Это не случайно. Японская хроника

14 марта

Синтаро Исихара, мэр Токио, известный реакционер, заявляет, что «идентичность японцев загрязнена эгоизмом. Цунами призваны очистить ее. Это наказание, посланное свыше».

Всегда найдутся скоты, готовые держать подобные речи. Они ждут, когда разразится катастрофа, даже надеются на нее, – лишь бы она случилась не там, где они живут, – чтобы «разбудить японскую молодежь», подобно тому как сами они были разбужены в свое время войной, даже если и пережили ее вдали от военных действий. Это те же, которые призывают к введению режима чрезвычайной ситуации, чтобы оживить ненужный героизм.

Мой мобильный оператор звонит снова. Не иначе как для того, чтобы впарить мне выгодный тариф. Я напоминаю ей, что просила не беспокоить меня в данный момент. Она берется читать мне мораль: «Невежливо прерывать разговор. Раз так, мы, конечно, вам перезвоним», а потом добавляет: «Да, у меня тоже есть близкие в Японии!» Неужели не было какого-либо указания или предписания не беспокоить клиентов с фамилией, звучащей на японский манер, хотя бы на какое-то время оставить их в покое? Голову даю на отсечение, они готовы звонить жителям Ливии, когда в этой стране происходят серьезные волнения.

Мне не удается остановить трансляцию информационного канала NHK на экране своего компьютера. Я работаю, а канал продолжает вещать. Хотя всё не совсем так. Правда в том, что я не могу работать. Я словно загипнотизирована. Позднее я узнала, что то же самое происходило и с моими друзьями.

Я переосмысливаю то ощущение, которое возникло у меня в первый вечер при наложении картинок друг на друга. О чем нам говорит это ощущение?

Когда ты прикован к экрану, ты сталкиваешься лицом к лицу не только с изображениями волн, ветра, пламени. Но и с вполне реальными моментами жизни. Люди, вглядывающиеся в поисках своих близких в списки в холле мэрии, не знают, где они, живы ли или уже погибли, без вести пропавшие, днями бредущие в пограничном между жизнью и смертью состоянии скорее по направлению к смерти, чем к жизни, – невозможно запретить себе воображать их в этих чередующихся на экране опустошенных местах, в которых, по всей видимости, не осталось ни души. И вот что ужасно: все эти пропавшие люди… как удержаться от того, чтобы попытаться сосчитать их? На данный момент говорится о двух тысячах жертв, но понятно, что цифры не остановятся и станут ползти вверх день ото дня. Предупреждения о возможных повторах бедствия, звучащие время от времени, прерывают поток новостей и всякий раз заставляют вздрагивать, подобно пронзительному звуку тревоги, имеющемуся во всех мобильных телефонах японцев. Помимо этого, поступает информация о списках попавших в больницы, о местах приема беженцев, о школах, в которых имеется питьевая вода, о продуктах, в которых уже ощущается нехватка. Диктор, оглашающий списки с именами погибших, порой колеблется, произносит их неуверенно, потому что он видит эти имена написанными, да еще и китайскими иероглифами, которые не всегда поддаются прочтению. Страх перед смертью проявляется даже в том, как произносятся эти имена.

Неизменен разве что тон диктора, он словно нашептывает слушателям: «А вот и новая катастрофа. Вам все это должно быть известно уже по тону моего голоса».

Его голос липнет к нашим ушам, а зрительные образы липнут к нашим глазам, и те и другие накладываются друг на друга и на те образы, которые известны нам с детства, и приходится жить с этим видением нашего возможного будущего, навсегда выгравированного на сетчатке и порой, увы, отчетливо возникающего перед нашими глазами.

Чувствую, что, пока пишу, меня не оставляет надежда, что «это» прекратится.

В этот самый момент, когда из-под моего пера выходит эта фраза, мне неизвестно, как закончится моя книга. Обычно, даже если суть каждого пассажа остается размытой до тех пор, пока окончательно не ляжет на бумагу, я заранее знаю, как закончится моя книга. Порой меня это саму озадачивает. Тем более что мои книги всегда кончаются хорошо. Просто-напросто хорошо. Я говорю себе: все-таки это невероятно, что мои истории постоянно развиваются в одном и том же ключе и кончаются счастливо. И на этот раз я от всего сердца надеюсь, что конец этой истории будет счастливым. Я, сочинявшая истории, которые всегда заканчивались хорошо, не уверена, что в этот раз будет то же самое. Как бы мне хотелось уже сейчас прочесть последнюю страницу своей книги!

Мы идем с Исии в Театр Елисейских Полей на спектакль «Неистовый Роланд». В преддверии его приезда в Париж мы забронировали билеты на несколько спектаклей. Не будем же мы их теперь аннулировать. Но всё время, пока длится опера, нам обоим не по себе. В антракте Исии говорит мне:

– Как мы будем себя чувствовать позже, если случится еще один взрыв, пока мы получаем удовольствие?

– Вот так и становятся невозвращенцами, ты не вернешься в Японию и останешься жить здесь в качестве поэта в изгнании.

Черный юмор. Странное, чуть ли не шизофреническое ощущение – находиться в каком-то месте, настолько противоположном реальности, которая осаждает нас.

Вместе со специалистом по японской литературе Сесиль Сакаи мы подготовили перевод серии танка Исии, с целью представить их публике. Отбор стихотворений был готов в январе, перевод закончен 2 марта.

12 марта я получила сообщение от Сесиль Сакаи. Она потрясена: «Я думаю о том, что написал господин Исии…» И мне в голову пришло то же самое.

Он написал триптих на тему стихийных бедствий под названием «Обращение к Человечеству». Первая часть открывается стихотворением «День, когда море пенится, а земля сотрясается», за ним идет цитата из Вольтера по поводу Лиссабонского землетрясения.

Исии беспокоится о том, как пройдут завтрашние чтения. Он не хотел бы, чтобы люди подумали, будто он нарочно выбрал эту тему для вечера.

Пресса заговорила о дисциплинированности, присущей японцам. Одни пытаются отыскать ключ в японской концепции «зыблемости сущего», другие – в нашей религии. А кто-то утверждает, что тут дело в смирении.

Конечно, мне бы не хотелось проводить эксперимент с землетрясением на французской земле, это был бы тот еще бардак, хотя, может, французское правительство отреагировало бы на него быстрее, чем наше. Как бы то ни было, если и имеется разница, речь не идет о разнице в менталитете народов. Для нас, японцев, это приобретенная привычка, весьма прагматическое обучение, которое прошел весь наш народ. Потому как нам прекрасно известно, что стихийные бедствия случаются. В этом нет никакого фатализма, это установленный факт. Всем о нем известно. Мы, японцы, узнаем об этом на школьной скамье. Нас натаскивают, как вести себя во время землетрясения. Все японские дети знают, что делать в случае цунами или схода лавины в горной местности. Однако этого недостаточно, чтобы защитить себя. Каждый год случаются тайфуны, из-за которых отключается электричество, крыши домов сносит вместе с антеннами. Это так. Конечно, крупные землетрясения происходят не каждый день, но небольшие толчки случаются по крайней мере раз в месяц. Карта Токио для пешеходов – просто бестселлер, она позволяет при необходимости дойти пешком до любой точки города. В каждом доме при входе имеется большой фонарь с радиоустановкой внутри. Всё это – часть нашей ежедневной жизни, мы все в равной степени под ударом. И вот почему нас охватывает чувство, что «то, что должно было случиться, случилось», что «пришел мой черед». Отсюда и сложившееся о нас впечатление, не столько о том, что мы смиренны, но скорее о том, что над нами всеми нависает угроза. Отсюда же, наверное, и та солидарность, которая при каждом бедствии выступает на первый план. Это оттого, что мы знаем: можно всё начать заново, даже если придется начинать с нуля, что это не конец всему. Кроме тех, для кого жизнь бесповоротно и разом оборвалась.