Если ты никому не нужен...

1

Любой, кто наблюдал бы за нами издалека в этот момент, подумал бы: случайная встреча, мужчина среднего возраста (торопится на работу) и седая маленькая женщина, наверное его тетя (вышла на улицу только для того, чтобы прогулять своего пуделя и купить необходимое в магазине). Давно не виделись. Племянник обещает навестить ее как-нибудь вечером. Непременно выпьют чаю, поболтают…

Наверно, так мы выглядели издалека, но как любил говорить мой начальник, не тот случай… Узенькое пространство между мною и этой женщиной светилось от напряжения, которое излучали наши лица, наши сжатые губы, взгляды, хотя наши глаза старательно блуждали где-то… Мы не знали куда их спрятать. Из реки извлекли огромный брезентовый узел, и ребята уже тащили его по крутому скату к нам. Я старательно счищал грязь со своих туфлей, маленькая женщина конвульсивно дергала поводок своего пуделя, который встревоженно поглядывал на нее своими блестящими глазами.

— Но это ужасно! — не выдержала она, ее голос прозвучал плаксиво.

Обернись я, и она сразу же бросилась бы бежать.

— Ужасно, — произнес я, — но случается.

— Идет себе человек, — продолжила она и махнула рукой в сторону реки. — Идет себе и ничего не знает…

— Человек обычно не знает, — прервал я ее, чтобы сорвать истерику, уже мелькавшую в радужной оболочке ее глаз. — Если бы знал, но вряд ли был бы счастлив. А вы как смогли его увидеть? — улыбнулся я ей приветливо. — У вас хорошее зрение?

— Никак, — произнесла женщина, — но каждое утро я прохожу здесь. Из-за него, — она кивнула на собачку, — мешу эту грязь… Я здесь каждый уголок знаю.

— Уголок? — я посмотрел на нее заинтересованно, очень уж умилительно прозвучали ее слова.

— Да, а что? — вспыхнула женщина, как будто ее схватили за каким-то нечестным делом, и забормотала скороговоркой: — Я люблю смотреть вокруг себя. Каждая травинка… Все живое попряталось по своим теплым гнездышкам. Пережило зиму… Сейчас поднимется…

— Вы наверно пописываете? — засмеялся я. — Признайтесь, когда-нибудь вы это делали…

— Прошу вас! — зло сказала она.

Ее восклицание прозвучало для меня как предупреждение: «Осторожнее! Если перебарщиваете…»

— А что? — невинно пожал я плечами. — Это никого не трогает. Никому не мешает. Рассказы о природе… Эссе, размышления… Просто так, — для себя. Праздники души…

— Хм, праздники! — презрительно поморщилась она.

— Извините! — произнес я.

Я невольно толкнул ворота, за которыми, кто знает сколько, пряталась эта старушка: уставшая, напуганная и одинокая… Не зря она восхищалась травинками: надеялась, как они, устоять перед зимой, а если можно, то и перед старостью. Теперь я был уверен, что она ведет дневник: толстая, роскошная тетрадка, эффектные, трогательные выражения… Еще сегодня опишет свои переживания у Перловской реки. Она так живет, полностью отдаваясь своему прошлому, что каждый следующий день встречает как воспоминание о чем-то, уже случившемся, знакомом со всеми подробностями. И чтобы спастись все-таки от сомнений, она заносит свои дни в дневник как в инвентарную книгу.

«Возможно, эти описания и потребуются», — подумал я и обернулся. Здания напротив смутно просматривались через закопченную, пропитанную влагой вату утреннего мрака. Из холодных складок земли поднимался ветер и ломал сухие ветви над нами… Его порывы продували влажный тяжелый воздух, насыщая его уютным, как бы из сна, запахом гнилых листьев и дыма. Вдоль перекопанной улицы высились холмики беспорядочно набросанной глины. Водители искали объездные пути к гостинице «Плиска».

Вот уже несколько месяцев бульдозеры пытаются навести порядок в этом хаосе из грязи. Район между двумя мостами мы обгородили веревкой и безрезультатно его прочесывали. Прохожие, привыкшие уже к ограждениям на улице, обходили веревку, не проявляя интереса к нашему присутствию. Лишь пришедшие раньше времени рабочие, делая вид, что заняты печками в своих фургонах, время от времени поглядывали на нас с недоумением: «А эти… чего они здесь крутятся?» Зрителей пока мало, — подумал я, — но через час здесь будет такой митинг…

Ребята пыхтели, поднимаясь по раскисшему от влаги скату реки. Тяжелый брезентовый узел пригибал их к земле. Края брезента волочились по грязи. «Чехол от машины, — отметил я. — Обычно на нем пишут номер машины… Если это так — пой, сердце, пой!» Кто знает почему, но я очень рассчитывал на этот номер.

— Не пора ли мне идти? — спросила старушка, неподвижно уставившись в ребят.

— Подождите, — произнес я и вновь попытался улыбнуться. Лицо было будто из гипса, болели скулы.

Старушка поджала губы. Даже если бы она прищурилась, ее глаза выглядели бы вытаращенными. Необычайно розовая кожа ее рук блестела как будто была чем-то начищена.

Я вспомнил ее детские выражения, склонность разделять слова, как она пытается вбить их в сознание собеседника ненужными и нелогичными ударениями.

— Вы кажется недавно на пенсии? — спросил я.

— Да, — она удивленно посмотрела на меня.

— Учительница? — пристально посмотрел я ей в глаза.

— Да, да… — панически вздрогнула маленькая женщина, голос ее был хриплым.

Я мог бы продолжить: «Фарингит? Плохие сны? Одиночество? Мысли о небытии? Полуночные разговоры с мертвецами?» — и знал какими будут ответы, но надо было ее пощадить… Ей предстояло серьезное испытание.

В конце концов, ребята вытащили узел и положили его перед нами. Я, не отрываясь, смотрел на огромные кроссовки, торчащие из одного его края. «В кроссовках в такой холод! — удивился я. — Это нужно запомнить…»

— Не разворачивайте его! — взмолилась старушка и отступила назад. — Не надо, не делайте!

— Конечно, — произнес я. — Это сложно и отнимает много времени.

Я кивнул головой, и один из ребят, как будто только того и ждал, наклонился и быстро разрезал брезент.

— Нет! Нет! — закричала старушка и хотела убежать, но я ее остановил.

Я стоял за ее спиной, легко сжимая ее плечи, и старался скрыть свое удивление. Перед нами лежал огромный мужчина. Его красивое удлиненное лицо было чистым, — никаких следов от ударов, никаких подтеков, кровь спокойно отлила от его кожи… Левая рука спокойно лежала на груди, а правая была как-то нервно вытянута вдоль его тела, как будто он пытался развернуть брезент.

— Нет! Нет! — продолжала всхлипывать старушка и энергично крутила головой.

— Вы знаете его? — спросил я, хотя знал, что этот вопрос излишен.

Она скорчилась в моих руках и взметнула на меня глаза, полные ужаса:

— С какой стати? Я никогда его не видела.

— Можете идти, — вздохнул я и отстранился.

Женщина стала отходить задом, не отрывая взгляда от мертвого. Я встал перед ней так, чтобы закрыть его от ее глаз.

— Это страшно, но случается, — сказал я и кивнул в сторону ребят. — А кто-то должен делать и это дело…

— О, да, да… Это так, — усердно и как-то услужливо закивала старушка.

— Не думайте только, что мы привыкли, — настойчиво сказал я. — К этому, — я кивнул на мертвого, — нельзя привыкнуть…

— Понимаю вас, понимаю… — качала она головой и отходила. — Извините…

— За что? — удивился я.

— Но… — пробормотала она, — если я вас затруднила… Если что-то напутала.

— Напротив, — сказал я. — Вы помогли нам. Иначе, — я показал на труп, — кто знает, сколько бы он пролежал на дне…

Старушка опустила глаза. Около ее рта появилась конвульсивная складка, в которой читалось яростное отрицание моей похвалы. «Так она может отречься ото всего», — подумал я.

— Сожалею! — сказал я. — Сожалею, что только при вас это случилось…

Она пожала плечами: «Что поделаешь?» — и в первый раз посмотрела мне в глаза. Она была благодарна мне и просила продолжать. Сейчас она, действительно, нуждалась в словах, во множестве слов, в милости и утешении. Ее первоначальная дрожь прошла, и наступил жестокий гнет размышлений. Экзальтированная настойчивость в ее зрачках смутила меня.

— Благодарю вас еще раз! — скованно поклонился я ей.

— Если я опять вам потребуюсь, — произнесла старушка, — не приходите ко мне домой. Пришлите вызов…

— Вряд ли это потребуется, — сказал я. Мне хотелось еще добавить: «Живите спокойно!», — но старушка повернулась и засеменила к мосту.

2

Стон прозвучал так глухо и издалека, что я подумал: «Не снится ли мне?» Мрак вновь выдохнул его от кровати моего сына. Я встал и включил лампу. Мальчик прищурился от света, осветившего его побелевшее и изменившееся лицо:

— Болит! — он показал на правую сторону живота. — Вот здесь…

— Что ел на ужин? — склонился я над ним.

— Брынзу и чай, — простонал мальчик.

«Наверняка аппендицит», — подумал я.

— Это не страшно, — сказал я. — Вставай.

Я заказал по телефону такси, оделся, помог одеться сыну, и мы стали ждать.

— Как у тебя болит, толчками? — спросил я его. — Боль пульсирующая?

Сын сжал губы. Он ждал от меня помощи, а я ему надоедаю вопросами. Я улыбнулся:

— Видишь ли… Ты уже большой. Если потребуется, — ложишься на стол, и никаких сцен.

— На какой стол? — быстро взглянул он на меня из-под ресниц.

— Как на какой, на операционный, — пожал я плечами. — Это безобиднее, чем операция на гланды, но ее нужно сделать сейчас же…

К двум часам мы были в «Пироговке»[1]. Коридоры детского отделения, в которых днем невозможно протиснуться из-за людей, сейчас пустовали под мерцающим светом ламп. Я постучал в дежурный кабинет. Никто не ответил. Внутри горел свет. Я опять постучал и открыл дверь. За столом сидел молодой, рано облысевший врач. Напротив него, на кушетке, развалилась сестра. Они разговаривали. На меня посмотрели смущенно: наверное, не ждали, что кто-то потревожит их в это время. Я подумал: «Не перепутал ли опять двери?».

— У него болит живот, — кивнул я на мальчика и сам удивился своему голосу: он звучал слишком беззаботно и бодро в этот полуночный час. — Посмотрите его?

— Сколько ему лет? — спросил врач, не меняя своей позы.

— Тринадцать, — сказал я. — Тринадцать и четыре месяца…

— К нам, — с неохотой вздохнул он. — Войдите…

Я помог сыну раздеться, врач склонился над ним: «Где у тебя болит?» — мальчик провел ладонью по животу.

— Думаю, что это аппендицит, — сказал я.

Врач жестом отстранил меня, усердно прощупал живот мальчику, выпрямился, искоса посмотрел на меня и просопел:

— Это не аппендицит. Вы ему бусколизин не давали?

— Ничего ему не давал.

— Правильно! — похвалил он меня. Успокоительное лишь боль притупляет… Если, действительно, аппендицит, то это только подведет нас, и будет неприятность…

— Но вы ведь сказали, что это не аппендицит?

— Пока нет, — посмотрел на меня выразительно доктор.

— Сделайте ему анализ крови, — предложил я.

— Не нужно, — махнул он. — Вы где работаете?

Его вопрос был таким неожиданным, что я смутился, посмотрел по сторонам и подумал: «И все-таки… не перепутал ли я двери?»

— В милиции, — сказал я. — Часто…

Я хотел ему сказать, что мне часто приходится забегать в «Пироговку», может быть, виделись, но он меня прервал:

— Работа у вас наверняка нервная? — многозначительно сделав ударение на последнем слове.

— Да, — кивнул я. — Можно сказать…

— Ну вот! — врач назидательно пожал плечами. — И мальчик у вас нервный. Спазмы желудочно-кишечного тракта иногда весьма болезненны.

Я потерял терпение и, наверно, сказал бы ему: «Бабушка твоя — нервная!» — но он уже отвернулся и отдавал распоряжение сестре, чтобы приготовила успокоительную инъекцию…

— Но ведь успокоительное не рекомендуется? — скрипнул я зубами.

— Если не понимаете, не говорите! — с неприкрытой неприязнью посмотрел на меня доктор.

— У вас машина есть? — спросил я его.

— Да, — вздрогнул он и тревожно впился в мои глаза. Я понял, что теперь я застал его врасплох своим вопросом. — А что?

— А, просто так спросил, — я посмотрел на него невинно, подумав: «Кто знает, сколько штрафов ты выложил по дорогам и сейчас себе их не возвращаешь».

Я обнял сына, и мы вышли из кабинета. Просто не посмел сказать доктору, что я подумал о нем. Я заметил: человек никогда не говорит своему командиру отделения, судье и врачу что думает о них. «А, наверно, и нам не говорят», — улыбнулся я.

Пока мы ждали такси, сын несколько раз взглянул на меня искоса. Как только мы сели в машину, он, испуганный, прижался неуверенно ко мне и сказал:

— Ты знаешь, у меня, кажется, прошло.

На его лице застыло выражение озадаченности, — он словно вслушивался в себя и то верил, то не верил, что боль отпустила его.

3

Человеческая жизнь не заканчивается некрологом. О смерти, особенно насильственной, исписывается столько много бумаги, что даже педанты-архивариусы пожимают от удивления плечами: «Но каков смысл?». К сожалению, часто досье на смерть гораздо объемнее досье на жизнь.

Я сидел в своем кабинете и перелистывал папку, которая со вчерашнего дня возвышалась на моем столе. Чего только уже не было в ней: описания, справки, чертежи и фотографии. «Именно так это должно выглядеть, — подумал я. — Иначе сразу же бы нас спросили: чем вы занимаетесь? А если есть папка, — другое дело…» На корочках я старательно каллиграфически вывел: КРАСАВЧИК. Я всегда стремлюсь сам надписывать папки. Может, это вам покажется смешным, но я убежден, что усилие, направленное на выдумывание названия, подсказывающего содержание папки, — по сути первый шаг к раскрытию загадки.

Оперативная группа постаралась собрать все данные, связанные с мертвецом. У меня была привычка входить в их лабиринт с отдохнувшими органами чувств и ясным мышлением. Лишь отдохнувшие органы чувств в состоянии связать логическую и эмоциональную цепь фактов, расположенных, на первый взгляд, на расстоянии миллионов световых лет один от другого, самым необычайным, но, в сущности, самым точным образом. Потому что в любом убийстве присутствует творчество, или, по крайней мере, что-то необычное и не на своем месте.

В папке, которую я листал, факты вроде были расположены один к другому, но между ними зияли бездны. И это усугублялось тем, что эти бездны необходимо было преодолеть при абсолютном отсутствии данных о личности умершего. Мы располагали несколькими ориентирами: рост — метр восемьдесят шесть, вес — восемьдесят килограммов, предполагаемый возраст — между двадцатью пятью и тридцатью годами. Молодой, сильный, здоровый человек. Как видно по его фотографии, которую мы сделали, — и красавец. Если судить по его рукам, — рабочий. И вдруг, — крутой скат Перловской реки, огромная доза снотворного, при этом без единого грамма алкоголя…

На маленьких карточках я записывал предположения, невыясненные пока вопросы. В полвосьмого, как только я расположил карточки на столе и принялся гадать с чего мне начать, в кабинет неожиданно вошел мой помощник Славчо Кынев. Он у нас работает недавно, прислали сразу после училища, которое он окончил с отличием, держится подчеркнуто элегантно, проявляет ненормальные амбиции, стремясь быстро продвинуться но службе, однако, как я замечаю, эти амбиции лишь усугубляют его, и без того плачевное, состояние…

— Ну что, пасьянс сходится? — как-то небрежно спросил он.

— Увидим, — ответил я уклончиво. — Беги за кофе.

— Я принес из дома в термосе.

— Ну, тогда наливай, — и подставил свою чашку, вдохнув ароматного пара. — Здорово пахнет, сто чертей! Как ты его делаешь?

— Кладу больше кофе, — пожал плечами Славчо.

Вдобавок ко всему, он еще и прозаичен, и чувство юмора ему, кажется, еще в самом раннем детстве удалили, воображение его не отвлекает, так же как не мучают и возвышенные чувства.

— Сбегай к секретарю, проверь когда мы на доклад должны явиться, — сказал я. — А на обратном пути прихвати газеты…

Славчо нехотя удалился, а я опять склонился над карточками. И только сосредоточился, как мой помощник влетает в комнату так, будто за ним гонятся.

— Нам на доклад в одиннадцать, — засуетился он. — Шеф сейчас на совещании, — и склонился над моим плечом с видом соучастника. — Ну что, двигается?

Я прикрыл карточки локтями и вздохнул:

— Рассказать тебе один стишок?

— Какой стишок? — Славчо посмотрел на меня с недоверием.

— А почему нет? — сказал я. — Никогда не лишне… Думаю даже, что тебя освежит. Слушай… «Когда сижу я над листом, пытаясь к тайне подобрать ключи, то не заглядывай через мое плечо и сам Америко Веспуччи!».

— Ну, ты даешь! — покраснел Славчо и попытался придать своему восклицанию восторженную интонацию. Потом добавил, будто ничего не случилось. — Читаешь совсем как поэт!

Он уже пришел в себя и пытался уязвить меня.

— Да-а, — небрежно пожал я плечами, — ты ведь знаешь…

— Знаю, — прервал он меня. — Шестьдесят пятая аудитория, веселые студенческие годы и так далее…

— Только для многих этих лет было только два.

— А стишок чей? — с притворным интересом спросил Славчо. — Отлично звучит, знаешь ли…

— Знаю. А ты слышал о Георгии Константинове?

— Честно сказать, нет.

Признался так, будто добро мне сделал.

— Услышишь, — небрежно махнул я рукой. — Когда-то мы были друзьями. Дай сигарету…

Я закурил и оперся о спинку стула. Дым показался мне необыкновенно приятным и вкусным.

— Все разлеглось идеально, — кивнул я на карточки.

— Правда? — наклонился Славчо. — Можно я посмотрю?

— Пока нет, — остановил я его, зная, что слабая паутина моих первых предположений лишь запутает его в собственных мыслях. — Что на тебя произвело самое сильное впечатление в первый момент?

— Когда?

— Ну, когда… — я заколебался. — Когда мы его вытащили из реки.

— Ну-у… — задумался Славчо и неожиданно мямнул с пренебрежением. — Породистый экземпляр!

Я взглянул на него и усмехнулся. Опять это никчемное чувство неполноценности… Да, глубоко оно засело в нем. Напрасно он пытается скрывать его под умопомрачительной элегантной одежкой и вызывающими манерами нахального типа. Как любой мужчина невысокого роста он ненавидел высоких и красивых. «Человеческое это, — подумал я. — Когда тебе заслоняют солнце… А вообще-то, хороший парень, у него это пройдет… Мужчина переживает свой первый критический возраст, когда утверждается на службе… Конечно же, это пройдет… Пройдет и забудется».

— Значит породистый… — кивнул я озадаченно и сделал вид, будто передо мной возникли новые проблемы.

— Да, а что? Я что-то не так сказал? — смутился он.

— Напротив, ты был предельно точен, — успокоил я его. — Даже сам не можешь представить, насколько ты был точен…

— Делаем как можем, — заулыбался Кынев, но было видно, что он почувствовал подозрительные нотки в моей похвале.

— Из медицинского заключения известно, — продолжил я, — что этот красавец был отравлен… Огромная доза снотворного. А ты уже знаешь, кто так поигрывает со снотворным…

— Конечно, — кивнул он, — женщины… Обманул какую-то и — хоп…

— Хоп, это только в мультфильмах, Славчо, — прервал я его вразумительно. — И иногда в цирке… Смотри, — я показал ему фотографию.

На ней молодой мужчина выглядел как живой с развеянной надо лбом прядью волос, с прищуренными глазами и полуоткрытым хищным ртом, — настоящий марафонец, укротитель духа, красивый и мужественный, через несколько секунд после того, как пересек финиш, победитель, оглушенный овациями.

— Женщины его обожали безумно, — продолжил я глухим голосом, — ждали одного только его знака, преследовали его… Довольно-таки странно для этого века отчуждения, не правда ли? Хотя по сути, большинство любили его ради самих себя. Как красивую вещь. Это мужчина из грез, Славчо, хотя иногда он и относился к ним даже… как бы это сказать… неучтиво. Молодые надеялись, что он им подарит радость всей вселенной, а более зрелые и умные — хотя бы те радости, которые они упустили…

— А ты не преувеличиваешь? — искоса посмотрел на меня мой помощник.

— Ничуть, — я наклонил голову. — И самые добродетельные супруги заглядывались на него. Красота — это божий дар, Славчо. Этот красавец, — запомни! — не был отравлен женщиной… Хотя его смерть и связана каким-то образом с миром женщин.

— Ревность? — воскликнул Кынев.

— Скорее всего, — задумался я. — Некий индивидуум с ослабшей психикой, но, однако, весьма крепкий физически… Поднять восемьдесят килограмм — это не шутка…

— Не знаю, согласишься ли ты со мной, но беготни будет… — Славчо зевнул, вроде бы, сдержанно, но так подчеркнуто небрежно, что я обязательно должен был бы заметить его равнодушие.

— Да-а-а, — я с трудом сдержался, чтобы не зевнуть. — Осталось ли еще немножко кофе?

— Две-три капли, — прыснул Кынев и наполнил мою чашку.

— Самое необъяснимое для меня, — продолжил я, — это снотворное. Такую огромную дозу невозможно ввести незаметно…

— Да, беготни будет много, — повторил мой помощник. — Мы ничего о нем не знаем.

— Наоборот, мы знаем очень много, — попытался я его ободрить и встал. — Такие красавцы не валяются и там, и сям… А беготня уже началась. Эти рассуждения, — я показал на свой стол, — были так, чтобы разогреться. Вот тебе первая задача, — я дал ему одну из карточек. — Лучше всего, если проверишь в центральном управлении валютных магазинов. Без двадцати одиннадцать я тебя жду здесь… А сейчас забеги в технический отдел. Попроси, пусть они еще раз осмотрят его одежду.

— Они еще ее не обработали?

— Обрабатывают, — сказал я, — но без особого успеха. Нас интересует любая пушинка. Кроме того, напомни им, что одежда нам нужна целая.

Славчо кивнул, одел пальто и вышел.

4

Адрес, который привлек мое внимание, находился на склонах Витоши. Жилой многоэтажный дом, — серый, грязный, наверное, одно из первых детищ панельной архитектуры, — навевал скуку. Я не ожидал найти кого-нибудь в этот предобеденный час, но поднялся на второй этаж и нажал звонок. Торопливый звук прокатился бессмысленно вглубь квартиры, поскребся о бетонные стены и замер. Я вслушался, — ни звука. Повторил попытку, на этот раз более продолжительно и настойчиво. Никакого результата. Повторил в третий раз и уже собрался уходить. Толкнул легонько дверь, она поддалась. Я ее прикрыл, подождал секунду-другую и толкнул. Дверь отлетела назад, не издав ни звука, как будто висела не на петлях, а на паутине. «Вот так! — произнес я про себя. — Придется искать свидетелей». На всякий случай еще раз нажал звонок. Нажал яростно, чуть ли не вжался в него.

— Какой идиот так звонит? — пробубнил мужской голос буквально в нескольких шагах от меня.

Я вздрогнул и, вглядываясь в полумрак коридорчика, увидел огромного мужчину. В руках у него были очки… Он выглядел расплывшимся от жира, может быть больше, чем это было на самом деле, — его туловище превосходило все представления о размерах человеческого типа.

— Это я тот идиот, — произнес я, придя в себя. — Полчаса уже звоню. Это вы Румен Георгиев?

— Да, — кивнул он и показал на затычку в своем ухе. — Случайно вытащил другую… А то вообще не услышал бы вас.

— Нам нужно поговорить, — я показал ему свое служебное удостоверение.

— Что это? — он зажег лампу, надел свои очки с толстыми линзами и уставился в документ. — Во! — воскликнул он, чуть не всплеснув руками. — Интересно… Со мной это в первый раз. Что вы хотите от меня?

Я едва скрыл свое удивление. Никак этот слон капризничает? Ему это совсем не идет.

— Я спросил вас, что вы хотите от меня? — на этот раз в его голосе прозвучало нетерпение.

— Ничего особенного — произнес я. — Нужно поговорить.

— Хорошо, — его лицо скривилось в нечто, напоминающее улыбку. Он провел меня через холл, и мы оказались в комнате, достаточно неубранной, которую, имея определенное воображение, можно было бы назвать кабинетом. У стены громоздились стопки книг. На кровати, небрежно прикрытой одеялом, также валялись книги. На столе были разбросаны папки.

— Я, может быть, вам помешал, — произнес я и осмотрелся, ища место, куда можно было бы сесть.

— А, ничего, — махнул рукой гигант и вновь показал на тампон в своем ухе. — Сверху один студент целыми сутками магнитофон гоняет… — С неожиданной для его туловища ловкостью он раздвинул книги на одном конце кровати. — Вот сюда… Пожалуйста.

— Мы, когда были студентами, сутками зубрили, — пытаясь угодить, подхватил я.

— М-м, да, — улыбнулся он, польщенный. Его улыбка подсказала, что когда-то он был симпатичен. — Времена меняются…

— Вы чем занимаетесь, если это не тайна? — полюбопытствовал я.

— Тайна, — поморщился он. — И для меня самого тайна. Теория сверхнизких температур…

— Ага. — глуповато кивнул я. — Наверняка работаете допоздна?

— Каторжный труд! — его голос опять зазвучал капризно. — И конца, и края ему не видно…

— И вчера вечером работали допоздна? — я внимательно наблюдал за ним. — И позавчера…

— Постоянно… — вздохнул гигант, наклонив свою массивную голову. И вдруг насупился, украдкой взглянул на меня, нахмурил лоб. — Хотя, а что это вас интересует моя работа?

И прежде чем я успел набрать воздух, чтобы ответить ему, он быстро обернулся и навалился на стол. Его руки, слишком короткие для его объемного тела, стали раскидывать неровно сложенные листки, рукописи. Он был похож на обезумевшего тюленя в луже. В конце концов, он нашел страницу, которую искал, сунул ее наугад в одну из папок, положил сверху нее несколько справочников и повернулся ко мне с просветлевшим лицом. Вздохнул. Только что ладони не отряхнул по-детски.

— Чистая работа! — засмеялся я.

— А чем вас интересуют мои… дела? — настойчиво спросил он, как будто не заметил моей реакции.

— Вы — владелец ЗАЗ — 124563… — перешел я на официальный тон.

— Был, — кивнул гигант.

— Ну, давайте… — я прикусил язык, хотя мне так хотелось его спросить: «А не врете ли?»

— Давно его не вожу, — объяснил он. — Не нужно.

«Чего ты выворачиваешься?» — подумал я.

— Смена ценностей, — хитро улыбнулся он, как будто догадался о моих мыслях.

— Интересно! — воскликнул я. — В ваши годы… так неожиданно…

— Потребовалось, — вздохнул он. — Гонялся, как идиот, за машиной, за квартирой, за мебелью, за тряпками. За чем только не гонялся… Думал, наука подождет. И так загубил массу времени. Сейчас ничто, кроме науки, меня не интересует.

«Ишь как мы заигрались, — подумал я про себя, — так мы и до завтра не кончим».

— Где ваша машина? — спросил я.

Наверное, мой голос прозвучал слишком резко, так как гигант испугался, поглядел на меня озадаченно и пожал плечами:

— М-м… посмотрите там, — махнул он рукой в сторону окна. — Наверняка внизу.

Я выглянул на улицу. Среди чинно поставленных на стоянку перед домом машин торчал один-единственный «Запорожец», приподнятый на брусках. Выглядел он довольно-таки заброшенным.

— Этот синий, что ли? — спросил я.

— Да, — неуверенно сказал он, — вроде был синий…

— У вас украли чехол с нее, — произнес я. — Мы поймали вора.

— Ну! — воскликнул он. — И кому он потребовался? Он же весь рваный был.

«Не такой уж ты отшельник, — подумал я, — если знаешь как он выглядел».

— Ему потребовался, — сказал я и приковал гиганта взглядом. — Вы собирались обращаться с жалобой?

— Ну уж! — чуть ли не обиделся он. — Лучше бы он и развалюху мою забрал… Я ведь вам уже сказал, что меня теперь ничто не интересует.

Я понял, что напрасно теряю время с ним и пора уходить.

— У вас никакая обувь не пропала? — спросил я. — Туристская.

— Простите? — недоумевающе наклонился он, посмотрев на свои ноги. Потом встревоженно посмотрел в угол, где возвышались его стоптанные полуботинки. — Вот моя обувь.

— У вас какой размер? — улыбнулся я, ища его расположения.

— Сорок третий, — произнес гигант. — А что?

— В доме вора мы нашли одни…

— Не мои! — поторопился он жестом отбросить мои предположения.

— Что-нибудь другое у вас пропало?

— Откуда я знаю! — пожал плечами гигант. — Не объясните ли мне, а в чем дело?

— Предполагаю, что скоро наружу вылезут еще несколько краж.

— Ну, это уже ваше дело! — вскипел он.

— Да, это так, — произнес я, — но вещи — ваши. И если граждане нам не помогут…

— Граждане! — презрительно махнул рукой он. — Лучше вы вора немножко прижмите. Экспериментируйте!

— Простите! — я смущенно посмотрел на него. — Что мы должны делать?

— Экспериментируйте! — торжественно прозвучал его голос. — Эксперимент — мать открытий, верьте мне. Материя постоянно преподносит неожиданности.

«Не из-за этого ли ты такой капризный?» — разозлился я. Подождал секунду-другую и встал.

— Прекрасно, — сказал я. — Обязательно себе это запишу.

— Запишите это себе, — настоятельно произнес он и отвернулся к своим рукописям. — Это фундаментальная истина.

— Мне хотелось бы посоветовать вам кое-что, — сказал я. — Надеюсь, вы не обидитесь?

— Я не обидчивый, — великодушно махнул рукой он, мечтая поскорее выпроводить меня.

— Занимайтесь спортом, — произнес я. — Занимайтесь, иначе при таком сидячем образе жизни…

Он понял меня правильно, но не смутился.

— Моя беда пришла от спорта, — сказал он. — Десять лет назад я занимался штангой, а потом забросил.

— Нужно опять заняться, — попытался я его утешить. — Еще не поздно…

— Времени нет, — нетерпеливо махнул рукой он.

— Супруга ваша дома? — спросил я на всякий случай.

— А посмотрите там, — небрежно махнул рукой гигант.

Я открыл дверь в холл и застыл: передо мной стояла молодая женщина. Она смотрела на меня в упор. Я готов был поклясться, что она нас подслушивала. Продолговатый узкий нос, испитое лицо, бледные нервные пальцы… «Живая пороховница! — подумал я про себя. — Одной искры хватит, а потом только смотри… А здесь их, сколько хочешь. Эта — из самых опасных, — отметил я. — Проворная и некрасивая».

— Зачем вы теряете время, расспрашивая его? — улыбнулась она и, не ожидая ответа, протянула руку. — Очень приятно, Георгиева, — и крепко пожав мою руку, продолжила. — Он никогда ничего не знает. Никогда ничего!

Мне чертовски нравятся женщины, которые говорят от имени своих мужей. Кроме того, ее слова звучали двусмысленно и провоцирующе. «Может, она и права. — подумал я — В ее муже давно засели низкие температуры, «Запорожец» стоит, приподнятый на брусках, а наверно и семейное счастье…»

— Товарищ из милиции, — гигант представил меня так, будто хвалился знакомством со мною. — У нас украли брезент с машины.

Жена смотрела на него прищурившись, покачиваясь на носочках, и улыбалась. Она отлично знала, кто я такой и откуда.

— Вы были в квартире, когда я вошел? — спросил я ее.

— Наверно была, — произнесла она. — Я сейчас спала: что-то нехорошо себя чувствую.

— Было открыто, — сказал я. — Так вас совсем обворуют.

— Воровать нечего, — пробормотал муж.

— Он так считает, — съязвила его жена, обернулась и пошла. Она явно не хотела разговаривать при нем. Прежде, чем последовать за ней, я махнул рукой гиганту:

— До свидания!

Он лишь кивнул.

Женщина ждала меня в коридорчике, оперевшись об стену. Органы ее чувств были начеку, и вся ее поза выражала готовность молниеносно среагировать на любое посягательство.

— Вас совсем не интересует чехол? — спросил я.

— Нет, — вздох облегчения, тело расслабилось, но враждебная подозрительность не исчезла из ее взгляда. Ей все еще не верилось, что их беспокоят из-за одного рваного куска брезента.

— Вы вчера вечером дома были?

— Да.

— А позавчера?

Поколебавшись, она ответила:

— Да, да… А где же мне быть? А что общего это имеет с чехлом?

— Может быть, вы вора видели, — пробормотал я и понял, что ошибся.

Женщина прыснула, и сумасшедший хохот задрожал в ее горле. Смеясь, она обошла вокруг меня, как будто хотела осмотреть со всех сторон.

— Ну, как хотите! — произнес я самым беззаботным голосом. — В конце концов — один чехол…

Она с усилием подавила свой смех и смерила меня взглядом.

«Не делай из меня дуру!» — по-деловому предложил ее взгляд. Я пожал плечами: «Согласен!», — и пошел. Шел к дверям и знал, что женщина следит за мною. Ее глаза поглощали каждое мое движение, быстро дробили его на сетчатке и анализировали… У дверей я обернулся и открыто посмотрел на нее:

— Сохраняю за собой право на еще одну встречу.

— Не говорите глупости, — срезала она меня. — Это право вам дано законом.

Она хлопнула дверью за мной, и пока удалялась в полумрачном коридорчике, я слышал ее бурчание: «Милиционерские штучки!».

«Злобная и дикая, — сказал я про себя, — ничто ее не волнует». Это заключение засело в моей памяти.

5

В конце моего второго года учения отец позвал меня в свою комнату о чем-то поговорить. Он позвал меня якобы невзначай и как бы между делом, но голос его был тонким от волнения. Сколько себя помню, мы лишь два раза разговаривали наедине, и ожидание этих разговоров всегда меня будоражило. В последнее время отец все чаше впадал в мрачное настроение, вскипал по мелочам и после этого молчал по целым дням.

Встретил он меня хмурый, сел за круглый столик, долго водил по нему ладонью, посматривая на меня своим суровым взглядом, под которым я всегда стоял смирно и сказал:

— Нужно, чтобы ты нашел себе работу. Меня увольняют на пенсию… Сам понимаешь, с восьмидесятью левами…

— Понимаю, — пробормотал я, чтобы заглушить стенание в его голосе.

Новость эта меня не огорчила, — предстояло очередное приключение.

— И мне, как и любому отцу, хочется… — опять начал он, но голос его сорвался, на этот раз совсем заметно, и невозможно было это скрыть.

— Не бери на ум! — махнул я небрежно рукой. — Где наша не пропадала.

— Ты почему меня прерываешь? — негодующе сказал отец и прикрыл глаза с видом человека, едва сдерживающего свой гнев, лишь кадык его ходил вверх-вниз, безрезультатно пытаясь сглотнуть комок, застрявший в его горле.

— Ты знаешь, я работы не боюсь, — попытался я его успокоить. — Каждое лето езжу на стройки.

— Это не для тебя, — чистосердечно вздохнул он. — Одно дело мышцы развивать во время каникул, другое — связать себя на всю жизнь… Сгниешь…

— Ты начал с двенадцати лет и выдержал, — заупрямился я.

— Уцелел! — крикнул он и задрожал. — Уцелел, но ни на шаг не продвинулся вперед. Как только подумаю, если мои друзья стали…

Я хотел ему сказать, что сам виноват. Сколько лет мы с мамой уговаривали его бросить свою проклятую работу в торговле, зачем ему надо было дрожать над товарами, чуть ли не телом своим прикрывать их от мошенников и воров, кланяться ревизорам в металлических очках… Когда перед ним открывалась возможность перейти на другую работу, более чистую и лучше оплачиваемую, после которой и пенсия была бы выше, — он вроде бы соглашался, но в решающий момент только рукой махал: «А, мне и тут хорошо!». А ведь хорошо не было. Ночи напролет не спал. От страха умирал из-за своей проклятой работы. Я был убежден, что в сердцевине этого страха возвышалась необузданная радость его первого рабочего дня в торговле. От мамы я знал, как он благословлял счастливый случай: «В конце концов, наверняка, серьезное дело!» — как упивался своим положением человека, твердо вставшего на ноги, как подробно, с упоением расписывали они программу своей будущей жизни: тихое семейное счастье, двое детей, непременно мальчик и девочка, честное исполнение обязанностей, ценою даже больших усилий, медленное, но уже верное продвижение по служебной лестнице аж до самого верха, честная, благоприличная самостоятельность (зажиточность). От недостатка усилий, тревог и зла он никогда не страдал, дети (мальчик и девочка) родились вовремя, но после того, как скупердяйка-судьба занесла эту наличность себе в книжку, она громко щелкнула ему по носу, — и все, конец.

Его друзья и коллеги легко преодолевали перевалы служебной лестницы, а он все оставался начальником склада, несмотря на похвалы и мелкие награды, несмотря на прекрасные характеристики. «Почему так, почему?» — спрашивал, наверно, себя отец, и его первоначальная радость вырождалась в неуверенность, в страх не потерять и эту скромную работенку, которая все-таки обеспечивала его семью.

— Хорошо, — сказал я ему тогда в сумеречной комнате. — Что ты мне посоветуешь?

— Поищи что-нибудь полегче, — вздохнул он. — Пусть не серьезное, с невысокой зарплатой, но полегче, чтобы пережить до получения диплома. И запомни! — голос его зазвенел. — Где бы ты ни был, сколько бы ты ни получал, если кто-то попытается тебя унизить — беги! Беги! — кричал он, — беги, куда глаза глядят. Беги, голодный, неприкаянный, оборванный… Беги!

Он задыхался, лицо его потемнело, и нужно было его вывести в сад на чистый воздух, чтобы он пришел в себя. Сердце у него было не в порядке. Выйдя на пенсию, он в качестве завхоза одной из геологических экспедиций ушел в Балканские горы, и то ли от чистого воздуха, то ли от душевного общения с простыми людьми, он как будто выздоровел, поправился, повеселел. «Пусть меня лучше убьют, — говорил он, — чем я хоть на миг войду в тот паршивый склад!». Да, добиться счастья в шестьдесят три года — не весть какая утеха.

Мой дядька, Рангел, у которого я учился ремеслу летом, как только узнал, что я ищу работу, сразу сказал: «Иди ко мне, будешь получать хорошие деньги. После обеда буду тебя уроки учить отпускать». Предложение его звучало привлекательно, — при такой ситуации мне даже не было необходимости переходить на заочное обучение, — но я уже достаточно хорошо знал своего дядьку и был уверен, что он очень скоро забудет обещанное. У него была одна страсть, одна стихия — норма. Если к вечеру его бригада не вырабатывала двести процентов, он не мог спать. Ученики у него всегда были измученные. Я ответил уклончиво на его предложение, и он рассердился.

Я не хотел его обидеть и сделал эту глупость из-за избытка самоуверенности: в тот период я видел себя литературным сотрудником в популярнейшей молодежной газете. Была эра социологических исследований, главный редактор газеты торжественно принял меня, я привел с собой еще одного приятеля из университета. Редактор угостил нас и совсем по-деловому поставил задачу: подготовить статут будущей социологической группы для исследований среди молодежи. Так я и мой приятель оказались одни в пустой комнате и целый день переглядывались, оглупев от неожиданной радости, вздыхали и не знали что делать, с чего начать. За две недели мы переругались так, что не могли смотреть друг на друга.

Оказалось, что наши взгляды на социологию в корне расходятся. А перед этим были такими единомышленниками, что только искали повод, чтобы поклясться в вечной дружбе. Думаю, что причиной наших разногласий была одна потаенная мысль: «Кто же возглавит группу?» В последний момент мы все-таки состряпали какой-то план, какой-то статут и явились на доклад. Главный был занят по каким-то неотложным делам, на следующий день опять был занят. Но мы все-таки вовремя узнали, что его скороспелая идея не утверждена «сверху». Нам выдали какой-то мизерный гонорар и выпроводили подобру-поздорову с пожеланиями о дальнейшем плодотворном сотрудничестве. Мы разошлись понуро, избегая смотреть друг на друга.

Так началось мое хождение по мукам. Мне было совестно уже просить помощи у дядьки Рангела, в других местах меня встречали с каменными лицами. «У вас стаж есть? — спрашивали и пожимали плечами. — Нам нужен опытный человек». Я усердно кивал в ответ, быстро соглашаясь. Шел по улицам и проклинал заколдованный круг: чтобы набрать трудовой стаж, когда-то нужно начать работать, но начать невозможно, так как нет стажа. Я корил себя за робость, с какой переступал пороги, за свое интеллигентское нытье: «Если есть какая-нибудь возможность, я буду вам очень признателен…». Глупости, конечно. Все смотрели на меня как на ископаемое. И мой «второй курс философского факультета» сразу же сбивал их, настраивал агрессивно: зачем им нужна философия, когда у них и среднего-то образования наверное не было. Ученость в те годы особым почетом не пользовалась; ценились железные практики, люди похожие на обтесанные камни: куда их не положь, везде впору. Часто мне приходилось слышать за своей спиной: «Здоровый мужик и философия… Чего только не увидишь!»

К началу августа я уже совсем отчаялся. Бродил как прибитый по выжженным солнцем улицам, курил. Из-за низкокачественного табака в душе моей было горько. Утром просыпался затемно и гадал куда мне податься и каким оптимистическим враньем успокоить отца.

Помню: присел я на парапет за Художественной галереей, совсем уже на зная в какую дверь постучаться и что делать дальше. В кармане позвякивали последние стотинки, ровно на одну венскую булочку, никаких гонораров не ожидалось, и взаймы взять было не у кого: друзья мои благоденствовали, разъехавшись кто на море, кто в провинцию. Закурил: никотин хоть немного, но успокаивал. Я знал, что через минуту выброшу окурок и опять побреду по городу. Ничего другого мне не оставалось. На улицах все-таки можно было встретить кого-нибудь из знакомых, увидеть подходящее объявление. Накануне я ходил в Святейший синод. Кто-то сказал мне, что там требуются молодые энергичные люди для работ по хозяйству в заброшенных монастырях. «Что может быть лучше! — подумал я. — Тишина и спокойствие…» Я смело пошел в синод, представился, меня спросили, разбираюсь ли я в строительстве и земледелии. «Конечно, — сказал я, — я же вырос в Тырновском селе». Перед моими глазами уже вырисовывалась светлая и романтическая идиллия. Вежливо улыбаясь, мне подали формуляр: «Напишите заявление и в конце отметьте, кто из священников мог бы вас рекомендовать». «Вот так, опять фокусы, — произнес я про себя и бросил листок. — Какого я вам еще священника буду искать?» А они лишь плечами пожимают: «Извините, молодой человек, такой у нас порядок».

На что мне еще было надеяться, если уж в синоде мне указали на двери.

Прищурившись от яркого полуденного солнца, я докуривал свою сигарету, собрался уже было тронуться по наметившемуся в голове маршруту, как в этот момент до меня донесся звучный мужской голос: «Половину от ста определяем? Или возлюбленная наша сбежала?» Оборачиваюсь, — наклонив иронично голову, мне улыбался симпатичный майор милиции. Улыбка у него была ясной и глаза были ясными.

— Ты что призадумался, парень? — продолжил он.

«Повеселиться решил!» — подумал я и ответил:

— Да вот гадаю, как бы Центральный банк ограбить.

— Во! — прыснул он и захохотал. Насмеявшись, подсел ко мне. — Да, трудная задача, браток! — вздохнул он. — Где же ты найдешь столько мешков?

— Каких мешков? — раскрыл я рот.

— Как каких? — он с укором посмотрел на меня. — Для денег…

— Ах ты, черт! — простонал я. — И как же я раньше не догадался? Ну, в таком случае придется грабить банк поменьше. Какой-нибудь районный.

— А там и одного мешка денег нет! — пренебрежительно махнул рукой, смотря мне в глаза. — Слушай, оставь ты это дело, не стоит оно…

— Ну ладно, оставлю, — согласился я. — Коли ты знаешь лучше, послушаюсь.

Я взглянул на него искоса и рассмеялся: он сидел непринужденно на парапете, размахивая ногами как мальчишка, только что забросивший удочки с пристани…

Он доверительно наклонился к моему уху:

— Что случилось? — спросил он изменившимся озабоченным голосом и сразу же развязал узел, который давно накручивался в моей груди.

Я рассказал ему все от и до, не пожалев и философию.

— Да, действительно трудно, — вздохнул он. — Никто не хочет связываться с заочниками. И должен тебе сказать, они совершенно правы: сессии, отпуска, а в конце — ты сдаешь экзамены и: «Чао, теперь вы не из моей фирмы!»

— Правильно… — кивнул я. — Но это не про меня.

— Все так говорят, — прервал меня он.

— Пусть говорят! — разозлился я. — Пусть говорят, что хотят. А я, если уж начну где-нибудь работать — так до пенсии.

Вроде бы смело я произнес эти слова, а во рту остался кисловатый привкус от них. Мне так хотелось еще сегодня порадовать своего отца, да и майор, чувствовалось, что-то хочет мне предложить, и поэтому я, — признаюсь, — соврал.

Он выслушал мою тираду, покачал головой:

— Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь! — и задумался. Глаза его поблекли, он ушел глубоко в себя, и голос его прозвучал как бы издалека. — А почему б тебе не пойти к нам?

— Пойду, — сказал я. — А что делать буду?

— Быстро соглашаешься, а потом спрашиваешь, — опять покачал головой майор. — Нехорошо.

— А у меня выбора нет, — напомнил я ему.

— Ну да, да, — как-то поколебавшись, сказал он, — но мы занимаемся с неприятностями этого мира. Люди жалуются иногда, что у них, мол, были неприятности, а у нас они каждый день. Карманные кражи, грабежи, махинации, убийства и всякая другая всячина…

— И поиск преступника, да! — воскликнул я. — Бах-бах, стрельба, каратэ…

— Да. — кивнул он, — в крайнем случае, можно и так. Но лучше бы ты приготовился к другой, более прозаичной роли.

— К какой?

— Самого обыкновенного бумагомараки. — усмехнулся милиционер, и так как я недоуменно смотрел на него, продолжил. — Тебе придется собирать, копить, проверять.

— Что собирать? — я еле сдержался, чтобы не топнуть ногой.

— Факты, — озабоченно посмотрел на меня он. — Прежде всего факты, в них сила. Так, что приготовь себе, на всякий случай, пару нарукавников.

— Ну, — пожал плечами я, — если надо…

— Надо, — вздохнул он. — И глупости свои придется забыть, и философию, и… почти все, что было до этого.

С того разговора прошло восемнадцать лет. Я уже давно свыкся с «неприятностями этого мира». Тогдашний майор Кириллов, уже полковник, но он уже не такой разговорчивый, и лицо его поутратило былую ясность и доброту. Прежде, чем войти к нему, я всегда старался хорошо подготовиться, предусмотреть его вопросы и иметь в распоряжении ясные и точные ответы, которые удовлетворили бы его. Но в одном я и до сих пор не согласен с ним, что философия далека от нашей службы. Мы никогда не разговаривали на эту тему, — он убежден в одном, я в другом, — так и живем.

6

Полковник Кириллов уже ждал меня. Он протянул мне руку и кивнул на диван:

— Садись. Чай?

— Спасибо, — сказал я. — Уже три кофе выпил, аж зуд по телу.

— Свихнешься ты на этом кофеине.

— Зуд из-за другого, — показал я на папку.

— А, вот как? — как-то про себя усмехнулся он, наклонился, прочел надпись, вздохнул и задумался… По нему сразу видно, когда он «переносился» куда-нибудь. Вот уже несколько недель незнакомая складка все яснее ложилась у его рта.

— Ну, давай, — вяло сказал он мне.

Я ознакомил его с обстановкой у реки, где был найден труп. Показал фотографии, схемы.

— Лежал в стороне, — объяснил я, — хотя тот, кто его сбросил…

— Не торопишься ли, — остановил меня Кириллов. — А если «тот, кто его сбросил», вообще не существует?

— Но смотрите, — возразил я, — направление падения, поза, следы…

— Прекрасно! — воздел руки Кириллов, как бы приходя в себя. — Ты не забыл, я надеюсь, тот случай?

— Как я могу его забыть, — сказал я. — После крысиного яда, после выстрела в рот самоубийца, предварительно связавшись веревками, прыгнул с пристани. Четкая страховка от ошибок самого безошибочного в этом мире.

— Но вот, видишь! Так что, не торопись…

— Понятно, — кивнул я. — В данном районе были открыты следы небольшой грузовой машины, скорее всего «Нисы». Следы ясно очерчены, оставлены ночью. Машина въехала на аллею со стороны площадки, хотя еще при въезде висит запрещающий знак, свернула к реке и остановилась там, где мы нашли труп. После этого двигалась рывками, с пробуксовками. До настоящего времени сигнал о краже подобного автомобиля не поступил.

— Все равно необходимо держать на контроле, — пробурчал Кириллов.

— Нам ничто не мешает, — пожал я плечами. — Только вот…

— Много государственных таратаек ночью стоят у домов, — недовольно сказал Кириллов.

— Больше, чем уверен, — продолжил я, — что шофер не станет жаловаться. Ну, взяли у него тачку, покатались, — эка невидаль! Несколько литров бензина и одно стекло — не проблема И так… — я опять уткнулся в дело. — Между следами машины и местом, где был выброшен труп, найдены следы от туристских ботинок «Спортпром». Тот, кто их оставил, волочил ноги, но совсем затереть следы ему не удалось, так как глина там как свинец.

— Вот видишь, — одобрительно кивнул Кириллов. — Сопротивление материала.

— Именно это я и имел ввиду. Уже перед самым скатом следы четкие, похоже, что там он напрягся, чтобы бросить свой тяжелый груз: не следует забывать, что восемьдесят килограммов — это не шутка! А после того, как он его сбросил, отдохнул и поторопился убраться восвояси.

— Подожди, подожди, — наклонился над папкой Кириллов, — говоря, что он волочил ноги, ты что имеешь ввиду? Что след удлинен?

— Да.

— А если он это сделал не специально? Посмотри на след: приволакивание характерное. Это обувь по всей вероятности была не его… она ему велика.

— А я сразу и не догадался! — засуетился я, записывая замечание начальника, едва сдерживая улыбку; он уже не сомневался в существовании «того, кто его сбросил». «И когда он начнет понимать мои маленькие уловки?» — подумал я.

— Да, заезженный номер с обувью, — наклонил голову полковник. — Ох, уж эти детективы… Сколько людей обучили ремеслу!

— Те, кто их не читает, изобретательнее, — возразил я.

— Ну да! — вскочил Кириллов. — Только каждый второй признает, что сделал решающий шаг под их влиянием.

Я посмотрел на него: его лицо окаменело, он был готов спорить до самого утра. «Чего это он? — подумал я. — Ни с того, ни с сего».

— Они сами это говорят, — настаивал полковник.

— Обыкновенная защитная реакция, — пожал я плечами. — Адвокаты им подсказывают, а иногда, и мы, того не желая… Где такие дураки, чтобы признаваться, что украли из-за алчности, или убили из-за ненависти? А если под воздействием книги или фильмов, так это уже другое: общество виновато. Старый фокус: сваливай свои грехи на общество и не волнуйся, — общество, оно большое и стойкое, все выдержит.

Я замолчал, прикованный к дивану странным взглядом Кириллова. Его готовность спорить, кажется, пропала, и он смотрел на меня как-то издалека, изучающе и с насмешкой. «Спокойно! — сказал я про себя. — Тут что-то не так. Тут что-то такое, о чем и речи не велось».

— Рассуждения! — сжал губы Кириллов. — Теории… Ты опирайся на практику, слушай, что они говорят.

— Каждый говорит то, что ему выгодно, — вздохнул я. Теперь я был уверен, что он меня провоцирует.

— Давай, давай! — грустно махнул рукой он. — Твои симпатии известны…

— К кому? — ощетинился я.

— Ну, к кому, — нерешительно пожал плечами он. — Это известно… к интеллигенции…

— Ну, вот, — сказал я и вовремя прикусил язык, чуть было не добавив: «Опять двадцать пять». — Уж не ненавидите ли вы их?

— Но не заседаю с ними по их кофейням, — зло огрызнулся он.

— И что из того? — простодушно воскликнул я, не ожидая столь нелепого упрека. — Запрещено разве?

А на языке у меня уже вертелось: «А если бы они тебя видели, как ты по охотничьим домикам развлекаешься?» — но с трудом подавил свою злость.

— Запрещено разве? — настоял я.

— Нет, конечно, — улыбнулся он через силу. — Равно как и печатать рассказики под псевдонимом…

— Ага, вот до чего дошли? — воскликнул я и почувствовал, как трясусь от злости. — Может быть, писать — недостойное занятие? Или я кому-то мешаю? Кто это на меня наклепал?

— Спокойно! — остановил меня Кириллов. — Я сам догадался. Просто мне уже оскомину набили эти ситуации и особенности твоего стиля и фраз… Не забывай, что уже восемнадцать лет твои труды читаю. Служебные.

— И что из того? — не успокаивался я.

— Ничего. Пока только я знаю. Скажи правду, уходить собираешься?

Я чуть не засмеялся. «Вот она причина, — сказал я про себя. — От того дыма и огонь нашелся».

— Мы же ведь, кажется, разобрались, — голос мой прозвучал устало. — На пенсию — за тобой.

— Это другое дело, — вздохнул Кириллов.

— Пока ты на службе, — продолжил я, — моя профессия, мой мир, я сам, все, что мое, будет тут и нигде больше. Что касается писательства… это лишь несбывшаяся мечта. И у тебя такая есть, если не вру.

— У каждого есть, — уклончиво пробормотал полковник. — Не сердись, и давай забудем этот разговор.

— Мог бы меня и так спросить.

— Профессиональная болезнь, — пожал плечами он. — Ладно, продолжай. До чего мы там дошли?

— До жертвы, — сказал я. — Пуловер, джинсовая куртка и джинсы, кроссовки… Кто так ходит в холодную погоду? Прежде всего, кто привык жить на воздухе, потом, у кого нет денег на более теплую одежду, или кто хочет подчеркнуть свою бедность. Только что из технического отдела поступило весьма существенное заключение, — я подал ему фотографию. — Это стружки от самой обыкновенной оцинкованной жести, они получаются при разрезании ножницами. Наверно, он их клал в карман своих джинс.

— Не очень-то удобно.

— Не очень, но стружки у него нашли в кармане. Может быть, он торопился. Хорошие ножницы — редкость, а любой мастер свой инструмент бережет; если потребуется, в зубах зажмет, но не бросит его просто так. Под его ногтями нашли штукатурку с цементовым содержанием. Такой же материал и на подошвах. Явно, он — строитель. Вопрос только, кто из строителей работает с жестью и штукатуркой? Обычно это кровельщики. Чаще всего, они кроят обшивку из жести на земле, а потом поднимают ее наверх. Это каким-то образом объясняет, почему он клал ножницы в карман: видно, торопился раскроить жесть, а потом одевал свою рабочую одежду. Почти всегда, когда они закончат с кровлей, их просят замазать отлепившуюся черепицу. За бутылку ракии они соглашаются, но так как не носят с собой мастерок, то им приходится мазать черепицу рукой. Наверно, поэтому штукатурка так глубоко под ногтями у него засела.

— Ты же у нас подмастерьем у тырновцев был, — покачал головой Кириллов, — потому тебе строительство знакомо.

— Кем только я не был! — махнул я небрежно рукой. — Но меня смущают несколько обстоятельств. Первое, любой строитель имеет какие-нибудь профессиональные отметины: либо резануло его где-нибудь, либо упал куда-нибудь. А у этого — ни одной царапины на теле. Второе, в это время года никто крыши не чинит. Третье, у строителей хороший сон и они обходятся без снотворного. И, самое главное, он весит восемьдесят килограмм: прежде, чем такого на крышу поднимать, нужно сначала крышу подстраховать.

— Вроде, камня на камне не осталось от твоей первоначальной версии? — усмехнулся Кириллов, но по нему было видно, что он доволен моей самокритичностью.

— Почти в любой версии есть необыкновенные вещи, — вздохнул я. — Я так же не далек от мысли об еще одной версии: студент. Если судить по одежде и содержанию желудка: бедствующий. Вынужден летом зарабатывать себе на хлеб на стройках. Там сумел кое-чему научиться. Где-то потекло, например, в его собственной квартире, и хозяйка попросила его поправить крышу.

— Значит, все-таки, обычный студент, да? — посмотрел на меня Кириллов.

— Да, — я стойко выдержал его взгляд. — А что?

— Я уж стал подумывать, что скоро и до заочников дойдем, — кисло усмехнулся он.

— Пока нет, — отрезал я. — Версия со студентом — это резервный вариант. В ближайшее время я вам доложу, исключил ли эту возможность.

Кириллов прочел еще раз мой план и расписался.

— Трудное дело! — сказал он.

— Напротив, — улыбнулся я, — все просто донельзя. — Еще раз показал ему снимок. — Он был видным мужчиной, такие не проходят незамеченными.

— Но в Софии живет не пятьсот человек, — отпарировал он.

— Потом поговорим, — я встал. — Еще раз настаиваю, чтобы его одежду оставили в целости.

— Хорошо, хорошо, — поторопился согласиться Кириллов. Он не возмутился как иной раз, а смотрел на меня вяло и устало. — Ты почему выглядишь так… Будто наэлектризован? Надеюсь, не только из-за кофе?

— И из-за кофе, — сказал я, — и еще всю ночь глаз не сомкнул.

— Почему? — удивился он.

— С сыном что-то… — смутился я. — Боли в животе… «Пироговка»…

— Да, с детьми оно так, — вздохнул Кириллов. — Коли не живот, так горло. Что оказалось?

— Ничего, — стукнул я по столу. — Вроде бы прошло…

Выйдя из кабинета, я понял, чему обязан моим приподнятым настроением этим утром: я освободился от страхов за сына и радовался счастливой возможности спокойно работать.

7

Этой ночью история опять повторилась. Снова меня разбудили стоны сына, снова я растревожился из-за его слезного от боли взгляда и изменившегося лица… Снова такси и снова «Пироговка»… Врач, пожилой, неторопливый мужчина, внушал мне больше доверия, но после осмотра и он лишь засопел озадаченно: «Не аппендицит!» — и отказался послать нас в лабораторию на исследование.

— Там и без того толпа, — сказал он. — Пусть мальчик полежит, и если боли усилятся, опять придете.

— Это уже вторую ночь! — настаивал я.

— И что нам делать? — неожиданно резко закричал он.

— Если бы я знал, вас бы не спрашивал, — голос мой начал закипать от ярости, но я вовремя овладел собой, обнял сына и повел его к двери.

Врач даже не попытался остановить нас. Засунув руки в карманы своего халата, он, ухмыляясь, смотрел на нас и покачивался на пятках. Похоже, он был доволен, что смог нас вывести из себя. Но мы уходим, а он может себе качаться на пятках сколько ему хочется: при подобном глупом занятии он ничем не рискует.

Выйдя в коридор, я сконфуженно улыбнулся сыну. Он переступал на месте, непривычно притихший, маленький в моем широком объятии.

— Не злись! — сказал он. — У меня уже прошло…

— Да, у тебя… — засмеялся я. — Как только запахнет больницей, у тебя все сразу проходит!

Сын пожал плечами: «Что ж поделаешь!»

— Так не может быть! — поморщился я. — Им спать хочется, так они кое-как смотрят. Завтра же пойдем анализы сдавать.

— Ну, ладно, хватит! — твердо сказал сын.

Я посмотрел на него, и тревога пронзила мое сердце: был он слишком бледным, и сумрак обволакивал его скулы, которые темнели как опушенные. Я сжал губы, он молчал, его глаза ненормально блестели. Переступая опасливо на месте, как бы боясь разбудить боль, он продолжал напряженно вслушиваться в себя.

Всю ночь я не сомкнул глаз. Крутился в кровати, гадал, что бы предпринять. Рано утром сварил себе крепкий кофе и, пока потягивал горьковатую жидкость, перерыл свои старые записные книжки. Я всматривался в мелко написанные имена: «Кто бы помог, не делая из нас дураков, и, не отправляя то туда, то сюда?» — и так наткнулся на номер Бати. Недавно мы случайно встретились на улице: привет-привет, как ты, что ты? Он похвалился, что после долгих мытарств в конце концов переехал в Софию и работает в «Пироговке». В школьные годы мы были очень хорошими друзьями, но когда мы столкнулись там, на улице, я ощутил, что время разъединило нас: что было, то было, в жизни ведь ничего не повторяется, — и совсем небрежно черканул его имя на корочках записной книжки.

«Да, что было, то было, — подумал я, допивая кофе. — Не знаю, что он за доктор, но по крайней мере, отнесется добросовестно. Лишь бы не укатил куда-нибудь…»

Еле дождавшись половины седьмого, я позвонил Бате. Мне было неудобно от мысли, что бужу его в такую нечеловеческую рань. К моему удивлению, голос его прозвучал бодро и отрывисто: «Доктор Славчев. Слушаю вас», — и я в миг забыл свои извинения, которые было приготовил.

— Это я, Батя, — произнес я. — Одноклассник твой. Асен Петков.

— По какому случаю? — обрадовался он.

— М-м, по какому… — пробормотал я. — На тебе все замыкается.

— Вот так, так! — с преувеличенной озабоченностью воскликнул он.

— Сам знаешь, — продолжил бормотать я, — что вспоминаем друг о друге, только когда нужда заставляет.

— Да, это так, — вздохнул он, и голос его был остывшим. — Что-нибудь срочное?

— Как тебе сказать, — смутился я. — Сын уже вторую ночь мне концерты устраивает: болит в животе. Возил его к вашим, в детское отделение. Говорят, что не аппендицит…

И во рту у меня пересохло. Я собирался рассказать ему, как они удивлялись, как пожимали плечами и выпроваживали: «Приводите опять, если кризис повторится!» — но во рту у меня пересохло, и в этот момент я понял, что ошибся, — не нужно было ему говорить о детском отделении. Теперь Батя сделает все возможное, чтобы отстать от меня: никому не хочется конфликтовать с коллегами по всяким пустякам.

— Что-то тревожит тебя? — полюбопытствовал он.

— Больше всего тревожит то, что они сопят себе под нос и не знают, что сказать. Им трудно было даже в лабораторию нас направить на анализ…

— А, не говори так! — возразил Батя. — В детском — все хорошие специалисты.

Я ожидал подобную реакцию, но мне почудилась еле уловимая ирония, отрицавшая смысл его слов. Он просто меня провоцировал и ждал от меня яростного ответа.

— Еще бы они были не хорошими, — вздохнул я. — Оставь это в покое. Скажи, что нам делать.

— Слушай, — озабоченно начал он, — я бы вас принял хоть сейчас же, но я только с ночного дежурства. Потом… брюшная полость — не моя специальность, я — уролог.

— Порекомендуй какого-нибудь своего коллегу, — прервал я его. — Позвони ему, что мы придем.

— Подожди, подожди! — резко сказал Батя. — Если я тебе делаю услугу, то прежде всего я должен осмотреть ребенка. Но я сейчас страшно устал и, как понимаю, дело не очень спешное.

— Ну, да, — вздохнул я.

— Почему бы вам завтра не прийти? — по-деловому предложил он. — Но так, раненько.

— Во сколько?

— Около восьми. Седьмой кабинет. Есть, нет очереди — стучишь и входишь.

— Принято, в восемь, — вздохнул я и поспешил положить трубку.

Закурил. От дыма запершило в горле. Давно мне не приходилось курить так рано и натощак. Я бросил сигарету, намазал маслом хлеб, но еще первый кусок болезненно засел в желудке, как кусок глины.

Вроде и старался говорить вполголоса и не поднимать шум, но как только я открыл дверь в комнату, сын повернул голову и запротестовал:

— Не хочу! Не хочу! Я спать буду.

Он слышал, как я разговаривал.

— Что не хочешь? — тихо спросил я.

— Ничего не хочу, — так же сонно пробурчал он.

— Хорошо, — сказал я. — Но завтра идем.

8

Уже больше часа я листал дело «Красавчик» с надеждой выскрести еще хоть какую-нибудь деталь из его страниц. Перед тем я успел просмотреть утреннюю сводку, не найдя ничего интересного. Особых надежд на бюллетень объявлений о поиске пропавших в стране граждан я не возлагал. Подобное сообщение о «нашем человеке» можно было ожидать не ранее, чем через две-три недели, — до того его родные вряд ли встревожатся его отсутствием.

Время от времени, закрыв папку, я созерцал надпись, и внутренний голос в который уже раз убеждал меня, что ключ к загадке — в этом слове. Все чаще я задумывался над любимой теорией полковника Кириллова. Он ее никому не навязывал, не торопился доверить даже ближайшим своим помощникам, терпеливо выжидая, пока они сами подойдут к ней. Ее изучают в технических вузах, там она называется сопротивление материалов, и перед экзаменом даже отличники от страха в душе плюются.

Сопротивление материалов оставляет следы и на теле, и в душе, везде, где бы ты ни искал. А следы эти услужливо подсказывают, что человек пережил, каков он, даже, каким хочет быть. «Вот и в нашем случае, — думал я про себя, пока рассматривал фотографию мертвеца, — это скудное одеяние зимой все-таки что-то значит. Статный, красивый и бедный… Или скупой… А может быть, увлеченный, устремленный к какой-нибудь труднодостижимой цели и поэтому не обращал внимания на свою одежду. Как ни крути, — решил я в конце, — все равно остается: статный и красивый. А такой человек не остается незамеченным».

Ровно в девять ребята из отдела вошли в мой кабинет. Впереди был Кынев. Выглядели они свежими и отдохнувшими.

— Ну, что? — улыбнулся им я. — Начинаем большой розыск.

— Нам не впервые, — небрежно бросил Кынев.

И на этот раз не упустил возможности подчеркнуть свое более высокое положение в иерархии. Я сделал вид, что не слышал.

— Не забывайте, — сказал я, — что любой случай для нас — новый. Есть ли у вас опыт, нет ли…

И я опять углубился в дебри фактов. Мне почти не нужно было листать дело: факты уже крепко засели в моем мозгу, разбуди меня ночью и спроси о какой-нибудь подробности, я и тогда бы ответил не замешкавшись. Голос мой звучал как-то глухо, будто утопая в мягких тканях горла. «В ушах что ли что-то звенит, — встревожился я, — уж не давление ли фокусничает… Нужно провериться».

— И так, — произнес я в конце. — Повторим. Разговаривать только с кадровиками, ни с кем другим. Один на один. Фотографией не махать по делу и без дела. Чтобы никто не понял, что он убит или что-то там серьезное. Ищем его как свидетеля. Действовать нужно очень осторожно. Каждый вечер — сбор в шесть. Кынев, готов к распределению?

Я зря его спрашивал, он уже подавал мне лист.

— Ты смотри! — улыбнулся я, взглянув на плотно исписанный лист. — Никогда бы не подумал, что в нашей столице столько строительных организаций…

— Их еще больше, — поспешил ответить Кынев. — Я тут отметил лишь самые крупные. А ремонтные бригады от райсоветов, хозяйственных объединений, агропромышленных комплексов… — Он отчаянно махнул рукой. — Один бог знает, сколько их…

— И мы должны знать, — прервал я его и отдал ему лист.

— Я сейчас их устанавливаю, — сказал Кынев и кивнул на распределение, — Подпишите.

— Прямо так, сразу… — я расстроенно пожал плечами. — Это так важно? Без подписи нельзя?

— Важно, — смутился Кынев. — Раз пойдет в документы…

Я давно заметил, что он очень следит за документами, которые другие должны подписать. Спокойнее себя чувствует, когда получает подписанные приказы.

— Ну, хорошо, — улыбнулся я ему и быстро поставил свою подпись.— Прошу тебя, задержись ненадолго. Остальные — свободны.

Марко, самый молчаливый из четырех, потянулся за распределением.

— Это нам потребуется, — произнес он. — Чтобы знать, кому куда идти.

Я подал ему лист.

Ребята выходили из кабинета, толкаясь локтями и посмеиваясь… Их смех, тонкие их голоса неудержимо дрожали. Я их понимал: как молодые кони топчутся сейчас от нетерпения на одном месте, через миг перед ними взовьется ленточка — и начнутся гонки.

— Прежде, чем пойдешь по стройорганизациям, — сказал я Кыневу, когда мы остались вдвоем, — забежишь в тридцать первую школу.

— Минутку! — он вытащил свою записную книжку. — Кого там искать?

— Нас интересует Розалинда Георгиева. Узнай о ней все, что можно. А особенно, как она ведет себя в последнее время. Поговори с кем-нибудь из мужчин. Только смотри, чтобы он был таким… постарше, поуспокоившимся. О вашем разговоре никто знать не должен. Попроси его об этом, сам знаешь как.

— Понятно, шеф! — Кынев просиял, довольный моей похвалой.

Я искоса взглянул на него.

— Что такое? — смущенно сказал он.

— Давно хотел тебе сказать, что не люблю, когда меня так называют.

— Извини! — голос его был тихим.

— Мы не в фильме снимаемся, — продолжил я, — да и ты — не Ален Делон, не так ли?

— Да, да, — усердно закивал он. — Извини!

И поторопился выйти из кабинета.

9

Как мне показалось, в научном институте, за которым числилась лаборатория сверхнизких температур, все чувствовали себя весьма важными. Вахтер, выряженный, как генерал, этак свысока и ухмыляясь посмотрел на меня:

— Ну и что, что вы из милиции? — сказал он. — Вы лучше всех должны знать, что у нас здесь не проходной двор…

Он переступал с ноги на ногу, словно гадал не оставить ли ему свой пост и убежать в туалет, или еще немного поважничать.

— Я могу и до завтра ждать, но все равно пройду, — усмехнулся я ему. Он уставился на меня, будто хотел рассмотреть получше. — Служба такая! — добавил я нагло, пожав плечами.

Вахтер задумчиво сжал губы: «Смотри-ка ты!» — и задумался. Процесс мышления, кажется, давался ему с трудом: время от времени он почесывал себе затылок, подергивал козырек фуражки над очками и посматривал на меня удивленно и с любопытством. Где-то через полчаса, после того, как попривык к моему присутствию и, наверно, решил, что я благонадежен, он поднял трубку и позвонил кадровику, с которым я хотел встретиться. Вахтер долго ему объяснял, кто я и откуда, время от времени он прижимал трубку к груди и, округлив страшно глаза, спрашивал меня: «А по какому вопросу?». Я ему сердечно улыбался: «Не обязан вам объяснять». Ни мало не смущаясь, он повторял мои слова в трубку, при которых кадровик, наверно, сердился, а вахтер повторял в оправдание: «Да, но товарищ сказал…»

Еще через полчаса он меня впустил, подробнейшим образом объяснив, по какой аллее я должен идти, на какой этаж подняться и в какую дверь постучать. В конце он ткнул свой огромный указательный палец мне в грудь: «Ясно?»

Не ответив, я двинулся по аллее. «Если еще и кадровик того же поля ягода, — подумал я, — день пропал».

Опасения мои подтвердились. Когда я вошел в комнату, кадровик, маленький и безобидный на вид очкарик, расставлял какие-то папки на стеллаже сзади своего стола. Он не обернулся ко мне и не ответил на мое приветствие. Любой ценой он хотел показать, что его не волнует даже посещение милиции. «Сейчас я тебе покажу!» — сказал я себе и как можно громче опустился в единственное кресло у дверей, рискуя упасть на пол. Спина его сразу же напряглась, дрожа и очень медленно он повернулся, все еще держа какую-то папку в руках, и украдкой посмотрел на меня. Я ему улыбнулся и склонил голову, как мать, радующаяся своему озорнику. Мои глаза и улыбка совсем сбили его с толку. Он быстро взглянул на двери: чтобы добраться до нее, ему обязательно нужно было пройти мимо меня, — потом с отчаяньем на окно: похоже, он забыл, что оно заделано решеткой.

После этих панических взглядов, не принесших ему никакого утешения, он сразу обмяк, как резиновое чучело. Могу поклясться, что в этот момент я услышал звук выпускаемого в отчаянье воздуха. Кадровик сгорбился еще больше, сморщился и, как был с папкой в руках, стал приближаться к своему столу, не спуская с меня глаз. В конце концов, он добрался до стола, сел и наклонился, будто залег, подняв, как щит, свою папку. Теперь я знал, что он сделает и что скажет. «Вот так, — удовлетворенно подумал я, — не придется терять время на ваше важничанье».

— Вы… были из милиции? — заикаясь сказал он, все еще стараясь показать, что не боится. Но все его тело было начеку.

— Был, — сердито кивнул я. — И сейчас есть. Вам документ показать? — потянулся я в карман за удостоверением.

— Нет, нет, прошу вас, — запротестовал он, жадно глотая ртом воздух, и с каждым глотком возвращая себе уверенность.

— Благодарю вас, — вздохнул я. — Нам нужно серьезно поговорить.

Он, наконец, понял, что папка ему не нужна и отложил ее в сторону.

— Чем могу быть вам полезен?

— Вы даже не представляете, — я наклонился к нему, — насколько можете быть нам полезны… Мы рассчитываем только на вас…

Кадровик расправил плечи, окончательно убежденный в своей значимости. Он набрал в свои легкие столько воздуха, что в определенный момент я даже подумал, что сейчас он оторвется от пола и полетит. Но, похоже, кадровик сам ощутил, что даже взлетев, он невесть на сколько окажется выше своего стола, поэтому крепко схватился за его край, притих и сказал:

— Слушаю вас.

— Расскажите мне все, что знаете о Румене Георгиеве… Лаборатория сверхнизких температур.

— Румен Георгиев? — наконец-то он посмотрел на меня с неподдельным интересом. — А что, по какому поводу?

— По самому обыкновенному, — сказал я уклончиво. — Попал в одну историю.

— Правда? — подскочил он.

— В сущности, он — потерпевший, — охладил его энтузиазм я. — Хотелось бы знать, насколько можно ему верить. И предлагаю, время не тянуть.

— Момент, — кадровик ловко повернулся, порылся в огромном шкафу за своей спиной и вытащил тоненькую папочку. — Хочу быть точным. Румен Георгиев, та-ак… Поступил к нам восемь лет назад. По конкурсу. Молодая надежда. Интересные публикации, солидные рекомендации. Но у него дело не пошло. Три раза наказывался за небрежность в лаборатории.

— Обычная рассеянность? — попытался я ему подсказать.

— Наверняка, — поморщился кадровик и опять заважничал. — Но у нас и самая невинная промашка может иметь большие последствия.

— Вы правы, — поддержал я его — И дальше?

— Дальше… — кадровик опять уткнулся в папку. — За эти восемь лет ему ни разу не повышали зарплату. В последнее время активизировался. Выдвинут на награждение по линии НТС, планируется повышение. Оценка его последних публикаций…

— Вы лично его знаете?

— Конечно, — чуть не обиделся он. — Нелюдим. Сторонится коллектива. В массовые мероприятия не включается.

— А коллеги включают его? — усмехнулся я.

— Что вам сказать? — отчаянно развел руками кадровик. — Ученый мир… Но Румен — уникум!

— Подумайте хорошенько прежде, чем ответите, — я посмотрел ему в глаза. — Нет ли у вас впечатления… что он скрытный, что скрывает свои мысли, результаты?

— О мыслях не знаю, — усмехнулся кадровик, — а вот результаты… все их скрывают, пока не сделают публикацию. Как дети: одной рукой пишут, другой — заслоняют написанное.

— Как вы красиво это сказали! — похвалил я его.

— Родная мать их попросит, — воодушевился он, — так и ей слова не скажут.

— Может быть, у них основание есть?

— М-м, есть, — пожал плечами кадровик, — но это их, уж слишком. Настоящая шпиономания!

— Так! — воскликнул я. — Вы меня просто вынудили! — Затаив дух, и, оглянувшись по сторонам, я продолжил. — Исследования Георгиева представляют ли стратегический интерес?

— Э-э, момент… — кадровик застыл, задумавшись. — В принципе, все наши исследования секретные.

Он колебался, имеет ли право сказать мне. «Кто знает, как его инструктировали, — произнес я про себя, — или опять перестраховывается на всякий случай. Как ни смотри — опять шпиономания!»

— Подробности меня не интересуют, — настойчиво сказал я. — Ответьте мне, да или нет.

— Да, да, — кадровик поторопился выпустить это слово и плотно закрыл рот.

Я поднялся и подал ему руку:

— Сердечно благодарю вас, товарищ…

— Петров.

— Вот, и познакомились в конце, — сказал я. — Благодарю вас, товарищ Петров, от себя лично и от имени службы. Вы нам оказали неоценимую помощь. Мы никогда не забудем вашу отзывчивость.

— Пожалуйста, пожалуйста! — кадровик горячо и преданно тряс мою руку. — Если что-то опять потребуется, всегда готов. Чтобы вас там не мотали без пропуска, скажите лишь, что это вы. — Он достал карандаш и открыл записную книжку. — Вы были…

Он просто измучил меня своим прошедшим временем.

— Я — Петков. Майор Петков.

— Я ведь могу это записать? — посмотрел он на меня, как на соучастника, и, после того, как я великодушно кивнул, черканул что-то на листочке. — Вот, я записал только Петков, но посмотрев, я сразу вспомню, что это вы, да?

— Именно так! — похвалил его я. — Секретность и еще раз секретность! Сразу видно старую школу. Вы, наверняка, до пенсии в армии служили.

— Угадали, — расцвел он и опять затряс мою руку.

Когда я выходил из института, вахтер отдал мне честь.

10

Объехав несколько строительных организаций, к вечеру я добрался до своего кабинета и позвонил сыну.

— Привет! — прокричал он в трубку. — Сегодня у меня вообще не болит…

— Посмотрим, что будет ночью, — вздохнул я. — Или ты об этом совсем не думаешь?

— Даже не трогает, — сказал сын. — Налопался, как поповский сын: две пиццы с ветчиной, шоколадное пирожное и большой стакан бозы[2].

После двух дней болей и голодания он буквально впал в гастрономический восторг.

— Ты читаешь? — поторопился я вернуть его к суровой действительности.

— Читаю потихоньку, — промычал он.

— Не переутомись! — посоветовал я — И умная…

— Ты когда вернешься? — полюбопытствовал он. — «Посмотрим», да?

— Нет, — произнес я, задетый его иронией. — На этот раз вовремя.

— Хорошо бы не в двенадцать.

— Буду вовремя, — пообещал я ему и бросил трубку.

Я занялся анализом данных о семье Георгиевых, добытых в результате расследования. Только я закончил, как Кынев влетел в кабинет так, будто его змеи гнали до самого порога.

— Бьюсь об заклад, — улыбнулся ему я. — Ты хочешь меня заинтриговать.

— Ничего я не хочу, — махнул рукой он. — На меня сейчас дунь — упаду.

— Только этого не хватало, — произнес я. — Давай садись и рассказывай.

— Не знаю с чего начать, — Кынев, неизвестно зачем, переворошил свой чуб.

— Давай по порядку. С кем говорил в школе?

— С Моисеем Карабановым.

— Хорошо имечко! — восхитился я.

— Учитель ботаники, тридцать лет работает.

— Заслуженный учитель?

— Пока нет, — вздохнул Кынев, плечи его как-то сразу сжались. — Оставь это… Эта Розалинда оказалась сущим дьяволом. Прямо женщина-вампир! Большущая любительница пофлиртовать. Семьи двух молодых учителей на грани развала… из-за нее. Рассматривали ее поведение, готовы уже были уволить, но что оказалось? Что она — жертва… Мужчины сознались. Пришлось перевести их в другие школы.

— А они что из себя представляют?

— Ну-у — задумался Кынев, — как я понял со слов Карабанова: вольные души. Пей, пой, веселись, пока молод! Что-то в этом роде.

— А внешне? — зорко посмотрел я на своего помощника.

— Внешне… — наклонил он голову, готовый признать, что не догадался спросить об этом, но вовремя спохватился, опять заговорило самолюбие. — Один — учитель физкультуры.

— Значит здоровяк? — попытался я ему подсказать.

— Наверно, — пожал плечами он, — хотя… я его не видел. А другой, как я понял, служил в гвардейской роте.

— Ясно, — отрезал я. — Туда мелочь не берут. — И тут же прикусил язык, — я невольно наступил на больное место моего помощника, страдавшего от любого намека на его низкий рост. — Дальше? — притворился я, будто не заметил его гримасы.

— В школе с Розалиндой свыклись, как с неизбежным злом, — глухо продолжил Кынев. — Она из тех зол, сказал мне Карабинов, которые мы безрезультатно пытаемся преодолеть, но в конце концов, свыкаемся с ним. Вроде, и свыклись, — продолжал Кынев, — а все равно обходят ее стороной. И как можно осторожнее, чтобы на глаза не попасться… Но ее нельзя упрекнуть в невнимательности: когда коллегам нужно было отсутствовать, она брала их часы.

— Что она преподает?

— Литературу.

— Артистическая душа.

— Говорят, что вначале мужчины не воспринимают ее серьезно, но она так оплетает их своими сетями, что… Никто не может объяснить, как происходит это колдовство. Наверно, она обладает гипнотическими силами.

— Ладно, только без мистики! — прервал я его. — У меня нет влечения к необъяснимому. Ты не узнал, как… откуда она пришла в школу?

— Чуть ли не сразу из великотырновского университета. Перед самым окончанием она вышла замуж здесь, в Софии.

— Завоевательница?

— Как я понимаю, это в природе ее заложено. Пять лет смотрела за сыном, потом посадила его на шею матери и — оп! — ее парашют раскрылся: софийская школа, без стажа, безо всего… Говорят, что за нее ходатайствовал достаточно влиятельный человек…

— И при том мужчина, да?

— Конечно…

— Уф, у меня камень с сердца упал.

Славчо насупился, но через секунду, поняв, что ему это не идет, улыбнулся.

— Как ведет себя в последнее время? — спросил я.

— Ведет себя странно, — Славчо задумался. — Карабанов сказал: «Прямо сама не своя. Раньше ее нельзя было остановить: все бегала где-то, в учительской танцевала, передразнивала ученические шутки, фокусы показывала, слова не вставишь. А в последнее время совсем тихая стала, молчит…»

— И давно она так изменилась? — насторожился я.

— Как говорит Карабанов, один-два месяца. Он ее все спрашивает: «Георгиева, нездорова, что ли?» — а она только вздыхает и повторяет: «Мир велик и прекрасен! Мир велик и прекрасен!».

— Хм, прекрасен, — пожал я плечами. — На тебя смотрю, это большое впечатление произвело?

— Мне просто ужасно, — покачал он головой. — Я и раньше-то не особо смелым с женщинами был, а теперь…

— Не перечеркивай свою молодость за просто так, — стал советовать я. — Научись только их распознавать… От таких, как Розалинда, поверь мне, держись за сто верст! Вроде, и не красавицы, вроде, и не женщины вовсе, а потом — только держись! Мимо них можешь пройти, только как Одиссей мимо сирен.

— Понятно, — пробормотал Кынев. — Если мне выпадет случай, буду иметь в виду.

11

Врач Лазар Аладжов, Батя, с которым мы когда-то всю школу ставили с ног на голову, за что постоянно и наказывались, изменился незначительно: от его голоса, взглядов, жестов так и веяло мальчишеское буйство. Когда он был в школе, то бросался от одного к другому, но отслужив срочную, просто поразил всех нас, подав документы в медицинский и успешно сдав трудные экзамены. Месяц назад, когда я его встретил, и он похвастался, что, в конце концов, смог попасть в Софию после нашумевшего развода в провинции, я воскликнул: «Браво, некоторые еще и жениться не могут…» А он в ответ неожиданно проронил: «Ты что, не понимаешь, батя, что я не создан для одной какой-нибудь комнаты, одной работы и одной женщины!» — и в мужчине напротив я опять увидел своего давнишнего однокашника, сумасбродного и взбалмошного. «Ты со своей женой врачевание-то забросил?» — спросил я его тогда, а он нахмурился и говорит: «Как раз наоборот, батя, ради врачевания я готов все забыть».

И вот, теперь он стоял перед нами в своем кабинете, пощипывал моего сына за щеку и похваливал меня: «Молодец, какого орла воспитал! Тьфу-тьфу, чтоб его не сглазить!» Ему было приятно, что я обратился за помощью к нему, а не бросился к знаменитостям.

Он заставил моего сына лечь на кушетку, наклонился, заслонив его от моих глаз.

— Ну, давай теперь посмотрим, мой мальчик, что с тобой, — сказал он, и его пальцы медленно утонули в диафрагме сына. — Если я не определю, поищем другого доктора. Ты же ведь не станешь на меня сердиться? В провинции я достаточно нащупался таких животиков, как твой, и кое-что о них знаю, но все-таки… Кто на что учился, правда?

Говоря так, — ласково, почти усыпляюще, — он зорко смотрел на лицо Иво, готовый уловить его малейшее движение, самое незначительное изменение. Мальчик смотрел на него смело и доверчиво, улыбался.

— А ну, сядь, — приподнял его Батя. — Вот так. Наклонись!

Последовали два коротких резких удара ребром ладони по бокам мальчике. Сын вскрикнул, резко лег на спину и, не найдя облегчения от соприкосновения с прохладной поверхностью, быстро выпрямился, согнулся от боли и опять повалился на спину. Он замер с расширенными от недоумения глазами, в которых блестели слезы. Я почувствовал, как хрустят мои суставы, — так сильно я сдерживал себя, чтобы не закричать: «Что же ты делаешь, Батя!» Если бы я крикнул, это было бы слышно в любом уголке «Пироговки».

— Ты точно по моей специальности, малыш! — сказал Батя, не отрывая взгляда от изменившегося лица моего сына, потом повернулся ко мне и пояснил. — Почки, батя!

— Но ведь живот… — растерянно начал я.

— Иногда и так начинается.

— Что начинается?

— Кризис.

— Что делать? — спросил я и не услышал своего голоса.

— Все, что делается в таких случаях.

Он задиктовал сестре предполагаемый диагноз при помощи латинских терминов и велел ей отвести моего сына на рентген и в лабораторию. Когда мы остались вдвоем, он по-свойски хлопнул меня по плечу:

— Не переживай так! Нет ничего страшного… Угости сигареткой.

Я достал пачку. Он кивнул, чтобы я шел за ним, и направился вглубь коридора. Дав ему прикурить, я сам жадно вдохнул дым.

— Если это камни, то мне известно, что это за ужас, — процедил я и уставился ему в глаза, желая понять, что он думает о болезни моего сына. — Несколько лет назад у меня был кризис… — пояснил я.

— Вот видишь?— назидательно кивнул мне Батя. По его слишком усердному жесту я понял, что он разгадал мою хитрость. — Это все по наследству передается, батя.

С каждой минуты он становился все оживленнее, шутил, не пропускал ни одной сестры или врача, чтобы не познакомить их со мной: «Школьный товарищ… Бездельник, хуже чем я, а теперь в милиции работает! Майор…» Его смех разносился над суетой вокруг нас, заглушая стоны и оханья, наполняя свежим ветром коридоры, полные унылых запахов спирта, карболки и мочи… Батя, вроде, успокаивал меня. Но в восторженном блеске его глаз время от времени появлялся лучик, который стремился проникнуть в мою душу, осветить ее и увидеть изнутри. Я смущенно помаргивал в ответ на этот настойчивый лучик. Вдруг Батя, как будто, в конце концов, понял, что я разгадал его намерения, сконфузился от своего неуместного любопытства и засуетился.

— Ну, пойдем, — сказал он и повел меня к кабинету.

Там я увидел сына, который уже поуспокоился и рассеянно глазел в окно. Батя перебросился несколькими словами с сестрой и сказал:

— Пойдите перекусите и приходите в десять.

Мы с сыном вышли на улицу. Я погладил его по голове: «Тебе еще больно?» — он покачал головой. Я повел его в кондитерскую. Ровно в десять мы опять предстали перед Батей.

— Нет ничего страшного, — сразу засиял он. — Песчинки. Я ведь тебе говорил…

Зоркий лучик погас в его глазах. Сейчас в них угадывалось разочарование: он как будто сожалел, что мой сын отделался так легко и лишил его возможности подольше позаниматься нами.

— Пусть попринимает эти лекарства, — подал он мне рецепт. — У нас осталось еще несколько проб для дополнительных исследований. Вряд ли они покажут что-то иное, но все-таки…

12

Пятнадцать лет назад в софийском квартале Красное село, вдали от трамвайной линии и от шоссе красовалась шумная веселая улочка Соловьиная. Семь домов — с одной стороны, семь — с другой, без асфальта, без плиток тротуара. Зимой хозяйки засыпали дорожки шлаком. Дворы терялись в благоухающих зарослях сирени. Вечером, придя домой, люди собирались на своих террасах за стаканом вина или спокойно болтали через ограду. Тогда и ограды-то были символические: выложенные в линию побеленные камни или сколоченные наскоро рейки, — чтобы только курицы не убежали. Весело и дружно жили люди на этой улочке, но как-то осенью снесли дома, и через два года на месте бывшей Соловьиной улицы вырос восьмиэтажный панельный дом. От прекрасного и беззаботного мира детства сохранилось лишь несколько канадских тополей да сердечность бывших соседей. Вопреки обязательной панельной изоляции, они сумели сохранить между собой каким-то необъяснимым образом теплое дружелюбное пространство дворов, наполненное золотистым ласковым светом, чувством безопасности. Еще более необъяснимым и трогательным было то, что это пространство существовало и между их детьми, которые только слышали о бывшей Соловьиной улице. Встретившись и остановившись для разговора, старые соседи собираются в кружок, и их голоса звучат приглушенно, а сами они озираются, — прямо, настоящие заговорщики. Они все еще ощущают себя чужаками в этом упорядоченном рае жилого микрорайона, но не хотят это показывать, — где же чужих почитают? Наверно, поэтому они выглядят так загадочно, а, может быть, действительно строят заговор против тирании бетона, властвующего вокруг.

Все мужчины на бывшей Соловьиной улице были ремесленниками: водопроводчики, каменщики, монтеры. Поэтому при нужде нам не приходилось кланяться разным работничкам, или как их сейчас называют: ателье услуг. Начнись в одном из домов ремонт, прорвись вода или канализация, — все мужчины с улицы собирались, и каждый старался помочь если не руками, так советом. Самым незаменимым и уважаемым был и остается бай[3] Стоян Маринкин. Помню, когда он только появился на нашей улице, поселившись в одном из домов, его уже называли бай Стоян, хотя ему еще не было и сорока. После того, как он вышел на пенсию, ему разрешили открыть небольшую слесарную мастерскую в одном из уцелевших двориков. Его поднимали среди ночи, чтобы открыть какой-нибудь безнадежно заевший замок. И хотя в микрорайоне было много незнакомых людей, его знали все. Каждый, вспоминавший его, обязательно добавлял: «Золотые руки у человека!» Руки его хвалили все, но я, наверно, был единственным, кто ценил и зоркую проницательность его глаз, — они запоминали все, что им встречалось. Я уже несколько раз просил его советов по моей работе.

Около половины седьмого я позвонил ему в дверь, зная о его привычке рано вставать, хотя в мастерскую он уходил к восьми часам. Бай Стоян легонько приоткрыл двери, подал мне знак, чтобы я не шумел и не разбудил его внуков, и повел меня на кухню.

— Что за нужда тебя привела так рано? — спросил он.

— Ну-у… — пожал я плечами, — ты ведь знаешь…

— Садись, садись, — настоял он. — Я только что кофе поставил вариться, — ты не можешь отказаться.

— От кофе никогда! — улыбнулся я и вытащил из кармана полиэтиленовый пакетик. — Я принес тебе тут кое-что.

Бай Стоян взял пакетик, повертел его на свету, внимательно рассматривая блестящие обрезки.

— Оцинкованная жесть, — произнес он. — Два миллиметра. Толстовата, обычно ее используют для покрытия крыш. Мягкая и работать с ней легко.

— Это мне известно, — сказал я.

Бай Стоян недоуменно посмотрел на меня: «Что же тебя еще интересует?» — и опять уставился на жестяные стружки.

— Работа мастера! — восхищенно покачал он головой. — И не какой-нибудь там, а экстракласса! И ножницы у него отличные.

Я решил его поддеть:

— Насчет ножниц спорить не буду, — произнес я, — а вот человек…

— Что такое?

— Он только, может быть, стоял рядом с мастерами.

— Не может быть! — рассердился сосед.

— Такая ситуация, — пожал я плечами. — Студент, подрабатывающий летом.

— Исключено! — разошелся бай Стоян. — Ты меня слушай. Такое от одного смотренья не сделаешь Для непривыкших рук и самые распрекрасные ножницы неудобны, на пальцах ссадины оставляют, злят только. Если нервно резать, то остаются обрезки, будто жеванные, а на эти посмотри — ровные, одинаковые, как по шаблону сделанные.

— Спасибо тебе! — вздохнул я. — Именно это меня и интересовало.

Бай Стоян бросил пакетик на стол и налил мне кофе.

— Это что, важно? — спросил он.

— Очень. Ты меня этим от лишнего плутания спасаешь.

— Ох, эти дела… Кончатся они когда-нибудь в конце-то концов?

— И конца, и края им не видно, — успокоил я его.

— Удивляюсь я тебе, — покачал он головой. — Вроде, умный парень, и как ты связался с этим ремеслом?

— Как, — засмеялся я. — Сегодня немножко, завтра немножко, и полюбил.

— Ну, да… И работа, как жена, — пробормотал он. — Но я тебе прямо скажу, — тебе не позавидуешь. Кирпичник, который всю жизнь грязь месит, больше твоей радости видит.

— Может, и так, — произнес я. — Слушай… может ли здоровый мужчина… под восемьдесят килограмм, быть кровельщиком?

— Видишь ли, — задумался бай Стоян. — Кровельщики, ты ведь знаешь…

— Должны быть полегче, — кивнул я — иначе всю черепицу переломают.

— Да, но сегодня и кровля уже другая, — он опять оживился и показал мне на соседний дом. — Видишь… Одни крыши асфальтом залиты, другие — жестью обшиты.

— И все-таки? — нетерпеливо ударил я ладонью по столу.

— И все-таки… — задумчиво наклонил голову бай Стоян. — Все-таки, это возможно. У меня был один знакомый: такая громадина! — но самый лучший кровельщик. Его только видели, за голову хватались. «Не бойтесь, — говорил он, — я как только залезу наверх, сразу легче становлюсь». Потому что и в этом деле все от сноровки зависит: где ступить, как ступить… Так что, если это — его работа, — он кивнул на пакетик, — поверь мне — мастер…

— Я верю тебе, — сказал я, убирая пакетик в кармашек рубашки, и толкнул пустую чашку перед собой, — прекрасный кофе варишь.

— Заглядывай почаще, — поднялся сосед.

— Ты знаешь, — сказал я, — мне хочется как-нибудь вечером собраться так, за бутылочкой ракии.

— Хм! — усмехнулся он и недоверчиво подмигнул мне. — Ракия! Но ведь вам не дают?

— Да, не дают, — засмеялся я, — а мы потихоньку… И не будем говорить о работе.

— А о чем тогда говорить? — искренне удивился он.

— О Соловьиной улице.

— А, оставь! — наморщился бай Стоян.

— Ну, — махнул я легкомысленно рукой, — в таком случае поговорим о том, о сем. За ракией и закуской.

— Ты не из тех, кто теряет время, — улыбнулся он и добавил, — но ты приходи, что-нибудь сообразим!

Пока лифт плавно поднимал меня, я достал снимок мертвого мужчины, посмотрел ему в лицо и сказал: «Теперь я тебе верю, мастер!»

13

Всем известно, что в строительстве людей не хватает. А поэтому думают, что любого рабочего, обратившегося в строительную организацию, наверняка встречают с цветами. И я так думал. Оказалось, что желающему, прежде всего, будет трудно обратиться: отделы кадров у строителей, как правило, запрятаны в самые укромные и неприглядные комнатушки. К ним нужно пробираться лишь при помощи инстинкта, лавируя в неосвещенных лабиринтах коридоров между грудами старых столов и другой канцелярской мебели, перепрыгивая через кучи пыльных папок, взбираясь по крутым черным лестницам. «Сколько же людей терялось по этому пути на Голгофу?» — спрашивал я про себя, усмехаясь, пока двигался по такому маршруту. Глупости! Люди идут сюда за насущным… Красивые переживания им дает кино! Я продвигался вперед, прищурившись, чтобы глаза привыкли к унылому пейзажу коридора. «Но как на это ни взгляни, — подвел я итог, — это несправедливо».

Кадровики, крепко сидевшие за своими столами, выглядели людьми бойкими и самоуверенными: ведь от них зависел и трудовой стаж, и зарплаты, и назначения, и повышения, и пенсионные сроки кучи людей. Но в их вылинявших глазах скопились усталость и безразличие. Я появлялся в их комнатенках как видение из другого мира, — хотя и не совсем незнакомого им, — мира, о котором они слышали, который время от времени им показывали по телевизору.

После долгой беготни, многих встреч и неутешительных разговоров, в одной из комнаток «Ремонтстроя» меня ожидал сюрприз: за столом, забаррикадированным «Оливетти», сидела девушка, такая молодая и такая красивая, что я даже подумал: «Уже не перепутал ли я опять двери?» — и хотел уже было выйти, чтобы посмотреть еще раз на табличку, но меня остановили ее глаза. «Вы и так уже вошли, — мирно настаивал ее взгляд, — почему бы не остаться?». На ее лице медленно угасала будто забытая с давних пор улыбка. Русая, блестящая как кукурузный шелк, челка оттеняла ее лоб. Ее слегка согнутые плечи подсказывали, что она брошена, одинока и беззащитна. Я смотрел на нее, и во мне усиливалось чувство, что передо мной сидит та самая девушка, о которой мы мечтаем, когда уже изнемогаем от холостяцкого марафона. Подробные и яркие впечатления о нем крепко и долго держатся в нашей памяти, но после женитьбы как будто засыпают в ней.

И вот сейчас впечатления пробудились: выдуманная когда-то девушка сидела напротив и улыбалась. В тот же миг из-за фанерной перегородки раздался грубый женский голос, ругая кого-то, настаивая на каких-то больничных листах.

Мы переглянулись.

— Чем могу быть вам полезна? — спросила девушка. Ее звучный баритон, наверно, предупреждал женщину за перегородкой о моем присутствии.

— Ищу вашего кадровика, — пробормотал я.

— Это там, — кивнула она на фанерную дверь. — Товарищ Пенчева. Нужно подождать, — в ее последних словах проскользнула ироничная удовлетворенность.

— Ну, если надо… — пожал я плечами. — Долго еще будет продолжаться этот… спор?

— Почему вы не садитесь? — девушка улыбнулась глазами.

— Что ж, сяду, — произнес я, озираясь.

— Стул стоит точно за вами.

Не было нужды поворачиваться, сиденье само толкнулось мне под колени, заставляя меня сесть. Мне пришлось сжаться: так тесно было между шкафом и дверьми. Пытаясь забыть о неудобствах, я кивнул на двери:

— И так каждый день?

— Нон-стоп! — вздохнула девушка. — Даже когда не с кем ругаться, поднимает трубку и начинает… Защищает интересы организации…

— А вам не скучно? — попытался я сменить тему.

— Еще как! — посмотрела она мне прямо в глаза. — А почему бы вам не пригласить меня куда-нибудь? — лицо ее даже не дрогнуло. — На чашку кофе, например?

— Хотелось бы, — улыбнулся я, уверенный, что девушка шутит. Наверно, все мужчины, что входили в эту комнату приглашали ее: «На чашку кофе, например!». А теперь она меня провоцировала. — Мне правда хотелось бы, — я дерзко посмотрел на нее, — но не могу.

— Что, запретил кто-то? — у ее губ легла аналитичная складка. — Ваша жена, дети, начальство?

— Все, — произнес я.

— Мне вас жаль, — загрустила девушка.

— Иногда и мне жалко.

— Жаль мне людей, — обобщила девушка. — Все могут себе запретить, но это… И лишь из-за того, что женаты, имеют детей и работают где-нибудь. Стоит мне заговорить с кем-нибудь незнакомым на улице, так смотрят на меня, как на сумасшедшую, и убегают. А сколько интересного мог бы узнать человек только от незнакомцев! У него и жизнь бы так стала интереснее, и мир вокруг него стал бы больше.

Я усердно кивал, якобы соглашаясь с ее рассуждениями, а сам думал: «Здесь что-то не в порядке!» — одним ухом следя за перебранкой за фанерной стеной. Как только голоса поутихли, я вскочил, толкнул дверь и влетел внутрь. Кадровичка, пятидесятилетняя, с покрасневшим от гнева лицом, как раз переводила дух, чтобы продолжить. Мое внезапное появление ее совсем не смутило.

— Ты что, подождать не мог? — грозно сказала она мне, явно принимая меня за человека из их организации.

— На этот раз не мог, — я полез в карман за удостоверением.

— А в парикмахерской можешь! — продолжила она, не глядя в мою сторону и роясь в папках на своем столе.

Я показал ей удостоверение, женщина вмиг застыла, мучительно глотая гневные слова.

— Видели мы всяких, — пробормотала она.

— Тем лучше, — улыбнулся я ей и едва заметно кивнул на рабочего, стоящего около меня.

— Так! — сказала она, бросила ему какой-то формуляр и отрезала. — С тобой мы разобрались.

— Да, но, — наклонил он голову, готовый опять долго и подробно объяснять ей что-то. Если однажды взялся, так или иначе…

— Выйди! — прогнала его жестом кадровичка.

— Да, но, — упрямо наклонил голову рабочий, но она отрезала: «Все!» — и указала ему на дверь. Он сморщился, наверняка проклиная ее в уме, повернулся и вышел.

— Слушаю вас, — вздохнула женщина.

Я положил ей на стол фотографию.

— Никогда его не видела, — отрезала она. — Абсолютно уверена.

— Ну, спасибо, — пожал я плечами. — Вы были очень любезны.

— Делаем, что можем, — улыбнулась она в ответ на мой комплимент и добавила. — Не думайте только, что я вам верю.

— В чем? — удивился я.

— Будете вы бегать из-за какой-то там фотографии! — криво усмехнулась она. — Ну-ну! Не на тех попали! Нет, не надо мне объяснять, я абсолютно уверена, — прервала она мои невысказанные возражения и раздраженно выпроводила меня. — До свидания!

Я кивнул, спокойно преодолел пространство до двери. Не понял только, я ли ее дернул, или это ветер захлопнул ее со всей силы за моей спиной. Этот стук, как будто разбудил девушку. Я видел, как она медленно поднялась. Теперь ее плечи выглядели еще более деформированными, как будто ей позвоночник сломали.

«Жалко ее красоту!» — подумал я.

— Вы закончили? — по-свойски прошептала она хриплым голосом.

— Обошлись непродолжительной встречей.

— Вот, — девушка протянула мне какой-то листочек и вздохнула. — На всякий случай… Если вдруг вам захочется поговорить с кем-нибудь…

Она записала свое имя, — Петранка Маричкова, и телефон.

— Вы очень добры, — улыбнулся я ей. — Хорошо, если…

Я хотел сказать: хорошо, если мне выпадет такой случай, или если у меня будет время, — но по ее глазам я понял, что все, что я ни скажи ей сейчас, все будет ошибочным.

Сунув листочек в карман, я вышел. «Эти женщины… — смущенно бормотал я. — Эти женщины в последнее время…»

14

До конца недели расследование не сдвинулось с места. Все смотрели на фотографию, пожимали плечами, никто даже не дрогнул, никто не всмотрелся повнимательнее.

Топтание на месте, кажется, и не должно было бы меня особенно тревожить: я был уверен в своей версии, по опыту зная, что начало любого расследования утомительно и нудно. Но какая-то неясная тревога все-таки мутила мне кровь, гоняла ее толчками, не давая мне покоя.

Я оставил «Ладу» и пошел по городу пешком. Отправился я по предварительно намеченному маршруту целеустремленно, зло и настойчиво. Ноги мои дрожали от усталости, я боялся присесть куда-нибудь даже на минуту, бежал от душного и потного ада трамвая, зная, что стоит мне только остановиться — тягостные размышления мгновенно сжали бы меня, и стало бы еще труднее и мучительнее. Мне нужно было двигаться, каждую секунду решая какую-нибудь простейшую задачу, зачеркивая в записной книжке адрес за адресом, отбрасывая одну возможность за другой, которые определил как единственные не только для себя, но и для ребят, тем самым заставив их мучиться без всякого результата.

Но, вот что странно: каждый отрицательный ответ кадровиков, как будто озарял мою душу и успокаивал ее. Я хорошо понимал, что это успокоение к добру не приведет, такое успокоение, неподвижное и сумрачно холодное, властвует лишь в давно покинутых, безнадежно пустых, никому не нужных пространствах.

Я носился по улицам, представляя, что сейчас думают ребята. Изнутри опять что-то давило, опять я пытался усмирить сумасшедшие толчки крови. «У тебя и раньше это было! — утешал я себя. — И раньше… А сейчас, кроме того, и жара какая, и сын у тебя болен: как тут не занервничать! Все пройдет, как и раньше». Я внимательно вслушивался в свои утешения: звучат, кажется, убедительно, и логика есть. Мое горемычное сердце, утихая, набралось наконец-то мужества, чтобы облегченно вздохнуть, и вот какой-то упрямый скептичный голосок пронзил меня: «Раньше всякое могло быть, а теперь — другое дело!» И кровь опять застучала по моим барабанным перепонкам, и я ускорил свой шаг.

В пятницу вечером мы собрались, измотанные нервными перегрузками и беготней. Ребята молча клали снимки мертвеца на мой стол, пожимали плечами, стараясь не смотреть мне в глаза. А ведь это мне надо было бы прятать свои глаза.

Держался я непринужденно, будто мы в лесу на пикнике: подшучивал над ними, смеялся, вел себя как выпивший. Старался не перебарщивать, чтобы они не заметили притворства. Когда они все уселись, я встал, оперевшись на стол:

— Ну, что теперь, — произнес я, — сдаваться будем?

Ничего более глупого мне в голову не могло прийти. Они смущенно посмотрели на меня. Я храбро выдержал их взгляды. У меня есть правило: если попал в глупое положение, веди себя и дальше глупо, хотя тебе и не хочется, — так тебе никто не поверит, все подумают, что ты их дурачишь.

— Ну, сдаваться! — недовольно поморщился Кынев. — Разрешите… я поделюсь некоторыми соображениями…

Я одобрительно кивнул головой, и Кынев пустился в ненужные рассуждения, неловко жонглируя уже известными фактами. Ему хотелось втолковать нам, что направление расследования ошибочно, и вообще…

— Вообще… вообще… — замялся он и предпочел замолчать. Он вздохнул, оглянулся, ища поддержки у ребят, но они не отозвались на его взгляд, и он волей-неволей только плечами пожал.

— Ну, что ты смущаешься, все правильно! — одарил я его лучезарнейшей улыбкой. — Мы сейчас здорово устали. Со следующей недели направление меняем. Есть кое-какие мысли.

Они посмотрели на меня заинтригованные. В подобных ситуациях я всегда говорю, что у меня есть кое-какие мысли, хотя голова, как барабан.

Поздно вечером мы ехали на автобусе в село. Около меня на сиденье вяло покачивался сын и при каждом сильном толчке морщился.

— Может быть, нужно было машину взять, — посмотрел я на него.

— Оставь! — дернулся он, зло посмотрел на меня и прошептал. — Ничего у меня нет, не ясно что ли!

— Вот теперь ясно, — улыбнулся я ему.

Он, довольный, закрутил головой: в конце концов, ему удалось утереть мне нос, — и бросил быстрый взгляд назад. Нужды мне оборачиваться не было: еще перед тем, как сесть, я заметил на заднем сиденье светловолосую девочку. «Вот так, — произнес я про себя. — Так и…» Я расслабился. Пространство стояло передо мной, как стена, и, как-то странно раздваиваясь, пропускало наш автобус в свою оловянную утробу. Я закрыл глаза и попытался забыть все, что оставалось за моей спиной. И в этот миг я осознал, что бегу, вслепую, панически, сломя голову.

Я бежал впервые, и мне было хорошо.

15

Бегство не принесло мне утешения.

Объятия мамы, ее счастливые упреки: «Зачем тащишь столько, у меня все есть!» — не расслабили мои нервы и не настроили меня всласть поговорить, погрузиться в долгий, почти летаргический сон, который как будто растворяет плоть в благоухающем и недвижимом воздухе деревенского дома. Я болтал рассеянно с соседями, отвлекался работой на дворе, но не сводил глаз с Иво. Ощущая на себе мой пытливый взгляд, он сердился: «Ничего нет. Все в порядке!» — усердно пил лекарства, собирал для игры на поляне своих друзей, делал то да се и все время находил повод, чтоб присесть куда-нибудь, прилечь. Я смотрел на него и не верил своим глазам: десять дней тому назад он не останавливался ни на минуту, а теперь… Сердце мое было не на месте.

На следующий день, после того, как его вырвало несколько раз, сын лег в постель, с чувством ненависти к своему телу, которое так зло шутило с ним. «Что вы на меня уставились?» — вздрагивая, крикнул он на нас с матерью и зарылся головой в подушку.

Мама потихоньку дернула меня за рукав:

— Пускай поспит, — шепнула она. — Сон — наилучшее лекарство.

Задумчивое выражение лица, ее медлительный, мучительно вырвавшийся голос подсказал и мне насколько эфемерна ее вера в «наилучшее лекарство».

— Да, — уныло сказал я, — пускай поспит.

Растерянный, я вышел на двор. Я не знал, что мне делать и впервые испытал все еще неясное, но ужасающее чувство: что бы я ни сказал, что бы ни сделал — толка от этого не будет. Это чувство парализовало мое тело и волю, я ощущал себя высушенным изнутри. Избегал взгляда матери.

— Немедленно отведи его к врачу, — сказала она.

— Были уже.

— Ну и что? — она снова уставилась мне в глаза.

— Что! — покачал я головой. — Лекарства, диета… Ты сама видишь.

— Ничего, — вздохнула она. — Опять отвези.

Иво спал непробудно до вечера, а когда проснулся, мы заметили, что его веки ужасно опухли. Он сам, посмотрев на себя в зеркало, оцепенел: «На китайца похож!» — но сразу после этого попытался рассеять наши тревоги:

— Это от сна. Со мной уже бывало.

Его голос был ослабевшим и глухим, он сам себе не верил. Сразу согласился поехать в Софию. Мама проводила нас до ворот, но не пожелала нам, как бывало, доброго пути, я удивленно посмотрел на нее через плечо: радужки ее глаз остекленели, скулы побледнели, она еле сдерживала слезы. Я побежал за сыном. Он шагал крупными шагами, ссутулившись, опустив руки, как будто на его плечи свалился огромный груз.

Он еле выдержал поездку. Не хотел и слышать о «Пироговке», лег в постель и заснул, не раздевшись.

16

На рассвете я позвонил Бате.

— Хорошо, что позвонил, — сказал он. — Вчера несколько раз искал тебя.

— Зачем? — прохрипел я.

— Забирай ребенка и идите сразу ко мне, — распорядился он, но, заметив, что переборщил со своей строгостью, добавил: — Приходи, все расскажу.

Я бросил трубку, разбудил сына и, не слушая его протесты, посадил в такси…

Батя ждал нас у входа. Он внимательно посмотрел на опухшие веки сына и покачал головой:

— Так и знал.

— Что? — мне хотелось закричать, но я едва узнал свой голос.

Вместо ответа Батя кинул: — «Идемте!» — и повел нас по коридору. Иво немного отстал от нас, и врач, не поворачивая головы, сказал мне:

— У него что-то с биохимией.

— Но ведь… — попытался я возразить.

— Не обращай внимания на те анализы, — с неприязнью махнул Батя. — Они были просто так… чтоб сориентировать нас… Наиболее достоверна — биохимия.

— Что нам теперь делать? — спросил я. В горле у меня пересохло.

— Его нужно положить в отделение.

— На какой срок?

Батя пожал плечами, заводя нас в свой кабинет. Сел за стол, пряча от нас глаза.

— Ты его уговоришь? — тихо спросил он и кивнул на сына, который оперся об радиатор и рассеянно глазел в окно.

Я задумчиво сжал губы.

— Ты не звонил в управление? — повысил голос Батя.

— Нет, не звонил, — сказал я и мне что-то стало не по себе.

Впервые я забыл о работе. Что мне делать? Я растерянно смотрел то на Батю, то на сына, как будто ожидал от них ответа.

— Беги и решай свои дела, — сказал врач, — а мы с Иво как-нибудь разберемся. Он уже взрослый. Так ведь, Иво? Сколько тебе лет, шестнадцать?

— Четырнадцать, — недовольно пробормотал сын, заметив, что над ним подыгрывают.

— Ну, четырнадцать… Разве мало? — развел Батя руками. — В таком возрасте когда-то женились, сами зарабатывали на хлеб.

Сын смотрел на него расширенными от страха глазами, тщетно пытаясь улыбнуться.

— Давай отца отпустим, — продолжал уговаривать его Батя. — Мы сами как-нибудь разберемся.

— С чем? — хриплым голосом спросил мальчик.

— Ну, с чем… — пожал плечами Батя. — Со всем. И прежде всего, что будем делать с твоей болезнью.

Эти слова вместо того, чтобы успокоить сына, подняли его со стула, повергнув в дикий, животный ужас. Раскинув руки, он озирался по сторонам, готовый бежать через закрытую дверь, через заполненные автомобилями улицы, через весь мир — куда бы он только убежал? И в этот миг он встретил мой взгляд. Вздохнул, расслабился — обессилевший, примирившийся, отчаявшийся.

— Давай, иди, — тихо напомнил мне Батя.

И я попятился к двери. Я знал, что это нечестно: в этот момент я спасал себя, напрасно всматриваясь в глаза мальчика. Посмотри он на меня, позови, я остановился бы, вернулся; но он стоял выпрямившись, глядя на свои ноги, притихший, повзрослевший, а я продолжал пятиться, и вроде мелкими шагами, но сразу очутился у дверей, повернулся и побежал. Остановил первое попавшееся мне такси, повалился на сиденье и закрыл глаза. Не помню даже, как проехали пол-Софии. Когда я посмотрел перед собой, увидел управление, — как будто меня телепортировали.

В своем кабинете я застал ребят из отдела. Их глаза беспокойно бегали. Первым взял себя в руки Марко:

— Беги сразу к Кириллову! — сказал мой помощник. — Он разыскивает тебя повсюду.

Я хотел его спросить: «Зачем?» — но заметил, что это прозвучит глупо и не к месту. Что-то произошло, что-то такое, чего никто не ожидал. Я побежал наверх, посматривая на часы: шел девятый час. Прижал их к уху, — идут, старая «Докса» никогда меня не подводила.

Кириллов встретил меня угрюмый.

— Ты что это… — начал он сердито, но посмотрев на мое лицо, замолчал, прокашлялся и опять бросил. — Что-то случилось, да?

— Ребенок, — кивнул я и заговорил, как робот, у которого произошел сбой в программе. — Состояние ухудшилось. Пришлось опять… в «Пироговку»…

— Надо было позвонить, — махнул рукой Кириллов, повернулся и замолчал, глядя в окно.

— Забыл, — мой голос прозвучал как-то гулко. — Со мной такое впервые. Не по себе стало… Просто…

— А внизу твои люди ломают голову, не зная чем заняться — сказал он. — Разве что в карты не играют, — Кириллов повернулся, посмотрел на меня и покачал головой.

Я пожал плечами, едва сдерживая улыбку. Теперь я знал, что произошло утром в моем кабинете: ребята во весь голос обсуждали безрезультатные поиски, и, наверное, переборщили в словечках в мой адрес. «Но ведь это хорошо! — хотел сказать я. — Значить, работа им не надоела».

— Кынев в курсе дела? — спросил полковник.

— Да, — сказал я. — Полностью.

— Если сегодня ты не в состоянии работать, передай ему руководство, чтоб они там внизу не слонялись без дела…

— Сам справлюсь, — пробормотал я. — Разрешите…

— Иди, — повернулся Кириллов. — И не переживай! Дети для того и есть, чтоб создавать нам неприятности.

Пока я спускался по лестнице, вспомнил: я пятницу я обещал ребятам, что мы используем новое направление розыска. Наверное, они уже попытались разгадать, что я имел в виду. А я пока ничего не придумал и не знал, что им сказать.

В комнату я вошел, улыбаясь. Они посмотрели на меня, вздохнули и потупили взгляды. «Они сознаются!» — отметил я и сел за стол. Переворошил газеты, достал из сейфа папку, пролистал ее. Я пытался выиграть время, мозг лихорадочно работал.

— И что сейчас самое важное? — спросил я.

Они удивленно посмотрели на меня, пожали плечами. Кынев задержал свой взгляд на моем лице: хотел понять, что со мной происходит. Я улыбнулся ему и продолжил:

— Самое важное сейчас, а также вчера и позавчера, — не терять голову. Это, во-первых! Во-вторых, предлагаю еще раз проанализировать ситуацию.

— Проанализировать? — искоса посмотрел на меня Кынев.

— Ага, — в упор посмотрел я на него. — Ты имеешь что-нибудь против?

— А! — отступил Кынев, бросил заговорщицкий взгляд на ребят, но никто его не поддержал, и добавил: — Почему я должен быть против?

— Мне так показалось, — сказал я.

— Я просто не вижу смысла, — заупрямился он. — Можно анализировать, если что-нибудь имеешь, а у нас… — он запнулся, в поисках слова поделикатнее. — Пока ничего.

— Пустота тоже является объектом анализа, — махнул рукой я и разложил фотокарточки мертвого на столе. — Кадровики говорят: «Не знаем его». Ну, а если у них нет чутья и памяти на лица, если они профессионально, так сказать, плохие физиономисты? Подумайте. Чем занимаются кадровики, людьми или документами? Для них внешность какого-нибудь человека, черты его лица не имеют никакого значения, не привлекают их внимание. Документ вспомнят сразу, вплоть до его номера.

— Значит зря время тратили, — вставил сердито Кынев.

— Потом предоставим тебе слово, — отчитал я его и продолжил, восхищаясь, как легко текла моя мысль. — Давайте думать хорошенько: какие должностные лица обязаны знать рабочих в лицо, и если ошибутся, то им эта ошибка принесет большие неприятности. Им придется платить из своего кармана.

Ребята смотрели на меня заинтригованные, наморщив лоб, и искали ответ на загадку. Кынев беззвучно шевелил губами, как будто считал что-то.

— Ну, давайте! — похлопал я руками как учительница. — Легко догадаться.

— Сторожа! — прервал меня Кынев. — Если они пропустят незнакомого, с них сразу три шкуры сдерут.

— Ты прав, — сказал я, — только на стройках пока сторожей нет…

Ребята начали улыбаться, а Кынев вскипел:

— Я в принципе… — пробормотал он. — Но и это не совсем так.

— Что? — я искоса посмотрел на него.

— То, что мы должны искать его на стройках.

— Это единственное, что мы знаем точно, — отчеканил я. — Мастер-жестянщик. И чтоб не терять больше времени, люди, которые должны знать рабочих в лицо — это кассиры. Те, кто выдают зарплату каждый месяц.

— Даже два раза в месяц, — сказал Марко.

Ребята притихли, их заинтриговали мои последние слова. Они уже продумывали предстоящие маршруты в учрежденческих дебрях, уже отправлялись на поиск, просчитывали каждый шаг.

— Думаю, задача ясна, — сказал я. — Кассиры. По старому распределению. Опять повторяю, мы должны действовать очень осторожно. Кынев, как насчет дополнительного списка строительных бригад?

— Доуточняю, — пробормотал подавленно мой помощник.

— Срок — среда, к обеду. И еще, можешь не записывать. Иногда мне придется отсутствовать, ты берешь на себя руководство.

— Это будет часто? — промямлил он, с трудом скрывая свою радость.

— Не знаю, — вздохнул я. — У меня проблемы с сыном.

— Что-то серьезное? — взглянул он на меня украдкой, и его взгляд как будто смягчился на секунду, потом его зрачки заполнило радостное возбуждение.

«У него детей нет, он не знает, что это такое!» — подумал я и сказал:

— Пока ничего не знаю… Если меня не будет, ты берешь на себя руководство, только запомни: — не перегибай палку.

— Знакомо дело, — кивнул Кынев и поспешил выйти.

17

В урологическом кабинете я застал Батю, занимающегося с очередным пациентом. Он поднял голову, посмотрел на меня, глаза его потухли.

— Подожди меня в коридоре, — зло процедил он.

— Где Иво? — успел спросить я.

— Посмотри в коридоре, — пробормотал он холодно, снова склонившись над пациентом. — Вроде бы пошел купить себе булочку… Дубовая башка!

Я выскочил в коридор, прошелся по нему несколько раз, вышел во внутренний двор, обошел все аллеи, заглянул во входы клиник, в кафе. Сына и след простыл. Что могло произойти? «Доктор, доктор, — скрипел я зубами, — неужели так можно бросать ребенка, доктор?» Его хриплый злой голос болезненно врезался в мое сознание, я пытался проанализировать его, растолковать, узнать что кроется за ним. «Что крутишь-вертишь, доктор? — пыхтел я. — Что ты выкручиваешься. А я, зачем так легко ушел, якобы из-за пациента — велика важность! Нужно было остаться там и кричать тебе в лицо, пока не уразумеешь, о чем идет речь».

Я нашел сына в садике за павильонами. Он сидел на затерянной среди кустов скамеечке, сосредоточенно смотрел перед собой и хлюпал носом. В ногах валялась разломанная булка. Увидев меня, мальчик заплакал. Его губы предательски задрожали. Плечи затряслись, и напрасно он, сгорбившись, обнимал их, сжимая своими костлявыми руками, — они истерически дрожали, яростно стряхивая с себя налет избалованности и притворства, при помощи которых он порою вымаливал себе с нуждой и без нужды мое сочувствие.

Я сел возле него, ласково погладил. С неожиданной ловкостью он сунул голову мне под мышку и сразу затих. Когда он был маленьким, то всегда искал моей защиты именно так.

— Возьми себя в руки, — спокойно сказал я ему. — Ты уже мужчина.

— Не хочу в больницу! — крикнул он и начал стучать кулаками по скамейке. — Не хочу, не хочу…

— Слушай, — вроде ласково начал я, но слова оскребли мое горло. — Ты всегда меня слушался. Тебя должны внимательно обследовать, установить что с тобой на самом деле, чтоб мы не таскались сюда каждый день. Не думай, что мне это нравится…

— Они же меня обследовали, — заупрямился он. — Я ведь пью эти проклятые лекарства!

Слово «проклятые» прямо вырвалось у него из горла, будто с ним он хотел отбросить свою болезнь, покончить со своим страхом раз и навсегда.

— Ну, да, — сказал я. — Ты же видишь, что они не помогают тебе. Ложись сейчас, чтобы узнать чем ты болен, а потом, — я тебе обещаю! — даже они захотят тебя задержать, я заберу тебя домой. Ты знаешь, я тебя никогда не обманывал.

Я его уговаривал, старался, чтобы голос звучал убедительно, и мне было страшно, что я так легко выговаривал эти слова. Кровь замерзала в моем сердце, и оно, бедное, немело от ледяного куска, который рос в нем и хотел разорвать его.

— Когда ты придешь забирать меня обратно, — уныло покачал головой Иво, — они скажут: необходимо сделать другие анализы, потом другие и я навсегда останусь там, чтоб они кололи меня. Вот увидишь.

Его голос прозвучал тихо и с отчаяньем, я приподнялся, но прежде, чем сострадательные слова сорвались с моего языка, он встал и сказал: «Идем».

В его недавнем побеге, в плаче, в его взволнованных словах как бы растворились весь его страх, его вымыслы. Теперь он шагал навстречу единственной реальности, стоявшей на его пути, примеренный с мыслью, все равно она всегда будет на его пути. Он шагал быстро и уверенно. «Вот! — отлетали его плечи, отбрасывали любую возможность. — Вот! Это все».

Мы бесцеремонно вторглись в кабинет Бати.

— Вот и мы, — улыбнулся я с порога. — Мы договорились.

— Ну да, — кивнул устало он. — После того, как он мне нервы потрепал.

— Кто? Иво? — улыбнулся я через силу. — Не может быть.

Я украдкой посмотрел на сына. Теперь он стоял у окна, как-то далеко от нас, маленький и одинокий, скрестив руки, ненавидя наши любезные улыбочки, ласковые и как будто убедительно произнесенные словечки, которые должны были внушать ему смелость.

Батя дал мне желтую папку:

— Это документы. Передай их дежурной сестре в отделении.

Старательно избегая моего взгляда, он пожал плечами, как будто хотел сказать: «Это все. Я больше ничего не могу сделать!»

— Может, я зайду потом к тебе?— я облизнул пересохшие губы.

— Заходи, — он опять пожал плечами. — Ты сам видишь, что творится в коридоре… Столпотворение.

Он гнал меня.

— Ладно, — кивнул я резко и повернулся.

— Зайди завтра к восьми, — крикнул он мне в спину потеплевшим голосом.

Я уже шагал по коридору, кипя от гнева. Иво испытывающе посматривал на меня. Я обнял его.

— Каждый придает себе важности! — сказал я. — Как только мы избавимся от твоей проклятой болезни, они увидят…

Он доверчиво прильнул к моей руке. Теперь мы стали союзниками.

— Будем жить, как хотим, — добавил я. — Остальное не имеет значения.

«Когда у нас все в порядке, мы ищем друг друга, — рассуждал я ожесточенно, — добры, человечны, даже готовы пожертвовать собой, а когда с нами случится что-нибудь плохое, делаем вид, что нас бросили, будто ничего не было». Я подбирал обидные слова в адрес Бати, хотя и знал, что завтра утром я раболепно буду ждать его у кабинета.

Раньше я не верил людям, которые говорили, что они унижали себя, совершали преступления во имя своих детей, но сейчас верил в это.

Во дворе сын сгорбился, руки его повисли. Молча вошли в клинику, поднялись на лифте на четвертый этаж. Я толкнул алюминиевую дверь, но она не открывалась. Нажал на нее со всей силой. Ребятишки изнутри делали мне какие-то знаки, а я улыбался им, кивал головой, но не мог понять, что они хотели мне сказать. Наконец-то пришла санитарка, крупная женщина с поседевшими волосами, небрежно толкнула дверь, ее алюминиевая рама проскрипела оглушающе, белый мир отделения как будто треснул и открылся перед нами, и мы задохнулись его горьким запахом мочи и карболки. Санитарка приласкала моего сына:

— Этот мальчик к нам поступает?

— Да, — сказал я и отдал ей папку. — Вот…

— Иди сюда, миленький, — она взяла папку, повела Иво по коридору, заставила его сесть на единственный стул. — Садись, пока найду тебе тапочки.

Сын буквально упал на стул и замер. Согнувшись, прижавши отчаянно одну ладонь к другой, он мрачно смотрел перед собой, а вокруг него собирались дети, рассматривали его с нескрываемым любопытством. Я не мог сдержаться, хотел его приласкать, внушить ему смелость, и в этот миг меня заставил вздрогнуть голос санитарки:

— Товарищ, прошу вас! Это запрещено!

Я поднялся, улыбаясь смущенно и жалко.

— Посторонним вход запрещается, — объясняла санитарка, — понимаете…

У моих ног громко шлепнулись кроссовки сына. Медленно, как облака, проплыли через пространство его джинсы, свитер, рубашка и повисли на моих руках.

Алюминиевая дверь всхлипнула, коротко и безвозвратно щелкнул замок. Вслед за этим категорическим звуком все превратилось в безнадежность и пустоту.

Я смотрел через окно, как санитарка похлопала сына по плечу, как повела его по бесконечному коридору, он небрежно шагал рядом с ней, волоча огромные тапочки. И ни единого взгляда, ни какого, хотя бы беглого, знака мне, даже не повернулся. По ту сторону, в просторном и прозрачном аквариуме, для моего мальчика начиналась другая жизнь — беспощадно открытая, выскобленная до бела от болей и страданий, скудная на радости, лишенная декораций. Для меня там не было предусмотрено место. По крайней мере, сейчас.

Пока я спускался вниз по лестнице, руки буквально не выдерживали тяжести кроссовок. Огромная пустая обувь, лишенная веса и тепла живой плоти, для меня всегда была наиболее ярким символом смерти. Много раз уже я всматривался в их безжизненную пасть, зарекаясь не волноваться: «Это всего лишь очередное вещественное доказательство, лежащее на твоем столе!» — но мне все время не удавалось избавиться от жалости к их уже мертвому собственнику: «Он мог бы износить еще не одну пару обуви!».

И вот сейчас я нес кроссовки своего сына. Я боялся посмотреть на них, нес зажмурив глаза, вслепую, оцепеневший, и на каждом шагу мне хотелось швырнуть их, но неусыпная мысль в моем мозгу подсказывала мне, что это будет предательством по отношению к сыну.

18

Я не помню более отвратительного дня, чем этот. Впервые я ощущал себя по-настоящему одиноким, таким уязвимым, подвергаемым угрозам со всех сторон. Я ездил по городу на «Ладе» и как будто занимался делами, но ощущал пустоту, будто бы остался без сердца. Пока говорил с людьми, несколько раз ловил себя на том, что забываю о чем говорим, где я, кто я… Непорядок, подумал я, надо взять отпуск. На кочках и выбоинах в багажнике стучали, подскакивая кроссовки сына, напоминая мне почему-то адскую машину. Несколько раз я проскочил на красный свет. «Нужно остановиться где-нибудь, — решил я наконец, — пока не произошло что-нибудь».

Город двигался мне навстречу, злой, враждебный и чужой. Настоящим чудом было то, что нам все-таки удавалось разойтись. Ладони скрипели на баранке, обветренные и сухие, и внутри я ощущал себя высушенным. С каждой минутой я понимал, что мне некуда скрыться от беды.

Я остановил машину у недавно открытого кафе и вошел туда. Заказал кофе и облокотился на высокий стул. Подумал про себя: «Скоро освободится место за каким-нибудь столиком — я сяду». За спиной темные, будто закопченные витрины укрощали солнечный свет, разлагали его. Модное итальянское оборудование бросало смутные отблески. Вдоль стен толпились молодые люди в джинсовых костюмах, рассеянно жевали жареную картошку и бутерброды и вяло покачивались в такт музыке. Сильно проголодавшимися они не выглядели. Наверное зашли сюда просто так, ради престижа. Протертые джинсы, их румяные безразличные лица напоминали мне о мертвом. «Если бы у него было больше удачи, — подумал я, — сейчас бы он попивал свой кофе с ними…»

— Это ваша постоянная публика? — спросил я бармена.

— Простите? — он холодно и свысока посмотрел на меня, я чуть не простудился от его взгляда. «Наверное, он недавно в барменах, — подумал я. — Опьяненный от счастья и не упускает случая, чтобы похвастаться».

— Наверное, вы не разговариваете с людьми, которые не представлены вам официально? — улыбнулся ему я.

— Почему? — он безразлично пожал плечами и потупился, чтоб спрятать тревогу, появившуюся в его глазах. Его ресницы были длинными и изогнутыми как павлиний хвост.

«Красавчик! — подумал я. — Он убежден, что весь мир принадлежит ему. Имеет право».

— Я спросил тебя, — начал я смиренно, — это твоя постоянная публика?

— Я должен вам ответить? — процедил он и как будто сам ужаснулся наглости своего ответа и улыбнулся растерянно. В его улыбке, между тем, показалась раболепная готовность услужить сию минуту. — Почему вы спрашиваете? — добавил он.

— Потому, — я показал ему свое удостоверение. — Я любопытен…

— А-а-а! — замкнулся он и начал повторять, — Ну да, ну да… — как будто подтверждал изумленный какое-то свое предположение.

— Что «ну да», — не дал я ему прийти в себя. — Так ли это?

— Так, — вздохнул он мучительно, как школьник, который признается в своих ошибках. — С утра до вечера одно и то же…

— А этот, — я показал ему фотокарточку, — не показывался?

Бармен вздрогнул и так стремительно наклонился ко мне, как будто он хотел перекувырнуться через высокую стойку, разделяющую нас.

— Спокойнее! — остановил я его. — Меня интересует только, заходил он или нет.

— Нет, — покачал он головой. — Никогда.

— Ну, ладно, — я сунул фотокарточку в карман. — Сам видишь, что не больно.

— Что? — его голос стал хриплым.

— Надо отвечать, когда тебя спрашивают.

— Ну да, конечно, — он так начал подлизываться, что мне даже стало совестно. — Вы посмотрите сколько народу, — кивнул он на очередь. — Каждый нервничает, каждый спешит.

— Согласен, — кивнул я ему поощрительно. — Извините…

— Не за что, — развел он руками и, осененный внезапной мыслью, наклонился ко мне. — Оставьте мне свой телефон…

— Зачем тебе? — я внимательно посмотрел на него.

— На всякий случай… Если этот зайдет сюда…

«Он уже не зайдет! — подумал я. — А ты, браток, занимайся лучше своим кофе. Если будешь и дальше его так подавать, несмотря на то, что прикидываешься другом, все равно влипнешь».

— Живи спокойно! — махнул я рукой и попытался сменить тему. — У вас сидячих мест не хватает.

— Так спроектировали, — энергично пожал он плечами, как будто хотел сбросить с них несправедливо свалившуюся вину. — Но для вас сделаем что-нибудь. Еще один кофе?

— Хорошо, — кивнул я и поспешил дать ему деньги.

После того как бармен налил кофе, он повел меня к колоннам в глубине заведения. Оказалось, что за ними находился скрытый от глаз нетерпеливого посетителя другой зал, похожий на пещеру. Мне пришлось напрячь глаза во внушающем страх полумраке, чтобы увидеть богатую обстановку: массивные кресла, квадратные столики, дорогие бра. Тихая музыка, доверительный шепот посетителей, каждый предмет вокруг, все отдавало высокомерием и снобской недосказанностью.

Я ломал голову, куда же он посадит меня: везде было занято. Он убрал табличку «Служебный» со столика у бара, подмигнул своему коллеге и сказал мне:

— Вот сюда… Располагайтесь.

— Мы не ошиблись? — указал я на табличку.

— Что вы! — настаивал он. — Вы ведь на государственной службе.

Мне хотелось возразить ему: строго говоря, любой из нас в каком-то смысле на государственной службе, но за спиной раздался настолько знакомый мне голос: «Нам тоже можно туда присесть?» — что я поспешил сесть и прикрыть свое лицо.

Я готов был поклясться, что за мной стоит Розалинда Георгиева, причем не со своим супругом.

— Столик служебный, — сухо отрезал бармен, но, наверное, догадался по ее напористому тону, по воинственной внешности, что у него могут быть неприятности, и поспешил добавить любезно: — Вот, напротив освобождается…

— Спасибо! — царственно прозвучал ее голос, заставив стихнуть и музыку, и разговоры.

Мне пришлось слегка повернуться, чтоб увидеть их: Розалинда — изящная, торопливая и нервная, мужчина — настоящий исполин, потный, стесненный.

Сели благоприлично в кресла, ни на минуту не сводя глаз друг с друга: сейчас они начинали с помощью взглядов прерванный разговор. «Ишь ты, — удивился я, — эта женщина, такая невзрачная и неприметная, а с какими мужчинами имеет дело — косая сажень в плечах». И пока я вслушивался в свои собственные рассуждения, одна мысль, засевшая неизвестно с каких пор в моем подсознании, выплыла наружу.

«Вздор! — пробормотал я. — С какой стати… И все-таки всякое бывает…»

Мертвый, чью личность сейчас выясняли, тоже был рослый, представительный мужчина.

Розалинда смеялась звонко, неудержимо, как будто ее щекотали, и настойчиво ухаживала за своим кавалером. Найдя благовидный предлог: встряхивать невидимые пылинки с его отворотов, она ласкала его исступленно, неистово, а не щипала, и было настоящим чудом, что все еще не разорвала на нем рубашку.

— Что будем пить? — задыхалась она — А-у, что мы будем пить? Ну, скажи…

— Ну, что… — гигант наконец-то попытался усмирить ее. — Ракию.

— Чудесно! — она ловко убрала свою руку далеко от его ручищ. — Какую ракию?

— Ну… — пожал он плечами, — какая есть.

— Сливовую, виноградную? — настаивала она, продолжая «обыскивать» его рубашку.

Гигант не выдержал, слегка шлепнул ее, но совсем слегка, просто так, без злобы, а женщина пошатнулась, как будто уронила что-то под стул и наклонилась, чтобы поднять. Когда она выпрямилась, ее глаза были широко открыты, удивленные, восторженные. На их прозрачном глянце, светящемся восхищением, играли холодные, насмешливые отблики.

«Браток, — сказал я, — если бы ты знал, что она надумала…»

Розалинда улыбнулась, как будто ничего не случилось и встала.

— Пойду принесу, — сказала она.

— Что? — встревожился гигант.

— Ну, не рыбу же! — успокоила она его.

Своим приближением к бару она заставила меня снова укрыться в тень. Розалинда заказала спиртное, и через минуту стаканы виски стояли на столе перед гигантом. Он поднял свой стакан и понюхал его содержимое:

— Правда, что не рыба — сказал он.

— Это ракия из кукурузы, — назидательно кивнула она ему. — Виски…

— Правда? — удивился гигант.

— Само собой, — кивнула она. — Небось, не пробовал.

— Нет, слышал только… — Он якобы любовался своим стаканом и вдруг вылил виски в рот, шумно проглотил и вытер губы ладонью.

— Ну, ты даешь! — воскликнула разочарованно Розалинда и нахмурилась. — Куда ты спешишь?

— А что? — снова встревожился гигант, оглянулся вокруг и добавил, как будто оправдывался. — Со мной все хорошо.

— Да, но это надо пить медленно, — начала она учить его, налила ему и в свой стакан и продолжила. — Вот так… Разбавляется водичкой и лед кладется…

— Можно и так, — заупрямился гигант. — только я люблю пить залпом. Чтобы вкус почувствовать.

— Когда медленно пьешь, сильнее чувствуешь, — строго взглянула на него Розалинда. — Если пить залпом, это, как удар ножом. Раз-два и конец… И ничего…

Мужчина слабел от ее взгляда, искал способ защитить себя, но поскольку в голову ему ничего лучшего не пришло, он поднял вызывающе стакан и снова вылил виски в рот.

— Молодец! — от ее похвалы у него будто мурашки по спине забегали. — Теперь ты меня угостишь?

— У меня нет денег, — гигант съежился в кресле.

— Скряга!

— Посмотри на мой расчетный лист, — он сунул ей какую-то бумагу. — Я был в отпуске за свой счет. Но уже завтра у меня будет много денег. Один человек должен отдать мне долг.

— До завтра еще далеко, — вздохнула женщина.

— Не так уж далеко, — повернул он голову. — Надо только…

— Переспать, — подсказала она ему.

— Ну… — пожал плечами гигант, может быть, хотел напомнить ей, что время не подвластно ему, намек о «переспать» он пропустил мимо ушей.

— А сейчас что будем делать?

— М-м-м… — наморщил лоб гигант, — откуда мне знать.

— Счастливчик! — вздохнула она. — Ничего не знает. Дай мне прикурить хотя бы.

Мужчина быстро схватил спички, рассчитывая, что это спасет его от ее презрительного взгляда. Но как он ни старался, спички ломались в его пальцах, или сразу же гасли.

— Ни на что ты не годишься, — прикончила она его, вырвала спички из его рук и прикурила сама. — Вообще… ты на что-нибудь годишься, Евлоги?

— А как же?! Я тебе говорил, что я мастер… Каменщик-штукатур…

— Небось и передовик еще?

— Точно, — обрадовался ее словам Евлоги. — И в этом году и в прошлом.

— Молодец! — похвалила она его и так пнула пальцем ему в грудь, что он подпрыгнул. — А кто отрабатывает твою сегодняшнюю норму?

— Я, — неясно пробормотал Евлоги. — Завтра.

— Много ты отложил на завтра. Смотри, не переутомись.

— Все в порядке, — оглянулся не на шутку встревоженный гигант.

— Я вижу, — процедила Розалинда. — Зачем ты пошел со мой?

— Я… — начал суетиться Евлоги. — Ты мне показалась как-то более… Понимаешь… Думаю, вот… наконец-то…

— Небось, не похожа на жену твою, — прервала она его. Она медленно подняла стакан. Ее острый взгляд, преломленный хрусталем, врезался в мужчину. Он вздрагивал в кресле как будто сидел на раскаленных углях, оглядывался вокруг — куда я попал? — наверное проклинал себя и искал благовидный повод, чтобы смыться.

— Хочешь пойти со мной в одно местечко? — Розалинда поставила пустой стакан на стол.

— А зачем? — вытаращил глаза Евлоги и привстал с места как будто собирался бежать.

— Чтобы послушать, как голуби воркуют, — снова остановила она его своим взглядом. — Если бы ты знал как сладко они воркуют. Пойдем? Боишься, что ли?

— Ну что ты! — ответил гигант и встал, наконец-то найдя способ, чтобы смыться. — Это далеко?

— Возьмем такси, — она взяла его под руку.

Я пошел за ними, прибрав с их столика документ, который впопыхах забыл Евлоги. На квитанции было написано совсем другое имя.

«Она еще и плохо видит!» — подумал я с досадой.

Бармен остановил меня:

— Оставьте мне свой телефон, — подмигнул он заговорщицки. — Если тот зайдет…

— Вряд ли, — бросил я через плечо. — Он уже знает, что за ловушку мы ему приготовили.

Но что было правдой, так это то, что пока я шел к выходу, совсем не думал про сына.

19

Марица Элефтерова, хозяйка четырехкомнатной квартиры, имеющая разрешение на частную практику — «Аппарат «Велла» — завивка — перманент и укладка», — владелица чистокровного королевского пуделя, как указывалось в списке живущих в этом подъезде и чердачного помещения, номер пятнадцать, стояла неуступчиво в дверях и не догадывалась пригласить меня войти.

— По какому вопросу? — настаивала она, абсолютно не смущенная видом моего служебного удостоверения.

— Вопрос деликатный, — повторил я, и так как это не произвело на женщину никакого впечатления, я вынужден был спросить: — Вам известно, кто в настоящий момент хозяйничает на вашем чердачке?

— Никто! — Марица тряхнула своим париком.

— Ну, ладно, — я хотел позвонить в соседнюю квартиру. — Давайте пригласим двух свидетелей…

— Свидетелей? — она с недоверием посмотрела на мена.

— Конечно, — сказал я. — Нам надо подняться наверх и проверить.

— Подождите! — дернула меня за руку Элефтерова. — Давайте разберемся.

— Ну, с чем тут разбираться, — не соглашался я. — В этот момент, на вашем чердаке…

— Входите, входите! — прервала она меня бесцеремонно, будто забыла, что я пришел не для завивки волос.

Шагнув через порог, мне пришлось распрощаться с загрязненным, но все-таки благодатным, софийским воздухом: в полумраке квартиры боролись за пространство тысячи густых и липких запахов. Мне казалось, что я иду через только что взорванный склад «Аромы». Мне было интересно узнать, сколько времени я продержусь, прежде чем упаду в обморок.

— Я не пью ни кофе, ни чай, — поспешил я предупредить хозяйку. — На ваш чердак поднялись мужчина и женщина. Вы уже догадываетесь, что они там делают. Вы отдали им ключ. А согласно уголовному кодексу параграф…

— Это… — Марица привычным жестом отбросила мои слова. — Это вы про меня говорите?

— Естественно, — сказал я. — Чердак-то ваш. И не вздумайте рассказывать мне благоприличные версии — все чердачные версии мне известны.

— Неужели??! — посмотрела насмешливо на меня женщина и, порывшись в кожаной папке, достала оттуда лист бумаги и помахала им перед моим лицом. — Что вы об этом скажете?

В первый момент я не смог сказать ни слова. Аккуратно написанные строки, скрепленные подписями и заверенные нотариусом, извещали о том, что Марица Элефтерова предоставила свой чердак Румену Георгиеву, чтобы он пользовался им как кабинетом…

— Все правильно, — пробормотал я. — И наем жилья тоже в рамках закона.

— Вот видите, — кивнула великодушно Марица, считая разговор оконченным.

— Вижу, — сказал я, — но не могу понять одну вещь: Румен Георгиев сам подписал документ или нет?

— Подписала его жена, — прервала меня Марица. — Какое это имеет значение?

— И еще, как используется чердак — по предназначению, упомянутому в договоре, или нет? — продолжил я.

— Этого еще мне не хватило! — разгневалась Марица. — Следить за ними!

— Как собственница вы должны знать, что происходит наверху, — улыбнулся я. — Именно так…

— Хорошо! — примиренно вздохнула она. — Что я должна сделать?

Макияж как будто свалился с ее увядшего лица. Она спешила. Она была готова на все, лишь бы любой ценой сохранить свою священную собственность.

— Что нужно? — деловито настаивала женщина.

Мне показалось, что она засучила рукава. Скажи я ей: «Пойди, побей его!» — она пошла бы.

— Давайте поднимемся наверх с двумя свидетелями и…

— А нельзя ли без свидетелей, — начала она всхлипывать. — Меня одной недостаточно?

— Я вас не понимаю! — посмотрел я на нее с удивлением. — О чем вы…

— Обо всем! — топнула ногой женщина. — Я знаю, кто наверху, и что там делает. Эта сука тешится с кем-то…

От ее последних слов повеяло такой ненавистью, что я отступил назад.

— Я готова подписаться! — настаивала она.

— Подпишитесь, — смиренно посмотрел я на нее. Марица смутилась. — С подписью можно подождать, — добавил я и вынул фотографию мужчины. — Этот человек когда-нибудь поднимался наверх?

То, как она уставилась на фотографию, вселило в меня надежду. Марица взволнованно вглядывалась в резкие черты мужчины, она утонула в его открытом взгляде, забыла обо мне, о Розалинде, о своем чердаке, о накапливаемой с трудом собственности.

«Ишь ты, бабуля! — подумал я изумленно. — Ей еще не чужд сердечный трепет».

— Вы его случайно не видели! — начал я смиренно.

Слово вытянуло губы женщины, она готова была сказать «да», но как только посмотрела на меня, тень легла на ее лицо, она энергично покачала головой в знак отрицания, от ее взгляда повеяло ненавистью.

— Нет… Н-не… — стонала она и продолжала вертеть головой, как будто отрицала все на свете.

«Ишь ты, ишь ты! — сказал я. — Становится интересным».

— Я не говорю, что вы следили за ними, — улыбнулся я, — просто… может быть, случайно, вы их видели вместе…

— Н-не… — снова простонала она. — Все возможно… но это… Но этот — нет…

Она как будто защищала мужчину. Наверное, знала, что они с Розалиндой тешились на чердачке, но в своих мыслях она все еще защищала его от ее посягательств, не отдавала его ей.

— Я вас не понимаю, — сказал я. — На самом деле, не понимаю…

Марица вздрогнула, посмотрела на меня пристально. Она была похожа на человека, только что увидевшего во сне что-то хорошее.

— Он слишком красив для нее, — резко сказала она.

«Обыкновенная женская зависть, — подумал я. — И все-таки…»

20

Я остановил машину на тротуаре напротив самого подъезда дома и был готов включить фары сразу как-только те двое появятся у двери. Я хотел включить их на секунду, а потом уж выбраться как-нибудь из этой ситуации. Правда, пока не знал, как именно. Мотор приглушенно работал.

Пришлось ждать долго.

Розалинда поломала все мои планы. Совсем неожиданно она слегка открыла дверь ногой и начала выходить спиной ко мне. «Зачем так?» — удивился я, тело мое напряглось, я был готов прыгнуть, но сразу расслабился… Мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не засмеяться. Как вьющийся виноградник, повиснув на мужчине, Розалинда яростно целовала его на каждом шагу, мучительно преодолевая его сопротивление и тащила его наружу. Готовый ко всему и на все согласный там наверху, на глухом чердаке, упрятанном в тень занавесок, сейчас он отчаянно сопротивлялся: «Ну, хватит… Хватит, говорю!» — он был похож на человека, который борется за свою жизнь. Оглядывался вокруг, помирая со страха, что его могут увидеть. А Розалинда как будто этого и хотела, его сопротивления. Она разъяренно тянула его из полумрака подъезда, из последнего, уже ненадежного их убежища, вытягивала, как улитку из ее раковины, готовая разорвать его, но любой ценой показать его застенчивого и опозоренного всему миру и — «Вот и мы! Так было! Так есть! Так будет!» — объявить всем о своей победе и восторге. Ее возбужденность подсказала мне, что такие торжества в последнее время случаются с ней все реже…

Нельзя было терять время. Как только они повернулись лицом ко мне, я несколько раз щелкнул фарами и выскочил из машины. Гигант и Розалинда окаменели. Яркий свет, ослепивший их на секунду как фотовспышка, как будто парализовал их. Они стояли неподвижно и прислушивались. Боялись даже оглянуться. Если бы они оглянулись, то увидели бы меня.

Евлоги как-то инстинктивно воспользовался оцепенением женщины: оттолкнул ее и побежал вслепую по улице, что-то бормоча себе под нос и качал головой, как будто угрожал кому-то. Время от времени он тер губы ладонью, будто пытался стереть еще ее жаркие поцелуи, воспоминание о них, о женщине, обо всем, происшедшем с ним после обеда. Он убегал по улице, не оборачиваясь.

Розалинда успела взять себя в руки. Она стояла напротив и смотрела на меня расширенными от ужаса глазами.

— Вы… — еле-еле промолвила. — С неба…

— С неба, — кивнул я и указал на машину. — Садитесь.

Она подчинилась, идя как загипнотизированная, не отрывая взгляда от моих глаз. Ей хотелось узнать, с какой стати я поджидаю ее у подъездов в такое время… Она повалилась на сиденье и зажмурила глаза.

— Зачем? — прохрипело в ее горле.

— Я же вам обещал, — я переключился на заднюю скорость.

— Бросьте, — махнула она.

Она выглядела сокрушенной. Ее слегка зажмуренные глаза, поблекшее лицо, вялый жест ее руки предлагали: «Не будем обманывать друг друга!» Я был готов согласиться, но знал, что под ее задремавшей позой зорко подстерегает меня ее несокрушимый, нападательный инстинкт.

Дойдя до угла за нами, Евлоги оглядывался по сторонам, изумленный необъяснимой пропажей своей партнерши. Пожал плечами — что делать? — и пошел прочь.

— Посмотрите в зеркало, — сказал я.

Розалинда уставилась перед собой: одинокая, удаляющаяся фигура мужчины заполнила ее глаза.

— Чистая работа, — улыбнулся. — Даже не попытался защитить вас.

Женщина снова зажмурила глаза. Другая на ее месте заплакала бы. Розалинда замкнулась в себе, готовясь к отпору.

— Зачем разрешаете обманывать вас, — спросил я миролюбиво.

Она не ответила. Наверное, все еще не перекрыла подходы к себе.

— Мне жалко вас, — сказал я.

— Неужели? — озлобленно сказала она. — Вам… Меня?!

— Я тоже человек, — пожал я плечами. — Вхожу в ваше положение. Столько риска, чувств, страсти! И зачем все это? Чтоб обмануть вас…

— Кто меня обманывает? — вздохнула она.

— Этот, — кивнул я назад и подай ей квитанцию Евлоги…

— Нет, — тряхнула головой Розалинда и вернула мне документ, даже не взглянув на него. — Можете портить мне вечер как хотите, но с этим я не соглашусь. Что бы вы ни говорили, у него все настоящее. Честное.

— Еще бы, — я постарался не выдавать свое раздражение. — Только он не Евлоги, — я опять подал ей квитанцию. — Посмотрите. И никакой он не штукатур, а тем более передовик.

Женщина отвела глаза от документа и уставилась мне в лицо. Ее губы расползлись в улыбке. Этой улыбкой она как бы проверяла мою реакцию, а я это не сразу понял и потом пожалел. Женщина откинула голову и захохотала. В ее смехе звучало откровенное издевательство. Она была похожа на человека, случайно перехитрившего меня. Нестихающий хохот выбил меня из колеи. Я сбавил скорость и остановил машину.

— Над кем вы смеетесь? — спросил я. — Над собой…

— Нет, над вами, — сказала она, прищурив глаза от ненависти.

— Вы довольны тем, что вас обманули? — я посмотрел на нее удивленно и продолжил, расчленяя слова. — Может быть, я поступил глупо…

Я выигрывал время, ожидал ее реакцию.

— Почему «может быть»? — снова захохотала она. — На самом деле было глупо. Какое значение в данном случае имеют наши имена? Наша работа… Престиж… Титулы… Вся эта мишура… Господи! Идешь по улице, встречаешь человека, он тебе понравился… И все!

— Но зачем он вас обманывает? — пожал я плечами и снова включил скорость. — Человек вырастает со своим именем! Оно всегда у него на языке.

— До имен мы вообще не дошли, — вздохнула она.

— Неужели! — посмотрел я на нее с испугом. — Настолько ли целеустремленно…

— Настолько! — прервала она меня и продолжила, как будто ее завели. — Имя, отчество, фамилия… Год рождения… Место работы… Чепуха! За кого вы меня принимаете? Я же не паспортный отдел? Или… из ваших…

— Не пытайтесь меня обидеть, — предупредил ее.

— Давайте лучше не будем спорить, кто кого обижает в этот вечер, — предложила она и зябко повела плечами. Пережив первоначальный страх, Розалинда приходила в себя, удобно усаживалась на сиденье, как птица в своем гнезде. — Нет, серьезно! — Она дружески посмотрела на меня. — Будем рассуждать… Когда причиняешь кому-нибудь боль… или удовольствие, он кричит, правда… И это его настоящая, спонтанная реакция… Но он не кричит свое имя. Ни титулы, ни заслуги. Иначе он был бы абсолютным идиотом.

«Она еще и философ! А я считал ее импульсивной, — подумал я. — Нам будет совсем нелегко с ней».

Розалинда наблюдала за мной. Я подмигнул ей заговорщицки, правда, ни к селу, ни к городу, даже как-то глупо, но все равно я подмигнул ей, и это выглядело как предложение: «Давай — мир! Что было, то сплыло…» Она улыбнулась, вздохнула, лицо ее расцвело и похорошело.

— Я чуть не упала в обморок, — призналась она.

— Когда, там у подъезда?

— Да, — кивнула она, — как только увидела вас…

— Я тоже упал бы в обморок, — сказал я. — Железная вы женщина.

— Вы и этим занимаетесь? — она пропустила комплимент мимо ушей.

— Я вас не понимаю, — пристально посмотрел я на нее.

— Ну, этим, — она немножко растерялась. — Кто с кем, куда…

— Редко, — пробормотал я. — Но если необходимо…

— Ага, — понимающе кивнула она. — А если не секрет… Что заставило вас идти по моим пятам?..

— По вашим пятам… сильно сказано, — пробормотал я, поворачивая вокруг Русского памятника. Час пробил. Надо было рисковать. Не было смысла продолжать этот и без того слишком затянувшийся разговор.

— И все-таки? — настаивала она.

Я сбавил скорость, достал фотографию и показал ей.

— Вот… этот человек, — сказал я.

Она вытаращила глаза и протянула руку, чтобы схватить фотографию, но овладела собой. Теперь она не знала куда ей деть руку, как оправдать свой предательский жест. Розалинда провела рукой по лицу, медленно, ожесточенно, пальцы ее дрожали.

— Этого еще не хватало! — пробормотала она сдавленным голосом.

— Меня не интересует имя, — сказал я. — Но если оно вам известно… Может быть, он вас не обманывал.

— Нет, нет, — замкнулась она, не отрывая глаз от фотографии. Если бы это было возможно, она своим взглядом вырвала бы ее из моих рук.

— Он был откровенным? — удивился я.

— Н-нет, — всхлипнула она, все еще не в силах отвести взгляд. — Я вообще его не… Впервые вижу.

Но ее взгляд говорил другое.

— Хорошо, — я сунул снимок в карман. — Это я и хотел узнать. А теперь отвезу вас домой.

Я ожидал, что она не согласится. Наверное, ей хотелось остаться одной, но Розалинда кивнула и стиснула зубы.

До ее дома мы доехали молча. Когда я остановил машину у подъезда, она осталась сидеть. Розалинда пристально смотрела перед собой, будто думала о чем-то своем, и молчала. Она вздрогнула от моего вопросительного взгляда: «Ах, да… Спасибо, что проводили!» Она неловко вылезла из машины, как-то боком, и устало побрела прочь.

«Ну, давай, моя милая, — подумал я, — все равно не помашешь мне на прощанье, так что мне пора сматываться».

Прежде чем свернуть с улицы я украдкой посмотрел на служебную «Волгу» и увидел в ней напряженное лицо Марко. Он вопросительно поднял брови, я кивнул ему утвердительно. «Все ясно!» — прикрыл он глаза.

21

Поздно вечером на моем письменном столе лежал нервно вырванный из тетради лист. На нем рукой Розалинды было написано:

Через полчаса после того, как я оставил ее у подъезда, она снова вышла и, озираясь по сторонам, опустила конверт под капот «Запорожца». Подписи под запиской не было.

— Вот это да! — сказал я и протер глаза. Чувствовал я себя опустошенным, думал о сыне. Что он делал в эту минуту? Наверное, проклинал меня за то, что я не зашел к нему. — Ожидание и осторожность дали свой результат, — добавил я.

— Правда? — заикнулся мой заместитель Кынев. — Так быстро!

Его восклицание можно было принять как выражение радостного изумления и одновременно как разочарованный вздох: «Почему так быстро? А что мы будем делать теперь?»

— Как же так? — настаивал он.

— А так, — сказал я. — Мы бегали по следам и вдруг повернули.

— Гм! — просопел он.

Он мне не верил.

— За работу! — сказал я. — Клубок распутывается.

Я выдвинул ящик стола, чтобы взять ручку и увидел сложенный вдвое листок: «Петранка Маричкова — тел…» И никак не мог припомнить когда же я сунул его туда? И на какой черт он мне нужен? Я не находил ответа. И не выбросил листок.

22

Рано утром я побежал в «Пироговку». Проскользнул мимо зорких глаз женщины на проходной, поднялся до отделения и попросил санитарку позвать моего сына.

Еще только появившись в коридоре, Иво надул губы:

— Зачем пришел?

В его голосе слышалось раздражение. «Какой смысл? — хотел спросить он. — Приходи, не приходи…» Я растерялся.

— Я пришел повидать тебя, — пробормотал я, не придумав ничего более умного.

— Именно сейчас? — просопел он, оглядываясь. — Сейчас обход будет!

— Я не знал, Иво, — простонало у меня в горле и чтобы как-нибудь заглушить стенание, я оглянулся и едва не добавил: «Извини!»

В другом случае я отругал бы его: «Не кричи на меня!» — но теперь меня даже обрадовала злобная энергия его голоса. «Лишь бы он поправлялся! — подумал я. — Лишь бы поправился, а то…»

— Как ты, сынок? — спросил я, в горле у меня пересохло.

Он вяло пожал плечами.

— Боли прошли хоть немножко? — продолжал я расспрашивать его.

— Вроде проходят…

— Лекарства дают?

Он снова вяло пожал плечами: «Дают, да что толку!»

— Глюкозой пичкают, — сказал он.

— Позвонить маме? — я попытался овладеть своим голосом. — Позвать ее?

Сын досадливо сжал губы, плечи его опустились: «Хочешь — зови, не хочешь — не зови…» Ему было все равно. И теперь я осознал, что просто ищу повод, чтобы сидеть здесь и смотреть на своего сына. Просто сидеть и смотреть… Слышать его голос. В горле у меня ком застрял.

Иво, наверное, догадался, что со мной происходит.

— Пока! — махнул он как-то вяло, не дождался ответа и зашагал обратно по коридору.

Было видно, что он не особо спешит на обход. Никуда не спешил. Шел как-то апатично, безразлично, слегка пошатываясь…

А у меня ныло сердца, пока он шел и оглядывался назад.

23

До начала рабочего дня я должен был встретиться со следователем Симеоном Крыстановым, который занимался нашим случаем. Мы знали друг друга с давних времен, я восхищался им и завидовал ему одновременно. Он делал свое дело так же спокойно и легко, как и дышал. Никогда не кричал, не прибегал к недозволенным методам. Его лицо сохраняло добродушное и спокойное выражение даже тогда, когда он смотрел в глаза самым закоренелым преступникам. Посторонний человек подумал бы: «Этот человек беззаботный, даже безразличный». А это было совсем не так. И лучше всего это понимали люди, которые каждый день садились напротив него с единственной мыслью спрятать правду, умолчать о своей вине, если возможно, принизить ее. Он встречал их с улыбкой, разговором о погоде, о последней футбольной встрече. Так, что они сразу начинали смущенно оглядываться. «Куда мы попали?» — или сжимали губы: «Тут какой-то подвох!» — а через минуту они всматривались в себя, проверяя надежность своих хитростей, давно выдуманных уловок. Они механически отвечали на его вопросы, пока с ужасом не понимали, что их версии, которые минуту тому назад казались незыблемыми, как египетские пирамиды, начинают рассыпаться как песочные у них на глазах.

Он говорил мягко, любезно, даже как-то мечтательно. Не ругался, не угрожал, говорил с чувством, я бы сказал, участливо. Он не вытягивал силой признание из подследственного, не осыпал его упреками, чтобы тот сам обвинил себя, просто приглашал его обсудить вместе одну проблему: вот так обстоят дела, дорогой, что ты об этом скажешь…

В начале нашего знакомства я удивлялся: «Какая интуиция!» Позже понял: он отлично знал людей, старался достичь до самых скрытых уголков их души, старательно готовился к каждому допросу (не исключено, и перед зеркалом).

После работы Крыстанов умывался, переодевался и как будто сразу перерождался, будто менял шкуру, становился совсем другим человеком: замкнутый, задумчивый. Только глаза улыбались устало и как будто безразлично. Он поджидал меня у входа, шел рядом и подталкивал меня локтем: «А не выпить ли нам пива, дорогой?».

В пивной он ждал пока поменяют скатерть и, нагнувшись над столом, рассказывал мне, как провел выходные. Если бы кто-то услышал его со стороны, то подумал бы, что этот человек живет единственно ради выходных. Рассказ Симо был немногословным, разорванным, вертелся около одного и того же (если не ходил на рыбалку, то обычно копался в садике на даче). Но и в саду, и на рыбалке, он все время находил что-то такое, что удивительно могло повернуть его мысли в самое неожиданное русло…

А в действительности, сколько незначительными были поводы для раздумья: пшеничное зернышко, луковица, распускающаяся весной почка. Однажды я сказал ему: «Никогда не думал, что ты приходишь в восторг от таких… чуть было не сказал «мелочей», — от таких простых вещей». Тогда он удивленно посмотрел на меня и покачал головой: «От этого, дорогой, в восторг приходят не только дети, а все, кто любит природу. Только она всегда новая, разная… А если когда-нибудь перестанешь приходить в восторг, значит, тебе крышка, ты уже стал стариком, пора тебе прощаться с миром».

Обычно он оплачивал счет: «Ты потерял столько времени, чтобы выслушать меня!» — клал в целлофановый кулек ужин для семьи — около десяти кебапче[4] — «Жена возвращается усталой, не хватает времени на приготовление пищи!» — и мы расходились. Ни слова о работе.

Вот такой человек ожидал меня в своем кабинете, оживленный и взбудораженный как актер, которому предстоит выход на сцену.

— Предлагаю тебе вести разговор, — сказал он. — Ты ее знаешь, у тебя и общие темы есть с ней. Если потребуется, я буду помогать. Анализ, который вы сделали вчера вечером, точный. Я не убежден только в одном, — почему бы ей не сказать, что ее знакомый мертв? Тогда, наверное, ее ничто не будет сдерживать…

— Я категорически против, — прервал я его. — Мы как раз делаем ставку на то, что он живой. Пока они знают, что он жив, они будут разыскивать его всеми способами, будут проявлять активность.

— Подожди! — Крыстанов поднял руку. — Почему говоришь во множественном числе?

— Потому что я уверен, что Розалинда не одна участвовала в этой истории. Подумай только, вряд ли она одна смогла бы поднять такого тяжелого мужчину, перенести его.

— Верно. Но что мы потеряем, если…

— Если они поймут, что он мертв, — продолжил я его мысль, — они тут же скроются. Розалинда обведет нас, как ей это захочется, она способна на это. Причем, некому подтвердить или опровергнуть ее слова.

— Ладно, — кивнул Крыстанов. — Звать ее, что ли?

И пока он звонил на проходную, я разложил документы перед собой.

Розалинда вошла в кабинет усталая и бледная. Было видно, что она не спала всю ночь. «И мы тоже не заснули, — подумал я. — Иногда есть справедливость в этом мире».

— Доброе утро! — я поздоровался с ней сдержанно. — Приходится продолжить наш вчерашний разговор.

— Почему? — вздрогнула она, как будто проснулась. Она вся была настроена враждебно, готовая сопротивляться. Мне уже была знакома эта стойка: змея, поднявшаяся над землей…

— Ну, почему… — я покопался в документах, лежащих передо мной: хотел показать, что будто смущен ее дерзостью.

— Почему? — настаивала она.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Она жаждала этого взгляда.

— Потому что вы вчера вечером сказала неправду, — процедил я сквозь зубы.

— Какую неправду? — задохнулась она.

— На этот раз будем разговаривать при свидетеле, — продолжил я, как будто не расслышал ее вопрос, и кивнул на следователя. — Мой начальник. Крыстанов.

— Но о чем? — проплакал ее голос, хотя тело все еще было готово к нападению.

— Все о том же человеке, — показал я ей фотографию.

— Но ведь… вчера вечером, — Розалинда совсем сдалась.

— Вчера вечером вы сказали неправду, — настаивал я. — Вы его знаете.

Она как-то вяло покачала головой. Ее жест мог бы означить и «Бабушкины сказки!», и одновременно «Ну и что?».

— Вы знаете его, и очень хорошо, — продолжил я. — И этот человек много значит для вас. Иначе вы бы не стали ему писать, — я подтолкнул к ней факсимиле письма.

— Это… Это… — заикнулась она и начала стрелять взглядом то на меня, то на Крыстанова. Ей нужно было время, чтобы выдумать новую ложь. — Да, — кивнула она, — я написала его очень давно… Одному моему знакомому. Каким образом оно оказалось у вас?

Она проверяла нас. Хотела знать все.

— Пожалуйста, — я пододвинул к ней фотографии, на которых можно было увидеть, как она заталкивает конверт под капот «Запорожца». — Причем, — добавил я, — можно установить и когда его писали. Не в вашу пользу запутывать нас. Вас вызвали в качестве свидетеля и любая неправда…

Она спокойно выслушала напоминание об ее ответственности, которую несет за дачу свидетельских показаний. Лицо ее вытянулось, мышцы его напряглись, и вся она как будто высохла.

— Не пугайте меня, — вздохнула она. — Я уже вам говорила… Не знаю его. Что касается письма… правда, я отправила его вчера вечером, но оно другому человеку.

— Кому?

— Именами не интересуюсь.

— Знаю, чем вы интересуетесь, — я задрожал.

— Имена — это ваша забота.

— И все-таки, кому адресовано письмо? Опишите его, — я дал ей лист бумаги. — Как он выглядит, кем работает… Все, что о нем знаете.

Она посмотрела на меня озадаченно, взяла лист и уставилась глазами в его белую поверхность. Я поднял трубку и позвонил на проходную.

— Евгения Маринова Русева пришла? — спросил я. — Да, свидетельница… Скажи ей, чтобы поднялась в комнату номер восемь.

Розалинда мяла бумагу, в ее зрачках мелькала паника.

— Пишите, — приободрил я ее. — Пишите, что хотите. С вашей соседкой Евгенией мы только уточним, кто в последнее время вертелся вокруг вашей машины, — я разбросал на столе несколько фотографий и между ними снимок мертвого. — Этот, этот или этот… Мне кажется, что Евгения не ошибется, у нее зоркие глаза.

— Сплетница! — процедила Розалинда и бросила листок. — Ничего я не буду писать!

Она смотрела на меня с откровенной ненавистью.

— Знаете что, — сказал спокойно Крыстанов, — у нас нет цели скомпрометировать вас.

— Неужели? — иронично поджала губы женщина. — Интересно!

— Да, — не дрогнул Крыстанов. — Если хотите, я распоряжусь, чтобы Евгения вернулась.

— Распорядитесь, — вздохнула она и прикрыла глаза.

Крыстанов поднял трубку. Розалинда слушала его, затаив дыхание.

— Вот что, Роза, — мягко начал он. — Вы меня слышите?

— Да, — кивнула она. — Говорите…

— Все мы нуждаемся в любви, — вздохнул он. — Стремимся к ней. И часто ошибаемся в этом стремлении. Иногда осознаем их. Нам больно, хоть плачь, время от времени даже плачем, но толку-то мало. Мир проходит мимо нас удивленный — этот… или эта, зачем так? — и ему наплевать… И так происходит, что однажды мы находим человека, который больше всего нам подходит. Он родился как раз для нас. Будто бы провидение послало его нам. Ради него мы готовы на все. И делаем все, что он захочет.

Розалинда слушала его с широко раскрытыми глазами. Она обдумывала каждое его слово, оценивала любой звук, раскладывала каждую вибрацию его голоса, чтоб уловить в них фальшь, уловку, хитрость.

— Зачем скрывать? — продолжил следователь, заметив ее напряжение. — Порой этот человек вставал на нашем пути с корыстной целью. И случилось непоправимое.

Сейчас был мой черед уставиться на Крыстанова: неужели он развяжет язык, несмотря на нашу уговорку?

— Да, случилось непоправимое, — повторил он.

— Что именно произошло? — прошептала Розалинда.

— Плохо, очень плохо, — покачал головой Крыстанов. — Одним словом, он впутался в страшную историю… Хочет впутать и вас. Вы этого не понимаете. Так что, правда горькая, но у меня нет другого выхода, я не могу скрывать от вас: вы не являетесь его большой целью, а просто одним… одним из многих средств.

— Ерунда! — Розалинда попыталась улыбнуться.

— Ерунда то, — не смущаясь, продолжил Крыстанов, — что мы не хотим посмотреть правде в глаза… Нам не хочется признавать ее, а, признавая, расстаться с нашей драгоценной иллюзией… — Розалинда встала, раскрыв рот, чтобы крикнуть. — Расстаться в сердце, — уточнил Крыстанов, — так как в сущности, смотря объективно, мы никогда не были близкими. Никогда не были вместе. Близость — это просто выдумка, мираж в пустыне для нашей души, которой хочется пить.

Розалинда села. Она дышала так устало и тяжело, как будто только что взобралась на непосильную ей высоту.

— А если расстаемся в своем сердце, — повысил голос Крыстанов, — мы должны, мы просто должны проявить благородство. Ради нас самих. Чтобы завтра не плевать в зеркало на самого себя.

Теперь он настойчиво вглядывался в широко открытые глаза женщины, пытаясь проникнуть в них.

— Так как на фоне плохого в судьбе человека, — подчеркнул он, — есть и что-то лучшее и что-то худшее. И мы должны помочь человеку, направить его к лучшему, а не толкать…

— Что вы хотите сказать? — прервала его Розалинда. — Что он преступник?

— Да. И прежде всего для вас.

— Для меня? — она вытаращила глаза, готовая язвительно смеяться.

— Вы не верите? — улыбнулся грустно Крыстанов, протянул руку, покопался в документах, лежащих передо мной, выбрал необходимые фотографии и показал ей. — Смотрите… Это ваша машина?

— Да, — кивнула она.

— Что вам обещал этот мужчина? Отремонтировать машину. Отремонтировать как новую и уехать. Куда глаза глядят, одни и счастливые…

— Оставьте поэзию, — пробормотала женщина.

— Он вам обещал это? — настаивал Крыстанов, но не получив ответа, указал на снимок. — А где покрышки?

— Отнес их на вулканизацию.

— Какой заботливый! — улыбнулся он. — Посмотрите на двигатель. Вы слепая, что ли? Он все стащил, все до последнего винтика.

Затаив дыхание, Розалинда так уставилась на фотографию, будто бы впервые видела двигатель собственной машины.

— Вы правда слепая, — вздохнул Крыстанов. — Слепая от любви. Вы ждали, надеялись… А машина вашего счастья никогда не поехала бы. Никогда! — следователь покачал головой. — Тем более, он использовал машину как тест вашей слепоты. Он крал все нахальнее, все открытее, у вас на глазах, чтобы увидеть, прозреете ли вы наконец.

Розалинда заплакала.

Она привыкла проходить беспрепятственно сквозь людскую толкотню на улице — быстрая, изворотливая и ловкая, падкая до приключений, любопытная, беззаботная, ведомая ложным чувством свободы и безнаказанности, — теперь она одинокая сидела на стуле в тесном пространстве между четырьмя стенами, выхода не было. Она сидела, сжавшись под нашими взглядами и плакала. Смутное чувство вины, наверное, не раз нашептывало ей, что рано или поздно ударит горький час возмездия… От одной этой мысли сердце ее сжималось, и она, наверное, озиралась вокруг, пытаясь угадать, когда и каким образом будет прижата к стене.

Горький час наступил. Женщина всхлипывала и молча проклинала свою неосмотрительность.

Нельзя было оттягивать продолжение разговора. Слезы могли вызвать апатию и тогда расспрашивай сколько хочешь и жди осмысленных ответов, если у тебя нет больше дел.

— Розалинда, — пробормотал я. — Вы меня слышите?

Она кивнула, глотая слезы.

— Пора заканчивать — сказал я. — Нет смысла больше…

— Да, да, — повторяла она, и в голосе ее звучала такая готовность делать все, что ей скажут, что я даже смутился.

«Вот так, — подумал я. — В ее совершенно безвыходном положении я приоткрыл ей дверку. Не бог знает какую большую и, неизвестно куда, но все-таки дверку…

Я посмотрел ей в глаза:

— Как вы познакомились с этим человеком?

— Случайно, — сказала она, остановившись взглядом на своих руках.

И вдруг заговорила. Вяло, колеблясь… Да, они познакомились совсем случайно. Как-то вечером она вернулась домой усталая, совсем без голоса (весь день приходится перекрикивать своих учеников), с горьким осадком в душе — сплетники в школе опять замышляли что-то недоброе. Было бы за что, и то… связывали ее имя с именем учителя математики. Однако из тех надменных чурбанов, на вид холодных и неприступных, но только и ждущих, чтобы им кто-нибудь подмигнул. А подмигнешь им — только держись! Но стоит кому-нибудь спросить их: «Это правда? — и они все будут отрицать. Для них нет ничего святого, им все безразлично, они ни за что не станут бороться, боясь ошибиться…

В таком скверном настроении Розалинда вернулась в тот вечер домой. Мысли ее о людях и о себе были неутешительными.

И тогда она увидела мужчину. Он стоял напротив дома, оперевшись на старый «Запорожец» и смотрел вверх.

— Куда он смотрел, — я вздрогнул, чуть не уронив ручку.

— Ну… — Розалинда бросила на меня удивленный взгляд. — Вверх…

— К вам?

— Нет, он не смотрел туда — еще чего! — хотя ей и казалось, что он давно стоит там и ждет ее. Да именно это называется перст судьбы! Она была убеждена в этом с самой первой минуты, хотя и не могла объяснить этого и восприняла его дерзкое присутствие как вызов. И даже выругала его: «Что ты здесь облокотился? Это машина, а не…» «Машина… Что-то не очень похожа. На нее только и опираться, для другого она не годится». Он так спокойно встретил ее гнев, что она смутилась. «Раз так, — она невольно улыбнулась, — почини ее. Чего ждешь?» От ее слов веяло таким презрением к мужчинам, что она была уверена, тот сразу поспешит исчезнуть и никогда больше не появится. «Чего ждешь?» — настаивала она. «Тебя жду, — сказал тот. Слова как-то неловко вырвались. — Тебя жду, чтоб ты мне приказала…» «Вот и приказываю, — сказала она, испытывая его. — Начинай…» И как ни странно, он начал. Как в шутке.

— А вам все это не показалось странным? — посмотрел я на женщину искоса. — Он вас ни разу не видел и сразу…

— Может быть, — она поспешила согласиться. — Я не обратила на это внимания. Наверное, потому, что… — она вздохнула и задумалась.

— Что именно?

— Мне страшно хотелось, чтоб он остался, — вздохнула снова она.

— И все-таки, — настаивал я. — Вы не задались вопросом — почему так сразу…

— Сейчас задаюсь, — пожала плечами Розалинда. — Наверное, он это сделал, потому что я его попросила…

— Но он вас не знал!

— Мы понравились друг другу, — сказала она. — С первого взгляда.

Она сказала это так легко, что я усомнился, не скрывала ли она под этим ответом настоящую причину их знакомства. Уловив мою нерешительность, Розалинда настаивала на своем!

— Понравились друг другу. И все…

— Вряд ли, — пробормотал я.

Этим она была готова оправдать все.

— Как его зовут? — я посмотрел ей в глаза.

— Кого, его? — Она прищурила насмешливо глаза.

— Да, его.

— Жоро. Отечество и фамилию не знаю. Для меня Жоро было достаточно.

— Это уже мне известно, — кивнул я. — Где он работает?

— На стройке. Но где именно…

— У него есть враги?

— Не знаю, — вздрогнула женщина, потупила глаза, задумалась.

— Он никого не боится?

— Никого, — она вызывающе посмотрела на меня. — Никого и ничего…

— О чем вы разговаривали?

— Ну, о чем… — в ее взгляде мелькнул упрек: «Зачем копаться в этом?» — Знамо дело… — добавила она.

— Вспомните, — настаивал я. — Строили какие-то планы?

— Я строила планы… Жоро избегал эту тему. Говорил, что он суеверный.

— В каком смысле?

— Был убежден, что если говорить о своих мечтах, они не сбудутся. Говорил: «Не люблю дергать черта за хвост».

— А какой он человек? Что он такое?

— Как какое? — в ее голос прозвучала обида, как будто я спрашивал ее о том, что было известно всему миру. — Прекрасный…

— Нервный, спокойный? — я пытался уточнить. — Сдержанный или…

— Исключительно спокойный! — тряхнула головой Розалинда. — Я не встречала более спокойного мужчины. И толерантный… Ко всему.

— Он был разговорчив?

Розалинда напряглась, зрачки расширились, она схватилась за письменный стол. Мне показалось, что через секунду она поднимет его, как штангист, над головой и бросит в окно.

— Почему вы говорите «был»? — процедила она.

— Ну, почему… — запнулся я и со страхом посмотрел на Крыстанова — он сосредоточенно листал какую-то папку. — Потому что мы говорим о прошедших вещах. Кстати, когда вы видели его последний раз?

Если бы это было возможно, то она испепелила бы меня своим взглядом.

— Десять дней тому назад, — пробормотала она. — Теперь не только голос, но все в ней затаилось и выжидало моей реакции.

— Выражайтесь точнее, — настаивал я, и глазом не моргнув. — Это важно… Когда видели его в последний раз?

— В последний раз… — она задумалась. Был убежден, что считает дни, но не для того, чтобы сказать правду, а чтобы расставить более умело свою ловушку. — Ровно десять дней тому назад, — резко сказала она и испытывающе посмотрела на меня.

Она врала: ее любимый уже три недели был мертв, — она провоцировала меня сказать ей больше о нем…

— Хорошо, — кивнул я и притворился, будто записываю ее ответ. — Разговорчив ли был?

— Напротив, — вздохнула она и расслабилась. — Слишком молчалив… По-своему…

— Как это? — усмехнулся я. Меня довело до бешенства ее стремление идеализировать его. — Он красиво молчал?

— Нет, интеллигентно, — оскалилась она — Он впитывал в себя каждое слово, но не спешил с ответом. Иногда вообще не отвечал. Но зато все говорилось к месту. Его слова запоминались.

— Неужели? — посмотрел я на нее.

— Да, — ответила убедительно она. — Запоминались… Навсегда.

Розалинда, наверное, не подозревала насколько важным было ее признание, сколько путей к отступлению она отрезала сама. Она нетерпеливо заерзала на стуле. «Не пора ли заканчивать?» — спросила она взглядом и заставила меня потупить глаза, — как будто я не понял ее вопроса.

— А он интересовался вашим супругом? — спросил я.

— Кем? — Она нагнулась ко мне, будто бы на самом деле не расслышала вопрос.

— Вашим супругом…

— А зачем ему это! — захохотала презрительно она.

— Да или нет?

— Нет.

— И профессией его не интересовался?

— Нет.

— А местом работы?

— Нет, нет и нет! — Розалинда разрезала нервно воздух ладонью. — Когда я начинала говорить о муже, Жоро всегда перебивал меня… Не хотел слушать…

— Он был в вашей квартире?

— С какой стати? — удивилась она.

— Был или не был, — я терял терпение.

— Не был.

— Ни на минуту?

— Ни на минуту.

— Он расспрашивал вас о квартире? Как выглядит, какова планировка?

Розалинда улыбнулась, покачала головой:

— Если бы вы знали, как далеки вы от истины…

— Он вас расспрашивал, или нет? — рассердился я.

— Нет.

— У вас есть привычка терять ключи?

— Что? — она посмотрела на меня с испугом. «Этого еще не хватало!» — хотела воскликнуть она.

— Я вас спрашиваю о ключах — сказал я. — Вы их теряли когда-нибудь?

— Много раз, — грубо сказала она.

— Когда в последний раз?

— Месяц тому назад.

Мы с Крыстановым переглянулись.

— Хватит, — вздохнул он.

24

После того, как Розалинда вышла, мы все еще смотрели друг на друга, усталые, подавленные.

— Ну? — прокашлялся он.

— Опять обманула нас, — сказал я и провел ладонью по лицу. В этот момент я думал о сыне. Что он делал? Вытекла ли его банка или он все еще лежал в слезах от бессилия, наблюдая за капелькой в трубочке.

— Почему ты так думаешь? — Крыстанов помог мне выйти из забытья.

— Потому что она так устроена, — вздохнул я. — Она скорее умрет, чем скажет правду. А в конце концов, если посмотреть, то последнее слово все равно за ней.

— В этом ты прав, — кивнул Крыстанов и уточнил. — Насчет конца…

— И вообще… — я безнадежно махнул рукой. — Все ясно.

— Разве? — искоса посмотрел он на меня.

— Да, — отрезал я.

Мне не хотелось сейчас заниматься сложными анализами и зря терять время. Иво ждал меня, план о дальнейшем розыске уже был в голове.

— Скажи хоть что-нибудь, — следователь не оставлял меня в покое. — Мне очень интересно.

— Она обманула нас насчет квартиры, — задумался я и продолжил, — он там был. Я в этом убежден.

— Почему? — улыбнулся Крыстанов. — Ты забываешь, у нее есть чердак.

— Чердак находится слишком далеко от ее дома, — возразил я. — Просто им некогда было пойти туда. А эта женщина, как только ей что-нибудь взбредет в голову, обо всем забывает.

— Ну, ладно, а дальше?

— Все равно, он был в квартире.

— Был? Ты думаешь, что говоришь?

— Да. Но ты на самом деле ее не знаешь… Если надо, она поднимет наверх его по частям и опять… Чем рискует?! Ее муж ушел с головой в сверхнизкие температуры, заткнул уши ватой… Ребенок либо во дворе, в школе… И все-таки роковое свидание состоялось.

— С кем?

— С тем слоном, ее супругом.

— Ревность?

— Почему бы нет? Иногда и слоны бывают ревнивыми. А если он застал любовника за изучением результатов исследований…

— Он должен был бы его задушить, — пожал плечами следователь и добавил: — На месте и двумя пальцами. На кой черт ему снотворное?

— Снотворное все еще для меня загадка, — признался я. — С ним много вариантов, но все остальное так, как я говорю.

Крыстанов нахмурился, готовый возразить мне.

— Не забывай, — поспешил я, — как она настроилась враждебно, когда речь зашла об ее любимом в прошедшем времени…

— Помню, — кивнул коллега. — Ну, и что?

— Готов держать пари, — сказал я, — что она была там, когда умирал, и знает все, но давно успокоилась и сейчас молчит. Боится. Ты не представляешь себе, что означает для этой женщины, если ее посадят!

— Не могу себе представить, — вяло кивнул Крыстанов. — На самом деле, не могу. А с тобой… Впервые не можем договориться. Твоя версия выдохлась.