Евгений Онегин

Автор в своем романе: (О некоторых общих особенностях романа «Евгений Онегин»). – «Там колыбель моего Онегина…: (Крым в романе Пушкина). – Пушкин на юге: (главы первая, вторая и третья). – Пушкин в Михайловском: (главы четвертая, пятая и шестая). – Пушкин и Ленский: (дуэль и смерть поэта в шестой главе). – Пушкин и Татьяна в Москве: (глава седьмая). – Пушкин и Татьяна в большом свете: (глава восьмая). – Пушкин и Онегин: «Мой спутник странный…. – Открытый финал: (Болдинская осень 1830 г.).

Читатели романов редко задаются вопросом о времени, затраченном на их создание. Как правило, романисты и не дают для этого повода. Иное дело «Евгений Онегин», где автор постоянно напоминает нам о себе, а под конец и о части своей жизни, прошедшей на самом деле, пока он вершил судьбы вымышленных им героев:

Пушкин любил точные даты. Написав последние строфы, он отметил начало и конец работы над романом и подсчитал, сколько «промчалось дней»:

1823 год, 9 мая. Кишинев.

1830 год, 25 сентября. Болдино.

_________________________

7 лет, 4 месяца, 17 дней.

Этот подсчет он сделал в Болдино 26 сентября 1830 г.[2] По записанному тогда же плану, роман должен был состоять из девяти глав[3]. Восьмой было «Странствие», то есть путешествие Онегина. Через год, передумав давать его полностью, Пушкин последнюю главу (первоначально девятую) переименовал в восьмую и написал письмо Онегина к Татьяне. Под ним он поставил дату:

5 октября 1831 года. Царское Cело.

Это последняя дата, отмеченная самим Пушкиным в работе над ЕО. Получается, он писал его даже не семь, а почти восемь с половиной лет – гораздо дольше, чем любое другое из своих сочинений, да и потом, готовя роман к печати, еще делал некоторые поправки.

Публиковался ЕО по главам, отдельными книжками. Первая глава вышла в феврале 1825 г., вторая – в октябре 1826 г., третья – в октябре 1827 г., четвертая и пятая (в одной книжке) – в феврале 1828 г., шестая – в марте того же 1828 г., седьмая – в марте 1830 г., восьмая – в январе 1832 г. На обложке издания восьмой главы было напечатано: «Последняя глава Евгения Онегина».

Первое полное издание ЕО появилось в марте 1833 г. Кроме восьми глав в нем были примечания автора и «Отрывки из путешествия Онегина», но посвящение («Не мысля гордый свет забавить…) находилось еще не в начале романа, а среди примечаний. В начало оно было перенесено во втором полном издании ЕО, вышедшем под новый 1837 год (на титуле значилось, что это «издание третие», поскольку первым считался комплект из отдельно опубликованных глав). Это был маленький томик карманного формата, изящная подарочная книжка. Она оказалась последней книгой Пушкина, вышедшей при его жизни. Он еще успел подержать ее в руках и подарить некоторым знакомым. Вечером 27 января 1837 г. поэт получил смертельное ранение на дуэли с Дантесом, а 29 января, в 2 часа 45 минут после полуночи, скончался.

Автор в своем романе: (о некоторых общих особенностях романа «Евгений Онегин»)

ЕО – роман в стихах, уже поэтому он читается иначе, чем другие романы. Иначе он и сочинялся. П.А. Вяземский, которому Пушкин первому сообщил, что пишет «не роман, а роман в стихах»[4], позднее свидетельствовал: «…оэт не имел первоначально преднамеренного плана. Он писал «Онегина» под вдохновениями минуты и под наитием впечатлений, следовавших одно за другим»[5].

П.В. Анненков, автор первой научной биографии Пушкина (1855), заметил, что строфы ЕО порой сочинялись вразбивку и не в той последовательности, в какой они потом разместились в романе, и сделал вывод: «Поэт ‹…› предоставил совершенную свободу вдохновению своему и заключал его в определенную раму уже по соображениям, являвшимся затем. ‹…› Кроме всех других качеств, «Евгений Онегин» есть еще поистине изумительный пример способа создания, противоречащего начальным правилам всякого сочинения. Только необычайная верность взгляда и особенная твердость руки могли при этих условиях довершить первоначальную мысль в таком единстве, в такой полноте и художнической соразмерности. Несмотря на известный перерыв (выпущенную главу) нет признаков насильственного сцепления рассказа в романе, нет места, включенного для механической связи частей его»[6].

ЕО складывался, как мозаика: из строф слагались главы, из глав – сам роман в его окончательном виде. Пушкин изобрел для него специальную «онегинскую строфу»[7] и написал такими строфами практически весь роман, отступив от этого правила только в трех случаях (письмо Татьяны и песня девушек в третьей главе и письмо Онегина – в восьмой). В результате каждая строфа звучит как законченное стихотворение (поэтому редкие «переносы» из одной строфы в другую производят особый художественный эффект; см., например: 3, XXXVIII–XXXIX). Но и составленные из этих строф главы достаточно самостоятельны и могут читаться как отдельные произведения (первые читатели ЕО так и делали: у них, собственно, и не было другого варианта). И это обусловлено уже не только тем, что роман написан в стихах.

ЕО – искусно выстроенный роман (вопреки «способу создания», почему Анненков и выразился, что это «изумительный пример»). Один из использованных в нем композиционных приемов, называемый принципом зеркальной симметрии, просто бросается в глаза. Например, Татьяна пишет любовное письмо и молча выслушивает нотацию Онегина, а потом они меняются ролями; в первой главе Онегин уезжает из Петербурга, а в последней «как дитя» влюбляется в Татьяну, ставшую одной из них… в первой он оставляет любовные похождения и «всех прежде» – «причудниц большого света» (1, XLII), а в последней, «как дитя», влюбляется в Татьяну, ставшую одной из них, и настойчиво ее преследует. И это только самые наглядные примеры исключительной стройности романа и взаимосвязанности всех его элементов (глав, строф, образов и т. д.).

Вместе с тем сам Пушкин в посвящении назвал ЕО «собраньем пестрых глав», то есть внешне бессвязных поэтических высказываний на разные темы, сделанных под влиянием разных обстоятельств и настроений. Конечно, это часть обычной в посвящениях формулы скромности (автор хотел бы представить другу что-нибудь более достойное его «души прекрасной», а пока рассчитывает на его дружеское пристрастие), но не без причин так оценивали роман и читатели, причем из числа самых умных и проницательных. Н.В. Гоголь писал, что Пушкину «хотелось откликнуться на все, что ни есть в мире», что «всякий предмет равно звал его», и потому вопреки первоначальному намерению роман у него получился именно таким: «Он хотел было изобразить в “Онегине” современного человека и разрешить какую-то современную задачу – и не мог. Столкнувши с места своих героев, сам стал на их место и, в лице их, поразился тем, чем поражается поэт. Поэма вышла собранье разрозненных ощущений, нежных элегий, колких эпиграмм, картинных идиллий, и, по прочтеньи ее, наместо всего выступает тот же чудный образ на все откликнувшегося поэта»[8].

Гоголь, как всегда, был прав. Он точно указал на главную фигуру в ЕО – на его автора. Это центральный и самый сложный образ в романе, который его читатели никогда не теряют из вида. Прежде всего это определенное историческое лицо, конкретный человек, о жизни и взглядах которого читатели ЕО многое узнают, попросту – Пушкин, рассказывающий о себе. Пушкин, каким он захотел предстать перед читателями романа, по которому они могут (и вправе) судить о нем как о личности[9]. Но в то же время это один из образов романа, вне его не существующий: создатель и вершитель судеб своих героев, поставленный в определенные отношения к ним.

Роман написан так, как будто создается на глазах читателей в живом присутствии автора, который не просто повествует о чем-то ему уже известном, а как будто наблюдает за своими героями, не зная, чего ждать от них дальше, и даже немного участвует в их жизни, сам становится героем своего романа. Он придумал Онегина и распоряжается его судьбой, и он же его приятель и собеседник в годы своей юности в Петербурге. Автор хранит у себя французский оригинал письма Татьяны (мы ведь как будто читаем только сделанное им стихотворное переложение) и предсмертную элегию Ленского. И то и другое он мог получить от Онегина (хотя и ничего не сообщил нам об этом). Автор немного обгоняет своих героев во времени (как правило, рассказ ведется о событиях четырех- и пятилетней давности)[10],

но живет (или жил) где-то рядом с ними. У автора с героями есть общие знакомые: с Онегиным – Каверин, с Татьяной – князь Вяземский. Это не говоря о литературных героях вроде Буянова, задорного гостя на именинах Татьяны, который позднее пытался к ней свататься[11]. Он Пушкину и вовсе родня, двоюродный брат, поскольку придумал его родной дядя поэта В.Л. Пушкин. Вымысел в романе переплетен с реальностью, и там, где они соприкасаются, всегда видна рука автора, который свободно пользуется плодами собственного и чужого воображения, как и личными воспоминаниями, наблюдениями и сиюминутными впечатлениями.

В мир этого «свободного романа» (8, L) оказываются вовлечены и читатели. Автор делится с ними своими замыслами, сомнениями и предположениями, причем не дает удовлетвориться прочитанным и просто с ним согласиться, а постоянно будит и волнует воображение. Читателям приходится самостоятельно выбирать между вариантами несостоявшейся жизни Ленского, домысливать подробности семейной и светской жизни Татьяны в Петербурге или полный маршрут путешествия Онегина, гадать о содержании пропущенных строф[12] и т. п. Под конец же автор и вовсе бросает своих героев в самый интересный и критический в их жизни момент, предоставляя читателям теряться в догадках об их будущем. П.А. Плетнев (тот обладатель «души прекрасной», которому адресовано посвящение романа) в рецензии на седьмую главу (1830) написал об этом умении автора ЕО привлекать читателей к соучастию в происходящем: «Власть его над нами столь сильна, что он не только вводит нас в круг изображаемых им предметов, но изгоняет из души нашей холодное любопытство, с которым являемся мы на зрелища посторонние, и велит участвовать в действии самом, как будто бы оно касалось до нас собственно»[13].

В январе 1830 г., когда работа над ЕО близилась к завершению, Пушкин сформулировал актуальное для него понимание жанра романа: «В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую на вымышленном повествовании»[14]. В ЕО он постоянно сталкивает действительность со своими и чужими вымыслами, но это не игра с реальностью ради бегства от нее, не демонстрация своей изобретательности и умения озадачивать простодушных и развлекать искушенных читателей, а способ осмысленно и правдиво изобразить свою эпоху, свое окружение и свою жизнь. Чужие литературные вымыслы для автора ЕО не предмет для чистой литературной игры, а явления духовной и интеллектуальной жизни своего времени, не менее реальной, чем бытовая ее сторона. Ведь герои романа – Онегин, Татьяна, Ленский – молодые люди, наделенные умом и воображением, образованные и читающие (хоть в разной степени и по-разному), и впечатления от прочитанных книг влияют на их мысли, чувства, поведение и отношения с окружающими не меньше (а порою сильней), чем их повседневный быт и общественные порядки. Законы, традиции, обычаи, моды и предрассудки, быт и культура петербургского, московского и провинциального дворянства в ЕО постоянно находятся в поле зрения автора, который изображает конкретную «историческую эпоху» – свое время. Герои романа вымышлены, но обитают они не в каком-то воображаемом мире, а в том самом, в котором живет и мыслит автор – в пушкинской России, в царской, дворянской и крестьянской России 1820-х гг., со множеством деталей и в меняющемся эмоциональном освещении описанной (и увековеченной) в романе Пушкина.

ЕО не напрасно был назван «энциклопедией русской жизни»[15], но все-таки не стоит понимать это буквально. В романе нет исчерпывающего обозрения жизни Российской империи и русского народа того времени (любой знакомый с предметом читатель без труда укажет на зияющие лакуны). Нет заявлений о намерении явить в своем произведении «всю Русь» или обобщающего образа России, увиденной «из прекрасного далёка» (что есть у Гоголя в «Мертвых душах»). В романе Пушкина представлены исключительно те стороны русской жизни, которых так или иначе коснулся его жизненный путь. Об этом можно судить уже по географии романа: Петербург, юг России, среднерусская деревня с дворянской усадьбой (вроде пушкинского Михайловского), Москва и места, увиденные Онегиным в путешествии (только те, где побывал Пушкин). Список можно значительно расширить за счет литературно окрашенных упоминаний чужих земель (где Пушкин не был, но куда иногда стремился), и среди них не случайно мелькнет…Африка (1, L) (конечно, ради автобиографического мотива, в память об одном из предков поэта). Не случайно, конечно, и главные герои романа – молодые люди из дворянского сословия, владельцы небогатых поместий, то есть социально равные Пушкину. Все это вполне естественно, поскольку от начала до конца центральным образом романа остается автор, который рассказывает в основном о том, что хорошо знает, с чем имел случай лично соприкоснуться.

Автор в ЕО не только повествует, комментирует и дает оценки, не только «забалтывается»[16], высказываясь на самые разные занимающие его темы, но и сообщает или намекает, где и почему сейчас находится (в первый раз – в первой же строфе от своего лица: 1, II), пишет о своих перемещениях, меняющихся обстоятельствах, занятиях, планах, опасениях, надеждах и т. д. Следуя за строфами романа, читатели время от времени получают напоминания, где и когда они сочиняются, и как будто сами переносятся в соответствующее место и время. Так и создается иллюзия живого авторского присутствия.

Параллельно с рассказом о жизни Онегина, Ленского и Татьяны[17] Пушкин ведет рассказ о себе, почти что пишет поэтическую автобиографию. Главы романа, с одной стороны, являются звеньями в общей его цепи, а с другой – выступают как самодовлеющие свидетельства о хронологически определенных отрезках жизни и творчества Пушкина, и прежде всего поэтому могут читаться как в некотором смысле самостоятельные произведения.

«Там колыбель моего Онегина…: (Крым в романе Пушкина)

Первые строфы ЕО Пушкин написал в Кишиневе в мае 1823 г., но «смутный сон», о котором говорится в последних строфах, привиделся ему раньше. На этот счет он оставил свидетельство, оказавшееся его последним высказыванием о ЕО. 10 ноября 1836 г., отвечая на письмо князя Н.Б. Голицына, проживавшего тогда в Крыму, Пушкин написал: «Как я завидую вашему прекрасному крымскому климату: письмо ваше разбудило во мне множество воспоминаний всякого рода. Там колыбель моего “Онегина”, и вы, конечно, узнали некоторых лиц»[18].

В Крыму Пушкин был только один раз и провел около месяца – с середины августа до середины сентября 1820 г. Он прибыл сюда с Кавказа, путешествуя вместе с семейством генерала Н.Н. Раевского, героя Отечественной войны 1812 г. Среди членов его семьи и находятся упомянутые в письме «некоторые лица». Его старший сын Александр Николаевич Раевский (1795–1868), представлявшийся холодным циником, удивлял окружающих своими сарказмами. Его портрет современники увидели в пушкинском «Демоне» (1823) (сам поэт против этого возражал). В романе чертами молодого Раевского (впрочем, отнюдь не уникальными среди молодежи его круга) наделен Онегин, его сверстник, которого Пушкин сделал старше поэта Ленского и самого себя. В роли отдаленных прообразов Ольги и Татьяны Лариных иногда представляют дочерей генерала (их было четыре – Екатерина, Елена, Мария и Софья). Третья из них, позднее получившая известность как жена декабриста Мария Николаевна Волконская (1806–1863), была убеждена, что в строфе XXXIII первой главы романа Пушкин вспоминает об одном эпизоде их путешествия (в Таганроге она бегала по морскому берегу за волнами). Каким был возникший в Крыму первоначальный замысел, в точности не известно, но, не считая черновых набросков, крымские впечатления дважды напрямую отразились в окончательном тексте романа: в «Отрывках из путешествия Онегина» (со слов «Воображенью край священный…, три неполных строфы) и в начале восьмой главы, в рассказе о превращениях сопутствовавшей поэту Музы (строфа IV):

В начале августа 1820 г. в Петербурге отдельным изданием вышла первая поэма Пушкина «Руслан и Людмила». Это была его первая книга. Если замысел будущего романа возник в Крыму, сразу после ее появления, тот факт, что второе полное издание ЕО оказалось последней книгой в его жизни, выглядит вдвойне символично.

В Крыму, в Гурзуфе, он начал вторую свою поэму – «Кавказский пленник» (1820–1821, издана в 1822). Это романтическая поэма, в которой отразилось начавшееся тогда увлечение Пушкина поэзией Байрона (ради него наш поэт вместе с сестрами Раевскими даже занялся английским языком). Главный герой этой поэмы – свободолюбивый, но унылый индивидуалист, разочаровавшийся в цивилизованном обществе и истребивший в себе «страстями чувство», – прямой предшественник Онегина, на что указал сам Пушкин в предисловии к отдельному изданию первой главы романа[19].

В Крыму происходит действие поэмы «Бахчисарайский фонтан» (1821–1823), которую Пушкин дописывал, уже приступив к ЕО. Поэма была издана в марте 1824 г. с эпиграфом из Саади: «Многие, так же как и я, посещали сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече». Вторая половина этого эпиграфа (на самом деле присочиненная Пушкиным к стиху персидского поэта) вскоре стала крылатым выражением: его цитировали Баратынский, Вяземский и др. Пушкин повторил его в заключительной строфе последней главы своего романа:

Для автора и читателей ЕО эти слова звучали иначе, чем для читателей «Бахчисарайского фонтана». В 1830-е гг. в словах «иных уж нет, а те далече» слышался вздох сожаления о прошедшей молодости, о настоящих утратах, а кем-то прочитывался и небезопасный намек на судьбы декабристов, среди которых были хорошие знакомые поэта и его лицейские друзья (Кюхельбекер, Пущин). Читателям последней главы романа было ясно, что изменилось не только окружение автора, но и сам он, что вообще настала другая эпоха. В «Отрывках из путешествия Онегина» Пушкин полушутя, но настойчиво подчеркнул дистанцию, отделяющую его теперь от времени сочинения романтических «южных» поэм:

Здесь как будто идет речь о годах работы над «Бахчисарайским фонтаном» (1821–1823, Кишинев и Одесса), но следующие сразу вслед за этим строки убеждают в другом: автор вновь вспоминает о своем крымском путешествии 1820 г., когда действительно видел «фонтан Бахчисарая» и слышал его шум. Вот эти строки:

«Средь пышных, опустелых зал» – это, конечно, в Бахчисарайском дворце, то есть Онегин вспомнил об авторе романа в Крыму. Но что значит «спустя три года» и «в той же стороне»? Нет причин понимать эти указания как приблизительные (где-то в Причерноморье), а вот если принять их за точные (скитаясь в Крыму, через три года после меня), получается интересно: Онегин вспоминает об авторе там, где Пушкин задумал роман о нем (Крым, 1820 г.), и тогда, когда он начал его писать (в 1823 г.). Это тонкий и отчасти юмористический способ ввести в роман сведения о том, когда и где он был задуман и когда начат.

Далее, до самого конца «Отрывков из путешествия Онегина», автор вспоминает свою беззаботную жизнь в Одессе, подобную описанной в первой главе жизни его героя в Петербурге. Поскольку путешествие Пушкин поместил после последней (восьмой) главы и даже после своих примечаний (как приложение, в конце книги), читатели вправе считать концом романа не восьмую главу с ее открытым, но печальным финалом, а рассказ о жизни автора в Одессе. В последних стихах этого рассказа, на последней странице романа, нарисована умиротворяющая картина, которая как бы возвращает нас вместе с автором в то время, когда он был еще молод и только начинал сочинять ЕО:

Пушкин на юге: (главы первая, вторая и третья)

Первую, вторую и почти всю третью главу ЕО Пушкин написал в 1823–1824 г. – в период своей южной ссылки, начавшейся в 1820 г.

Первая глава, начатая в Кишиневе и законченная в Одессе (в октябре 1823 г.), пестрит напоминаниями о том, что автор находится вдали от Петербурга, где так роскошно проводил время Онегин – «среди блистательных побед, среди вседневных наслаждений» (1, XXXVI) – и где автор имел случай с ним подружиться, когда «злоба слепой Фортуны и людей» их еще только «ожидала» (1, XLV). Об этом сообщается в самом начале, во II строфе:

Сюда относится первое авторское примечание: «Писано в Бессарабии». Пушкину было важно, чтоб от читателей не ускользнуло это обстоятельство, потому что дальше говорится о римском поэте и изгнаннике Овидии, место ссылки которого и печальную участь он сближал с собственными:

Так начинается проходящая через весь роман череда автобиографических намеков и признаний. Далее, прочитав описание одного типичного петербургского дня Онегина, мы вдруг узнаем, что жизнь автора отчасти переменилась, что он уже не в тех местах, где «…ще доныне тень Назона / Дунайских ищет берегов» («Баратынскому. Из Бессарабии», 1822), а на берегу моря и питает дерзкие замыслы:

Здесь Пушкин тоже дал примечание (10-е): «Писано в Одессе». Сюда он прибыл летом 1823 г. (и действительно мечтал о побеге морем за границу). Отсюда он и отправил первую законченную главу на суд «вредного» для него севера, иными словами – в Петербург для публикации:

Место «новорожденного творенья» в ряду других произведений поэта в первой главе четко обозначено. В начале названы Руслан и Людмила, герои его первой поэмы (1, II), в конце – главные женские образы «Кавказского пленника» (черкешенка) и «Бахчисарайского фонтана» (Мария и Зарема).

Таким образом, упомянуты все три книги Пушкина, которые к тому времени вышли из печати и должны были быть известны читателям первой главы ЕО – новой, четвертой по счету, его книжки. И автор сразу дал понять читателям, что к его новому произведению нельзя прилагать мерки романтических поэм.

Если в герое «Кавказского пленника» было допустимо и даже желательно узнавать самого поэта, то такие мысли насчет Онегина автор сразу пресекает:

Если в героинях «Бахчисарайского фонтана», Марии и Зареме, можно было видеть преображенные фантазией поэта предметы его настоящих любовных чувств, утаенных от света, то читателям ЕО автор ничего такого не обещает и даже спешит их разочаровать:

Так Пушкин заявляет о намерении создать нечто принципиально новое, нечто такое, что читателям непривычно и вряд ли им сразу понравится. Потому он и предвидит «кривые толки, шум и брань».

Вторую главу романа Пушкин завершил тоже в Одессе в декабре 1823 г. Там же была написана и большая часть третьей. Внешне в его жизни за время работы над ними ничего не изменилось, потому в этих главах почти нет собственно автобиографических отступлений. Рассказ о деревенской жизни Онегина и его дружбе с Ленским, о Татьяне, Ольге и их родителях перемежается с отступлениями другого рода. Но зафиксировать время, когда ведется рассказ, Пушкин и здесь не забывает. Так, раздумывая, что делать с письмом Татьяны, написанным по-французски, он вспоминает Баратынского, которому хотел бы доверить переложение «иноплеменных слов» «страстной девы» на «волшебные напевы» русских стихов:

Баратынский тогда проходил солдатскую службу в Финляндии, чтоб заслужить прощение юношеского проступка. Друзья его и он сам расценивали это как ссылку. То, что он бродит один «под финским небосклоном», на берегах Балтийского моря, должно было напомнить читателю, что автор ЕО тоже одинок и несвободен и тоже бродит «над морем» – над морем Черным. Таким образом из своей южной ссылки он окликает товарища по несчастью на севере.

В июле 1824 г. южная ссылка Пушкина закончилась, но совсем не так, как он надеялся. Он получил отставку (формально до тех пор он был на службе), но не свободу. Из Одессы его выслали в Михайловское, родительское имение в Псковской губернии.

Пушкин в Михайловском: (главы четвертая, пятая и шестая)

В ссылке в Михайловском Пушкин находился с августа 1824 г. до сентября 1826 г. В октябре 1824 г. он закончил начатую на юге третью главу ЕО, а к концу года – свою последнюю «южную» поэму «Цыганы» (издана в 1827 г.). В ее главном герое – свободолюбивом ревнивце и убийце Алеко – Ф.М. Достоевский позднее опознал «тип Онегина», изображенный «в фантастическом свете»[21].

В Михайловском в 1824 г. Пушкин написал стихотворение «К морю», в котором простился с его «свободной стихией» и своими романтическими мечтами. Простился и с Байроном, который в апреле 1824 г. умер от лихорадки в Греции среди воюющих за освобождение от турецкой власти повстанцев. Таким образом Пушкин как бы подвел итог романтическому периоду своей жизни и попрощался с ним.

Четвертая, пятая и шестая главы ЕО, написанные в Михайловском, относятся уже к новой эпохе в творчестве Пушкина. Место их действия – русская деревня, как и в двух предыдущих главах (второй и третьей). Разница в том, что теперь и сам автор оказался там же, где жили герои его романа, как бы рядом с ними, чуть ли не соседом.

Работа над четвертой главой у Пушкина шла медленно (с октября 1824 г. до конца 1825 г.). В ней наибольшее количество авторских отступлений. Главное событие здесь – назидательная речь Онегина к Татьяне (4, XII–XVI), которая, однако, не прекратила «любви безумные страданья» (4, XXIII).

Вслед за этим автор рисует «картину счастливой любви» Ленского и Ольги (4, XXV–XXVII, XXXIV) и дает описание распорядка дня Онегина в деревне (4, XXXVII–XXXIX, XLIV), напоминающее образ жизни самого Пушкина в Михайловском в это время (за исключением чуждых Онегину литературных занятий): летом ранний подъем и купание в речке Сороти, зимой «ванна со льдом» и игра на бильярде с самим собой. В письме к Вяземскому 27 мая 1826 г. поэт признавался: «В 4-й песне Онегина я изобразил свою жизнь».

В четвертой главе автор уже не тот романтик, который уподоблял себя Овидию и бродил над морем, замышляя побег. Мы находим его с другими чувствами и в более прозаической обстановке.

Автор тут уже не изгнанник на берегу огромного моря. Он вернулся в родные места и пугает уток над собственным озером. Но он по-прежнему несвободен и лишен общества тех, кто мог бы оценить его труды. Поэт Ленский, «любовник скромный», «читающий мечты свои предмету песен и любви» (4, XXXIV), вызывает у Пушкина ироническую улыбку, а не желание оказаться на его месте. Перед нами не романтический мечтатель, а профессиональный литератор, который нуждается не в сочувствующих, а в компетентных слушателях. Его одиночество не житейское, а профессиональное, но оттого не менее остро переживаемое. Задорные рассуждения об альбомах (4, XXVII–XXX), обращение к Языкову (4, XXXI), спор с «критиком строгим» (Кюхельбекером) об элегии и оде (4, XXXII–XXXIII) только оттеняют стремление автора оказаться в литературном мире, среди собратьев по ремеслу, в изоляции от которых он находится не по своей воле.

Трагедию же Пушкин тогда действительно сочинял. Это был «Борис Годунов» – главное произведение периода Михайловской ссылки. Окончив его 7 ноября 1825 г., он писал Вяземскому: «Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши, кричал, ай-да Пушкин, ай-да сукин сын!» Первая глава ЕО тогда уже была издана, и в том же письме поэт каламбурит, рассказывая о своей поездке во Псков: «Тамошний архиерей отец Евгений принял меня как отца Евгения».

Сам роман к тому времени почти остановился. 4 декабря 1825 г. Пушкин сообщал П.А. Катенину: «Онегин мне надоел и спит; впрочем, я его не бросил». Закончить затянувшуюся работу над четвертой главой ему удалось только 3 января 1826 г.

Между двумя этими датами одновременно произошли два события: одно – исторического масштаба, другое – касающееся лишь Пушкина и любителей его поэзии.

14 декабря 1825 г. в Петербурге на Сенатской площади произошел вооруженный мятеж (восстание декабристов). К концу дня он был подавлен и восставшие разбежались[22]. В тот же день в Михайловском Пушкин с удивительной быстротой дописал начатую накануне комическую поэму «Граф Нулин». О том, что происходит в этот момент в столице, он, конечно, не мог знать. Позднее, узнав о совпадении, он сделал запись: «Я имею привычку на моих бумагах выставлять год и число. «Граф Нулин» писан 13 и 14 декабря. Бывают странные сближения».

Сюжет поэмы анекдотичен: граф Нулин, столичный франт, волокита, подобный Онегину в первой главе ЕО[23], попробовал обольстить миловидную провинциальную помещицу Наталью Павловну, но та с испугу влепила ему пощечину, и граф, мгновенно унявшись, убрался восвояси.

Мысль об этом сюжете у Пушкина возникла после чтения поэмы Шекспира «Лукреция». Там пересказана история, из-за которой пала монархия в Древнем Риме: сын царя Тарквиний обесчестил целомудренную Лукрецию, поднялся бунт, царь был изгнан, а Рим стал республикой. Пушкин, по его словам, тогда задался вопросом, «…то если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? быть может, это охладило б его предприимчивость и он со стыдом принужден был отступить? ‹…› Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те». Сочиняя «Графа Нулина», Пушкин думал, что пародирует «историю и Шекспира», а получилось, что предсказал исход совершавшегося в тот день мятежа: «Тарквиний новый» бежал от Натальи Павловны, декабристы не изгнали царя.

В последнем эпизоде четвертой главы романа Ленский за бутылкой передает Онегину приглашение на именины Татьяны. Ленский весел, потому что «чрез две недели» (4, L) должна быть его свадьба. Пушкину же, автору «Бориса Годунова» и «Графа Нулина», узнавшему о военном мятеже в столице и его разгроме, не до веселья:

Так заканчивается последняя строфа четвертой главы, написанная 3 января 1826 г. На следующий же день Пушкин начинает пятую главу. В ней почти не будет отступлений, о чем он специально уведомит читателей:

Пятая и шестая главы написаны в 1826 г. События в них роковые, как будто направляемые не человеческой рукой, и катастрофические, с необратимыми последствиями. В пятой главе – страшный сон Татьяны и ее именины, в шестой – дуэль и смерть Ленского. Пятая глава – единственная в романе, которая оканчивается не авторским отступлением, а внезапным обрывом повествования:

Пушкин и Ленский: (Дуэль и смерть поэта в «Евгении Онегине»)

Владимир Ленский – поэт, этим и интересен, и близок автору. Он погибает в январе 1821 г. в очень юном возрасте[24], не успев ни прославиться, ни создать что-то значительное. Только у автора романа, и то случайно, сохранилось одно его произведение – предсмертная элегия из 26 строк (6, XXI–XXII). В ней повторяются (и отчасти пародируются, но, конечно, Пушкиным, а не Ленским) расхожие мотивы элегической лирики 1800-1810-х гг., имевшей в то время успех, но в начале 1820-х гг. переживавшей кризис и вызывавшей насмешки критиков за мелкость интимного содержания, однообразие эмоций и бедность языка при изобилии клишированных выражений. Самым резким и принципиальным ее критиком в 1824 г. выступил Кюхельбекер[25]. Он отказал элегии в свойствах истинной поэзии («свобода, сила и вдохновение»), доказывая при этом преимущества жанра оды. Пушкин же считал, что, если элегия отжила свой век, то ода и подавно, видя в них явления разных эпох (давно прошедшей и той, что сейчас заканчивается). В этом смысле он и возражает в ЕО своему лицейскому другу, называя его «критик строгий»: «два века ссорить не хочу» (см.: 4, XXXII–XXXIII). Не всем понятный юмористический подтекст этих возражений автора был в том, что Кюхельбекер, ополчившийся против элегии, был главным, наверное, прототипом Ленского[26], сочинителя элегий.

Кюхельбекер – один из самых близких Пушкину людей. В одном и том же 1814 г. вслед за Дельвигом они начали печатать свои стихотворения, а после Лицея все трое, приняв в свою компанию Баратынского, составили дружеский «союз поэтов» (потом к ним примкнул Плетнев). Литературная судьба Кюхельбекера поначалу складывалась благополучно, почти блестяще. К 1823 г., когда Пушкин писал первые главы ЕО, Кюхельбекер был известным поэтом. Расходясь с ним в некоторых литературных мнениях и вкусах, Пушкин о его стихах порой высказывался не без иронии, но ценил как критика, а главное, имел к нему дружескую привязанность. 13 мая 1823 г., через несколько дней после даты начала работы над романом, в письме к Н.И. Гнедичу он с иронией рассказал об адресованном ему стихотворном послании Кюхельбекера («К Пушкину», 1822)[27], между тем оно как минимум дважды отозвалось в романе[28], а начинается такими словами: «Мой образ, друг минувших лет, / Да оживет перед тобою!» Как знать, может быть, это обращение и подало Пушкину мысль отразить некоторые черты своего друга в одном из образов своего романа[29].

Литературные вкусы и поэзия Ленского вызывают иронию автора, но оправдываются его юным возрастом. Несмотря на слабость и незрелость стихотворений Ленского, автор подчеркивает их искренность («Его перо любовью дышит, / Не хладно блещет остротой») и даже сравнивает с элегиями Языкова (4, XXXI), которого считал самым многообещающим из поэтов младше себя. Иными словами, к Ленскому как поэту автор относится двойственно и не исключает, что дарования юноши со временем могли бы развернуться и он прославился бы как великий поэт (6, XXXVII). В отношении же к личности Ленского в ЕО решительно преобладают симпатия и сочувствие. Его влюбленность в Ольгу для автора (как и Онегина) немного смешна, но ее можно расценить и как подтверждение того, что Ленский был рожден поэтом, ведь Ольга, помимо своей заурядности, – «как жизнь поэта простодушна» (2, XXIII). Неопытность, наивность и склонность Ленского к самообману, как и в случае с Татьяной, вызывают у автора гораздо меньше иронии, чем жалости или умиления («Он сердцем милый был невежда» – 2, VII). И, как и Татьяну, по душевным качествам Ленского автор ценит выше Онегина, превосходящего своего юного друга по возрасту и по «уму»[30].

В характере Ленского обычно замечают наклонность к кроткой идиллической мечтательности, доверчивость и простодушие, не всегда обращая внимание на другие его черты – на его восторженность, порывистость и вспыльчивость, на его воинственный дух. Ленский – поклонник Шиллера (читает его перед смертью – 6, XX), человек с высокими принципами и идеалами, готовый пожертвовать за них жизнью, восторженный оратор, захваченный, среди прочего, идеями политического либерализма, «вольнолюбивыми мечтами» (2, VI)[31]. В совокупности эти черты были свойственны молодому Кюхельбекеру, способному по ничтожной причине, но зато из высоких принципов выйти на бой и даже вызвать на поединок друга (однажды, в ранней юности, он за что-то вызвал на дуэль самого Пушкина, но потом раскаялся и отказался стрелять, дело кончилось миром). Кюхельбекера отчасти характеризует и то, что он стал одним из прототипов другого общеизвестного литературного персонажа – Чацкого, героя комедии Грибоедова[32]. Характер и политические убеждения привели Кюхельбекера, литератора и сугубо гражданского человека, к участию в вооруженном мятеже на Сенатской площади, где он ярко себя проявил – пытался стрелять в генерала, а потом в великого князя Михаила Павловича (оба раза осечка), за что понес суровое наказание (десять лет одиночного заключения и ссылка в Сибирь).

За два месяца до декабрьского восстания 1825 г. Пушкин обращался к Кюхельбекеру со словами «мой брат родной по музе, по судьбам»[33]. Новые известия о нем в 1826 г. не могли не потрясти Пушкина, и не исключено, что это сыграло свою роль в решении им судьбы пылкого младшего друга Онегина.

Ленский в ЕО погибает дважды – в первый раз в вещем сне Татьяны в пятой главе, а потом наяву в шестой. Так обнаруживается роковой характер этого события, его предопределенность. Нелепая дуэль не только обрывает жизнь юного поэта, но и навсегда изменяет жизнь Онегина и Татьяны. В романе это единственное событие с необратимыми последствиями, и, чтобы подчеркнуть это, Пушкин использовал целый набор композиционных приемов.

Жуткие образы сна Татьяны, «адские привидения» (5, XIX), отражаются в описании комически-уродливых гостей на ее именинах, что подготавливает читателей к тому, что сейчас произойдет что-то ужасное. На именинах в пятой главе Онегин и Ленский появляются как «два друга», а в следующей главе превращаются в «двух врагов» (нельзя не отметить, что эти слова навязчиво звучат в строфах с одинаковыми номерами):

Онегина и Ленского разделяли 32 шага[34]. Каждый мог сделать не более 11 шагов до двух барьеров, между которыми было 10 шагов и за которые нельзя было переступать. По данному знаку начав сходиться, оба имели право выстрелить в любой момент. Опытный дуэлянт с серьезными намерениями обычно дожидался выстрела противника, после чего, стоя на месте и спокойно прицелившись, стрелял в него как в неподвижную мишень. Онегин выстрелил первым, на ходу, когда каждый успел сделать по 9 шагов («…етыре перешли шага, ‹…› Вот пять шагов еще ступили, ‹…› Онегин выстрелил… – 6, XXX). Ленский был убит на месте.

На дуэли Пушкина с Дантесом 27 января 1837 г. были установлены почти те же правила, только противников разделяли лишь 20 шагов (то есть до барьера каждый мог сделать не более 5 шагов). Дантес выстрелил первым. Раненый Пушкин упал на снег, потом приподнялся на локте, прицелился и выстрелил, но сумел только легко ранить Дантеса в правую руку. Почти полная идентичность правил, принятых на этих двух дуэлях, возможно, среди прочего, подразумевается в стихотворении Лермонтова «Смерть поэта» (1837), где Пушкин уподобляется своему не вкусившему литературной славы Ленскому («Как тот певец неведомый, но милый…). Не лишним также будет напомнить, что инициатором дуэли с Дантесом был Пушкин (хотя формально было наоборот: вызов был прислан ему).

Начатый Ленским громкий спор с Онегиным и разбойничья поножовщина, привидевшиеся Татьяне во сне (5, XX–XXI), наяву оборачиваются пустяковой ссорой двух приличных людей и дуэлью, которой легко было избежать, если б Онегин явил себя «не мячиком предрассуждений», а «мужем с честью и умом» (6, X), если б в дело не вмешался «старый дуэлист» Зарецкий (6, XI), если б вовремя узнала о ней Татьяна…

Автор всячески дает понять, что дуэль могла не состояться, но тем только подчеркивает предопределенность смерти Ленского: для него «пробили часы урочные».

Автору, как и читателям, «жаль поэта» (6, XXXVI), и он продолжает рассуждать о нем. В двух строфах (XXXVII, XXXIX) изложены два варианта непрожитой жизни Ленского, а между ними – пропущенная строфа (XXXVIII), предполагающая и третий вариант[35], который автор уже целиком и полностью отдал читательской фантазии.

Гибель Ленского, поистине роковая, предопределила дальнейшие события в романе. Ольга находит нового жениха (безымянного улана) и вместе с ним навсегда скрывается от читателей. Онегин отправляется в путешествие, из которого вернется другим человеком. Татьяну везут в Москву и отдают замуж.

До убийства, совершенного Онегиным, его отношения с Татьяной могли получить иное развитие (еще на ее именинах «…зор его очей / Был чудно нежен» – 5, XXXIV) и счастье действительно было «возможно» и «близко», но после того уже нет. Между ними встала тень убитого жениха Ольги, любимой сестры. Отъезд из деревни, «…де окровавленная тень / Ему являлась каждый день» (8, XIII), показался Онегину единственным выходом, но это-то и разлучило его с Татьяной окончательно. В письме к ней в последней главе романа Онегин будет горько о том сожалеть:

На события последних глав ЕО, вплоть до финальной сцены объяснения Татьяны с Онегиным и появления ее мужа с «незапным звоном» шпор (8, XLVIII), падает отсвет роковой неизбежности от той нелепой и ненужной дуэли, на которой был убит Владимир Ленский, юный поэт.

Пушкин и Татьяна в Москве: (глава седьмая)

Пока заканчивалась работа над пятой и шестой главами ЕО, жизнь Пушкина переменилась. В начале лета 1826 г. он отправил письмо императору Николаю I с просьбой позволить ему ехать для лечения в Москву, Петербург или «в чужие краи» и обещал «не противуречить» «общепринятому порядку». По приказу царя 8 сентября 1826 г. Пушкин с фельдъегерем был доставлен в Москву для личной с ним встречи. Она состоялась в тот же день в Чудовом монастыре. После беседы, продолжавшейся более часа, Николай I заявил, что разговаривал «с умнейшим человеком в России». Ссылка Пушкина закончилась, а сочинения его освобождались от общей цензуры, потому что сам царь вызвался быть его личным цензором[36].

Тот знаменательный для него день Пушкин увековечил в седьмой главе ЕО:

Москва, город детства Пушкина, откуда его в 1811 г. увезли в Лицей и где с тех пор он ни разу не бывал, встретила его восторженно. Два месяца поэт купался в лучах славы, после чего все-таки вернулся в Михайловское, где закончил и переписал набело пятую главу ЕО и поставил дату – 22 ноября 1826 г.

Шестая глава тогда тоже в целом была написана. Не хватало лишь концовки, потому что закончить главу о гибели юноши-поэта в мажорном ключе было бы некрасиво, а настроение у Пушкина в то время было оптимистическое. Нужные строфы (XLIII–XLV) он сочинил только 10 августа 1827 г. (тоже в Михайловском).

Москва к тому времени его несколько разочаровала. Личное покровительство царя обернулось опекой III отделения. «Борис Годунов» оставался неизданным (до 1831 г.). В обществе поговаривали, что поэт, прежде будто бы такой либеральный, изменил своим убеждениям. Жизнь в Москве и Петербурге (куда он переехал в конце мая 1827 г.) прибавила материальных забот, а молодость, казалось, прошла. Пушкин вступил в пору творческой зрелости и на былые восторги публики, когда «молодежь минувших дней» «буйно волочилась» за его Музой (8, III), уже не рассчитывал. От настоящего его все больше тянуло к прошлому, от стихов – к прозе. В июле 1827 г. он уже начал писать свое первое прозаическое сочинение – исторический роман «Арап Петра Великого»[37]. Это свое новое умонастроение Пушкин и выразил в написанных в августе 1827 г. заключительных строфах для главы о смерти юного поэта:

В «новый путь» после смерти Ленского отправились и герои романа: Онегин – в свои бесцельные странствия, Татьяна – в Москву.

Седьмая глава ЕО была написана в 1827–1828 гг. (начата 18 марта 1827 г., завершена 4 ноября 1828 г.). Вся она посвящена Татьяне и поделена между деревней и Москвой. После отъезда Ольги Татьяна остается «в одиночестве жестоком» (7, XIV). Она по-прежнему любит Онегина, но совершенное им убийство заставило ее взглянуть на него по-другому, открыло худшие его стороны. В «пустынном замке» уехавшего Онегина она читает его любимые книги, в которых действуют герои, во всем разочарованные, с душой «себялюбивой и сухой» (7, XXII), и сама испытывает первое в своей жизни разочарование:

«Слава Богу», – говорит автор, потому что страсть Татьяны к Онегину, в котором она должна была «ненавидеть убийцу брата своего», в разлуке стала только сильнее (7, XIV). Вовремя не прозрев, не научившись побеждать страсти разумом, то есть «властвовать собой» (как раньше честно посоветовал ей Онегин – 4, XVI), Татьяна могла погибнуть – увянуть от тоски, впасть в безумие или как-нибудь еще. Безрассудная страсть бесплодна и разрушительна, а порой и безобразна вопреки романтическим представлениям. Пушкин показал это в поэме «Полтава» (написанной в 1828 г., когда продолжалась работа над седьмой главой ЕО