверное, оставил номер телефона Розалинды!» — подумал я, когда брал листок. Я посмотрел на него и чуть не подпрыгнул от радости — на его запачканной ржавчиной поверхности красовалось «Петранка Маричкова» и под именем — ее служебный и домашний телефон…

— Как мне повезло! — задохнулся я. — Ты заслужил угощение.

— Я не пьющий, — сказал человек, озадаченный моей неожиданной радостью: — Ну-ка! Перепиши и верни листок. Если что-то попадется, позвоню ему.

— Теперь это будет очень трудно сделать, — сказал я, записывая номер в блокнот.

— Почему? — все еще недоумевал он. — Хорошие машины сейчас — везде и всюду.

— Связь прервалась.

— Ага, — кивнул он понимающе, — взяли его тепленьким.

— Наоборот, — сказал я, вырвал листок из своего блокнота и подал ему. — Холодно ему сейчас… — «подлинную» записку сунул в мой карман и добавил: — Неисповедимы пути господни, мастер…

И я пошел. Шел по улице и повторял себе: «Если решето потрясти, что-то выпадет из него».

Прежде чем звонить Петранке, я решил позвонить в больницу.

— Алло, ничего не слышно! — кричала дежурная медсестра. — Отец Ивайло? Немедленно приходите! Ничего не слышно… Приходите…

Ее голос ничего хорошего не предвещал.

13

Трое суток в коме… Мозговые судороги сотрясали тело сына: он то метался по койке, то замирал в странных, уродливых позах, они то искривляли его пальцы, то схватывали и мучили его лицо. Я стоял и смотрел.

И, наверное, я умер бы от тоски — я не мог бы, действительно, не мог бы вынести страдания своего ребенка, если бы в эти критические минуты с нами не было Бати. Он спал где-то на этажах, однако, стоило мне прийти в перевязочную, стать в дверях — у меня больше не было голоса, не было сил даже кивнуть в сторону палаты сына, — сестра брала трубку, и мой друг прибегал, кое-как накинув на себя халат. Делал какие-то, видимо успокаивающие уколы в безжизненную плоть мальчика, объяснял мне: «Диализ заодно с ядами вытянул очень много микроэлементов, сейчас в его крови полный хаос и поэтому мозг реагирует… Ты не бойся! — добавлял он, хотя и неуверенно. — Положение сложное, но опасности нет…» Какой опасности — он не уточнял, а я не спрашивал.

Вопреки его заверениям на второй день нас перевели в отдельную палату. Я уже знал, что это означает. Дежурные врачи только посматривали на температурный лист и спешили уйти. Как будто самое важное было то, есть ли у него температура… «А ведь все как будто нормализовалось! — кусал губы я. — Он начинал поправляться!». А из ума не выходили слова Бати об микроэлементах. Во мне все сильнее укреплялось поражающее своей механической холодностью представление о человеке, как о колбе, из которой можно отливать или доливать в нее. Так, в бессознательном состоянии, я вез сына на диализ и обратно. Вез его с опущенной головой. Не хотелось видеть полные ужаса взгляды, сопровождавшие меня.

Сын лежал неподвижно, закатив глаза, страшно разинув рот, готовый поглотить весь мир без остатка и выплюнуть его.

Я стоял и смотрел. Мне некуда было идти, я просто не мог уйти, спастись от этого ужаса; даже если бы вглубь земли зарылся, этот кошмар все время стоял бы перед моими глазами. Я судорожно курил в туалете — единственном для меня кратковременном убежище в эти дни, — курил сигарету за сигаретой, пока не закручивалась голова, пока в голове как искорка не мелькала мысль — «А если сейчас именно в этот момент…» И я бросался в палату, молясь: «Только бы… Только бы застать его живым!..»

Он был на месте, тяжело и безнадежно распластавшись на койке, оскалив зубы всему миру. Я присаживался к нему, сжимал до боли ладони, и сгорбившись, молился: «Только бы до утра дожил! Тогда у врачей появится шанс помочь ему чем-то!» Однако стоило лишь посмотреть на его пепельное лицо, как я понимал, насколько бессмысленна моя мольба и думал: «Еще час бы, еще десять минут, еще миг…» В тот момент, когда я шептал «Еще… еще…», я ощущал, мгновение уже ушло и тогда, растерявшись, в каком-то тупом оцепенении повторял: «И следующее мгновение, и следующее, и следующее…» — словно считал. И когда я видел, что грудь мальчика вздымается, пусть с трудом, с хрипами, но вздымается, во мне укреплялась вера, что бессмысленное на первый взгляд повторение «и следующее…» — это то магическое заклинание, которое сейчас толкает его кровь и вливает энергию в его тело. Пусть за один-единственный удар его сердца, но я сейчас молился за этот удар, ждал его, остолбенев, он глубоко отзывался во мне, сотрясал меня, как подземный толчок, и я благодарил провидение, благословлял его. Без этого мгновения и без этого удара не было бы следующих.

В самые тяжелые минуты, когда все существо сына вытягивалось, словно с ужасом отстраняло протянутую к нему руку смерти, когда каждой клеточкой своего тела он кричал о помощи, я ничем не мог помочь ему, кроме своего присутствия, безрассудно повторяемого заклинания-просьбы: «Еще… еще, мой мальчик… Останься живым… Еще…» Не хватало сил добавить «И все будет в порядке».

Время играло не в мою пользу. Теперь оно превратилось в угрозу, нацеленную на тот миг, когда сын все еще дышал. Мне хотелось растянуть как-то этот миг, сохранить его навсегда. Слепо и преданно верил я в него и лишь в него.

Когда кризисы проходили, я, чуть дышавший, оставшись без капли сил и мужества, спрашивал себя: «В чем смысл этой минуты, этого часа, когда ты молишься, раз не приходит долгожданное облегчение?» Но этот вопрос не истощал меня, а наоборот — прибавлял сил, возрождал мое желание бороться, жить. Таким образом, я постепенно приходил к мысли, что именно надежда на мгновение — подлинный смысл нашей жизни. Без этой надежды мы бы не строили планы, мы ничего бы не делали. Поэтому каждая искра, высеченная кремневым механизмом времени, для нас бесценна и несравненна.

Вдруг неожиданно мой сын, три дня лежавший без сил, поднялся на локтях и с закрытыми глазами, все еще в бессознании, стал кричать:

— Ивайло Асенов Петков… Ивайло Асенов Петков…

Так стремительно он сообщал свое имя врачам, когда им было необходимо заполнять свои протоколы. Но сейчас сын кричал настойчиво, кричал властно из мрака своей преисподней, словно вбивал в голову кому-то свое имя, словно спорил с кем-то, словно единственное, что все еще мог противопоставить небытию — это имя свое. «Господи! — думал я. — Кто знает, перед какими комиссиями сейчас он находится и какие протоколы заполняют они там».

Через час он наконец-то пришел в себя и открыл глаза. Я ощутил их лихорадочный жар. Он смотрел на меня, не моргая; я не был уверен видит ли он меня и боялся шевельнуться. Спустя некоторое время его взгляд начал двигаться, обошел нерешительно комнату, аппаратуру, потом еще раз и еще быстрее. «Где я? — приподнялся он. — Где я?»

Я присел к нему. «Ты здесь, Иво! Со мной… — вдалбливал я ему, обнимая легко его плечики и прижимая к постели. — Это я, твой отец…» Однако то ли слова мои не доходили до него, то ли он не верил мне, но он все более ожесточенно подымался, и с нарастающим ужасом в горле повторял: «Где я?..»

Наконец его взгляд остановился на моем лице, боязливо ощупал его черты. Ивайло закрыл глаза, как будто хотел припомнить, как я выглядел, опустился на постели и притих, уставившись в потолок.

14

Я шел домой. Со мной что-то происходило. Мне казалось, что я весь растворился в теплом воздухе, и от меня остались одни глаза… Мир стремительно двигался навстречу мне. «Как нам с ним разминуться?» — я встал и зажмурил глаза. Словно мои ноги застряли в чем-то, и я не мог сделать ни шага вперед. Наверное, нужно было сначала пустить в ход заевшие в моем мозгу шестеренки.

Я попробовал ответить себе на вопрос: «Кто я? Куда я иду? Что делал вчера? А до этого». Так я вспомнил о девушке. О Петранке Маричковой… Странное имя. Надо было звонить ей. Куда-то сюда… Наверное, в верхний карман пиджака я пихнул листочек с ее телефоном, прежде чем побежал в больницу. Листочек был на своем месте. Теперь оставалось, чтобы я верно записал цифры… и чтобы в Софии другая Петранка Маричкова не проживала.

«Может быть, завтра… — думал я, подходя к телефонной будке. — Зачем откладывать? — продолжал я свои размышления. — Все равно, ребятам уже все надоело. Я живой и могу! Я живой и могу!» — повторял я про себя, пока набирал номер, пока ждал, чтобы услышать в трубке светлый, лучезарный голос девушки.

— Да! — среди пискотни и треска послышался совсем другой голос — измученный, убитый и отчаянный, медленный. — Да? — я был готов извиниться, настолько отличался этот голос от голоса, который я ожидал услышать: «Извините, ошибся!» — и повесить трубку. Но в этот момент в моем ухе настойчиво зазвучало: «Кто это звонит? Кто там?»

— Это я. Хочу встретиться с вами…

— Отлично! — пропела она, на другом конце провода происходила неожиданно быстрая перемена. — Где вы меня будете ждать?

— Где вы скажете, — пробормотал я. — Где вам удобнее…

— В кафе гостиницы «София»?

Я призадумался: довольно далеко от того места, где я находился сейчас — но все-таки не мог предложить ей пошлую встречу «на углу, возле пекарни», или гнать ее по улицам города в этот поздний час…

— Отлично! — согласился я. — Можно…

— А как я узнаю вас? — спросила она, и я почувствовал, что в эту минуту увидел ее лицо: с каждой минутой оно хорошело…

— Но ведь… — я заикнулся. — Мы были знакомы…

— Наверное, — засмеялась она, — только вы забыли сказать свое имя.

— Верно, — вздохнул я, и в этот же миг меня схватила боль. — Я буду в бежевом костюме… — успел сказать я и сразу повесил трубку, чтобы она не услышала моего стона и прислонился к стенке будки.

Опоясав мою грудь кнутом, боль глубоко вонзилась в меня и сжала. Горло отнялось, я не мог дышать. Сердце остановилось. Я закрыл глаза и стал ждать. По лицу тонкой струйкой текли холодные и чужие капли пота. Вытер их ладонью, и это движение ослабило жестокое кольцо, сжимающее мою грудь. Медленно, осторожно я перевел дух. Открыл глаза… Старомодно одетый старичок наблюдал за мною с сочувствием. Спиной я толкнул дверь.

— Вам что-то плохое сообщили? — спросил старичок.

— Наоборот, — я попробовал улыбнуться. — Чрезвычайно хорошая была весть.

— Ну да, — кивнул старичок. — Во всем мера нужна… Не помочь ли вам?

— Что вы! — я легко поклонился ему. — Благодарю вас.

И пошел. Двигался я внимательно, почти ощупью, чтобы не спровоцировать опять боль. «Ну да, — рассуждал я. — Этого можно было ожидать. Трое суток — только кофе и сигареты…» На улицах и в троллейбусе люди смотрели на меня удивленно.

В кафе «Софии» я нашел свободный столик, повалился на стул и весьма бодрым голосом заказал официанту коньяк и кока-колу. Смешал принесенное и выпил. Воспоминание о жгучей боли не покидало меня. Алкоголь приятно обжег внутри, расшевелил мою застоявшуюся кровь, взболтал ее. Я немного пришел в себя. «И почему я ей свое имя не сказал? — стал корить себя я. — И как описал себя: «в бежевом костюме» — ей теперь хоть бы до завтра меня найти… А может, и не придет…»

Девушку я увидел издалека. Она пробиралась торжествующей походкой. Каждый изгиб ее стройного тела танцевал при этом. Только это проклятое выпирающее плечо…

— О, это вы! — воскликнула она и устроилась напротив меня. Всмотрелась в мое лицо. Взгляд ее был озабоченным.

— Да, это я, — пробормотал я невнятно.

— А вы в этом уверены? — она наклонилась ко мне и еще пристальнее всмотрелась в меня.

— Ну, — пожал я плечами, — не очень-то, но все-таки…

— А вам давно не приходилось смотреть на себя в зеркало?

— Давно, — я провел ладонью по лицу, и она застряла в жесткой, как металлическая щетка, бороде. — Извините, но у меня не было времени.

— Что вы важничаете? — грустно покачала она головой и подала мне свое зеркальце. — Лучше посмотрите на себя…

Из зеркала на меня смотрело совсем незнакомое лицо: огромные мешки под глазами, налившиеся кровью белки, сморщенная на скулах кожа, испещренная белым борода, а седые волосы в моем чубе блестели как-то неестественно, словно стальные нити. Взгляд был тяжелым, будто я только что встал из-под наркоза. «Да-а, — я был сокрушен, — этого следовало ожидать…»

— Ну, и что тебе не нравится во мне! — пожал я плечами, возвращая зеркальце девушке. — Красив, как принц…

— Упаси бог! — дернула она себя за лацкан и тихо спросила. — Что случилось?

— У меня большие неприятности, — махнул я рукой.

— Оно и видно. Уж больно похожи вы на потерпевшего кораблекрушение.

— Точно, настоящий потерпевший…

— Давайте! — хлопнула она ладонью по столе.

— Чего? — удивленно посмотрел на нее я.

— Идемте! — отрезала она. — Здесь же вам нельзя оставаться.

— Это обязательно? — откинулся я небрежно.

— Если останетесь здесь, то спустя немного вы уснете на столе. Персонал вызовет милицию, и вас запихают в вытрезвитель.

— Так далеко?

— Это не так уж далеко, — успокоила она меня. — У вас физиономия, как после недельного запоя. А если еще дохнете — все в обморок упадут. У вас нет выбора… Вставайте!

— Убедили, — сказал я и бросил на стол пятилевовую банкноту. С трудом привстал. — Идем…

Девушка ловко просунула руку под мой локоть, и мы пошли. Коньяк уже пробрал меня, и я еле удерживал равновесие, словно спускался по мягкому снежному склону, и лыжи несли меня… «Сейчас только не хватало, — подумал я, — чтобы меня начальство увидело…»

Однокомнатная квартира, в которую мы вошли, была похожа на сумрачную коробку, битком набитую старой мебелью. Петранка бросила мне полотенце, разорвала упаковку допотопного «Жилета», мода на эти бритвы прошла еще десять лет назад, и приказала:

— Иди в ванную!

— Ну, попался тебе слабый человек… — пробормотал я, а сознание мое исподволь отметило: «Слишком быстро перешли мы на «ты»!»

Я открыл кран, подставил голову под прохладную струю. Зажмурил глаза… Вода, ласковая и мягкая, как будто проникала в мою плоть и размывала давно накопленные пласты усталости, ужаса и отчаяния, размывала их и уносила в веселым бульканием в трубы.

Я пришел в себя. Петранка подала мне нераспечатанную коробку с одеколоном. Я вскрыл упаковку, открутил крышку флакона, и всей грудью глубоко вдохнул аромат одеколона.

— У меня такое чувство, будто обворовываю кого-то, — сказал я ей.

— Что? — удивилась она.

— Это, — я кивнул на одеколон, — очевидно, было приготовлено для какого-то другого человека.

— Как раз для тебя, — улыбнулась она.

— Этой безделушке, — я поднял бритву, — уже десять лет, а мы не так уж давно знакомы с тобой…

— Ты ничего не понимаешь… Все это приготовлено для мужчины, который придет…

— Но я не тот…

— Напротив! Я всегда ожидала, что мужчина, который придет, скажет эти слова.

— Будет лучше, если я скажу тебе за чем пришел к тебе.

— Может, поужинаем сначала, — с баловством наклонилась ко мне девушка и, уже идя на кухню, спросила: — Ты согласен со мной?

— Куда мне деваться? — попробовал я пошутить, однако грязненькая мысль: «Что ты заигрываешь?» — пронзила мой мозг, и улыбка замерзла на губах.

Я закрыл глаза, расслабился, припоминая знаменитую фразу одного из моих коллег: «Все вытерпим, но дело сделаем». «Точно, — произнес я, — все вытерпим…» Кажется, я впал в забытье. Многое, что случилось позже, я как-то трудно припоминаю, словно в тумане все скрылось. Девушка приносила с кухни различные блюда, а я говорил себе: «Ах, какой сон! У кого что болит, тот о том и говорит!» Притом каждый раз, когда входила ко мне, она была в различном туалете. «Что с ней происходит?» — думал я. И что я только ни делал, чтобы остановить неустанное нашествие блюд, чтобы вырваться из этих нелепых сновидений.

Наконец-то я вроде проснулся. Стол передо мной был накрыт пустыми тарелками. «Выходит, это не было сном», — подумал я. Петранка улыбалась мне, наряженная в белую блузку с бантами.

— Слушай, — сказал я, — думаю, что мы не на гастрономическом торжестве… или на модном ревю…

— Ты прав, — согласилась она.

— Так что вернемся к делу, — продолжил я. — Тебе известно, где я работаю?

— Известно. Ведь ты приходил к моей начальнице… — Она была удивлена твоей интеллигентностью.

— Сомневаюсь в этом. Так вот что… Я разыскиваю одного человека. Мне стало известно, что ты его знаешь, — я вынул фотографию и показал ей.

— Да, — заикнулась она, дернулась, будто испугалась фотографии, посмотрела на меня с сожалением и шепнула. — Я знала… Еще тогда могла помочь вам…

Пространство между нами стало холодным: она опять говорила со мной на «вы».

— Вы что, знали зачем я заходил к вам… тогда? — спросил я.

— Нет… Но я была уверена, что могу вам помочь. Я это ощущала… Только нужно было со мной поговорить… Пригласить на чашечку кофе… Но вы пролетели мимо. Предпочли бегать туда-сюда, бегать… Вместо того, чтобы поговорили со мной… Эти жалкие мелочи… пустые задержки… И долго вам пришлось бегать?

— Долго, — признался я. — Изнемогаю уже…

— Оно по вам и видно, — вздохнула Петранка. — А могли бы и не делать всего этого.

Ее голос опять зазвучал приглушенно, как-то подчеркнуто изысканно и отдалял нас друг от друга еще больше.

— Ну, к делу вернемся, — настоял я на своем. — Вы его знали?

— Очень хорошо, — откровенно посмотрела она на меня.

— Но что-то не вышло, так?

— Ничего не получилось… Каждый его шаг сопровождался неудачами.

— Почему?

— На нем слишком ясно было написано, что не ради меня он приходит ко мне. Для него я была, как вам сказать, всего приятной встречей. Случай в лесу. Через меня он мог бы бросить якорь в Софии: прописка, квартира, всегда теплая еда на столе… И ему бы недорого вышло… Понимаете вы, какую элементарную выгоду он мог извлечь из меня?

— К сожалению, да.

— С ним невозможно было разговаривать. Он был зациклен на простейших вещах: жилье, пище, зарплате. Он был привязан к ним, ну, как вам объяснить… как собака к забору, очень короткой цепью, ничего другого не видел, ничего другого не знал… Однако, свой забор защищал когтями и зубами.

— Да, да, — нервно стукнули мои зубы, девушка посмотрела на меня. — А вы знаете, — пояснил я, — я весь избегался ради этого человека…

— Из-за него все обычно бегают, — язвительно начала она, — однако…

— Да, — быстро остановил я ее, боясь того, что наш разговор может уйти в сторону. — Я допустил тогда большую ошибку, не расспросив вас о нем. Прошу вас… Если хотите помочь мне, расскажите мне все, что вам известно об этом человеке. Абсолютно все… Даже и то, что вы считаете не таким уж важным…

— Хорошо, — кивнула она и откинулась на спинку дивана, поджав ноги под себя. — Все-таки спрашивайте меня… не знаю с чего начать?

— Как его звали.

— Коста Леков Гоголешев…

— Что? Какой Коста… — от неожиданности я привстал и уставился ей в глаза.

— Коста Леков Гоголешев, — повторила она спокойно. Его адрес в Софии: улица Стралджи, 428…

— Подождите, — попросил я ее, достал блокнот и, пока записывал ее слова, спросил. — А Жоро? Ведь все знали его под этим именем.

— Это его псевдоним. Что-то вроде… торговой марки.

— По-вашему, для чего она понадобилась ему?

— А черт его знает. Он ко мне пришел Жорой. Так он знакомился. Ему было неприятно, когда я обращалась к нему с его подлинным именем. Он был влюблен в свой псевдоним.

— Как долго он работал у вас на предприятии?

— Около полутора лет…

— Почему Жоро никто не знает на предприятии, ни кадровичка, ни кассирши?

— Они и в глаза его не видели. Я подала его документы. Мы вместе с ним заполняли. Тогда и познакомилась с ним. Оттого и знаю его настоящее имя. Я за него получала его зарплату.

— И бригадиры тоже не знают его…

— Он самостоятельно работал. Настаивал на том, чтобы работать одному. А это вам зачем? — она неожиданно кивнула на мой блокнот.

— Как зачем? — с недоумением посмотрел я на нее.

— Вы хоть видите, что пишете? Может, попробуем так? — она взяла магнитофон с полки и поставила микрофон перед нами. — Так лучше, да?

— Вы уверены в этом своем аппарате?

— Этот «аппарат» — «Хитачи», — улыбнулась она.

— Хорошо, — захлопнул я свой блокнот. — Жоро… то есть Коста, где родился. Откуда он приехал в Софию.

— Из Хасково. Там живут его родители.

— А почему он ушел с вашего предприятия? Другую, лучше оплачиваемую работу нашел?

— Моя начальница перестала верить его справкам.

— Каким справкам?

— Не выходил на работу по болезни.

— Не очень-то он на больного был похож.

— А он и не был больным. Но через разных сестер и врачих он себе их устраивал.

— Он за ними ухаживал?

— Особо не старался, но они воображали себе многое… Ну, иногда приходилось ему жертвовать собой. Не было выхода!

— И часто он «болел»?

— Да… особенно летом. Он работал на частных стройках. Необходимо было оправдывать свои отсутствия.

— Значит, справки… — призадумался я, пробуя связать как-то болезненную бледность Стажеришки, липовые бюллетени Жоро с огромной дозой снотворных таблеток в его желудке…

— Мне кажется, что вы зря с ним время теряете, — отвлекла меня от этих мыслей Петранка. — Он давно уже где-то в другом месте… Далеко от нас.

— Да, — я посмотрел на нее внимательно. — Он так далеко от нас, что вы не можете себе представить… Но это совсем недавно случилось, всего несколько месяцев назад…

Она никакого внимания на мой намек не обратила и рассеянно махнула рукой:

— Он давным-давно в другую игру играет…

— Почему вы так думаете?

— Потому что он сумасшедший… Вдолбил себе в голову, что будет жить не сегодня, а завтра… Жертвовал всей своей сегодняшней жизнью для того, чтобы жить завтра… Абсолютный скряга: в одной и той же одежонке и зимой, и летом, ест что попало, где попало, только бы подешевле… Иногда говорил мне, что если бы мог ни есть, ни спать, так с утра до вечера работал бы, чтобы копить эти проклятые деньги.

— А много денег ему хотелось накопить?

— Никогда не уточнял. Он мечтал о роскошной квартире и шикарной вилле, обставленных по каталогу, мечтал о престижной машине и яхте… Обо всем том, о чем мечтают только более зажиточные люди. А он был беден. Начинал с нуля. Шансы… сами понимаете.

— С тех пор, как покинул ваше предприятие, он вам не звонил?

— Нет.

— А вы… Вы его не пробовали разыскать?

— А зачем он мне? — откровенность девушки была полной. Она нагнулась ко мне. — Я правду вам говорю, с тех пор, как он перестал ко мне приходить, я успокоилась.

Наступило молчание. Как будто мы уже все рассказали о Жоро. И не только о нем. Я чувствовал себя бесконечно усталым. Чего только не делал, какие только планы не строил чтобы докопаться до сути этого человека, до его личности. А вот сейчас докопался, а радоваться — нет сил. Все, что узнал, было так тривиально, так глупо, что не хотелось и думать про него. Усталость давила на меня все жестче. «Только бы не упасть, — думал я. — Только бы не уснуть…»

— А, может быть, вы сварите мне кофе? — улыбнулся я.

— А не взорвется ли ваше сердце?

— Ну, и пусть взорвется, — ответил я. — Для чего оно мне? Без сердца, может быть, мне будет легче.

— Ну, не шутите с огнем!

— Хорошо, — вздохнул я. — Все-таки подумайте… Может быть, что-то важное забыли…

— Что? — она осмотрела комнату, словно что-то искала, взгляды наши встретились, она опустила голову: — Такой красивый, господи, такое одухотворенное и открытое лицо… А как подумаю: какую мелкую, невзрачную игру он вел… Это ему дико не шло! В то мгновение, когда узнала правду, я была потрясена. Это… как вам объяснить, все равно, что увидеть хромую балерину на сцене.

— А вам он ничего не оставил? — вздохнул я.

— Нет, — с горечью улыбнулась она. — У него не было привычки оставлять. Он обычно брал.

— И все-таки… Адреса, телефонные номера… Блокнот…

— Блокнот! — махнула пренебрежительно Петранка. — Это для него неслыханной расточительностью было бы. Если ему приходилось что-то записывать, то он это делал на трамвайном билетике. Однако, — она застыла, — подождите… Подождите! — она стала быстро перебирать кассеты на полке, вынула одну из них, посмотрела на нее на свет и вставила в магнитофон. — Вот… совсем случайно он мне оставил.

— Эту кассету?

— Нет, подождите, — она нажала на кнопку, и в комнате загремел вялый, но довольно энергичный, подчеркивающий каждое слово мужской голос: «Вполне возможно, что я идиот, но это вам не дает право…» Послышался шум, затем тихая музыка…

— Что это? — от волнения я потерял голос.

— Это его голос.

— По какому поводу записано?

— Без повода. Наверное, не знала, что делать, и записала его. То, что вы услышали, — одно из любимых изречений, когда, по его мнению, его за дурака принимали.

— И вы тоже так к нему относились?

— Он очевидно так думал. Ему не верилось, что я замуж за него не собираюсь.

— Наверное, вы очень дорожите этой кассетой? — спросил я несмело, взгляд девушки был несколько недоуменным, и я уточнил. — Все-таки, это единственная вещь, которая от него у вас осталась.

— Я забыла про нее, — ответила Петранка. — Да и не хочу вспоминать о потерянном времени. Все равно, что у тебя было желание пойти куда-то, чтобы посмотреть что-то прекрасное, ты так долго шел и наконец — ничего…

— А вы мне дадите эту кассету?

— Что мне жалко что ли… Вот, возьмите и другую, с вашей записью…

— Благодарю, — с трудом я поднял руку, чтоб сунуть их в карман. Воздух словно был из жести, я едва преодолевал его сопротивление. Еще минуту побыть мне здесь, в этом девичьем уюте, — подумал я, — и с этими яствами в желудке и уснул бы сразу». Но все-таки неприлично сразу уходить. «Напился, наелся, и сразу смываться, — тоже нехорошо…» Петранка будто ощутила мои терзания.

— Вы… только ради него пришли ко мне? — спросила она.

— Нет, конечно, — попробовал я убедить ее взглядом. — Не только ради него…

— Это уже кое-что, — грустно улыбнулась она.

— Я не раз собирался вам позвонить, — начал я скороговоркой, но задохнулся. — Даже позавчера… когда вам на работу звонил… я вообще не знал, что Жоро был вашим знакомым. Мне просто было приятно.

— Это правда? — неуверенная улыбка украсила ее лицо, оно похорошело, а в глазах ее, мне так показалось, появились предательские капельки…

— Я это вам честно говорю! Мне так хорошо было, что даже испугался… И поспешил положить трубку.

— Почему? — проплакал ее голос.

— Я испугался за себя, что могу поддаться искушению. У нас обычно так получается… Без ног остаешься от беготни, а если поддашься искушению свернуть в отрадный уголок, потом тебе еще сильнее придется бегать. А я больше не могу… Никаких сил не осталось. И не так уже я молод.

Слова эти застряли у меня в горле. Воздуха, наполняющего легкие, оказалось недостаточно, чтобы вытолкнуть наружу.

— Ну, мне пора, — только это я смог выдавить из моего горла.

— Это невозможно, — покачала она головой.

Я пожал плечами: «Почему?»

— Не продержитесь долго на ногах…

— Такси…

— И до такси вам не дойти.

— А я попробую…

— Останьтесь у меня, — проплакала она. — Я на кухню пойду. Но буду знать, что вы здесь, что существуете… что все это правда.

— Не навоображали ли вы слишком много? — язык мой стал толстым, и в этот миг я понял, что засыпаю. Голова опустилась, я вздрогнул. Девушка придерживала меня за плечо, чтобы я не стукнулся лбом об стол.

— Вот, — она улыбнулась мне.

— Телефон… — захрипело мое горло.

Я смотрел на нее угрожающе, готов был даже возненавидеть ее только за то, что она внушала мне, что сейчас у меня другого выхода нет. Тем более, что она была права.

Она подала мне телефон, наклонилась ко мне и мстительно жуя слова, со слезами в голосе спросила:

— А вам запрещают?

— Я… — я напрягся, — мне надо быть там…

И пока я набирал номер такси, в моем сумрачном сознании словно зигзагом далекой молнии блеснуло: «Ну, а если что-нибудь с Иво… сейчас… и трезвонят дома… меня там нет… Господи!» Я знал, что из себя представляет этот полуночный угрожающий телефонный зуммер. Знал также, что если бы я находился сейчас дома, и меня бы вызвали этой ночью, я все равно был бы не в состоянии добраться до больницы. Знал, что я труп. Настоящая тряпка. И несмотря на все это, я подал трубку девушке и кивнул ей: «Давай!»

И на этом лента моих воспоминаний обрывается.

15

Мальчик появился неожиданно, быстро, словно пуля. Одна штанина его пижамы болталась пустой, однако, он так стремительно летел на своих костылях, так неустанно ходил по садику, что его пустая штанина казалась лишь недоразумением…

Я гулял с Иво, катая его в коляске, и ждал машину. Мне предстояла командировка — я так давно не бывал в командировках.

После того, как сын успешно вышел из трехсуточной комы, все сестры и врачи удивленно смотрели на него. По всему было видно, что он опроверг их прогнозы. Они были очень внимательны с ним. «Теперь тебе остается бросится бежать по коридорам, — смеялись они, — а нам-то за тобой не угнаться». Они смеялись, но я был убежден, что это скоро случится, что мы вернемся домой, забудем этот выскобленный до бела мир больницы. Потом Иво сам будет приходить на диализ, как все остальные больные, вернется к жизни…

Много раз я просил его встать, выпрямиться и сделать всего несколько шагов. Но он лишь кивал головой, не желая показать необъяснимый ужас в его глазах: «Лучше быть целым в коляске, чем на земле со сломанными костями…»

Напрасно я его обнадеживал.

Мы с Иво сидели в больничном саду и наблюдали за мальчиком, который буквально летал на своих костылях. Калека, он был прекрасным в своем неукротимом стремлении жить: тело его струной вытягивалось и так выбрасывалось вверх, словно он собирался перепрыгнуть через ограды больницы. И ни на миг не останавливался. В этот ранний утренний час, когда больница только пробуждалась, он мстил ей за свое несчастье, за отчаяние, за те дни и ночи, когда тело его корчилось от боли.

Мы оба наблюдали за мальчиком с молчаливым восхищением. Мне хотелось предложить сыну: «Давай и мы!» — однако я боялся произнести эти слова. Вцепившись в ручки кресла, сын приподнимался, увлеченный напористым бегом мальчика, машинально повторял его движения, словно собирался броситься вслед за ним… Нечаянно как-то наши глаза встретились. «Ну, что?» — спросил я его.

— Да, — ответил он приглушенно. — Да… Подожди…

Когда мальчик на костылях быстро скрылся из виду, сын оглянулся по сторонам — не смотрит ли кто на нас? — и с нетерпением напомнил:

— Давай… Побыстрее…

Я подхватил его под мышки, помог выпрямиться, он замахал неуверенно руками, ища опору, все еще не доверяя своим ногам. Я схватил его руку и ощутил, как пальцы цеплялись с ожесточением за мою кисть, будто хотели разорвать ее. Его тело дрожало… в неудержимом, паническом страхе.

— Вперед! — приказал я ему.

Он сделал шаг, вытянув шею, приподняв голову, зажмурив глаза, будто пронзенный болью или невыразимым удовлетворением. Я подтолкнул его легонько, он сделал еще шаг, потом еще, но в тот момент, когда я уже собирался похвалить его — «Молодец! Вот видишь, и ты можешь» — ноги его зашатались, и он потерял равновесие. Я проследил за его взглядом: две санитарки с баками шли навстречу нам, они шли за завтраком. Иво смотрел на них с ненавистью и ужасом.

— Не могу! — простонал он. — Ты слышишь? Быстро… коляску!

Я поддался его панике, потащил его назад, ноги его волоклись по песку… Я усадил его в коляску, а сам еле дотащился до скамейки. Мимо нас прошел мальчишка на костылях…

Сын со слезами в глазах смотрел ему вслед. Он плакал от бессилия, в глазах горела зависть. А кому он завидовал?..

16

Мы ехали в Хасково.

Расслабившись, я сидел на заднем сиденье, зажмурив глаза под теплой струей ветра. По пути нам попадались сжатые поля, пестрые деревеньки. Простор дышал мне в лицо, и я ощущал сладкий запах сожженной зноем стерни, свежевыпеченного хлеба… Мимо проносились деревья, заброшенный в канаву велосипед, рядом с которым целовались парень с девушкой…

Нежный ветер как бы невзначай снимал с моего тела и души слои пережитого мною ужаса, отчаяния и подавленности, раздевал меня, и я несся навстречу ему — необремененный, овеянный неспокойным чувством свободы.

На одном крутом повороте машину тряхнуло, и это вывело меня из мечтательного состояния. «Хватит грез! — подумал я. — Пора возвращаться на землю». Я раскрыл папку. Мои ребята хорошо потрудились в эти дни. Справки, которые изготовил мой помощник Кынев, могли бы послужить эталоном. Итак…

Я закрыл глаза и попытался представить себе Жоро. Я видел его идущим по крышам, угрюмого и мрачного, представлял его в сумрачной квартирке Петранки, на стоянке… Мне хотелось увидеть его отовсюду, снова услышать ею голос: «Вполне возможно, что я идиот, но это вам не дает право…» — чтобы понять, каким образом он дошел до абсурдной мысли отказаться от собственной личности, от каждого дня своей жизни, который предлагал ему уйму искушений, как любому красавцу. Каким образом он дошел до невероятного решения — вычеркнуть себя из списка живых во имя нереальной уютной жизни в будущем? Наверное, однообразие быта в отцовском доме, ежедневные ограничения, равнодушие, которое он встречал в компаниях, убедили его, что лучше добровольно похоронить все это, а потом заработать денег, много денег и купить себе счастливое будущее… В его снах, может быть, сияли роскошью квартиры, элегантные виллы, мурлыкал «Мерседес», развевались паруса яхты…

Не хотел, чтобы о нем что-либо знали — ни имя, ни место рождения. А, может быть, какая-то суеверная убежденность преисполняла его — он думал, что если люди узнают что-то о нем, то помешают ему осуществить его мечты, украдут его душу… Наверное, большая сила была нужна ему, чтобы он каждый день прикрывал свою красоту ужасающей безличностью, чтоб заменил свое прекрасное имя на ничего не значащее «Жоро», чтобы своему крепкому здоровью приписал множество болезней, а своей ловкости — неуклюжесть, и ходил как сумасшедший, по крутым крышам, рискуя жизнью…

Сам это делал и был готов драться за это, чтобы быть никем, никаким, и чтобы никто не интересовался им. Самое удивительное было то, что до сегодняшнего дня никто не стал разыскивать его.

«Действительно ли он все свои долги заплатил? — спрашивал я себя. — Действительно ли никому он не нужен?»

Пока Кириллов с Крыстановым обсуждали мой план, я сказал: «И все-таки совсем несправедливо то, что у него отняли единственную возможность стать другим». «Едва ли, — улыбнулся Кириллов. — Подобные типы не меняются». Тогда я вспыхнул: «Не понимаю этого скептицизма… Верим чему угодно, любой машине, созданной человеком (хотя машина сотни раз подводила человека), а как раз этому человеку, над которой вселенная трудилась сотни тысяч лет, мы не верим. Мы даже радуемся, когда он срывается. Вот, думаем, этого мы и ожидали».

Я предполагал, что встреча с родителями Жоро будет мучительной. Их маленький домик белел среди небольшого сада. К каждому дереву, к каждому цветку здесь притрагивалась заботливая рука. Цементные дорожки, недавно вымытые, излучали успокаивающую прохладу…

Меня встретил уже тронутый годами худощавый мужчина. Улыбнулся мне любезно, смерив меня взглядом из-под очков:

— По какому вопросу?

Я показал ему удостоверение, он кивнул:

— Его здесь нет, — еле выговорил он.

— А вы как угадали, что я насчет вашего сына?

— Проходите, — не ответил он мне на вопрос и повел меня к миниатюрной беседке, где могли разместиться лишь два человека. «Здесь, наверное, играют в нарды», — подумал я.

— Только тише, — предупредил меня мужчина. — Моя жена больна, не хочу, чтобы она поняла…

— Что? — я посмотрел ему в глаза.

Мужчина опять не ответил, только кивнул головой.

— Я его предупреждал, предупреждал, — простонал он. — Это добром не кончится…

— Что вам известно о нем?

— Ничего, — резко ответил он. — Ничего… Но это не так уж мало — ничего не знать о своем единственном сыне.

— Да, — сказал я.

— Он нас бросил, товарищ! — проплакал отец. — Он нас до такой степени ненавидит, он нас не хочет видеть.

— Почему?

— Он к большому стремится, а мы — люди маленькие… Что могли, сделали, — он развел руками. — Всегда был сыт, обут, всю душу ему отдавали… Чего ему не хватало?

Из дома вышла толстая, опухшая женщина, взяла стул и направилась к нам…

— Однажды он нас проклял, — прошептал мне отец. — «Раз вы боитесь выйти из своей тени, — сказал он нам, — так умрите в ней».

Женщина спросила своего мужа о чем-то взглядом, он слегка кивнул ей, вздохнув, она рухнула на стул.

— Вы к нему никогда не обращались? — спросил я.

— Нет, не обращались, — пожал плечами отец.

— Вот, что я вам скажу, — предупредила меня мать, — если у него долги, пусть сам рассчитывается. У нас ничего нет.

Я вынул сберкнижки Жоро и бросил их на стол.

— Вот, — сказал я. — Это осталось от него.

— А он? — они поднялись, я растаял под их взглядами. — Где он?

Как мог я сказать им, что их единственный сын давно лежит в холодильной камере где-то в Медицинской академии, окоченевший, уже высохший от мороза, и что до вчерашнего дня никто не знал, кто он и откуда?

— Вам необходимо поехать со мной, — я встал из-за стола.

Женщина опустилась на стул, закрыла лицо руками и заплакала.

— Не хочу… Никуда не поеду…

17

Я усадил сына в коляску, и мы двинулись. Когда выходили из лифта, я наклонился к нему:

— Сынок, тебе надо пойти, — сказал я ему. — Тебе надо преодолеть страх. Ну, раздави его… Разбей его проклятую морду… Будь мужчиной!

— Хорошо, — махнул он рукой. — Толкай быстрее, а то опоздаем…

Я вывез его по крутому съезду во двор.

— Не тяни! — настаивал я.

— Ну, а если опоздаем, — ожесточился мальчик, — ты будешь с врачами говорить.

— Посмотри на часы! У нас еще столько времени…

— Толкай меня, не хочу больше торчать здесь, чтобы все на меня глазели.

Я оперся о коляску. Чувствовал себя усталым, опустошенным.

— Всю жизнь на тебя будут смотреть, сын, — сказал я. — Именно от этого тебе не спастись…

— Хорошо… Давай! — он попробовал руками толкнуть колеса коляски.

Но я держал ее всей своей тяжестью. Иво недоуменно посмотрел на меня:

— Ты… чего хочешь?

— Отдыхаю, — ответил я и снова наклонился к нему. — Ты помнишь, как начал ходить, когда был маленьким?

— Как? — улыбнулся он. — Ведь я был…

— А я помню, — перебил его я. — Ты сделал это так легко, словно ходил еще… в животе матери.

Иво расхохотался и посмотрел на меня с любопытством.

— И я был рядом с тобой, готовый подхватить тебя, если ты пошатнешься, — продолжил я. — Сейчас тебе опять предстоит это — начать ходить. Верь мне, я опять рядом с тобой. Все равно, что ты опираешься на меня. Иди…

Иво притих насупленный. Он сосредоточенно глядел в землю, словно от нее ждал какого-то ответа. Смерил взглядом расстояние, вздохнул: «Потом ты будешь отвечать за все!» — покачал головой и со всей силой оттолкнулся; оттолкнулся руками и ногами и пошел… Пошел стремительно, подпрыгивая как раненое кенгуру: левое плечо вперед, левая нога, правое плечо вперед, правая нога…

Он на одном дыхании прошел все расстояние. Будто вслепую, одолел его, сломал его. Иво лег на перила и повернулся ко мне.

— Видел? — спросил он, задыхаясь.

— Здорово! Молодец! — от волнения голос мой стал сиплым.

— Какой молодец! — рассердился он. — Я чуть не упал, а ты стоишь…

— Скажи спасибо, что я все еще держусь на ногах, — ответил я.

Иво расхохотался. В его смехе прозвучали нотки гордости: он превозмог свою слабость, — нотки превосходства. «Ишь ты!» — я был готов рассердиться, но пораженный внезапно блеснувшей во мне мыслью, спокойно сказал себе: «Пусть! Так надо… Так и должно быть».

18

В это утро мы начали реализацию плана. Марко предупредил нас что очень скоро будет повод прибрать Стажеришку. В последнее время между ним и его спутницей происходили такие скандалы, что даже панели дома отчаянно скрипели в местах соединения.

И вот час пробил.

Стажеришку и его спутницу — рыжее пропитанное алкоголем существо, давно знакомое нашим службам, занимающимся валютными махинациями — привезли в районное управление.

Повод оказался совсем пустяковым — систематическое нарушение общественного порядка.

За несколько дней до этого мы постарались «модернизировать» комнату приема на первом этаже: установили в ней громкоговоритель, белой краской так покрасили ее стеклянную часть, отделяющую комнату от коридора, проходящего мимо пропускной, что человек, находящийся в ней, мог видеть людей, находящихся в коридоре, только от пола до пояса.

Все шло по нашему плану. Я был возбужден, руки слегка дрожали, пока прикуривал. Во мне светлело какое-то радостное чувство без названия, даже хотелось петь…

Ввели Стажеришку и его спутницу в комнату приема. У нас была отличная возможность наблюдать за ними. Они осмотрелись в пустом помещении и сели. С напряженным от злобы лицом, напуганный, Стажеришка вскакивал каждые пять минут и шагал по комнате — лихорадочно и нервно, то и дело оглядываясь по сторонам. Наверное, и язва начала его мучить.

— Вот, смотри что ты наделала, — тихо говорил он своей спутнице.

— Обо всем расскажу! Обо всем расскажу! — сжимала кулаки она и во весь голос смеялась над его страхами.

Он даже не выдержал и попытался ударить ее, женщина сразу запищала. «Ну, и представление!» — нахмурился я и кивнул старшине. Он включил микрофон.

— Розалия Костова! Розалия Костова! — прогремел громкоговоритель.

Рыжая подскочила и осмотрелась как оглушенная.

— Да, я… — глупо произнесла она. — Что?

— Розалия Костова! — вылетело из громкоговорителя. — Вас ждут… Второй этаж, восьмая комната…

Дверь автоматически открылась, и женщина, все еще не верившая своим глазам, поспешила выскочить. Постовой указал ей на лестницу.

Стажеришка попытался выбежать за ней, но дверь закрылась перед его носом.

— Ну и техника! — с насмешкой посмотрел он на громкоговоритель.

«Конечно, — подумал я, — не японская, но тебе и такой хватит». Как будто ощутив мой угрозу, Стажеришка присел на скамейку и застыл. Его мозг лихорадочно работал, что-то там переживал, безумные тени метались по его лицу, словно в эту минуту он с кем-то спорил. Глубокие вздохи вырывались из его груди, ему хотелось разом освободиться от всех своих страхов.

Я зашел в комнату, в которую до этого вошла спутница Стажеришки. Она сидела напротив Кынева, дерзко постукивая ручкой по столу: «Ну, давайте поговорим, как интеллигентные люди!» «Пишите, пишите!» — как-то нерешительно наставлял ее Кынев.

— Что здесь происходит? — строго выпрямился я у порога.

— Не хочет писать, — кивнул в сторону девушки Кынев. — Заставляет упрашивать ее…

— Это так? — я свысока посмотрел на нее. — Но вам известно, что мы не любим долго просить?

— Известно, — грустно улыбнулась она. — Но о чем мне писать?

— Я вам уже сказал, — рассердился Кынев. — Все, что знаете о вашем любимом. Чем он занимался в последнее время.

— М-м! — просопела презрительно она. — Я многое могу рассказать о нем…

— Ну и рассказывайте тогда! — поощрил я ее.

— М-м! — опять просопела она. — Самый большой мошенник в Софии…

— Хорошо, — сказал я. — Напишите это… нас однако интересует, где он был и что делал в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое апреля.

— Подождите, — поднялась она. — Это… когда было?

— В ночь со вторника на среду, — я не нуждался в календаре. Эти два дня — вторник и среда — врезались в мою память.

— Точно, — воскликнула она. — Мы ездили в Пампорово. Он обманул меня, будто там много снега, и мы будем кататься на лыжах.

— И в чем он вас обманул еще?

— Что у него много денег. Как всегда…

— Сколько дней вы провели в Пампорово?

— Три. Так как не было денег. Он сказал, что потерял бумажник по дороге. Он и бумажник!..

— В котором часу ночи вы уехали? — нагнулся я к ней.

— Около полуночи было… Он взял меня прямо из бара «Софии». Даже к нам не заехали, чтобы я взяла спортивную форму.

— А вы предварительно с ним договаривались?

— Да, я должна была звонить по какому-то телефону. Он говорил, что это очень важно. А потом собирались к нам заехать.

— Почему вы спешили?

— «Спешили», — передразнила она меня и захихикала. — Да мы прямо улетучились. Как при эвакуации. По дороге чуть не разбились…

— Но почему?

— Он говорил, что какая-то ошибка произошла, и нам нужно было той же ночью занять номер в гостинице, иначе ночевать пришлось бы в снегу.

— А со снегом как обстояли дела? — улыбнулся я.

— Снег был… ровно на одну снежную бабу…

— Назовите номер телефона, по которому вы должны были звонить? И зачем?

— Не знаю. Он не объяснил мне. Только, когда пришел в бар, чтобы забрать меня, сказал, что больше нет нужды… Он сам все сделал.

— Ну да, — вздохнул я. — Теперь все это напишите на бумаге.

— Вот в этом деле я не мастер.

— В каком деле?

— В письме.

— Ну-у! — подмигнул я ей. — Ведь мы интеллигентные люди. Не будем на себя наговаривать.

— Хорошо, товарищ! — взмахнула она ручкой. — Для тебя — сделаю!

Я спустился вниз, на проходную. Напротив нас Стажеришка демонстративно разлегся на скамейке: смотрите на меня, мне все безразлично! А на самом деле было далеко не так. Я посмотрел на часы. «Только бы эта интеллигентная женщина нас не задержала!» — подумал я. — Ее приятель совсем перегреется».

Минут через десять принесли ее показания. И правда, мастером в этом деле она не была: нацарапала всего-навсего двадцать строчек без намека на пунктуацию, но самое главное, о чем я разговаривал с ней, в них было.

Я поднял руку: «Внимание! Начинаем!».

На улице послышался шум подъезжающей машины, свистнули тормоза, оглушительно хлопнули двери. Стажеришка уставился на неокрашенную полосу стекла. В коридор вошел Марко, одетый в джинсовый костюм убитого. Лицо Стажеришки вытянулось, губы задрожали. Сейчас он хорошо видел знакомые ему до боли огромные кожаные нашивки с надписью «Левис». В динамике прогремело: «Вполне возможно, что я идиот, но это вам не дает право…»

— Тебе никто слова не давал, — сердито отрезал старшина.

Стажеришка вскочил, начал оглядываться как сумасшедший. «Только бы в обморок не упал!» — подумал я. Он бросился к зарешеченным окнам, толкнулся в них, потом спустился к двери. Быстро нагнулся, словно кто-то дернул его, и опять уставился на прозрачную полосу стекла.

— Коста Леков Гоголешев, — докладывал громко старшина. — Да, из «Пироговки»…

Страшная судорога искривила лицо Стажеришки. Его рот раззинулся будто в нечеловеческом крике, однако из горла не вырвался ни один звук. «Вполне возможно, что я идиот, но это не дает вам право…» — опять прогремело в динамике…

— Иди, иди! — перебил его добродушно старшина. — Там, наверху тебя ожидает твой друг.

Хлопнули двери. Прозвучали шаги. Стажеришка начал бегать вдоль стены, он весь дрожал как осиновый лист. На него было страшно смотреть. Он бегал монотонно, с каким-то тупым упрямством, как волк в клетке, и напрасно искал выхода. Опять остановился перед решетками, взялся обеими руками за стальные прутья, дернул их сильно, но не резко, чтобы не зазвенели, попробовал вынуть их. Его бледное лицо потемнело, в своем усилии он был похож на штангиста. Он весь устремился вверх, дрожь продолжала его трясти время от времени. «Только бы не потерял сознание!» — Стажеришка вытянулся, если бы сейчас где-то на потолке или на стене появилась щель, он как червяк прорвался бы сквозь нее… Но в этой комнате все было плотно закрыто.

Он наконец-то понял бесплодность своих усилий, подбежал к двери и стал трясти ее.

— Что там происходит? — лениво спросил старшина.

— До каких пор будете меня здесь держать? — вспыхнул Стажеришка, сразу превратившийся в олицетворение возмущенного гражданина. — На что это похоже?

— Спокойно, — ответил милиционер и открыл дверь. — Твой человек ожидает тебя наверху…

— Какой человек? — дернулся Стажеришка.

— Увидишь, — старшина взял его под руку. — Идем…

Они подымались по лестнице. Стажеришка тайком бросал взгляды, все еще искал выход, пути к бегству, но как раз в это время на лестнице находились несколько милиционеров, они разговаривали между собой, смеялись… Он вздохнул и покорился своей судьбе. На его физиономии опять застыла надменная маска.

Крыстанов встретил его подчеркнуто учтиво, даже как-то торжественно. Пригласил сесть. Стажеришка удобно расположился на стуле, закинув ногу за ногу… Казалось, он смог овладеть собой, но две фотографии на столе привлекли его внимание. Он поджал губы, чтобы не выругаться. На фотографиях были видны упаковки «Фризиума» с увеличенными и надписанными отпечатками пальцев Жоро и Стажеришки. Он так был поглощен их разглядыванием, что не заметил меня. Я сел в углу напротив него. Стажеришка вздохнул: теперь ему все становилось ясным.

— Вы подозреваетесь в том, что в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое апреля… — строго начал Крыстанов, пропел необходимые в подобных случаях слова и добавил: — Улики налицо, свидетели — тоже. Так что советую вам — правда и только правда. Стажеришка кивнул. Речь идет о Косте Лекове Гоголешеве, — смерил его взглядом Крыстанов.

— Нет! — подскочил Стажеришка. — Только не это! Это не нужно! Прошу вас…

— Что не нужно?

— Встречать нас с ним. Он меня убьет! — заплакал Стажеришка. — Предупреждаю вас… Он меня убьет на ваших глазах. Не говорите потом, что я вас не предупредил. Я все расскажу…

— Хорошо, успокойтесь, — кивнул ему следователь. — Принимаю во внимание вашу просьбу.

— Он убьет меня, — продолжал бормотать Стажеришка. — Он и тогда… Я действовал в цель самозащиты. Только защищаясь.

— Хорошо, говорите… только я вас предупреждаю, не искажайте правду!

— Ну что вы, — услужливо согнулся Стажеришка, разве что не добавил: «К вашим услугам!» — Можно я закурю?

— Прошу… Я вас слушаю.

Стажеришка, сосредоточившись, выпустил дым.

— Вот этот Жоро — крупнейший в Софии мошенник, — начал он тихо и спокойно. — Он намеревался обзавестись медицинским свидетельством об инвалидности и в течение двух-трех лет, числясь где-нибудь на работе, чтобы не пытали из столицы, работать на частных стройках. Кто-то сказал ему, что меня освободили от службы в армии по состоянию здоровья, что я знаком с врачами и могу помочь ему. Однажды он попросил меня устроить ему это. Ну, я ответил ему, что в принципе это возможно, однако членам врачебной комиссии надо денег сунуть. Он спрашивает: «Сколько?» Я ему сказал, что для начала тысячу левов, а на самом деле, в этот момент я остался совершенно без денег…

— Выходит, вы еще тогда знали, что не окажете ему эту «услугу»? — спросил Крыстанов.

— А как я ему сделаю! — пожал плечами Стажеришка. — Это же целый взвод врачей, целая куча подписей…

— И не смотря на это, вы его вынудили?

— «Ну, — подумал я, — раз ты хочешь, почему бы нет…» Самое важное было то, что я остался без денег. Я собирался, когда уладятся мои дела, вернуть ему деньги.

— Так… — кивнул Крыстанов, разве что не добавил: «Подобное мы уже слышали».

— Однако мои дела что-то не шли. А он все время приставал ко мне: «Или справку, или деньги! Иначе — знаешь…» Угрожал мне. Чтобы улизнуть от него, я спросил его данные по паспорту — с тех пор знаю его настоящее имя — и сбежал, целый месяц прятался. Думал, что Жоро уже забыл про меня, а однажды он схватил меня перед домом. «Сегодня мы должны решить все наши дела, — сказал он, — иначе, плохи твои дела…» И тогда я решил устроить ему номер. Я так рассуждал, что пока он с милицией толкует, они разберутся, что он за птица и выгонят его из Софии, а потом у него и желание испарится искать меня.

— И какой номер вы ему устроили? — Крыстанов посмотрел на него с интересом.

— Я пригласил его в гости. Приготовил ужин. Я сказал ему, что мы занялись очень трудным делом, но попробуем. Если два раза не получится, на третий — обязательно… Я объяснил ему, что завтра утром мы пойдем в поликлинику на какой-то медицинский осмотр (без этого нельзя), от них зависит, как пойдут дела дальше. «Тебе надо выпить вот эти четыре таблетки, — объяснил я ему, — Стажеришка кивнул на сфотографированные упаковки «Фризиума», — чтобы получилось увеличение печени».

— Вы знали каково действие таблеток? — — спросил Крыстанов.

— Разумеется. Я каждый вечер, когда от язвы нестерпимо болит, и я не могу уснуть, принимаю по таблетке… Мне друг привез из-за границы.

— Вам было известно, что это сильный снотворный препарат?

— Да. Я принимаю одну-две таблетки, и думал, что он спокойно может принять четыре таблетки. Я так и сказал ему, что четыре. «Только четыре?» — спросил он. Я думал, он шутит. Я был готов выйти из дому сразу как он уснет.

— И что вы этим выигрывали?

Я с моей приятельницей договорился, что она сразу позвонит в милицию. Так и так, мол, в такой-то квартире свет горит, слышен подозрительный шум, никто не открывает, наверное грабители… И пока мы кофе попиваем в Пампорово (мы с ней договорились, что сразу поедем туда), Жоро должен был объяснить вам, как оказался в моей квартире. Я знал, что он будет врать, запутается, и вы поймете, что он незаконно, без прописки живет в столице, и выгоните его…

— Хорошо придумано! — Крыстанов посмотрел на него, я кивнул утвердительно. — Потом что случилось?

— Я пошел на кухню, за бутербродами. Решил, если позовет меня — вернусь, если не позовет — подожду еще, чтобы уснул крепко и — беги отсюда! Он долго сидел тихо. Я решил сойти вниз, машину подготовить к дороге. Оказалось, что кончился бензин. Объездил несколько бензостанций. Вернулся через час-полтора. Застал вот это, — он кивнул на сфотографированные упаковки. — Они были пустыми. Дотронулся до него — он холодный… Я испугался.

Стажеришка ломал себе руки, болтал невнятно, я с трудом улавливал его слова. Да особо и не напрягался: дальше мне все было известно: туристическая обувь его отца, брезентовое покрывало, угнанная «Латвия», крутой склон Перловской реки… Из моего ума не выходили только его слова, что он всего на час-полтора задержался, не больше. Невозможно, чтобы смерть так быстро наступила… И на Крыстанова этот факт произвел впечатление.

— В котором часу вы поехали за бензином? — спросил он.

— Около десяти, наверное, — промямлил Стажеришка.

— А когда вернулись? В котором часу?

— В одиннадцать, половине двенадцатого… по телевизору уже шла последняя информационная передача.

— А как вы его перенесли? Кто-то помогал вам?

— Нет. Я один был… Волочил его.

— Разрешите мне? — вмешался я.

— Да, — кивнул Крыстанов.

— Слушайте, — нагнулся я к Стажеришке, — а у вас не появилось ощущение, что вы в реку выбросили еще живого человека?

— Нет! — подскочил он и замахал руками, будто отгонял мои слова. — Он был мертвым, мертвым он был! Совсем холодным, не дышал.

— Каким образом вы убедились в том, что он не дышит?

— Как, — засуетился Стажеришка, — очень просто… Грудь его не подымалась… Был бледным… Мертвым…

— А сейчас-то он жив, — срезал я его. — И вы ни на минуту не усомнились. Как вы себе объясните это: был мертвым, а сейчас живой?

— Ну… — пожимал плечами Стажеришка. — В медицине все возможно.

— Медицина еще никого из могилы не подымала, — уже злой нагнулся я к нему. — Чтобы его спасти, ему нужно было быть хоть немного живым. Вы понимаете это?

— Да… — Стажеришка то и дело пожимал плечами как слабоумный.

— Петков! — попробовал вразумить меня следователь.

Однако я не повернулся к нему, так как знал, что он мне скажет.

— Вы его сбросили живым, — процедил я сквозь зубы в лицо Стажеришке. — Только, чтобы не нашли в вашем доме… Только чтобы не произошел скандал, только чтобы неприятностей не было… Подальше от вашего дома, от вас самого — туда, в реку, а он — как придется. Но живой! — закричал я. — Вы слышите, живой…

— Не-е-т, — поднялся Стажеришка.

— Петков, я буду вынужден… — следователь тоже поднялся.

Я закрыл глаза, чтобы не смотреть на них…

«Сейчас начинается большое препирательство, — подумал я, — большой спор. Живого или мертвого человека он выбросил в реку? Завтра этим делом займутся эксперты, консультанты по медицинским вопросам, за ними придет очередь адвокатов: «Живого или мертвого? Живого или мертвого?» Последними скажут свое слово те, у кого большие связи: «Каким пропащим человеком был этот погибший! И потом — «Живого или мертвого?» — появятся соображения на уровне… А человека больше не будет. Одного молодого человека… Беззащитного, поскольку его нет, поскольку отсутствует…

— Петков! — озабоченно прикрикнул на меня следователь.

Я встал, пересек вслепую кабинет, бросился на дверь, чуть не выломал ее и яростно захлопнул за собой.