Это было в Краснодоне

1. В СЕРОМ БАРАКЕ

Мрачный барак с обвалившейся на стенах штукатуркой и подслеповатыми окнами, густо переплетёнными ржавой колючей проволокой, стоял особняком на улице, примыкавшей к городскому рынку. У двери, под уныло повисшим флагом с чёрной паучьей свастикой, круглосуточно дежурил угрюмый полицай.

Жители города, отправлявшиеся по утрам на рынок с узелком последнего тряпья в надежде выменять на него кусок хлеба, старательно обходили этот мрачный дом. Сюда никто не приходил сам — сюда приводили только под конвоем.

Человек с полицейской повязкой, медленно и тяжело вышагивающий у входа, как бы отделял этот барак от всего остального мира.

Где–то шли жаркие бои. Люди бросались под танки, увешав себя гранатами, закрывали грудью амбразуры вражеских дотов, стояли насмерть за каждую пядь родной земли.

Где–то кипел напряжённый труд. Женщины, заменив своих мужей и братьев, ушедших на фронт, вставали у станков, подростки садились за штурвалы комбайнов, варили сталь, ковали броню, вытачивали снаряды.

Где–то формировались партизанские отряды. Во вражеском тылу люди совершали дерзкие рейды, поджигали склады, взрывали мосты, нападали на обозы — делали все, чтобы скорее прогнать со своей земли непрошеных гостей.

А здесь, в этом сером бараке под фашистским флагом, текла своя особая жизнь, полная пьяных разгулов и тревожного ожидания чего–то страшного и неизбежного.

Большая комната с квадратными окнами, выходившими во двор, несмотря на обилие мебели, казалась пустой и необжитой. Лучи солнца, с трудом пробивавшиеся сквозь густую листву деревьев, скупо освещали её. Хозяин комнаты, видимо, не очень заботился об удобствах и стащил сюда все, что попалось под руку. Вдоль стены выстроились самые разнообразные, словно собранные для коллекции стулья, в противоположном углу под небольшим, вырезанным из журнала портретом Гитлера стояла широкая, ничем не покрытая деревянная скамья. Рядом с ней прижался к стене диван с бесчисленным количеством резных затейливых полок. Самое видное место занимал массивный, обитый зелёным сукном письменный стол.

За этим столом восседал рослый мужчина лет сорока в темно–синем френче, плотно облегавшем грузную фигуру. На бледном одутловатом лице его с крупным прямым носом и мясистыми губами резко выделялись густые мохнатые брови, под глазами отвисали землистого цвета мешки.

Это был начальник краснодонской полиции Соликовский.

Василия Соликовского знали многие жители Краснодона. В город он приехал несколько лёт назад, после того как отбыл срок в исправительно–трудовых лагерях. За что он попал туда и сколько пробыл — об этом Соликовский никому не рассказывал.

Поначалу он устроился десятником на одной из доживавших свой век небольших шахтёнок. Но продержался там недолго: с людьми десятник обращался грубо, несколько раз приходил на работу пьяным, однажды ни с того ни с сего накинулся на молодого рабочего с кулаками. Незадолго до начала войны его уволили.

После этого Соликовский целыми днями слонялся по пивным, плакал пьяными слезами, ругая на чем свет стоит советскую власть, которая так несправедливо обошлась с ним. В пивных он нашёл себе подходящую компанию из мелких жуликов, таких же, как он, пьяниц. Эта компания причиняла краснодонцам немало беспокойства: не проходило дня, чтобы пьяные дружки не затеяли где–нибудь драки, кого–нибудь не ограбили.

Когда с запада донеслись первые отголоски канонады и в городе появились отступающие советские войска, Соликовский внезапно исчез. Рассыльный Краснодонского военкомата, принёсший повестку с вызовом на призывной пункт, застал дома только его жену.

— Ушёл мой Васенька туда, — махнула она рукой в сторону приближающейся канонады, — не стерпела его душа, добровольцем на фронт побежал.

…Через несколько дней город заняли фашисты, и жители Краснодона снова увидели Соликовского. Он важно шагал по улице в белой папахе с малиновым верхом, в синем старомодном френче и широких штанах с жёлтыми лампасами. К поясу была прицеплена гибкая ремённая плеть.

В таком наряде он явился к начальнику военной комендатуры Краснодона майору войск СС Гендеману. Круто выпятив грудь, молодцевато представился:

— Бывший сотник петлюровской армии, сын помещика. В гражданскую войну участвовал в боях против коммунистов!

Майор пытливо посмотрел в глаза Соликовскому:

— При советской власти чем занимались?

— В основном сидел в тюрьмах, господин майор. За разные дела.

— Хотите служить у нас?

— Рад послужить великой германской империи, освободившей нас от коммунистического ига. Готов на любую работу!

Гендеман черкнул несколько слов на листке бумаги, протянул его Соликовскому:

— Идите к начальнику районной жандармерии гауптвахтмейстеру Зонсу. Будете работать под его непосредственным руководством.

Так Соликовский стал начальником городской полиции.

Начальник жандармерии Зонс познакомил его с Захаровым — следователем по уголовным делам. Узкогрудый, с прыщеватым, жёлтым, как дыня, лицом, Захаров держался нагло, разговаривал с презрительной усмешкой. В первый же день он зашёл в кабинет Соликовского, небрежно развалился на стуле, откинув на спинку рыжую, коротко остриженную голову, и, с наслаждением затягиваясь вонючей немецкой сигаретой, принялся рассказывать о себе: специального образования не имеет, отсидел десять лет за убийство («деваху одну прикончил из ревности»), в тюрьме близко сошёлся с ворами–рецидивистами. От них получил надёжный адресок и после освобождения приехал в Ростов. Занимался' грабежами, однажды чуть не «засыпался», собрался махнуть в Москву, но фронт приблизился к Донбассу, и пришлось застрять в Краснодоне.

— Теперь, значит, нахожусь на службе у фрица, — весело закончил он свой рассказ. — Ты как, сам напросился в полицию или ради заработка? — он сразу перешёл на «ты». — А я, понимаешь, люблю красивую жизнь — ну там выпить и ещё кое–что… В полиции, я думаю, недостатка на сей счёт не будет, а? Лафа, черт побери!

Каждое утро Соликовский чинно направлялся в серый барак, бросая по сторонам свирепые взгляды и помахивая ремённой плетью, с которой теперь никогда не расставался. К его приходу вся полицейская команда, состоявшая в основном из его старых дружков — завсегдатаев краснодонских пивных, — уже выстраивалась во дворе. Начальник полиции быстро проводил перекличку, читал по бумажке, присланной из жандармерии, где нужно установить охрану, назначал патрульных. Потом вместе с Захаровым совершал обход арестованных.

В полиции их было много — большая часть барака, отведённая под камеры, была забита до отказа. Стоило кому–нибудь вслух пожаловаться на дороговизну продуктов или косо взглянуть на новоявленных блюстителей порядка, его тотчас волокли в полицию.

После обхода камер Соликовский усаживался за письменный стол у себя в кабинете, шелестел бумагами, перекладывая их с места на место, затем запирал дверь на ключ, строго взглядывал на свободных от патрулирования полицаев, которые играли в дежурке в карты: «Смотрите тут у меня!» — и отправлялся к своему закадычному приятелю Федору Почепцову. Перед войной Федор торговал в ларьке пивом, там и познакомился с ним Соликовский. Когда в городе стали хозяйничать гитлеровцы, Почепцов выхлопотал разрешение открыть собственный ресторан. Здесь, в небольшой грязной халупе с многообещающей вывеской «Зайди, голубчик!», и проводил остаток дня начальник полиции. К ночи его, вдребезги пьяного, любезно доставлял домой сам хозяин ресторана.

…Сегодня начальнику полиции пришлось задержаться в своём кабинете дольше, чем обычно. Гауптвахтмейстер Зонс приказал представить в. жандармерию сводку о количестве арестованных с указанием причин ареста. Ни Соликовский, ни кто–либо другой из работников полиции понятия не имел о том, как надо оформлять документы. В полиции была одна единственная книга бухгалтерского учёта, которую шутки ради приволок как–то один из полицейских. В эту книгу Захаров приказал записывать подряд всех, кого приводили в полицию.

Толстым, словно обрубок, волосатым пальцем Соликовский медленно водил по засаленным страницам, натужно шевелил губами. От непривычной работы лоб его покрылся испариной. Черт их разберёт, эти каракули!

Соликовский сердито бросил книгу на стол и, приоткрыв дверь, гаркнул так, что стоявший у входа полицай испуганно присел:

— Захаров!

На ходу дожёвывая кусок домашнего пирога, следователь по уголовным делам не спеша подошёл к Соликовскому.

— Чего тебе?

— Какой дурак писал в этой книге? Нацарапал, подлец, как курица лапой. Вот, читай…

Соликовский указал пальцем на развёрнутую страницу. Захаров вытер замасленный рот рукавом гимнастёрки, наклонился к столу:

— Сейчас разберёмся… Так, Мар–чик–ва… — по складам прочитал он. — Постой, кто же это – Mapчиква?

Он долго соображал что–то, потом захохотал во все горло.

— Тьфу, черт! Так ведь это Марченкова! Ну да! Понимаешь, деваха тут одна попалась мне на глаза. У-у, злая — не подступись! А какая краля, я тебе скажу…

— Да погоди ты с кралей! Сейчас где она?

— Гм, сейчас? — Захаров поморщился. — Выпустил… Высек хорошенько плетью и выпустил. Чего же её без толку держать? Да тебе зачем она?

— То–то зачем. Зонс требует сведений, сколько у нас арестованных, за что посадили. Надо, говорит, расчистить камеры…

— Ну, это мы мигом. Дай–ка сюда этот талмуд…

Захаров придвинул к столу табуретку, взял карандаш, быстро застрочил им по бумаге. Через несколько минут он протянул Соликовскому исписанный листок.

— Вот, готово. Фриц, он, знаешь, порядок любит. Ему надо все в точности знать. А мы ему и покажем: во вверенном нам городе полное спокойствие, все сыты и довольны. А посему в полиции на сегодняшний день имеется в наличии семнадцать задержанных, из них двенадцать — по причине нетрезвого состояния, остальные пять — за торговлю недозволенными товарами, как–то самогоном. Фамилии арестованных имеются, мера пресечения указана. Подписывай, начальник! Сводка нормальная, показывает, что в городе наступила райская жизнь. Вот увидишь — об этом ещё и в газетке пропечатают, xa–xa–xa!

Неожиданно распахнулась дверь. Соликовский повернулся и… замер. Прямо на него шёл франтоватый, невысокого роста офицер Красной Армии в суконной гимнастёрке с чёрными обшитыми золотом петлицами, артиллерийской фуражке и щегольских хромовых сапогах.

Офицер подошёл к Соликовскому, лихо отдал честь и отрапортовал:

— Подтынный! Явился в ваше распоряжение.

Только теперь Соликовский увидел, что у офицера не было никаких знаков различия. На петлицах остались лишь тёмные квадраты от лейтенантских «кубарей», вместо звёздочки на чёрном околышке фуражки виднелась аккуратно заштопанная дырочка.

Чувствуя, как кровь понемногу снова приливает к сердцу, Соликовский перевёл дух.

— Тьфу, черт… Откуда ты такой взялся?

Подтынный неловко замялся.

— Да так… издалека. Одним словом, с той стороны…

Соликовский понимающе хмыкнул:

— Гм, ясно… У Зонса был? Ну вот что: человек ты, видать, грамотный, будешь в полиции ответственным дежурным. Возьми вон ту книгу и записывай в неё всех, кого приводят. В общем учётом будешь заведовать, ясно? — И, окинув взглядом Подтынного, хмуро добавил: — А эту чёртову форму сними немедленно. Нечего людей пугать. Ходишь, как чекист…

— Не разжился ещё… — развёл руками Подтынный.

В кабинет осторожно протиснулся здоровенный полицай с нескладным, почти квадратным туловищем, длинными руками и короткой бычьей шеей.

— Ты что хотел, Лукьянов? — спросил Соликовский.

Тяжело переваливаясь с ноги на ногу, Лукьянов медленно подошёл к столу, положил перед Соликовским узкую белую полоску бумаги, тщательно разгладил её своими чёрными потрескавшимися ладонями.

— На дверь у хлебного ларька кто–то наклеил, — глухо пробасил он. — Шёл по улице, вижу — столпился народ, читают. Еле отодрал.

Соликовский поднёс бумажку к глазам, потом оторопело посмотрел на полицая, перевёл взгляд на спокойно курившего Захарова. Бледное лицо его постепенно начало багроветь, левая бровь поползла вверх, глаза налились кровью. Сжав рукоять плети, он что было сил стеганул ею по столу.

— Кто писал? Своими руками задушу гада! Ну?!

Лукьянов исподлобья взглянул на своего начальника, переступил с ноги на ногу:

— Допытывался у тех, что стояли возле ларька. Молчат…

Захаров перегнулся через стол, пробежал глазами по ровным строчкам:

Захаров удивлённо присвистнул:

— Та–а–ак…

В комнате стало тихо. Тонко взвизгнув давно не мазанными петлями, глухо стукнула о косяк распахнутая настежь форточка.

Взгляд Соликовского скользнул по столу и вдруг остановился на забытой сводке, только что составленной Захаровым. Будто невидимые пружины подкинули его грузное тело:

— Зонс! Повесит, как узнает. И глазом не моргнёт.

Отшвырнув ногой стул, Захаров вынул изо рта папиросу, процедил сквозь зубы:

— Не поднимай паники, начальник! Зонсу незачем знать про эту паршивую бумажку. Понял?

Он взял со стола злополучный листок, старательно изорвал его в мелкие клочья.

— Вот так. Пойдём лучше к Федору, отведём душу. И ты тоже, как тебя, — повернулся он к Подтынному, — айда с нами. Надо обмыть новую должность…

Они шли по когда–то нарядной и шумной, а сейчас пустынной улице Дзержинского. Лишь изредка гулко раздавались торопливые шаги случайных прохожих, и снова наступала напряжённая, гнетущая тишина. Город казался вымершим.

Возле бывшего здания горисполкома дорогу им пересёк немецкий жандармский взвод. Одетые в одинаковые мундиры горохового цвета, поразительно похожие друг на друга жандармы тяжело топали коваными сапогами по мостовой и пели какую–то немецкую песню. Впереди, смешно подбрасывая ноги, вышагивал щупленький, низкорослый ефрейтор.

Соликовский взял Подтынного за рукав, остановился.

— Слушай, ты вот военным был… Ведь правда, они непобедимы, а? Ну и силища! Я видел, когда красные отступали: идут усталые, злые. Замученные лошадёнки еле–еле тянут пушки. Танков совсем мало. А у них могучая техника, вся пехота на бронемашинах. Такая армия весь мир завоюет, а?

Подтынный живо поддакнул.

Соликовский долго в задумчивости теребил рукоять своей плети, скользя рассеянным взглядом по пустынной улице. Наконец снова глухо заговорил, обращаясь к Захарову:

— Тебе не приходилось воевать с коммунистами? Я с ними в двадцать первом году близко познакомился. Под Фастовом окружили мы одно село. Засела там горстка большевиков, человек тридцать. Четырнадцать раз поднимались мы в атаку, а ничего не могли сделать, пока не сожгли все село… Около десятка раненых взяли тогда в плен. Секли плетьми, кололи штыками — никто ни слова. Вывели их за околицу, наставили винтовки, смерть–вот она, а они поют «Интернационал»…

Захаров подозрительно покосился на Соликовского.

— Что–то я тебя не пойму. То у тебя немцы — сила, а то… Ты что, рвать когти надумал? Не к ним ли решил переметнуться? Нам с тобой, брат, деваться некуда. Забрались мы на крышу вагона, поезд мчится куда–то, куда привезёт — не знаем, а спрыгнуть нельзя — расшибёшься. Так будем ехать весело!

Он с силой толкнул ногой дверь ресторана, у которой их уже поджидал ухмыляющийся хозяин…

Никто из них в тот день ни словом не упомянул о злополучной бумажке, обнаруженной полицаем на двери хлебного ларька. Но мысли каждого неотступно весь вечер вертелись вокруг неё. Кто осмелился так открыто, дерзко бросить вызов гитлеровским оккупационным властям? И сколько их в городе, таких смельчаков?

Между тем автор этой одной из первых появившихся в Краснодоне листовки сидел на чердаке небольшого шахтёрского домика и при свете чадящей коптилки снова и снова перечитывал страстные, жгущие сердце строки:

Серёжа Тюленин не раз уже читал это пламенное воззвание, которое было распространено по всему Донбассу незадолго до вступления фашистов в Краснодон. Он почти наизусть выучил весь текст. Серёжа не был комсомольцем, но ни на миг он не сомневался, что именно к нему обращается Центральный Комитет комсомола в это трудное для Родины время, что именно в его помощи нуждается сейчас Отчизна. И, как мог, он старался помочь ей…

Случилось так, что он, один из самых отчаянных, самых боевых краснодонских хлопцев, не смог своевременно уйти из города и оказался на оккупированной врагом территории. В июне после окончания восьмого класса школы имени Ворошилова его вместе со многими жителями города послали на строительство оборонительных сооружений. Через месяц он пришёл домой — похудевший, чёрный от загара и чем–то сильно озабоченный. Позвав своих дружков Володю Куликова и Леню Дадышева, долго шептался с ними.

А утром следующего дня в Краснодон ворвались фашисты.

Серёжа стоял у калитки и смотрел, как по улице, вздымая клубы пыли, проносились мотоциклисты в странных рогатых касках; шли группами, громко переговариваясь, солдаты в расстёгнутых мундирах, с засученными по локоть рукавами…

Сильно хлопнув калиткой, Серёжа вошёл в дом, черпнул кружкой из ведра в сенях, жадно напился.

— Сидел бы дома, сынок, — встревоженно сказала мать. — Таким только попадись на глаза…

Серёжа не ответил. Взглянув на старшую сестру Надю, кивнул головой в сторону двери.

— Видала вояк? Как хозяева ходят. По квартирам лазят, тащат, что под руку попадёт. А сами все по сторонам озираются. Эх, пугануть бы их как следует!

И, не договорив, снова выбежал на улицу.

Вечером он привёл к себе на чердак Володю Куликова и Леню Дадышева и, усадив их за самодельный, сколоченный из ящика стол, прямо сказал:

— Давайте держать совет. Оружие у вас есть?

Друзья смущённо переглянулись, пожали плечами.

— Эх вы! А ещё мечтали лётчиками стать, военными людьми!

Порывшись в куче соломы в углу, Серёжа извлёк оттуда новенький немецкий автомат, несколько дисков с патронами, три гранаты.

— Вот, видали? Такого добра в степи сколько угодно, стоит только поискать хорошенько… Словом, завтра все вместе отправляемся за оружием. Что же, вы думаете, голыми руками фрицев бить?

Володя Куликов осторожно покосился на своего вожака.

— Как же мы втроём- то?

— Почему втроём? — Серёжа вскочил с места, горячо жестикулируя. — Весь народ против фашистов поднимается. Разве потерпят наши люд, чтобы эта гнусь над ними издевалась! Читали, к чему ЦК комсомола молодёжь призывает? Надо идти в партизаны, уничтожать врага днём и ночью. Будем бить их нещадно, гнать со своей земли!..

Отряд юных мстителей немедленно приступил к действиям. Целыми днями друзья бродили по степи, подбирали на местах недавних боев оружие, патроны, гранаты. Серёжа написал первую маленькую листовку и на рассвете приклеил её на дверь хлебного ларька. Володя Куликов — он в школе слыл неплохим художником — нарисовал красочный плакат с надписью по–русски и по–немецки: «Долой фашизм!» Вскоре к ним присоединилось ещё несколько ребят — одноклассников, знакомых по школе: Сеня Остапенко, Стёпа Сафонов, Тося Мащенко, Валя Борц.

В это же время в других районах города возникали такие же боевые группы молодёжи, поднявшейся на борьбу с оккупантами.

В центре Краснодона сколачивали боевой отряд старший пионервожатый школы имени Горького Ваня Земнухов и его друг Жора Арутюнянц. Ваня пользовался среди своих сверстников непререкаемым авторитетом. Он много читал, был не по годам развит и серьёзен. В школе его называли «профессором».

Ваня носил очки и, может быть, поэтому выглядел старше своих лет, внешне казался суровым и замкнутым. Он мог целый вечер в одиночестве просидеть над книгой или над сложной шахматной задачей. Но достаточно было заговорить с ним, как он сразу преображался, весь загорался каким–то внутренним огнём. Он любил спорить о жизни, о человеческих поступках, о литературе и искусстве. Спорил всегда страстно, с увлечением и, как правило, в этих спорах выходил победителем. Его все очень любили и дорожили дружбой с ним.

Однажды днём Ваня собрал в городском парке группу ребят — Васю Левашова, Бориса Главана, Анатолия Лопухова.

— Знакомьтесь, — коротко сказал он. Ребята рассмеялись.

— Что ты? Мы ведь в одной школе учились, давно знаем друг друга.

— Вы знали друг друга как школьных приятелей; — серьёзно ответил Ваня. — А теперь нужно познакомиться заново — как людям, для которых нет ничего выше идеи, как народным мстителям.

После откровенного обмена мнениями ребята совместно обсудили дальнейший план действий, наметили, кого ещё вовлечь в свою группу.

— В нынешних условиях самое главное — правильный подбор людей, — строго говорил Земнухов. — Мы привыкли открыто высказываться обо всем, откровенно делиться друг с другом своими мыслями. Теперь придётся учиться осторожности. Конспирация — вот что прежде всего нужно для подпольной организации. Тщательный подбор людей и строгая конспирация.

— Десяток надёжных хлопцев подобрать нетрудно, — бросил реплику кто–то из ребят. — Создадим группу и — через линию фронта к своим.

Ваня нервно поправил очки на переносице, тряхнул каштановым чубом.

— Значит, главное — самим спастись от оккупации? — сурово спросил он. — Только и всего? Нет, мы останемся в своём городе. Пусть уходят те, кто пришёл сюда непрошеными гостями. Мы должны гнать фашистов со своей земли, мстить им. Вот для чего нужна подпольная организация.

Все согласились с ним.

Смело, решительно поднимались краснодонские комсомольцы на борьбу с гитлеровскими захватчиками. В посёлке Первомайка отряд молодых патриотов возглавили Анатолий Попов, Уля Громова и Майя Пегливанова, в селе Ново—Александровка — Клава Ковалёва, в посёлке Краснодон — Николай Сумской и молодая учительница Антонина Елисеенко. У юных мстителей не было ещё никакого опыта подпольной работы, они не знали ещё, как нужно бороться с сильным, опасным и коварным врагом. Но они, ни на миг не задумываясь, включились в эту борьбу. Они готовы были, не щадя своей жизни, биться до конца за своё счастье, за свою Родину.

— В ночь на 29 сентября 1942 года в Краснодонском городском парке фашистами были зверски убиты тридцать два советских активиста. Вам известно об этом?

Следователь вопросительно посмотрел на Подтынного. Тот кивнул.

— Да. Я в то время работал ответственным дежурным городской полиции. Мне не раз приходилось видеть, как в полицию приводили арестованных коммунистов.

— Расскажите об этом подробнее.

Подтынный взял с пепельницы потухшую папиросу, долго разминал её заскорузлыми пальцами. Потом снова заговорил:

— Однажды в полицию пришёл начальник немецкой жандармерии гауптвахтмейстер Зонс. Он потребовал от нас решительных действий по выявлению коммунистов, оставшихся в оккупированном городе. Мы долго искали их, но безуспешно. И тогда на помощь нам пришёл человек, которого даже в полиции знали лишь немногие. Он значился тайным агентом по кличке «Ванюша»…