Фарфор Ее Величества

Глава 37

Остаток дня был похож на путаный сон.

Я помню, как солдаты уносили мёртвого маршала. Не в храм — в Резиденцию. Помню свою горькую досаду на то, что я не додумался заранее запретить Норфину покидать юдоль, если что-то случится… нестерпимую тоску, оттого что я не выполнил приказ государыни и не уберёг его… но как убережёшь человека в бою! Тарл преклонил колено, кусал губы, Ликстон снимал на светокарточку спокойное белое лицо Норфина, шмыгал носом — и снимал, как солдаты несут на руках бывшего диктатора, который, по-моему, сегодня искупил все свои грехи…

Помню, как истерически рыдал Вэрик, подвывал, весь трясся и вытирал слёзы рукавами — и кто-то из наших щёлкнул на карточку и его. Помню, как Рэдерик снял корону и положил её в ларец у Барна в руках, а Барн улыбался грустно и потерянно. Как люди тянулись к Рэдерику, когда он шёл по коврам к дворцу, — а он одной рукой обнимал Барна, а другой прижимал к себе щенка. Как горожане трясли наши с Индаром руки, кто-то благодарил, кто-то поздравлял, кто-то всунул мне в петлицу белую розу…

Потом горожан растолкали щелкопёры. Мне хотелось зажмуриться от вспышек Белой Звезды, глаза почему-то ломило, а они орали со всех сторон: «Мессир Клай, вы догадались, что будет давка? Пытались спасти людей?» — «Прекраснейший мессир регент, это ведь Иерарх убил маршала, верно?» — «Святоземельцы готовили покушение на принца?!» — «А что это рвалось из-под земли — демон?» — «А когда принц воззвал к небесам — это ведь Божье чудо, да?»

Индар, в роскошном костюме цвета золотистой розы, липком, вонючем и чёрно-зелёном, в красных пятнах от адских эманаций и того, что выплёскивалось из трупов, моргал и мотал головой:

— Дорогие мэтры, не сейчас… я устал, говорить тяжело… Очень кратко: я и мессир Клай — мы ещё утром заподозрили, что с делегацией из Святой Земли случилось нехорошее… Вот вы, мэтр, вы же видели, как они себя вели… Поэтому мы приняли меры предосторожности — нарисовали оккультную защиту вокруг помоста, освящённым воском и закрывающим алхимическим составом. Это помешало демону вырваться наружу… А в отца Святейшего и его свиту… да, к сожалению, вселились мелкие демоны, видимо. Сложно сказать, как это случилось…

Мне стало жаль Индара.

— Я думаю, — сказал я, — случилось так. Поезд шёл мимо какой-нибудь тайной лаборатории чернокнижников, где ещё шуруют адские силы, а защиту святые отцы поставили слабую. Вот ад и того… как его… Очень, конечно, жаль. Мы всё это, дайте срок, зачистим, а сейчас… ну, вы ж знаете…

От дикой усталости и от мутной тяжести в голове я врал словно в бреду, без угрызений совести. Индар взглянул на меня с жаркой благодарностью.

Как мы добрались до Резиденции — помню уже очень смутно. Только — что было уже совсем темно, зажигались фонари, но на площади у Резиденции и на улице, ведущей к храму, всё ещё толпился народ. Ещё припоминаю, как в холле Олия со слезами обнимала детей и говорила Рэдерику: «Как же вы предвидели?.. Как же вы предвидели?..»

Забрала к себе Лорину. Мол, нечего девушке делать с компанией таких, как мы, надо где-то нормально устроиться… Посматривала Олия умильно, оценила — видела фарфор в бою и многое, похоже, поняла. Никто не возразил.

Приводить себя в порядок было тяжело. Я отстегнул от кителя ордена и бросил на пол перемазанную адом одежду. Тихо порадовался, что парик уцелел. Неожиданный дворцовый лакей возник сзади сам собой — я чуть не съездил ему по зубам от неожиданности — и спросил:

— Это стирать, мессир капитан?

— Нет, братец. Это — сжечь. Не отстирывается эта вонь. Спасибо.

Был страшно благодарен ему. Меня отпустило, когда он унёс вонючие тряпки.

А уже потом, в гостиной принца, раззолоченный фазан в главных лакейских чинах сказал, что апартаменты государя заканчивают приводить в порядок. И ужин накрыт в королевской Золотой Столовой.

— Мне не хочется, — сказал Рэдерик. — Принесите, пожалуйста, сюда молока и рубленой говядины Дружку, а ужинать не хочется… Ты хочешь есть, Барн?

Барн покачал головой. Рэдерик снова сидел на диване в той же позе, с ногами, в обнимку с Барном и щенком. Щенок лежал у него на руках, как тряпичная игрушка: он тоже страшно устал.

— Как же вы додумались натравить на гада щенка, мой прекрасный государь? — спросил Индар. — Щенок же всегда был маленький… и обычный?

— Не знаю, — сказал Рэдерик. — Когда я позвал его… настоящего отца… он будто шепнул, что всё живое — моя защита. А Дружочек немного засветился. И Барн, — и смутился совсем.

— И я? — удивился Барн.

— И ты… не знаю почему… Мессир Клай, — вдруг сказал Рэдерик, поднимая глаза, — вы ведь скоро не уедете?

Я растерялся. У меня всё болело внутри. Я думал, как буду рассказывать Карле и государыне о гибели Норфина, я думал, что, видимо, всё сделал неправильно, мне дико хотелось прямо сейчас сбежать на побережье сквозь зеркало, дураку и слабаку, которому ничего нельзя поручить… А они, все трое, с надеждой смотрели на меня.

— А вы не хотите? — ляпнул я.

Глаза Рэдерика наполнились слезами.

— Простите меня, мессир Клай. Просто мне кажется, что без вас будет… плохо. Хуже.

— Я не уговариваю, не подумай, — сказал Индар. — Мне известны твои обстоятельства… Ты волен послать всё в пекло, без спору… но мне кажется, что государь прав. Мне будет очень тяжело без тебя, а государю и Барну твой отъезд разобьёт сердца.

Карла, подумал я.

Золотой мост, подумал я.

Иллюзорные слёзы застряли у меня в искусственном горле. Фантомная болезнь, наверное.

Бегать на свидание, как кадет, подумал я. Карла продала своё семейное счастье за наши протезы — заодно с моим — ну и что ж теперь поделаешь с обстоятельствами и судьбой.

— Нет, — сказал я. — Скоро не уеду, государь. Буду иногда уходить… может, на несколько дней… и возвращаться, хорошо?

И ослепительная, совершенно солнечная улыбка вспыхнула у Рэдерика на лице. Чудесная детская радость.

— Вот здорово! — заорал он, как обычный восьмилетний шкет, и захлопал в ладоши. — Мы же друзья, да, мессир Клай?! Друзья?!

— Конечно, — сказал я, явственно чувствуя привкус слёз.

И Барн счастливо лыбился, как новенький грошик. И Индар тихо сказал:

— Спасибо, лич. Я просто боюсь не потянуть один.

— Злодеи вы, — сказал я.

— Злодеи, ваш-бродь, — радостно согласился Барн.

Рассмешил короля. И меня, как ни странно, начало потихоньку отпускать. Видимо, потому что решение принято, чего уж… Но сегодня я переночую на побережье, подумал я. Мне туда надо — просто для того, чтобы услышать голос…

И я уже совсем было собрался сказать, что ухожу в Прибережье и вернусь утром, как в гостиной вдруг начало что-то происходить.

Предельно странное.

Будто сильный сквозняк распахнул окно, и взметнулась штора. И синими огнями вспыхнули электрические свечки. Я бы решил, что к нам пожаловал беспокойный дух, но…

Индар вскочил, ставя щит, я прикрыл спиной Барна и короля — и вдруг весело залаяла собачка. А прямо напротив нас из тонкого зеленоватого света сложился тонкий абрис человеческой фигуры. Без всяких подробностей и деталей — просто слабо светящаяся тень.

— Ты кто? — спросил я.

— Отчим! — удивлённо, но не испуганно воскликнул король.

Он видел! Тоже видел! И я понял, что явился не призрак, а нечто совсем иное.

Тень преклонила колено.

— Я благословляю тебя, король, — прошелестела она еле слышно. — И ухожу служить твоему истинному отцу. Во имя живого.

Зелёный свет вспыхнул и погас. И всё, мир стал таким же, как раньше.

— Вот хорошо, — тихо сказал Рэдерик. — Отец забрал отчима из ада. Теперь он станет частью леса. Это ведь покой, да, мессиры?

Мы переглянулись — до изумления уже привычно.

— Да, государь, — сказал Индар. — Это как минимум покой.

И вот только тогда я окончательно понял, что уже можно уйти со спокойной душой, а потом вернуться — и, видимо, всё идёт так, как должно идти.

Тем более что они ждали меня.

Вот так: они ждали меня. Карла и государыня.

Мне стоило только подойти к зеркалу, как Карла открыла его с другой стороны — и Оуэр сиял, как солнечная дорожка на спокойной воде. Мне кажется, что я перешёл эту бездну в четыре шага — и попал в объятия Карлы. В невероятное тепло после долгого острого льда.

И почему-то — наверное, потому что напряжение последних дней спало слишком резко — меня заколотило снова.

Я держал Карлу, как огонь, который могут у меня отнять, и нёс что-то сбивчиво, я каялся в смерти Норфина, я каялся в давке, которая едва не случилась по моей вине, я каялся в принародном убийстве святоземельских подонков, что непонятно как может повлиять на политику… Карла, вместо того чтобы рыкнуть и привести меня в чувство, просто обнимала и обнимала, гладила по голове и по плечам, как сестра милосердия, и вокруг плясала счастливая Тяпка, тыкая меня носом, — и мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить: во-первых, я дома, а во-вторых…

Во-вторых, государыня встала с кресла, подошла и тоже меня обняла. Так они меня и держали обе, пока меня не перестало трясти.

И Карла сказала:

— Баранище, ты ж герой!

А государыня сказала:

— О вас точно будут петь песни, майор Клай.

И приколола на мой китель орден Чужой Звезды — награду героев, победивших в дальних краях во славу Прибережья. Вот так. Взяли и подняли меня до тех самых чужих звёзд.

Я сказал:

— Я принадлежу короне Прибережья и вам.

Государыня улыбнулась, и прыснула Карла из-за этого «вам».

Они верно поняли.

Я рассказывал далеко за полночь. Мы сидели в любимом будуаре государыни, Карла обнимала меня, Тяпка лежала у нас на коленях — и я это так ощущал, что это момент домашнего тепла у меня, бродяги. Государыня задавала вопросы — и я понимал, что она уже понимает, что со всем этим делать, и что жизнь пойдёт дальше…

А ещё — что быть мне послом в Перелесье. Потому что я там нужен, потому что я нужен маленькому королю, потому что нужно прикрыть Индара, работающего и на Перелесье, и на нас.

А ещё потому, что я теперь — тоже из внешней разведки, я теперь коллега Гурда.

Я могу так воевать и так наблюдать — я так пользу приношу — теперь уж ничего не поделаешь.

Государыня мои предположения, опасения и тревоги сформулировала, проанализировала — и сделала реальностью.

— Мне жаль, друзья мои, — сказала она нежно, но я слышал металлическую нотку политика в её девичьем голосе. — И мне было бы жаль многократно острее, если бы не золотой мост в зеркалах…

Вот так. Соединил нас Оуэр — и разлучил нас Оуэр.

А потом, когда ночь перевалила за середину, мы обнимались с Карлой на диване в каземате — потому что нам, двум сумасшедшим бездомным, там было уютнее, чем в дворцовой гостиной. И я не чувствовал себя личем.

А Карла сказала:

— Зато ты живой. Зато золотой мост в зеркалах. Судьба же, судьба…