Фантомная «черная пехота»: об участии генуэзского контингента в Донском побоище (1380 г.)

История России изобилует «знаковыми событиями», представления о которых формируются еще со школьной скамьи. Одним из них, несомненно, является Донское побоище, более известное как Куликовская битва[1]. Данное событие военной истории Восточной Европы пользуется огромной популярностью как среди профессиональных историков, так и среди любителей. Основной объем знаний об этом сражении каждый из нас получает в рамках школьной программы. Сегодня становится очевидно, что наряду с действительно важной фактологической базой на школьном этапе образования нами усваивается ряд историографических мифов, плотно укоренившихся в школьной программе и, как следствие, в массовом представлении о Куликовской битве. Как удачно отметил А. Е. Петров, Куликовская битва по-прежнему остается крайне мифологизированным событием российской истории[2]. Одним из многочисленных мифов, связанных с Куликовской битвой, является миф о генуэзском контингенте, который, как утверждается, участвовал в сражении на стороне Мамая.

Чтобы обозначить масштаб проблемы, обратимся к научно-популярной литературе, в которой особенно ярко отразился «генуэзский миф». К данной категории можно отнести работы В. В. Мавродина, В. В. Каргалова и А. Н. Кирпичникова, выпущенные к 600-летию Куликовской битвы. Согласно В. В. Мавродину, наемники из числа генуэзцев, осетин и черкесов, одетые в темные кафтаны и черные шлемы, а также вооруженные длинными копьями, составляли пешую часть войска Мамая и находились в центре боевого построения татар[3]. В книге В. В. Каргалова, наполненной красочными художественными деталями, говорится, что Мамай нанял «панцирную генуэзскую пехоту», вооруженную длинными копьями, чтобы противопоставить ее умение сражаться в глубокой фаланге русской конной дружине.

В описании хода сражения «генуэзская фаланга» уже плотными рядами наступает на центр русского войска, медленно продвигаясь вперед[4]. А. Н. Кирпичников в брошюре, посвященной Куликовской битве, лишь вскользь касается вопроса об этническом составе войска Мамая, упоминая в том числе и о наемниках из крымских итальянцев[5]. Далее им не отводится отдельной роли в ходе сражения, хотя на начальном этапе битвы также говорится о «применении пешего ощетинившегося копьями строя», по-видимому, генуэзского[6]. Стоит отметить, что все перечисленные выше утверждения основаны на поздних летописных источниках (пространной «Летописной повести» и Никоновской летописи) и не находят подтверждений в повествованиях, близких к самому событию. Таким образом, можно проследить, какие метаморфозы претерпели предельно краткое летописное упоминание фрягов в воображении весьма уважаемых исследователей Древней Руси. Летописные фряги, стали тождественны крымским генуэзцам, нанятый Мамаем контингент превратился непременно в пешую фалангу, вооруженную длинными копьями, и за этим отрядом прочно закрепилось название «черной генуэзской пехоты». На картах, изображающих ход сражения, генуэзскую пехоту традиционно располагают в центре татарскою войска[7]. Именно в таком виде данный миф проник в школьную программу: генуэзская пехота изображается на картах, и о ней говорится в текстах учебников[8].

Истоки «генуэзского мифа», безусловно, следует искать в более ранних работах. Переходя от научно-популярной литературы к историографии, нужно подчеркнуть, что историографию «генуэзского вопроса» трудно назвать полной и разнообразной в плане интерпретаций и мнений исследователей. Начиная с Н. М. Карамзина[9], использовавшего пространную «Летописную повесть» о Куликовской битве, список народов, из числа которых Мамай якобы набирал наемников для похода но Русь (бесермен, армен, фрягов, черкасов, ясов и буртасов), лишь упоминался в исторических работах и не подвергался критике[10].

Исключением можно считать работу Н. Н. Мурзакевича о генуэзских колониях на территории Крыма[11]. Касаясь вопроса об участии выходцев из колоний в Куликовской битве, Н. Н. Мурзакевич ошибочно ссылается на работу Дж. Серра, чтобы подтвердить факт помощи генуэзцев Мамаю[12]. В самой же работе Дж. Серра напрямую не говорится об этом[13]. Нельзя однозначно судить, было ли это сделано преднамеренно, но неверная интерпретация работы Дж. Серра Н. Н. Мурзакевичем может быть одним из источников мифа о генуэзском контингенте.

В советский период миф о генуэзцах фигурирует прежде всего в научно-популярных работах, рассмотренных выше. Кроме того, в изданиях памятников Куликовского цикла мнения о генуэзцах в армии Мамая высказывались в примечаниях к краткому летописному рассказу в составе Рогожского летописца и Симеоновской летописи, а также к пространной «Летописной повести» из Новгородской четвертой и Софийской первой летописей. Так, например, в приложении к изданию «Повести о Куликовской битве» 1959 г. М. Н. Тихомиров идентифицирует народы, перечисленные в источниках, и приходит к выводу, что в летописных повествованиях очерчивается круг народов, которые находились в зависимости от Мамая и из числа которых набирались наемники[14]. Согласно М. Н. Тихомирову, под фрягами имелись в виду крымские генуэзцы, связанные торговлей с Поволжьем. Следует отметить, что М. Н. Тихомиров также принимает на веру летописное сообщение. Союзниками Мамая крымских генуэзцев считал и М. Г. Сафаргалиев: по его мнению, для похода на Русь они предоставили Мамаю «незначительный, но хорошо обученный отряд пехоты»[15]. Апогея «генуэзский миф» достиг в статье исследователя исторической географии Золотой Орды В. Л. Егорова, опубликованной в сборнике к 600-летию Куликовской битвы. По мнению В. Л. Егорова, между итальянскими колониями и Мамаем существовал некий договор о военной помощи, хотя ни одним из источников этот тезис не подтверждается[16].

Критическое отношение к летописному упоминанию о фрягах начинает проявляться, начиная со статьи В. А. Кучкина[17]. В ней автор предлагает отвергнуть упоминание о бесерменах, арменах и буртасах из «Летописной повести» как более позднее, т. к. оно, согласно В. А. Кучкину, не соответствует политической ситуации в Золотой Орде в 1380 г.[18] Летописное свидетельство о фрягах, черкасах и ясах исследователь, наоборот, признает достоверным, но с оговоркой, что под фрягами могли иметься в виду не крымские генуэзцы, я выходцы из венецианской колонии в Тане (современный Азов)[19]. С выводами В. А. Кучкина соглашается и Р. Г. Скрынников[20].

Следующий этап демифологизации Куликовской битвы и мифа о генуэзцах в частности ознаменовался публикацией ряда работ Р. Ю. Почекаева. Первоначально в статье, служившей подготовительным этапом перед выходом монографии о политической биографии Мамая, факт присутствия генуэзских наемников вое — принимается автором как данность и используется им для подтверждения следующего тезиса: поход войск Дмитрия Ивановича оказался неожиданностью для Мамая, из-за чего он был вынужден спешно набирать наемников у северо-кавказских князей, генуэзцев, армян и буртасов[21].

В летописных фрягах Р. Ю. Почекаев склонен видеть скорее «солдат удачи», а не войска города Каффы. Как следствие, многочисленные иностранные наемники представляли собой крайне неорганизованное и разношерстное воинство, которое закономерно проиграло сражение более монолитным объединенным силам северо-восточных княжеств — Руси. Тот же тезис повторяется Р. Ю. Почекаевым в главе о Мамае в сборнике очерков «Цари Ордынские»[22]. Затем позиция исследователя по «генуэзскому вопросу» претерпевает существенные измзнения. В монографии, посрященной отдельно Мамаю и историографическим мифам вокруг его фигуры, Р. Ю. Почекаев выделяет целый подпункт под разоблачение мифа о финансовой и прямой военной помощи Мамаю со стороны генуэзских купцов[23]. В нем автор впервые в историографии данного вопроса предлагает критически взглянуть на «туманное», по его мнению, летописное упоминание фрягов и проанализировать как политическую ситуацию в Причерноморье, так и внутренние ресурсы генуэзских колоний. Согласно Р. Ю. Почекаеву, генуэзские колонии и Золотая Орда в это время находились в противостоянии из-за Судака и восемнадцати селений Судакской долины (об этом говорится еще в работе Дж. Серра[24]), и параллельно с этим шла очередная война между Генуей и Венецией («война Кьоджи» 1378–1381 гг.), так что отправка генуэзского контингента на помощь Мамаю в таких неблагоприятных условиях выглядит: крайне сомнительно[25]. Помимо этого, Р. Ю. Почекаев обращается к данным демографии Каффы и к уникальному, генуэзскому источнику — «Уставу для генуэзских колоний в Чертом море», на основании которых делает вывод о малочисленности военных контингентов на службе у колоний, вследствие чего они вряд ли представляли интерес для Мамая[26]. В заключение, Р. Ю. Почекаев выдвигает предположение, что летописные фряги на службе — Мамая могли быть наемниками из Италии или других стран Южной Европы[27]. Однако с этим утверждением не позволяют согласиться два факта. Во-первых, появления свободных масс наемников стоило бы ожидать, если бы в метрополиях не велись активные боевые действия (как, например, во время перемирий в ходе Столетней войны), но в 1380 г. между Генуей и Венецией уже на протяжении двух лет шла война Кьоджи, что было отмечено ранее самим Почекаевым. Во-вторых, в своих работах Р. Ю. Почекаев доказывает, что из-за стремительного выдвижения войск Дмитрия Ивановича и нависшей угрозы со стороны Тохтамыша у Мамая не было достаточно времени, чтобы основательно подготовиться к походу. В таких неблагоприятных условиях Мамай вряд ли мог организовать найм контингентов «солдат удачи» в заморских странах. Тем не менее, Р. Ю. Почекаев впервые открыто называет утверждения об участии генуэзцев в Донском побоище мифом и приводит ряд убедительный аргументов в пользу его несостоятельности. Безусловно, выводы Р. Ю. Почекаева очень ценны, однако некоторые его аргументы нуждаются в развитии, что и будет сделано далее в данной статье.

Параллельно с работами Р. Ю. Почекаева критический, но в то же время достаточно осторожный взгляд на присутствие генуэзцев в армии Мамая представлен в работе А. О. Амелькина и Ю. В. Селезнева[28]. Так как их исследование посвящено осмыслению и отражению событий 1380 г. в исторической памяти, авторы касаются «генуэзского вопроса» лишь косвенно. А. О. Амелькин и Ю. В. Селезнев заслуженно критикуют традиционное представление о генуэзской пехоте, сложившейся в историографии, и отмечают, что расположение пешего контингента в центре построения войска Мамая было бы неоправданно с точки зрения тактики: медленное, по сравнению с конницей, движение пехоты затрудняло бы совместную атаку по фронту[29]. В заключение, авторы констатируют, что данные источников не позволяют судить о присутствии или отсутствии генуэзцев в составе войска Мамая и на поле боя[30].

Таким образом, нетрудно заметить, что современные исследователи критически подходят к летописному сообщению о фрягах в войске Мамая и всё больше подвергают его сомнению, по сравнению с предшественниками. Несмотря на это, даже в системе аргументации Р. Ю. Почекаева, пожалуй, самой сильной из описанных выше, присутствуют некоторые лакуны. Рассмотрим подробнее и дополним два аргумента, сформулированных Р. Ю. Почекаевым: о малочисленности генуэзских контингентов в Крыму и о «туманности» упоминания фрягов в летописных рассказах о Донском побоище.

Начнем с вычисления мобилизационной способности главной генуэзской колонии на территории Крыма — Каффы. Что касается метода, далее будет использован один из возможных способов расчета численности воинских контингентов, которые выставлялись в поле городами в эпоху Позднего средневековья (в терминах Древней Руси — «городовой полк», иначе — городская воинская корпорация). Суть данного метода заключается в вычислении мобилизационного потенциала города в зависимости от заселенной площади и, как следствие, численности населения[31]. В случае Каффы, согласно выводам А. Л. Пономарева[32], мы имеем дело с городом, численность населения которого составляла в изучаемый период не более 7.000 человек. Эти данные, полученные не из нарративных источников, а из актовых материалов (конкретно, бухгалтерской книги казначейства — Массарии), вполне могут служить базой для вычисления гипотетической численности войска, которое было по силам собрать этой крупнейшей генуэзской колонии в Крыму, либо в случае опасности для самого города, либо для дальнего похода. В соответствии с обозначенным методом, мобилизационная способность Каффы во время осады (а не похода в степь!) будет составлять 5% от всего населения, т. е. около 350 человек. Стоит отметить, что мобилизационный потенциал в 5% от городского населения включает только профессиональных военных. Реальное число защитников на городских стенах осажденного города могло быть больше: в «Уставе для генуэзских колоний в Черном море» 1449 г. содержится особый пункт о хранении военных припасов и оружия общины Каффы, что предполагает вооружение жителей из городского арсенала в случае осады[33]. Если же учесть тот факт, что оказание военной помощи Мамаю подразумеваю бы именно поход на значительное расстояние от крымских территорий, то в этом случае мобилизационная способность будет еще ниже — около 2%, т. е. приблизительно 140 человек. Таким образом, становится очевидно, что даже саман крупная по площади и численности населения генуэзская колония в Причерноморье не могла позволить себе собрать значительный (исчисляемый тысячами) корпус для отправки его на помощь Мамаю.

Вычисленная выше гипотетическая численность воинского контингента Каффы косвенно подтверждается письменными источниками. Так, например, А. Л. Пономарев в той же статье с иронией отмечает: «Под стать размерам города были и масштабы предприятий. Появившихся на побережье венецианцев берут в плен два десятка ополченцев, для обороны крымских владений коммуна направляет аж целое войско из тринадцати всадников, неприступность первоклассной крепости в Судаке обеспечивает гарнизон из нескольких десятков наемников, а крупнейшим военным предприятием становится экипировка в 1380 г. двух галей, с которыми уходят полторы сотни кафиотов, галей, экипажи которых патронам приходится доукомплектовывать в Симиссо и в Пере»[34]. К материалам Массарии также обращается В. Л. Мыц, обнаруживший там среди записей за 1374 г. список официалов, интендантов, огузиев (легких всадников, вероятно, нанимавшихся из местного населения) и социев (наемных солдат) крепости Чембало (Балаклава) — всего 36 человек[35]. В 1381 г. гарнизон Чембало состоял из 20 человек во главе с комендантом[36]. Известен также состав гарнизона в 1386 г.: не считая гражданских лиц, в него входили 2 стража ворот, 2 огузия и 26 солдат-социев под командованием коменданта[37]. В Солдайе (Судаке) несли службу трое привратников, охранявших крепость и внешние ворота, от 4 до 6 огузиев[38], по-видимому, составлявших военный эскорт консула, и несколько десятков солдат-социев. Также возможно проследить динамику изменения численности гарнизона в Солдайе, которая была обусловлена политической ситуацией на полуострове: в 1376 г. — 42 человека, в 1381 г. — 80 человек, в 1382 г. — всего 12 человек, в 1386 г. — 60 человек[39]. В Симиссо (Самсуне) в 1374 г. на службе находилось всего 9 наемников, в 1381 г. их число выросло до 40 человек, а в 1386 г. — до 45 человек. В самой же Каффе гарнизон состоял 65 солдат-социев в 1374–1375 гг., но к 1386–1387 гг. количество солдат значительно увеличилось — до 236 человек. Креме того, в 1381 г. из Каффы было отправлено 92 арбалетчика для усиления гарнизона Солдайи[40]. Причиной такого заметного скачка в численности генуэзских контингентов на территории Крыма, несомненно, была война Кьоджи 1378–1381 гг.

Помимо бухгалтерских книг Массарии, в нашем распоряжении есть еще один генуэзский источник отнюдь не нарративного характера — «Устав для генуэзских колоний в Черном море», изданный в Генуе в 1449 г. Именно к этому законодательному источнику предлагает обратиться Р. Ю. Почекаев, чтобы составить относительно полную картину численности воинских контингентов в генуэзских колониях на территории Крыма. Стоит оговориться, что от событий 1380 г. данный документ отстоит почти на 70 лет. Несмотря на это, он сохраняет большую ценность, и цифры, которые сообщаются в нем, могут быть экстраполированы на эпоху Мамая, т. к. сообщения имеющихся аутентичных источников крайне отрывочны. Согласно «Уставу», гарнизон Каффы должен был состоять из 20 стражников (служителей пристава), 20 огузиев с капитаном, а также капитана со стражем на двух воротах и стража с солдатом в башне св. Константина[41]. В Солдайе охрану стен и порядок в городе обеспечивали пристав, по два караульных у ворот, восемь огузиев, 20 наемных солдат-баллистариев с подкапитаном и два подкоменданта (в крепости св. Ильи и крепости св. Креста) с четырьмя и шестью солдатами соответственно[42]. Также сообщается о гарнизоне в еще одном важном форпосте генуэзцев в Крыму — в крепости Чембало. Там в состав гарнизоне входили 40 солдат-баллистариев, 4 огузия, подкомендант со своим служителем и семью солдатами в крепости св. Николая, а также пристав с тремя служителями[43]. Таким образом, «Устав…» наглядно демонстрирует, что в генуэзских колониях на службе находились крайне небольшие воинские контингенты, сил которых хватало только для поддержания порядка и решения узко локальных боевых задач, а не многочисленные и слитные отряды пехоты, как их представляют себе сторонники «генуэзского мифа».

Рассмотрев и проанализировав источники генуэзского происхождения, следует перейти к главному источнику «мифа о генуэзцах» — а именно, к древнерусским летописным свидетельствам о Донском побоище. Упоминания фрязов[44] содержатся в двух повествованиях о битве: в т. н. летописном рассказе[45] в составе Рогожского летописца (далее — Рог.)[46], Симеоновской летописи (далее — Сим.)[47], Белорусской I летописи (далее — Бел. I)[48], в пространной «Летописной повести» в составе Софийской I летописи (далее — СIЛ)[49], Новгородской IV летописи (далее — НIVЛ)[50]. Тексты рассказов Рог. и Сим. крайне близки, поэтому их обозначают как Расск. Рог.—Сим.[51] Вопрос о взаимоотношениях Расск. Рог.—Сим. и «Летописной повести» вызывал острые дискуссии вплоть до публикации статьи М. А. Салминой[52], благодаря которой утвердилось мнение о первичности летописного рассказа в составе Рог.—Сим. относительно «Летописной повести» и именно Расск. Рог.—Сим. был признан старейшим повествованием о Куликовской битве[53]. Не менее дискуссионным является вопрос о происхождении статей 1380 г в составе Рог.—Сим. Исследователи справедливо полагают, что данным сообщениям предшествовали не дошедшие до нас памятники как летописного, так и не летописного происхождения[54]. Повествование Рог.—Сим. возводится к своду 1408 г., который отождествляется со сгоревшей в 1812 г. Троицкой летописью (далее — Тр.)[55]. Из свода 1408 г. рассказ был с небольшими изменениями включен в свод 1412 г. и, соответственно, дошел в составе Рог.—Сим. Также к своду 1408 г. восходит редакция рассказа в составе Белорусской I летописи[56].

Особый интерес вызывает статья Л. В. Соколовой о происхождении и взаимоотношениях летописных повествований о Куликовской битве[57]. Рассматривая вопрос о последовательности возникновения летописных памятников, Л. В. Соколова приходит к ряду выводов, основанных на комплексном текстологическом анализе данных источников. По мнению Л. В. Соколовой, наиболее ранним повествованием о Куликовской битве была краткая заметка под 1380 г. в составе московской летописи, завершавшейся известием о 1392 г. (данный свод был отождествлен А. А. Шахматовым с «Летописцем великим русским», далее — ЛВР[58]). Она дошла в составе Московско-Академической летописи (далее — МАк.)[59] рубежа XV–XVI вв., рассматриваемая часть которой, по мнению Я. С. Лурье, восходит через ростовский свод 1419 г. к протографу Троицкой летописи (т. е. своду 1392 г. — ЛВР)[60]. Согласно Л. В. Соколовой, параллельно с заметкой была создана внелетописная воинская Повесть о Куликовской битве, являвшаяся публицистическим произведением. Затем при составлении рассказа в своде 1408 с (Тр.) летописцем в качестве основы была использована заметка из ЛВР, текст которой был дополнен фрагментами из внелетописной Повести. Текст рассказа из свода 1408 г. с незначительными изменениями вошел в свод 1412 г., послуживший протографом для Рог. и Сим. В Бел. I также за основу был взят рассказ свода 1408 г., но в ней он подвергся сокращению. Внелетописная Повесть, в свою очередь, была отредактирована и включена в свод Фотия 1418 г., дойдя в составе СІЛ и НІVЛ, восходящих к нему. Этот текст носит название «Летописной повести», отличается пространностью повествования и имеет явно публицистический характер[61]. Еще одним, не менее важным результатом работы Л. В. Соколовой является реконструкция рассказа о Куликовской битве в своде 1408 г. (Тр.)[62].

Для наглядности поместим в таблицу фрагменты из МАк., реконструкции свода 1408 г., Рог., Бел. I и НІVЛ. Заимствования из внелетописной Повести, в соответствии с выводами Л. В. Соколовой, выделены курсивом. Тонкой линией подчеркнуты упоминания о наемниках в армии Мамая, восходящие к внелетописной Повести, а толстой линией — упоминания народов, читающиеся только в «Летописной повести».

Приведенная ниже таблица позволяет проследить, на каком этапе в летописных текстах появляется упоминание фрязов. Из сопоставления фрагментов следует, что в краткой летописной заметке (в составе МАк.), наиболее близкой к событиям 1380 г., вовсе отсутствует перечисление народов из числа которых Мамай якобы набирал наемников для похода на Русь. Впервые фрязы, вместе с черкасами и ясами, появляются в реконструкции текста свода 1408 г., в той его части, которая была, вероятно, заимствована сводчиком из внелетописной Повести. В летописных рассказах Рог. и Бел. I, восходящих к своду 1408 г., данный фрагмент сохранен, однако в Бел. I вследствие сокращения и редактуры текста опущено слово ясы. В тексте же «Летописной повести» в составе НІVЛ к ранее упомянутым фрязам, черкасам и ясам удивительным образом добавляются бесермены, армени и буртасы. Очевидно, что этот фрагмент является поздней вставкой, возникшей на одном из этапов редактуры текста, т. к. данные этнонимы не встречаются ни в одном из предшествующих повествований о Куликовской битве[63]. Сложнее обстоит дело с фрагментом о фрязах, черкасах и ясах. Он появляется в тексте раньше: по всей видимости, этот фрагмент уже был в своде 1408 г. Тем не менее, если принять вывод Л. В. Соколовой о существовании внелетописной Повести, то данный фрагмент также оказывается вставкой в ранний летописный текст, предположительно читавшийся в ЛВР.

Остается загадкой, почему составитель внелетописной Повести решил включить фрязов, черкасов и ясов в повествование о Донском побоище. Эта проблема нуждается в дальнейшем исследовании. На данном же этапе представляется возможным следующее объяснение: упоминание фрязов и других народов в качестве наемников в войске Мамая могло служить для объяснения значимости победы в сражении на Дону. Включение фрязов, черкасов и ясов в текст Повести похоже на распространенный литературный прием — гиперболу. С ее помощью неизвестный автор, вероятно, хотел показать, насколько велико было влияние Мамая и насколько велико было его войско, побежденное совместными усилиями коалиции князей в 1380 году на берегах Дона и Непрядвы. Отчасти в пользу этого предположения говорит дальнейшая судьба фрагмента: в пространной «Летописной повести» в составе СІЛ и НІVЛ список нанятых, согласно тексту, народов продолжает искусственно дополняться. Также вполне возможно, что выбор фрязов, черкасов и ясов не случаен, т. к. эти народы были известны составителям текстов как тесно связанные с Ордой[64]. Однако, следует оговориться, что высказанные выше идеи о происхождении данного сообщения — это лишь гипотезы, которые могут оказаться полезны для дальнейших исследований.

Итак, поводя итог данной работе, сформулируем основные выводы. Как было показано в первой части статьи, «генуэзский миф» получил наибольшее распространение в научно-популярных работах советского периода, перекочевал в школьную программе и, как следствие, закрепился в массовом сознании. Начиная с Н. М. Карамзина, летописное сообщение о фрягах в войске Мамая трактовалось как факт и, в основном не подвераалось критике вплоть до работ В. А. Кучкина. На сегодняшний день, благодаря привлечению источников генуэзского происхождения, утверждение о присутствии генуэзского контингента на стороне Мамая во время Донского побоища уже не считается таким бесспорным и все чаще подвергается сомнению, а в монографии Р. Ю. Почекаева даже открыто признается мифом. Непосредственная работа с генуэзскими и древнерусскими письменными источниками приводит к двум заключениям. Во-первых, на основании данных демографии, можно судить о малочисленности генуэзских контингентов в Крыму, что подтверждается как синхронными сообщениями Массарии, так и поздним законодательным источником — «Уставом для генуэзских колоний в Черном море». Во-вторых, текстологический анализ летописных повествований о Куликовской битве, проведенный Л. В. Соколовой, демонстрирует вставной характер упоминания о фрягах и других народах в войске Мамая. Таким образом, приходится признать, что сообщения о нанятых Мамаем фрягах не могут считаться достоверными. Несмотря на то, что древнерусские источники донесли до нас данные свидетельства, обращение к генуэзским материалам показывает, что эти фрагменты летописных текстов вряд ли отражают реальный состав войска Мамая. Следовательно, присутствие какого бы то ни было генуэзского контингента на Куликовом поле крайне маловероятно, т. к. итальянские колонии в Крыму физически не могли позволить себе снарядить представительный отряд для отправки на помощь Мамаю и, тем более, мы не обладаем убедительными данными источников об этом.