Это было в России. Музыка 2010-х от кальян-рэпа до постпанка

7 октября 2011 года клуб «Воздух» в Нижнем Сусальном переулке сотрясался от топота ног. В толпе молодых людей можно было встретить и субтильных очкариков, и накачанных спортсменов. Парней было значительно больше, чем девушек, но больше всего было школьников, среди которых и автор этих строк.

По бокам от сцены располагались большие экраны. Но на них нельзя было увидеть лица артистов крупным планом, как это обычно бывает на концертах. Вместо этого на экранах крутили скандальный артхаусный фильм «Детки» Ларри Кларка с субтитрами. Социальную драму про тусовки, секс и наркоманию нью-йоркских тинейджеров. «На большом мониторе полудети делают это», – строчка «Кровостока» пришла бы мне на ум, если бы не появилась годом позже в треке «Душно» 2012 года. Хронологическая достоверность важна, я все-таки историк.

На сцене двое мужчин в неприметных футболках и джинсах читали рэп. Кроме рэперов было еще двое: их менеджер по прозвищу «Ленин» и какой-то диджей. Пока нью-йоркские подростки кувыркались нагишом на экранах, мужчины с микрофонами неряшливо ходили туда-сюда по сцене и исполняли рэп, состоявший из самолюбования, оскорблений чьих-то матерей и бравады в адрес коллег по цеху. В зале я не видел ни кепок New Era, ни широких джинсов. Зрители решили обойтись без привычного для тех лет рэперского дресс-кода.

Так прошел второй концерт Oxxxymiron’а и Schokk’a в Москве – последний для их дуэта в этом городе. Посмотреть на скандалистов из объединения Vagabund пришли несколько сотен человек. Концерт мог стать и первым. Но менеджер Vagabund Ваня Ленин почувствовал ажиотаж и организовал дополнительное шоу днем ранее, 6 октября.

Через месяц Vagabund перестанет существовать. Еще через шесть лет рэпер Oxxxymiron соберет «Олимпийский». Музыкальный рынок в России изменится до неузнаваемости: при всем своем антагонизме к русскому рэпу, такие хулиганы, как Oxxxymiron и Schokk, сумеют его изменить. И не только они. В этой главе я расскажу о том, как это случилось.

Почему рэп завоевал огромную аудиторию в России?

Давайте еще раз суммируем то, с чем русская музыка приходит в 2010-е. Музыкальные пираты процветают: продажей музыки не заработать. Интернет уже играет значительную роль в жизни общества, но цифровизация России не достигла той степени, когда бабушка из провинции оплачивает кило картошки онлайн-переводом в банковском приложении.

К 2014 году продажи физических носителей перестают играть заметную роль в индустрии – сошлюсь на исследование InterMedia. С 2004 года они сокращаются в 25 раз (с 487 млрд рублей до 843 млн). За 10 лет страна переходит на потребление музыки через цифровые форматы – скачивание и стриминг. Но горе тем артистам, кто решил попытать счастья в это лютое безвременье 2004–2014 годов. Это была эпоха, когда об артисте уже узнавали благодаря интернету, но он там еще не зарабатывал.

Неудивительно, что новую музыку искали в интернете. Ведь по ТВ и радио крутили не то, что слушали на самом деле. К началу 2010-х по телевизору показывали не тех артистов, которых все знали, а тех, которых не знал никто. Поп-музыка обслуживала устаревающие телеканалы и звучала на корпоративах – она попросту «забила» на простого слушателя или застряла, как говорил Владимир Завьялов, «в люксовом гетто». Русская поп-музыка все еще ехала по рельсам 1990-х, когда уже нет худсоветов, но не появилось конкуренции. Звезды русской попсы напоминали советскую номенклатуру. Это была закрытая и замкнутая на себе индустрия, в которую попадали по блату, а не из-за хитов. В ней было минимум стиля и свежести, но что важнее – почти не было и по-настоящему народных песен.

«Белоленточники» – еще одна примета эпохи. Ее будут называть «Болотной». Протесты против фальсификации выборов 2011–2012 года. в Москве, кульминацией которых стало многотысячное стояние оппозиционеров на Болотной площади, показали, что интернет способен выводить людей на улицы. Участники протестов носили символические белые ленточки – отсюда и появился неологизм, синоним «оппозиционера».

Последствия митингов были значительными. Так же, как и в событиях «Арабской весны» 2011 года, оппозиционеры координировали свои действия и агитировали массы с помощью соцсетей. Столичный средний класс требовал быть услышанным, и у него это получилось. И хотя политически это не сулило никаких перспектив для российской оппозиции, именно события на Болотной сформировали новый облик протеста. Он перестал ассоциироваться с чем-то маргинальным, с собранием городских сумасшедших. Аудитория многих оппозиционных митингов и музыкантов с либеральными взглядами стали пересекаться. Да и сами артисты стали чаще светиться на митингах или даже выступать в защиту политзаключенных, особенно ближе к концу десятилетия. Музыкальным апофеозом эпохи Болотной стало исполнение журналистом Олегом Кашиным перед митингующими а капелла песни «Все идет по плану».

Именно здесь наглядно видна оторванность русской поп-индустрии от реальности. Она не только не рождала новых смыслов, но и не пыталась переварить существующие. Да, наверное, ни Вера Брежнева, ни группа «Градусы» не спели бы на Болотной даже в параллельной вселенной. Но трагедия была в другом: они жили в другой информационной и социальной реальности в отличие от «креативного класса» Болотной (уже молчу насчет граждан из русской глубинки). И чем дальше шли годы, тем сильнее становилась пропасть между людьми, черпающими информацию из интернета, и артистами, обитающими исключительно в музыкальном телевизоре. Запертый в старых теле- и радиоформатах шоу-биз варился в собственном соку. Схожая судьба постигла и рок. «Наше радио», поначалу намертво привязанное к личным вкусам ее руководителя Михаила Козырева[7], с 2005 года ориентировалось на сформировавшиеся вкусы собственной аудитории. В эфире бесконечно крутили на повторе одни и те же группы, уже открытые когда-то Козыревым.

Это не касалось русского рэпа. Ведь его почти не было на радио. Из Next – радиостанции, ориентирующейся на хип-хоп и RnB, – мало что получилось. Next начала вещание в 2005 году, тогда же gazeta.ru писала: «Сейчас его слушают 180 тыс. человек в день. Это не самый лучший результат. Бывшее на его месте фольклорное радио “Тройка” слушали 232 тыс. человек, а радио Ultra – когда-то даже 357 тыс. Next – одна из первых попыток альтернативы, и не самая показательная: у станции все-таки слишком узкий формат – рэп, хип-хоп и r’n’b». За исключением клипов Тимати и R&B-проектов в духе «Банд’Эрос», его практически не было и на ТВ (исключения: «Каста», Лигалайз, позже Баста и Centr).

Русский рэп презирали или игнорировали музыкальные критики. Он считался плоским, вульгарным и примитивным. Еще и на что-то претендующим – не то с субкультурным, не то с быдланским апломбом в текстах. Брезгливость – вот лучшее слово, описывающее отношение «людей с хорошим вкусом» к русскому хип-хопу.

И ведь именно русский рэп слушали молодые люди по всему СНГ. Именно рэп худо-бедно осмыслял российскую реальность. Русский рок, к тому моменту уже дышавший на ладан, был на это не способен. Не могли это делать и поп-артисты, поющие на русском плохие песни. Или инди-артисты, почти не поющие на русском. Рэп, по оценке легенды ленинградского рока Константина Кинчева, был «языком улицы». В лице таких артистов, как «Иезекииль 25/17» (в 2009-м название сократят до «25/17»), условно «правых» или «левых», как Noize MC, рэп потихоньку начинал становиться площадкой для общественного высказывания.

Русский рэп находился в парадоксальном положении: будучи жанром, не имеющим абсолютно никаких музыкальных корней в России (русский рок, к примеру, косвенно наследовал бардовскую традицию, блатняк и романс), он стал рупором для целого поколения молодых и русскоговорящих, особенно когда с середины нулевых его стали преимущественно искать и слушать в интернете – так он избежал цензуры и стал пространством абсолютно свободного творчества. Неудивительно, что он достаточно быстро завоевал молодую аудиторию. На переменах в школе дети через ИК-порт пересылали друг другу треки и клипы жуткого качества (жуткого, даже если смотреть не с экрана кнопочного телефона, олдфаги поймут, о чем я). Но в этом и была магия: ты искал в этом что-то запрещенное и вместе с тем привлекательное. Мат и вещества все еще были чем-то табуированным в музыке, их упоминание казалось неким откровением.

Популярность рэпа была обусловлена доступностью его производства и продвижения. Если в начале нулевых рэпер сначала искал студию, потом думал над тем, где взять минусовку, то уже с середины десятилетия мог записывать куплеты на дешевую микрофонную гарнитуру под скачанный в интернете инструментал. При желании бит можно было сделать и самому на компьютере: в программах вроде FL Studio или Cubase. Форумы типа Hip-Hop.ru, а в дальнейшем и соцсети вроде «ВКонтакте» упростили как поиск единомышленников, так и распространение собственной музыки. Эту технологическую революцию можно сравнить с появлением автомата Калашникова в странах третьего мира – дешевого и эффективного оружия, собрать – разобрать которое способен даже ребенок. «Калаши» наводнили рынок оружия, и выяснилось, что «толпа необученных головорезов в джунглях представляет серьезную угрозу для любого подразделения армии и правоохранителей. Пошатнулась традиционная иерархия власти, рухнул межэтнический баланс, да и колониальная система вообще» (Игорь Димитриев, 2023)