Если я не вернусь. Стихи поэтов, погибших в Великой Отечественной войне

На войну уходил я из дома,

Плыл над городом день голубой.

Переулком, где все нам знакомо,

Шли мы рядом, родная, с тобой.

На прощанье ты твердо сказала:

«Надо край наш любимый спасти» —

И сама помогла до вокзала

Вещевой мой мешок донести.

Помню я, на углу возле сквера

Чья-то девочка к нам подошла,

Улыбнулась: «Зовут меня Вера» —

И на память кисет поднесла.

А потом поглядела построже,

Детский взгляд мне ее не забыть:

«Я хотела бы, дяденька, тоже

До вокзала тебя проводить!»

И пошли вы, меня провожая,

Обе полные думой одной, —

Ты и девочка эта чужая,

Что навеки мне стала родной.

Помню лица, мелькнувшие мимо,

Голубей на киосках цветных,

Чей-то возглас: «Соколик родимый,

Там, на фронте, постой за своих!»

И старушка, что даже не знала,

Чей я, кто я и как меня звать,

Вместе с вами пошла до вокзала,

Словно сына, меня провожать.

И когда на ступеньках вагона

Мы безмолвно с тобой обнялись,

Посмотрела она умиленно

И сказала: «Сынок, оглянись!»

Оглянулся я молча – и замер:

На перроне, средь ясного дня,

Сотни женщин махали платками,

На войну провожая меня.

И успел я прочесть в каждом взоре:

«Милый, будь беспощаден в борьбе,

Пусть великое русское горе

Гневом сердце наполнит тебе…»

И потом, вспоминая об этом,

Через лес, оглашенный пальбой,

Озаренный январским рассветом,

С автоматом я ринулся в бой.

Я фашистской не кланялся пуле,

Не робел, не терялся в дыму.

В грозном грохоте, в огненном гуле

Нес я гибель врагу своему.

И рука у меня не дрожала,

Потому что в тот день голубой

Вся Отчизна меня провожала,

Весь народ провожал меня в бой.

Повезло нам сегодня с ночлегом —

Печка топится, лампа горит.

И подсолнух, засыпанный снегом,

Вдалеке на пригорке стоит.

Чай дымится, душистый и сладкий.

Отогрелись мы в теплой избе.

На листочке из синей тетрадки

Я пишу, дорогая, тебе.

Знаю я, ты прочтешь строки эти,

Улыбнешься и скажешь опять:

«Самый родненький мой ты на свете,

Только писем не любишь писать».

А потом возле детской кроватки,

Возле нашего сына вздохнешь

И листочек из синей тетрадки

К пухлым губкам его поднесешь.

Скажешь: «Сын, это папа нам пишет,

Хоть и редко, но письма нам шлет».

Постоишь, поглядишь, как он дышит,

И слезинка невольно блеснет.

И промолвишь ты, счастьем согрета:

«До чего на отца он похож!

Те же волосы русого цвета,

Так же ласков и так же пригож».

Я пишу, а вокруг, дорогая,

Спят бойцы на шинелях своих.

Печка топится. Лампа, мигая,

Свет спокойный бросает на них.

Снова голос твой тихий я слышу,

Он навеки мне в сердце проник:

«Как же, милый, на холод ты вышел

И забыл застегнуть воротник?»

В светлой дружбе мы жили с тобою,

Как цветы полевые, росли,

И над нашей чудесной судьбою

Вдруг фашисты топор занесли.

Ничего! Мы обрубим им руки.

Ничего! Стисни зубы сильней.

Каждый миг нашей горькой разлуки

Враг оплатит нам кровью своей.

Если б только увидеть могла ты,

Как ползу я с гранатой в дыму.

Грозный счет мой открыт для расплаты,

Платят кровью враги по нему.

Не один я такой в нашей роте.

Каждый счет свой открыл именной…

И берем мы втройне при расчете —

За семью, за разлуку с женой.

За страну, за сады, что шумели,

Кровью платят за всё нам сполна.

Правда, волосы чуть поседели —

Что ж поделать, на то и война!

Дорогая, горжусь я тобою.

Только вспомню – и сердцу тепло.

К нам в окопы вчера после боя

Много разных подарков пришло.

Пулеметчики варежки взяли…

И узнал я, мой друг, не таи —

Их у детской кроватки вязали

Руки Родины, руки твои.

Зимний ветер в трубе завывает.

Спят бойцы – просыпаться им срок.

Печка топится, лампа мигает,

И дописан последний листок.

Я окреп для борьбы и для жизни,

И сплелись воедино во мне

Чувство Родины, верность Отчизне

С нежным чувством к любимой жене.

Там, где яворы мирно дремали,

Тишиной и прохладой полны,

В незнакомом селе, на привале,

Получил я письмо от жены.

И прочел я, волненьем объятый,

Дорогие для сердца слова.

На конверте был адрес обратный

И отчетливый штемпель «Москва».

А потом незаметно я снова

Всё письмо перечел в тишине,

Отзывалось в нем каждое слово

Самой нежной любовью ко мне.

Я читал, и росла моя сила,

Мне казалось, что вместе с женой

Тем же голосом мне говорила

Вся страна: «Будь здоров, мой родной!»

Обо всем мне жена написала,

И в конце вместо слов о любви,

Вместо «крепко целую» стояло:

«Ты смотри, мой хороший, живи!

Ну, а если от пули постылой…»

Тут шли точки неровной строкой

И стояло: «Запомни, мой милый,

Есть бессмертие в смерти такой».

Буду жить, буду драться с врагами,

Кровь недаром во мне зажжена.

Наше счастье топтать сапогами

Мы с тобой не позволим, жена.

Над бойцами плыл дым от цигарок,

За деревней гремел еще бой,

И лежал у меня, как подарок,

На ладони конверт голубой.

Я глядел, а улыбка сияла,

И глаза были счастьем полны:

Это Родина мне написала

Чистым почерком верной жены.

Я в дом вошел, темнело за окном,

Скрипели ставни, ветром дверь раскрыло —

Дом был оставлен, пусто было в нем,

Но все о тех, кто жил здесь, говорило.

Валялся разный мусор на полу,

Мурлыкал кот на вспоротой подушке,

И разноцветной грудою в углу

Лежали мирно детские игрушки.

Там был верблюд, и выкрашенный слон,

И два утенка с длинными носами,

И дед-мороз – весь запылился он,

И кукла с чуть раскрытыми глазами.

И даже пушка с пробкою в стволе,

Свисток, что воздух оглашает звонко,

А рядом, в белой рамке, на столе,

Стояла фотография ребенка…

Ребенок был с кудряшками, как лен,

Из белой рамки, здесь, со мною рядом,

В мое лицо смотрел пытливо он

Своим спокойным, ясным синим взглядом…

Стоял я долго, каску наклоня,

А за окном скрипели ставни тонко.

И Родина смотрела на меня

Глазами белокурого ребенка.

Зажав сурово автомат в руке,

Упрямым шагом вышел я из дома

Туда, где мост взрывали на реке

И где снаряды ухали знакомо.

Я шел в атаку, твердо шел туда,

Где непрерывно выстрелы звучали,

Чтоб на земле фашисты никогда

С игрушками детей не разлучали.

Ей не спится, что-то сердце ноет,

Ломит грудь, а ночь темным-темна,

Звезд не видно, зимний ветер воет,

И, куда ни глянь, везде война.

Стонет явор за окном уныло,

Кот мурлычет в сонной тишине.

Пусто в хате. Мужа схоронила,

А сыны? Где ж быть им – на войне.

Двое шлют ей радостные вести.

Хоть и горько дома жить одной,

Но за старших двух душа на месте,

Только младший – жив ли он, родной?

От него ни писем, ни открытки.

Где он? Что с ним? Полночь. Спит село.

Услыхала кашель у калитки,

Встала: «Ну, кого там принесло?

Эх ты, горе, так и не уснула…»

Дверь раскрыла, ветер валит с ног,

Вышла и руками вдруг всплеснула:

Младшенький, родименький сынок!

Обняла, к лицу его припала.

И стоял, обросший бородой,

Тот, кого в тазу она купала,

Мыла чистой тепленькой водой.

Дрожь в ногах – все старость и простуда.

Затопила печь, накрыла стол.

«С фронта, милый, как же ты, откуда?

Отпустили?»

«Нет, я сам ушел.

Сам ушел!» – Он повторил и замер.

Повторил, не пощадил седин.

Как чужие, встретились глазами,

И отвел лицо в сторонку сын.

Долгим взглядом мать его пытала —

Страшен долгий материнский взгляд, —

А потом беззвучно прошептала:

«Будь ты проклят, уходи назад!»

Есть у нас свои законы жизни:

Мы в боях фашистских бьем зверей,

Кто изменит в этот час Отчизне —

Того ждет проклятье матерей.

Под ясенем, где светлый луч бежал,

Боец, сраженный пулей в полдень ясный,

Сверкая каской, в полный рост лежал

Лицом на запад, мертвый, но прекрасный.

Как твердо стиснут был его кулак!

Рука его была так крепко сжата,

Что не могли ее разжать никак

Два белобрысых зверя, два солдата.

Они склонились в ярости над ним —

Скоты таких упорных не любили, —

Кололи грудь ему штыком стальным

И кованым прикладом долго били…

Но все равно сквозь злобный блеск штыка,

Как верный символ нашего ответа,

Тянулась к солнцу сжатая рука

С простреленным листочком партбилета.