Фернандо Магеллан. Том 3

Глава I Новые командиры

Позади эскадры горел город. Лачуги вспыхивали сухими снопами золотистой пшеницы. Ветер разбрызгивал искры на соседние постройки, шевелил желтые листья на крышах домов. Они загорались красноватыми языками, источали белый легкий дымок, превращавшийся в густые черные клубы в нарастающем пламени. Шорох пожираемой огнем соломы переходил в непрерывный гул. Балки рушились в погребальный костер, давили скот и птицу. Дикий вой животных, вопли женщин, спасавших детей, слились в безобразный шум, поднявшийся над гаванью Себу, где полчаса назад совершилось убийство гостей-повелителей. Пожар гнал народ на песчаный берег. Обезумевшие от страха толпы индейцев бросали родных, устремлялись по узкой сероватой полосе в джунгли. Никто не пытался догнать испанцев. Продырявленное картечью войско, раздавленное килями каравелл, отчаянно отбивалось от соплеменников, старавшихся вплавь захватить лодки, найти спасение в переполненных балангах.

Спокойное море Минданао равнодушно блестело в лучах жаркого полуденного солнца. Бирюзовые волны спешили в зеленые лагуны, лениво лизали форштевни судов, обдавали теплыми брызгами моряков, ставивших кливера. Потеряв лучших офицеров, обезглавленная, тяжелораненая эскадра брела на запад в сторону острова Бохол, куда вечерами опускался желтый обжигающий шар. Ни Жуан Лопиш Карвальо, невольно ставший командующим, ни Гонсало Гомес де Эспиноса, добровольно взявший обязанности помощника, ни Хуан Себастьян де Элькано, сумевший вывести из толчеи «Консепсьон», не были посвящены в замыслы адмирала и его приближенных. Они имели одно желание: бежать без оглядки подальше от проклятого архипелага! Так проскочили 18 лиг.

Командиры опомнились только вечером у оконечности тихого мирного Бохола. Солнце плескалось в воде, разбрызгивало по небу винные краски. Ветер с востока утих, растерял по дороге пепел спаленного города. Измученные моряки перевели дух. Страх был так силен, что на ночь не осмелились высадиться на острове, заякорились на рейде. Провели подсчет сил, и настроение ухудшилось. На трех кораблях осталось сто пятнадцать человек, из которых около трети было больных и увечных. На первые дни в трюмах есть достаточно продовольствия, сохранился большой обменный фонд товаров, но как провести малыми силами корабли на Молукки? Где взять рабочие руки? Команды судов поредели наполовину.

Алое закатное небо через раскрытые настежь окна вваливалось в каюту «Тринидада», окрашивало бурым цветом дубовые панели, отражалось в облезшем от сырости зеркале, наполняло густотой малиновую обивку кресел, предназначавшихся для резиденции губернатора островов. Карвальо пнул резную дверь в апартаменты Магеллана, вошел внутрь. Хотя хозяин погиб не здесь, а преемник не успел раскидать вещи и последовал за ним вдали от корабля, Жуану почудилось что-то кровавое и зловещее в беспорядочно валявшихся на столе картах, счетах, расходных книгах, в скомканном плаще на неприбранной кровати, в резко вонявших склянках с мазями для натирания больной ноги, в висевшем на крючьях позеленевшем оружии, в сумрачном свете казавшемся покрытым плесенью. Кормчий брезгливо поглядел на грязь на полу, сгреб в охапку со скатерти бумаги, швырнул на измятую подушку. Отодвинул от стола кресло, уселся посреди прохода, не решаясь занять место капитан-генерала.

Тут Карвальо заметил у изголовья кровати распятие, вскочил и перекрестился, будто живой свидетель застал его за непотребным делом. Из-за венецианского стекла в золоченой раме на стене глянуло худое осунувшееся лицо с темными впалыми глазами. Жуан провел тонкими длинными пальцами по седеющим волосам, слипшимся на лбу и за ушами, почесал ногтем бороду. Веточки кровеносных сосудов оплели желтые воспаленные белки глаз, прожженная солнцем кожа растрескалась и шелушилась, острый с горбинкой нос почернел. Карвальо пальцем приподнял верхнюю губу обнажил бугристые розоватые беззубые десны. Вокруг головы сиянием великомученика пламенело зарево.

Кормчего передернуло. Отвращение и жалость к самому себе заставили отвернуться от зеркала. «Я прикажу убрать вещи Магеллана», – решил он, усаживаясь в кресло и с удовольствием поглаживая мохнатую ткань.

Корабль покачивало на волне. Слышался плеск воды, шум валов, обрушивавшихся на песок. Вздыхало, всхлипывало рангоутное дерево. Хлопал неприбранный парус. С палубы доносилось усталое бормотание отца Антония, беспрестанно молившегося весь злополучный день. Стонали раненые, вынесенные подышать свежим воздухом. Кто-то плакал.

– Куда мы теперь пойдем? – раздался на юте голос Леона.

– Офицеры знают… – глухо пробубнил Эрнандес.

– … ему бы только с бабами воевать, – долетел отрывок фразы.

«О ком они? – подумал Карвальо. – Неужели обо мне?»

– Эспиноса – хороший воин, но ничего не смыслит в навигации, вмешался в разговор Альбо, словно отвечал на мысли Жуана. Карвальо, Пунсороль, Элькано – вот все наши кормчие.

– Разве ты не в счет? – спросили штурмана.

– Я не гожусь на роль капитан-генерала.

– Почему?

– Я – пилот, а не командир.

– Надо избрать дворянина, чтобы знал, как разговаривать с царьками, – решил Леон.

– Можно своего… – не согласился Эрнандес.

– Надо выбирать по чину.

– Предложи по возрасту! – съязвил матрос.

– Если по чину, то Эспиноса будет капитан-генералом, – заключил незнакомый голос. – Сеньор Магеллан доверял ему.

– Антонио, ты за кого? – позвали летописца. Тот молчал.

– У него сегодня разум помутнел, – немного погодя пробасил Эрнандес.

– От такой беды свихнешься… – промолвил Леон.

– Отойдет, – успокоил Альбо. – Советуешь выбрать альгвасила? – переспросил штурман.

– Пока вы спорите, Карвальо занял каюту португальца, – насмешливо заметил противный голос.

– Не ври! – одернул Эрнандес.

– Сам видал.

– Пошли посмотрим? – предложили наверху.

– Неудобно… – заколебался Альбо.

– Его никто не выбирал, – настаивал матрос. – Пусть не заносится высоко.

– Он вывел корабли из гавани, – заступился кто-то.

– Нас Бог вынес на крыльях.

– Если бы не попутный ветер… Страшно подумать.

– Вы идете с нами? – осведомился надсаженный голос.

– Надо созвать общий сбор, – посоветовал Альбо. – Пусть на других кораблях скажут, кого поставить на место Барбосы.

– Правильно, – поддержали моряки.

«Хотят Эспиносу сделать командиром, – догадался Карвальо, – но как он поведет эскадру к соседнему острову? Ставить паруса – не мечом махать! – раздраженно подумал он. – Разве не я спас всех от гибели?»

Жуан тяжело поднялся на ноги, с удовольствием провел рукой по ворсистой спинке кресла, подошел к двери.

– Эй, кто-нибудь! – крикнул в темный коридор. – Позовите в каюту Альбо!

– О! – гулко и удивленно отозвалось эхо.

– Да, ко мне в каюту, – повторил он тихо и захлопнул дверь, словно там смеялись над ним.

Проклятое зеркало отразило сутулую спину, растрепанные волосы. Подражая покойному адмиралу, Карвальо сел на трон, выпрямился и с видом сурового величия стал ждать штурмана.

Море плескалось за бортом, гудели голоса. Жуан не прислушивался к ним. Он вспоминал оставшихся в живых моряков, способных поддержать его на предстоящем сборе. «Португальцы не подведут, – размышлял кормчий, – молодые матросы тоже. Однако испанцы захотят поставить своего офицера, даже если Гонсало добровольно откажется от должности. Испанцев в командах больше, среди них много уважаемых старых матросов и канониров. Придется разделить власть с Эспиносой, – заключил Карвальо. – Он смел и честолюбив».

Дверь без стука отворилась, на пороге появился Альбо. Жуан от неожиданности подскочил с намерением выйти навстречу штурману, но в последний момент передумал, плюхнулся на сиденье, предложил ему занять адмиральскую кровать. Штурман остановился посреди каюты. Карвальо неприятно улыбнулся, развязно развалился в кресле.

– Я всегда ценил твое мнение, – начал он. – Ты хорошо разбираешься в ветрах и морских течениях. Матросы уважают и любят тебя. Несчастный сеньор капитан-генерал, – Жуан перевел глаза на валявшийся на кровати плащ Магеллана, – дорожил твоими советами. Ты один из оставшихся офицеров не запятнал себя мятежом в Сан-Хулиане. Я хочу назначить тебя главным кормчим эскадры.

– Ты? – удивился Альбо.

– Я, – властно подчеркнул Жуан.

– Эскадра может выбрать другого командующего, – заметил штурман.

– Эспиносу? – Жуан колюче сощурил глаза.

– Не только его…

– Мы оба с тобой моряки, – сказал Карвальо, – и понимаем, сколько неприятностей на посту капитан-генерала принесет полицейский чиновник. Разве не так?

– Так, – нехотя произнес Франсиско.

– Неужели Пунсороль с Элькано достойнее меня? Или сам метишь в это кресло? Пожалуйста, я уступлю его тебе, – Жуан засуетился, будто собирался подняться на ноги. – Видит Бог, я взял руководство кораблями не для того, чтобы захватить власть, заставить всех повиноваться. Я готов передать командование любому из вас, – все еще не мог выкарабкаться из кресла.

– Я не стану тебе мешать, – заверил Альбо.

– Мешать? – обиделся Жуан, послушно опускаясь на место. – Сейчас мы должны помогать друг другу, – добавил он, словно его оскорбили. – Я пекусь о судьбе экспедиции, а не о собственном благе.

– Я понимаю, – кивнул Франсиско, – можешь рассчитывать на меня, не подведу.

Он повернулся и вышел из каюты.

– Вели утром собрать общий сбор! – приказал в неприкрытую дверь новый командующий.

Усталость и нервное напряжение измотали людей. После захода солнца они повалились на палубы, зарылись в тряпки, заснули крепким сном. Вахтенные бродили по юту, осматривали борта, прислушивались к волнам. Изредка перезванивались колокола, ранее точно отбивавшие склянки. Стонали увечные, просили воды, жадно глотали теплую жижу, откидывались на доски, забывались на пару часов. Боль ломила и корежила распухшие, посиневшие от яда члены. Озноб пробегал по телу, челюсти стучали в лихорадке.

Черный силуэт Бохола то придвигался в мерцающем свете звезд, то уползал в застилавшую небо туманную дымку. Иногда казалось, будто корабли сносило легким ветром к берегу, но натянутые струнами канаты держали их на якорях. Дико кричали на земле птицы, жалобно выли звери. Осиротевшие каравеллы замирали на волнах, отвечали скрипом неубранных снастей, глухими хлопками серых парусов. Такого беспорядка не потерпел бы ни один капитан, но они все погибли на Себу. Измученные ранами матросы плохо слушались кормчих, ждали, будто кто-то выполнит за них необходимую работу.

Звон колокола грустно растекался по каналу, – похоронный звон. Тяжело и одиноко было на душе у просыпавшихся ночью моряков. Страх и беспомощность гуляли по палубам.

Утром крупное малиновое солнце выползло из дымной тучи со стороны Себу, напомнило о вчерашнем злодеянии. Пламенеющий шар желтел, наливался жаром, поднимался в пустое голубоватое небо. Облака остались внизу, придавили застывшее море с редкими зелеными островками.

На Бахоле ожили джунгли: заголосили, зашумели, наполнились движением. Легкий ветерок рылся в зарослях, баламутил цветастые кустарники и листья пальм, сдувал с цветов ярких бабочек величиною с матросскую пятерню. Тоскливых ночных птиц сменили драчливые попугаи, раскрашенные в цвета небесной радуги – символа примирения людей с Богом.

На кораблях гадко воняло кровью и нечистотами. Раздражение, вызванное переживаниями и неудачами последних дней, рождало ссоры. Друзья ругались по пустякам, ожесточенно отталкивали друг друга от бочки с пресной водой, делили тесное пространство на палубах под старыми рваными парусами. Дисциплина исчезла, вахты перепутались, никто не хотел выходить на дежурство, каждый желал свалить работу на товарища. Раненые бредили в жару, просили есть и пить, жаловались на боли, усугубляли сумятицу и нервозность. Офицеры ждали приказов, будто кто-то должен был все решить, навести порядок. Большинство моряков равнодушно думало о том, кто возглавит экспедицию. Карвальо сидел в каюте адмирала со своими родственниками и друзьями.

Недовольные поговаривали об общем сборе, выборе командующего, но над головами людей на стеньгах грот-мачт колыхались бело-красные флаги с золотыми коронами Испании, а не черные полотнища разбоя. Назначение капитан-генерала должно осуществляться по законам флота, а не по воле толпы. Жуан вспомнил об этом и не захотел подвергать себя опасности – не быть избранным на пост командира эскадры. Положение его было непрочным, следовало закрепить смену власти формальным актом.

Незаметный писарь Баррутиа, дальний родственник Карвальо, сослался на опасность высадки на острове команд для общего сбора, посоветовал ему пригласить на флагман только офицеров и королевских чиновников, устроить совет, постараться утвердиться на нем в должности командующего. Жуану понравился план, он немедленно разослал гонцов с приглашениями на «Тринидад».

К полудню начали прибывать соратники. Слуги Жуана вынесли из каюты вещи Магеллана и Барбосы, разложили на видных местах новые, с гербами хозяина. Дворянство Карвальо являлось сомнительным, но это не смущало его.

Первым приплыл командир «Консепсьона», бывший сосед по каюте – Хуан Себастьян де Элькано, с боцманом Хуаном де Акурио и главным канониром Гансом Варгом, возглавившими команду «зачатников»[1].

– Приветствую тебя, капитан! – напыщенно произнес Жуан. – Какие новости на твоем корабле? – спросил он, давая понять, что не собирается оспаривать руководство каравеллой.

– Плохие, сеньор капитан-ген… – запнулся Элькано, но выпрямился и с улыбкой четко произнес: – Капитан-генерал!

Карвальо полез обниматься. Половина дела сделана – его признали на «Консепсьоне».

– Потом расскажешь, – отмахнулся он. – Сейчас у всех мало хорошего. Пойдем ко мне, поговорим как в былые времена, – и потащил баска в каюту, не дав ему пожаловаться.

– А нам куда, ваша милость? – окликнул боцман капитана.

– Подождите на палубе, – обернулся Элькано.

– Обойдемся без них, – шепнул Жуан на ухо приятелю.

В каюте на вычищенном ковре у кровати стояли стулья. В изголовье висел меч Жуана, свидетельствовавший о перемене власти. На стене вместо зеркала, предательски искажавшего черты кормчего, – доспехи. В углу у двери, где раньше помещался трехногий табурет раба, – копья, дротики, самострел, древко с выцветшей пропыленной маркой рода Карвальо. На полках навигационные приборы и карты вместо кубков с вензелями Магеллана и венецианского стекла Барбосы. На столе – золоченая чаша с фруктами.

Карвальо пропустил Элькано вперед, жестом пригласил садиться и с улыбкой наблюдал, какое место выберет капитан. Хуан отодвинул крайний стул, оставил почетные места у окна другим офицерам. Жуан удовлетворенно отметил это, опустился в кресло.

– Сколько у тебя людей? – спросил он, небрежно откидываясь.

– Тридцать восемь, – доложил баск, разглядывая знакомый плащ кормчего, прикрывавший кровать.

– Половина команды, – подсчитал Жуан.

– Из них дюжина больных, – сообщил Элькано. – Некоторые серьезно, прочих надо выдрать, чтобы скорее поправились.

– У меня тоже лодыри развелись, но обижать команду нельзя – взбунтуются.

– Верно.

– Моряки сами выбрали тебя командиром? – осторожно поинтересовался португалец.

– Больше некого, – вздохнул пилот, отворачиваясь от плаща. – Теперь я – кормчий, капитан, баталер и капеллан. Вчера вел службу.

– Нелегко, – покачал головой Карвальо.

– Где Хуан? – вспомнил Элькано о сыне кормчего. – Не вижу его вещей.

– Он живет в кубрике, – нехотя пояснил Жуан, – постигает морскую науку.

– Ищет маму?

– Да.

– У нас появилась течь. Мы не знаем, где находится пробоина.

– Это твои плохие новости?

– Да.

– Только этого не хватало!

– Откачиваем воду. Вероятно, проткнули обшивку в столкновении с балангами. В суматохе не заметили, – подмочили груз.

– Досадно.

– Одни мы не справимся, нужна помощь.

– Что-нибудь придумаем, – пообещал Карвальо.

– У нас достаточно времени. Вряд ли туземцы бросятся в погоню. На кораблях мы неуязвимы.

– Нас можно сжечь, – Жуан кивнул в сторону открытого окна, где вдали на желтом песке зеленели пальмы. – Мы не знаем, какие тут индейцы, позволят ли починить корабли?

– Остров выглядит необитаемым, – произнес баск.

– Это тревожит меня. Если здесь есть дикари, то почему прячутся?

– Испугались, – предположил Хуан.

– Пока мы развлекались на Себу, весть о нас как о союзниках Хумабона разлетелась по архипелагу.

– Пошли людей на разведку, – посоветовал баск.

– Нет, – запротестовал Карвальо. – Только благодаря чуду нам удалось спастись. Я не желаю угодить в ловушку. Твои раны до сих пор кровоточат, – польстил товарищу.

– Из-за болезни я не участвовал в сражении на Мактане, – покраснел Хуан.

– Туземцы заманят нас в дебри и перебьют поодиночке, – продолжал Жуан. – Нельзя оставаться беспечными. Мы слишком дорого заплатили за глупости Фернандо и его шурина.

– О мертвых плохо не говорят, – напомнил баск.

Жуан осекся.

– Мы закончим их дело! – вдруг горячо воскликнул Карвальо. – Я прибыл вместе с ними в Испанию, дал клятву королю и выполню ее. Это мой священный долг! – объявил он, внимательно следя за Элькано.

Тот равнодушно разглядывал фрукты. За дверью послышались шаги. Она без стука распахнулась, в каюту вошел писарь.

– Жуан, – обратился Баррутиа к родственнику, – лодка с офицерами «Виктории» подплывает к «Тринидаду».

– В следующий раз не забудь постучать, – недовольно проворчал Карвальо. – Я беседую с капитаном «Консепсьона»!

– Простите, сеньор капитан-генерал, – стушевался писарь. – Я думал, вы пожелаете встретить их?

Карвальо нахмурился. Невысокого роста писарь с залысинами на лбу, бесцветными глазами и коротко стриженой бородой, послушно ждал. Баск впервые обратил на него внимание, смерил взглядом сутулую фигуру, заметил грубые короткие пальцы, глуповатую открытую улыбку на круглом лице.

– Я здесь приму офицеров, – решил командир.

Баррутиа радостно повернулся и быстро исчез, не закрыв за собою дверь. Разговор прервался. Собеседники прислушались к шуму волн за окном. Лодка мягко уткнулась в борт флагмана, раздались голоса моряков.

– Может, выйдем? – предложил Элькано, намереваясь подняться со стула.

Жуан жестом удержал его, пригласил принять участие в ожидаемом спектакле в качестве старого приятеля и сторонника. Тот понял, оба остались за столом.

Послышались шаги, скрип половиц. На пороге появился альгвасил Гонсало Гомес де Эспиноса в сопровождении нотариуса Мартина Мендеса и нескольких моряков с «Виктории». Гости вошли в каюту, заполнили свободное пространство, за ними теснились офицеры флагмана.

– Храни вас Господь и Дева Мария! – приветствовал капитанов Эспиноса.

Карвальо поднялся ему навстречу, баск лишь поклонился.

– Присаживайтесь, сеньоры, – по-хозяйски пригласил Жуан.

– Лучше подняться на палубу, – предложил из коридора Альбо. – В каюте не хватит места для всех.

– Правильно, – поддержали моряки, оказавшиеся без стульев, и начали выходить из каюты. Жуану пришлось последовать за ними.

На деке корабля под тентом расставили стулья, положили доски на бочки, соорудили подобие стола. Жуан умудрился поставить во главе его бархатное кресло, занять место председателя. Офицеры уселись за стол, сопровождавшие их помощники устроились за спинами. Впервые в совете участвовали боцманы, старшие канониры, прочие уважаемые люди, посланные командами вместо выбывших господ.

– Сегодня нам надо решить главный вопрос – куда плыть дальше? – торжественно провозгласил Карвальо.

В собрании возникло замешательство. Все ожидали выбора командующего, а им предложили обсудить путь к островам.

– Я полагаю, сначала нужно избрать из числа офицеров достойного преемника сеньора Магеллана, – мягко возразил севильский нотариус Мартин Мендес, представитель Касса де ла Контрасьон. – Господь не оставит душу покойного капитан-генерала без призрения, а тело без погребения! – заметил он, молитвенно складывая руки. – Ибо не было у Всевышнего более преданного раба.

Офицеры поднялись, помянули погибшего адмирала.

– У нас уже есть новый капитан-генерал, – прервал тишину Баррутиа, когда кормчие заняли места.

Все обернулись к Карвальо. Он опустил глаза, словно не кончил молитву.

– По закону флота, – вкрадчиво напомнил нотариус, – если нет высочайшего указания, вакантное место занимает второй по чину офицер. Таковым в настоящее время является сеньор Эспиноса. Не так ли, сеньор Карвальо?

Жуан пропустил вопрос.

– Правильно, – согласился писарь, – однако он не служит офицером флота. – Некоторые присутствующие удовлетворенно закивали головами. Баррутиа осмелел, продолжил более решительно: – Никто не сомневается в смелости и отваге главного альгвасила эскадры. Мы знаем его честность и порядочность, но позвольте, – развел руками писарь, – он несведущ в навигации! Наши прежние командиры служили кормчими и капитанами. Разве мы вправе нарушить традицию, выбрать командующим уважаемого человека, но не способного проложить курс кораблям?

– Правильно говорит, – поддержал Пунсороль. – Нас привел сюда Карвальо. Эспиноса служил ему помощником. Почему мы должны поставить полицейского выше кормчего?

– Для определения курса есть пилоты, – возразил Мартин. – Мы выбираем не главного кормчего вместо пропавшего Сан-Мартина, а командующего.

– Давайте изберем обоих! – предложили из задних рядов.

– Мы не орава смутьянов, – напыжился нотариус. – Мы обязаны соблюдать испанские законы. Я не понимаю, почему на совете говорит писарь, которому поручено вести протокол? – уколол он Баррутиа.

– Карвальо сам захватил власть, – заступился за нотариуса Мигель де Родос, боцман «Виктории». – Король назначил капитан-генералом Руя Фалейру, хотя астролог никогда не ступал на палубу корабля.

– Причем здесь знания навигации? – подняли головы сторонники альгвасила. – Кормчие укажут путь флотилии.

– Вы не на земле, а на воде, – не сдавались противники. – Только капитан будет настоящим командиром.

– Карвальо готовил суда с Магелланом!

– Гонсало убил изменника Мендосу, вернул «Викторию» капитан-генералу, закрывал его своим телом на Мактане!

– Чего вы спорите? Пусть оба командуют, – басил кто-то из-за спин моряков.

– Двоих нельзя. Передерутся.

– Мы уже присягали Барбосе с Серраном.

– Давайте назначим троих! По одному с каждого корабля!

– Хватит одного.

– Ты за кого?

– За Карвальо.

– А я за Эспиносу.

– Ну и дурак!

– Сам выжил из ума…

– Дай ему по роже, чтоб мозги ветром прочистило!

– Порко дио (свинья), чего он болтает?

– Шойзе, шойзе (дерьмо), верхплюхтет (бранное проклятие), – бормочет по-немецки Ганс Варг.

– Чего разорались? Пусть Элькано скажет, кого хотят на «Консепсьоне»?

– Зачем слушать «зачатника»? Он жил с Карвальо в одной каюте.

Страсти накалялись, мнения разделились поровну.

– И впрямь, чего мы спорим? – спокойно заявил Альбо, когда противники готовились пустить в ход кулаки. – Спросите Карвальо с Эспиносой: согласны они разделить власть или нет?

– Я же предлагал – обоих произвести в капитан-генералы! – удовлетворенно крякнул матрос.

– Как решите, так и будет! – уклончиво промолвил Жуан.

– Я согласен, – недовольно уступил Гонсало, уязвленный новым положением кормчего.

– Это нарушение законов! – скороговоркой выпалил нотариус.

– Цыц, чипа желена! (совсем грязное ругательство) – погрозили из команды флагмана.

– Раз они согласны, будем считать вопрос решенным! – провозгласил Франсиско и предложил представителям команд дать клятву верности командирам.

Кликнули отца Антония, присягнули на Библии, забыли обиды и потные, раскрасневшиеся уселись по местам. Как капитан флагмана и владелец регалий власти бывшего адмирала, Карвальо вел совет, удобно расположившись в кресле Магеллана.

Вопрос о курсе споров не вызвал. Единодушно сошлись на том, что следует начать поиски островов Пряностей, но не знали в какую сторону плыть. Серран с Барбосой не успели поделиться сведениями, полученными от мавра. Требовалось найти лоцманов и узнать дорогу.

– Наш корабль дал течь, нужна помощь, – напомнил Элькано Жуану.

– Сильно течет? – поинтересовался Альбо.

– Нет, но придется перетаскивать вещи, искать пробоину.

– Близится сезон дождей и бурь, – задумался Пунсороль. – У нас мало времени.

– Команды поредели, много больных, – заметил Мигель де Родос. – Мои парни с трудом справляются с парусами. Надо бросить обветшавшее судно.

– Как бросить? – опешил капитан «Консепсьона».

– Два прочных корабля с полными командами, лучше трех гнилых лазаретов, – объяснил боцман.

– Жуан, что он говорит? – растерялся Элькано.

Карвальо по привычке спрятал глаза в ожидании того, что скажут другие.

– Гонсало! – взмолился баск.

– Это вам решать, морякам, – спокойно произнес Эспиноса.

– У нас тоже сохранилась половина команды. Скоро будет некому тянуть канаты, – добавил Пунсороль.

– Наловим индейцев, научим ремеслу, – возразил баск.

– Из дикарей не сделать матросов, – заупрямился Пунсороль. – Мы пробовали. Они могут тянуть канаты, но не умеют крепить паруса, лазить по вантам, висеть на реях.

– Есть иной способ исправить положение? – альгвасил обратился к морякам.

– Корабль надо сжечь, – заявил Альбо. – Нам все равно рано или поздно придется уничтожить одну каравеллу.

Это был приговор. Карвальо поднял глаза, поглядел на приятеля, ставшего капитаном на одну ночь.

– Ты – моряк, Хуан, – молвил он. – Сам понимаешь: у нас нет сил и возможности спасти судно.

– Почему ты раньше не сказал об этом? – возмутился Элькано.

– Не успел, – без смущения ответил командир.

– Я не позволю погубить королевскую собственность, – звенящим от обиды голосом изрек баск.

Он выпрямился, встал на ноги.

– Не горячись, – удержал его Франсиско. – «Консепсьон» не дойдет до Испании. Вы потоните вместе с ним.

– Ганс, Хуан! – позвал Элькано товарищей с каравеллы, надеясь на их поддержку, но те молча смотрели на него.

– Сегодня начнем перевозить грузы, разбирать снаряжение, – постановил Карвальо. – Прикажи людям поровну перейти на корабли!

Второй командир согласно кивнул.

Глава II Сожжение «Консепсьона»

Шлюпки заскользили по морю, повезли с обреченной каравеллы товары и продовольствие. Застучали топоры на палубе «Консепсьона». Все, что могло пригодиться в пути, перетаскивали на соседние корабли. Разбирали мачты, выворачивали дубовые плахи настила, вырывали гвозди, расплетали паутины канатов, сворачивали паруса. Каждая доска и железка представляли большую ценность посреди первобытного архипелага.

Подгоняемые страхом погони и внезапного нападения туземцев, люди трудились, не замечая усталости и ранений. На «Консепсьон» прибыли плотники с «Тринидада», канониры с «Виктории». Взмокшие от пота матросы сменяли друг друга на веслах. Со стороны работа походила на пиратское разграбление, безжалостное уничтожение захваченного судна. На самом деле за разборкой внимательно следил Элькано. Он успокоился, подумал, согласился с предложением Альбо, сам вызвался руководить перевозкой вещей. Кормчий понял: уничтожение «Консепсьона» не злой умысел врагов, а необходимость, обусловленная человеческими потерями, нехваткой рук, способных управлять каравеллой. Сто пятнадцать человек, вместе с ранеными и увечными, – неполный состав команд для двух кораблей.

Бочки с порохом бережно вытаскивали из трюма, спускали в шлюпки. Позеленевшие от сырости пушки снимали с лафетов. Ганс Варг нежно поглаживал стволы рукою, провожал на новые корабли. Его помощник Ролдан де Арготе сворачивал тали.

– Куда мы теперь пойдем? – вздыхал главный канонир, глотал слюну и мечтал перекурить свалившееся на них горе, словно его выгоняли из родного дома.

– На «Викторию», – не задумываясь, решил Ролдан. – Туда боцман с цирюльником уходят. Я без них не смогу. Да и от тебя подальше, не будешь вонять табаком, – усмехнулся он, обнажив редкие зубы.

– А мы с Глухим на флагман, – то ли с гордостью, то ли с сожалением сказал Ганс. – Вот и расстаемся.

– Не на век, – устало возразил товарищ. – Мог с нами пойти.

– Я привязался к сыну Карвальо, учу его грамоте. Своих детей нет, так вожусь с Хуаном.

– Жуану сейчас не до сына, – осуждающе промолвил Ролдан.

– Буду вести божественные беседы с отцом Антонием, – добавил Ганс.

– Это ты любишь. Смотри, как бы не высек за ересь!

– Господь рассудит нас.

– Помнишь, как мы устанавливали их? – Ролдан кивнул на пушку.

– Еще бы, каждую по именам.

– По именам? – не понял канонир.

– Та – Берта, эта – Катрин.

– Развел гарем, как у Хумабона, – улыбнулся Ролдан.

– У каждой свой характер. Одна палит картечью, как слюной плюет, другая – словно сеет цветочки.

– Не замечал.

– Потому и бьешь неточно.

– Кто вчера зажег город? – обиделся канонир.

– В суматохе не разберешь, – уклонился от ответа Ганс.

– Давай в следующий раз на спор за годовое жалованье? – запальчиво предложил Ролдан.

– От него давно ничего не осталось, – повеселел немец.

– Я тебе и так докажу, – пообещал Ролдан.

– На «Виктории» Фелиберто де Торрес хорошо палит, – подзадорил Ганс. – Поспорь с ним!

– Дядя Анc, – подскочил юнга Педро, – старые щетки отправлять?

– Перетаскивай, выбросить успеем. Что еще лежит в погребе?

– Полно добра, – крикнул убегавший парнишка.

– Здорово подрос, – подметил Ролдан, – стал мужчиной.

– Вытянулся, – согласился командир. – Присмотри за пушками, я спущусь вниз.

Корабельный трюм гудел от работы. Сталкиваясь с ящиками, бухали бочки. Скрипели блоки, поднимавшие груз на палубу. Охали и визжали под топорами разбираемые перегородки. Литаврами звенели оцинкованные жестяные корыта, вытаскиваемые из-под клетей. Булькала под пайолами вода. Солнечные лучи проникали сквозь дыры, разгоняли полчища тараканов. Одуревшие от страха крысы кидались на людей. Их били, топтали ногами, топили в вонючей жиже. Медные королевские насосы непрерывно откачивали воду. Разоренная и облегченная каравелла на два фута поднялась из воды, пробоина оказалась на поверхности.

– М-м… – мычит глухой Родригес, размахивает руками, показывает на палубу.

– Чего? – не понял Ганс.

– М-м… – слышит в ответ.

– Тащи все наверх, – догадался канонир. – Боцман разберется, куда отправить.

Подмоченные тряпки, куски железа, полудохлых кур вытаскивают наружу, осматривают, перебирают, опускают в шлюпки. Старые прогнившие вещи вываливают за борт. В море плавают дырявые корзины, обломки досок, порченые фрукты. Шевелятся облепившие обшивку тонкие водоросли.

Звенят стекла, вынимаемые из кормовой надстройки вместе с рамами. Гулко вторит колокол, вздрагивает под ударами топора Фодиса, разбирающего настил дека корабля. Второй раз занят нормандец неприятным делом. Вслед за «Сант-Яго» остов корабля опустится на дно. Стражник Мартин, он же баталер, отвинчивает нактоуз. Рядом за работой следит Элькано.

Закачалась, нагнулась вперед вместе со стеньгой, марсом, фонарем грот-мачта, удержали ее за канаты два десятка рук.

– Эх, лодыри, надо было разобрать! – высовывается из утробы корабля с бочонком пороха немец. – Куда смотрит Акурио?

– Прикипело все, прижилось, – защищается португалец. – Хоть под корень руби. Бизань из гнезда так и не вышла.

– Неужто и впрямь топором? – канонир пожалел клееную мачту, перетянутую обручами.

– Не бросать же, – вздохнул матрос. – Эрнандо с парнями руль снять не может, а капитан велел забрать шарниры на «Викторию».

С треском обрывая канаты фок-мачты и ломая поручни, грот-мачта полетела за борт. Раздался всплеск воды, послышалась ругань.

– Кого-то чуть не прибили, – оживился португалец, – пойду-ка я погляжу.

Ганс поставил бочку на палубу, нырнул в трюм.

– Порка мадонна! – выругался итальянец. – Сдурели, олухи?

– Не удержали, – оправдывается боцман. – Был бы народ, мы бы мягонько ее…

– Был бы народ, ее б не трогали, – пробурчал под нос баск.

– Что, сеньор штурман? – не расслышал Фодис.

– Торопись, говорю, скоро солнце сядет.

– Завтра закончим, – заверил плотник.

– Нам бы за три дня управиться, – пробормотал баск, недовольно поглядывая за борт.

– Живы? – спросил Фодис.

– Лодка цела, даже воды не набрала, – сообщил Элькано.

– Со страха орали, – решил плотник.

– Кабы не тросы, их бы накрыло, – капитан смерил на глаз расстояние.

– Когда мы тонули у реки Святого Креста, то вязали плоты, чтобы управиться до темноты, – вспомнил нормандец.

– Страшно было? – заинтересовался баск.

– Чего боятся, когда четыре корабля ждали в Сан-Хулиане?

– Четыре не два, – согласился Хуан.

– Я не утону, – заявил Ричард. – Господь дважды несчастье не посылает.

– Надеюсь… – усмехнулся Элькано.

Мачту перевязали канатами, потянули за шлюпкой к флагману.

– Дядя Ане, – юнга наткнулся в трюме на немца, – мы не затонем? Слышишь, как плотники топорами стучат? Нас заберут отсюда? – испуганно спросил он.

– Не бойся, не забудут о тебе.

– Добро жалко. Вон сколько пропадает.

– Не волнуйся, увезем, – успокоил канонир. – Ты на какой корабль хочешь перейти?

– Мне все равно, я с вами пойду.

– У тебя есть табак? – обрадовался немец.

– Да.

– Тогда давай перекурим, – разомлел от счастья канонир.

Как ни старались взять с «Консепсьона» все, что могло пригодиться на островах и в океане, многое пришлось бросить. Трюмы и палубы кораблей не вмещали груза. На каравеллах длиною в тридцать метров размещались по шестьдесят человек. Кубрики забили до отказа канатами, парусами, обменным товаром. Люди спали вповалку под открытым небом.

Жаль терять добро, да делать нечего. На закате третьего дня Элькано в последний раз осмотрел останки корабля, спустился в лодку, отправился к Эспиносе на «Викторию», где ему предложили место главного штурмана. За спиной покачивался на волнах снятый с якоря развороченный корпус судна – без мачт, без окон офицерских кают, с раскрытыми люками портов. Матросы со второй шлюпки запалили изъеденное червями дерево. Легкая струйка дыма пригнулась к воде, потянулась к берегу.

Команды судов облепили борта, смотрели на похороны «Консепсьона». Корабль казненного Кесады – оплот мятежников в Сан-Хулиане, затем под руководством Серрана верный помощник адмирала – медленно дрейфовал вдоль острова, удалялся от разграбивших его товарищей.

Серый дымок потемнел, сгустился, показались желтые языки пламени. По флагману прокатился вздох боли и сожаления.

– М-м… – застонал Глухой, будто его жгли на костре.

– Гляди, горит… – удивленно произнес Леон.

Ганс Варг снял шапку, перекрестился.

– Конец мышам, – кто-то хихикнул. Его треснули по затылку, и остряк замолчал.

– Пальнуть бы на прощание, – глухо сказал сосед канонира.

Немец вздрогнул, заволновался, поискал глазами помощников. Подозвал юнгу, освободил от талей пушку, побежал за порохом. Карвальо наблюдал с дека корабля за приготовлениями. Рядом сын махал ручонкой удалявшемуся кораблю. Баррутиа что-то торопливо говорил Пунсоролю.

Пламя осмелело, поднялось, заплясало над корпусом. Послышался треск рушившихся перегородок. Черные клубы столбом взвились в небо. Грянула пушка «Тринидада», ей ответила «Виктория».

– Приспустить флаги! – приказал Карвальо.

Звонко ударил колокол.

– Благослови, святой отец! – Санчо толкнул в бок Антония. – У нее есть душа, как у человека.

Францисканец поднял худую длань, забормотал молитву.

– Громче, падре, – попросил солдат.

С раздувшимся от гноившейся раны лицом Пигафетта вцепился руками в поручни, смотрел на огонь. Ему казалось, вместе с кораблем они провожали погибших друзей, оплакивали по индейскому обычаю, сжигали останки.

– Прости, – повинился летописец неизвестно кому. – Жалкие трусы, мелкие душонки…

Пушки палили с траурными интервалами. Пожарище уплывало в море от застывших на якорях каравелл, увозило мертвых от живых.

Корпус «Консепсьона» застонал, развалился пополам. Пары воды с шипением смешались с дымом, взметнулись ввысь, растаяли в золотистом вечернем небе. Первая половина погрузилась на дно, оставила на поверхности посиневшего моря пену, черные обгоревшие доски. Вторая – перевернулась, выставила наружу покрытую водорослями обшивку. Издали она походила на тушу убитого кита, омываемую мелкими спокойными волнами.

Пушки перестали стрелять. Моряки смотрели в небо, где растаяла душа корабля.

– Мы все погибнем, как они, – мрачно предрек Пигафетта и отошел от борта.

Перед ним расступились, не проронив ни слова.

Глава III Блуждание по морю Сулу

Утром с восходом солнца корабли взяли курс на юго-юго-запад, где по расчетам Карвальо лежали острова Пряностей.

Новый командующий оказался деспотичным и самолюбивым. Подобно Магеллану не советовался с кормчими, самостоятельно принимал решения. Второй капитан Эспиноса вследствие некомпетентности очутился в подчинении у Жуана, хотя тот выражал по отношению к нему знаки уважения как «равноправной персоне», а по существу на «Викторию» приходили приказы плыть за флагманом.

Авторитет Карвальо, основанный более на близости к Магеллану, чем на личных качествах, подкреплялся присутствием на «Тринидаде» опытных и уважаемых Франсиско Альбо и Хуана Баутиста де Пунсороля. С ними мог сравниться лишь Элькано, в прошлом колодник, капитан без корабля. На чужом судне под командой Эспиносы, он не играл значительной роли в экспедиции.

На горизонте появился остров Пангало (Негрос), населенный чернокожими людьми. Их голый воинственный вид, недружелюбное отношение к пришельцам, длинные копья с каменными наконечниками, первобытные дубинки, примитивные щиты напоминали воинство Силапулапу.

С каравелл трясли яркими тряпками, звенели колокольчиками, приглашали поменять их на свежие продукты. Дикари размахивали оружием, резко пронзительно кричали, подражали перепуганной обезьяне, отчаянно скалившей зубы перед пастью тигра. Дротики с костяными наконечниками полетели в сторону испанцев. Туземцев пугнули пушкой, после чего победоносно с достоинством повернули на юг. Вступать в сражение из-за десятка свиней не захотели.

Следуя почти перпендикулярно движению солнца, наткнулись на северное побережье крупного острова Минданао, обжитого малайскими племенами. Здесь путешественников встретили приветливо. Лодки с обнаженными индейцами без страха подплывали к кораблям, кружили вокруг, зазывали на берег. С бортов в баланги бросали бусы, осколки битых стекол. Взамен на палубы поднимали корзины с рыбой, связанных за ножки попарно кур, горшочки с рисом.

Поспешное бегство из гавани Себу помешало запастись достаточным количеством пресной воды. Пустые бочки сохли на жаре. Было бы неплохо выменять и продовольствие. Решили найти удобную гавань с рекой. Двигаясь в нескольких кабельтов вдоль побережья, вошли в прекрасную бухту Кипит, расположенную «на 8 градусах широты в направлении к северному полюсу и на 167 градусов долготы от демаркационной линии». По подсчетам кормчих «Тринидада», корабли проплыли от Себу 50 лиг.

Якоря упали на дно. Паруса подтянули к реям. В открытые люки портов высунулись жерла пушек, наблюдавшие за скользящими вокруг балангами. Запугивающего салюта не произвели, намеревались скорее убраться восвояси.

Под охраной солдат шлюпки отправились за водой. Испанцы изнывали от жары в раскаленных доспехах, гребли к устью реки. Навстречу попадались в маленьких лодчонках рыбаки, мелкие торговцы, женщины с детьми. На берегу виднелись хижины на высоких сваях, крытые пальмовыми листьями. Около них бродили козы, разгребали землю куры. Туземцы почтительно приветствовали гостей. Вскоре за шлюпками выстроилась флотилия любопытных малайцев. Матросы старались не обращать внимания на хозяев, ведрами заливали бочки, перевозили на корабли.

К вечеру из устья реки выплыла богато украшенная баланга, обошла кругом «Викторию», направилась к флагману. Обнаженные гребцы не кричали, не размахивали связками бананов, разглядывали каравеллы, переговаривались между собой.

Баланга вплотную приблизилась к «Тринидаду». Карвальо спустил с борта веревочную лестницу. Несколько мужчин поднялись с банок, вытащили из-под них куски материи, обмотали бедра, полезли наверх. Прочие с веслами в руках сидели на местах.

Первым на палубу взошел индеец средних лет, обильно украшенный цветной татуировкой. На руках и ногах туземца желтели золотые браслеты. По широкой груди рассыпались нанизанные на тонкую нить осколки раковин и цветных камешков. Моряки догадались, что перед ними правитель племени, ибо только царьку дозволено покрывать лицо узорами.

– Каланао, – ударяя себя в живот, представился касик.

Карвальо повторил жест и назвал свое имя.

На борт поднялись еще шесть аборигенов. Каланао важно представил каждого из них. Жуан подарил придворным по ножу. Когда наступила очередь командующему назвать ближайших советников, он указал на Пигафетту, приглашенного в качестве переводчика, и на попавшихся под руку матросов, глазевших на посольство. Соратников Карвальо тоже оказалось шесть человек. Каланао смерил их взглядом и остался доволен оборванным видом моряков. Царек взял раковину, расцарапал себе левую руку, обмакнул палец в кровь, помазал свое тело, лицо, кончик языка. Капитан вздохнул, сотворил проклятие и ножом пустил себе кровь.

– Теперь мы братья, – удовлетворенно провозгласил касик. – Отныне ты можешь ловить рыбу и торговать на моем острове.

Пигафетта, чей словарный запас достиг половины тысячи слов, объяснил капитану значение ритуала и важное позволение. Царька щедро одарили бусами, красным колпаком, костяным гребнем, прочей дрянью. Он зализывал расцарапанную руку, важно принимал подношения. Гость изъявил желание осмотреть корабль. Его провели по палубе, но в трюм и каюты не пустили. Вылезший на свет отец Антоний попытался окропить гостя святой водой. Жуан отстранил францисканца, заявил, что не собирается сеять Слово Господне. Для этого нет времени и капелланов. Однако повесил на вождя медный крестик, дабы воссияла на нем слава Спасителя. Польщенный князек пригласил на ужин властителя бородатых людей, чем поставил Карвальо в неловкое положение. Отказываться было нельзя, отправляться на остров – опасно.

– Я пошлю к тебе моего любимого пашу, – сообразил Жуан, – он один знает язык твоего народа.

Пигафетта поперхнулся словом, кисло улыбнулся.

– Они зовут вас, – растерянно пролепетал летописец.

– Я не веду дневник, не смогу описать королю царство Каланао, – ответил капитан. – Если ты боишься, я отправлю другого мандарина.

– Святой отец, – обратился он к монаху, – хотите окрестить придворных моего кровного брата?

– Я поеду, – согласился итальянец, заметив замешательство и страх францисканца.

– Уводи их скорее, – обрадовался Жуан. – Мы должны до темноты заполнить бочки водой. Узнай о дороге на острова, попроси лоцмана! Выведай, есть ли в земле золото и камни?

Каланао с начальниками спустился в балангу, снял набедренную повязку, сел на банку, начал грести наравне с простыми воинами. Один затянул заунывную песню, позволявшую работать ритмично и неторопливо. Соплеменники дружно помогали ему.

Встречавшиеся на реке подданные касика, прекращали дела, предлагали ему товары. Властитель придирчиво выбирал лучшую рыбу, клал на дно баланги. Собрав достаточно дани, князек более не обращал на них внимания. Судно тихо скользило по реке.

На низких берегах стояло много домов. Крытые циновками и сухими листьями, они походили на вышедших из леса воинов. Серо-желтые пятна далеко виднелись на фоне зелени. Каланао скалил белые зубы, подпорченные краской бетеля, считал подвластные деревни. Он загибал пальцы, тряс рукой, клялся, будто людей у него в каждой столько, сколько волос на голове. Берега выглядели густонаселенными. Пигафетта выражал удивление и восхищение богатством царька.

Прошел час, второй. Солнце низко повисло над джунглями, опалило рыжим цветом верхушки кокосовых пальм. Жара понемногу спала, дикие звери потянулись к воде. Монотонное, однообразное пение и мягкое покачивание баланги сморили летописца, он задремал. А когда очнулся ото сна, вокруг лежала темная ароматная ночь, наполненная посвистом и покрикиванием птиц, журчанием воды за кормой. Туземцы все еще поднимались по реке. Прохладный воздух стал влажным и вязким. Разноголосо трещали в траве цикады, зажгли фонарики светлячки. Крупные звезды повисли над деревьями. На востоке в туманной дымке всходила луна.

Полинезийские лодки-катамараны.

Банкнота достоинством 3 доллара Островов Кука,

Острова Кука, 1987 г.

В селении касика, расположенном в двух лигах от устья реки, их встретили слуги со смоляными факелами из тростника и пальмовых листьев. Хозяину подали вино, появились жены. В ожидании ужина Каланао с двумя советниками, женщинами и послом потягивал вино, соблюдал ритуал, известный Пигафетте по Масаве. Перед тем как выпить из фарфоровой чашки вино, они совали друг другу под нос кулаки, желали благополучия. Ломбардийцу почудилось, будто вернулись счастливые дни, когда после сотни мытарств полуживая эскадра попала на райские острова.

Ужин состоял из риса с пересоленной рыбой, запеченной в листьях и поданной на фарфоровых тарелках. Антонио жевал твердые куски зерен, слушал рассказ о приготовлении пищи. В глиняный кувшин кладут лист, закрывающий внутренность сосуда, насыпают рис, наливают воду. Закрытый кувшин ставят на огонь и кипятят до тех пор, пока рис не станет твердым, как хлеб.

Утомленного гостя уложили спать на тростниковую циновку, под голову дали подушечку из пальмовых листьев. С ним оставили вельможу. Каланао ушел в соседнюю комнату с двумя женами.

С утра Пигафетта отправился на разведку. Он входил в дома, разговаривал с жителями. Видел обилие золота, мало еды, голодных ребятишек. Его уверяли, будто в долинах есть много драгоценного металла. Он лежит в земле, его трудно выкопать деревянной лопатой. Дороги к островам Пряностей они не знают. Все самое необходимое несколько раз в год им привозят сиамские купцы на джонках с парусами из дранки. Аборигены меняют у них на золото железо, ткани, оружие, дорогую посуду, которую Антонио видел в доме правителя.

Позавтракали рисом и рыбой, запили настойками из сахарного тростника. Перед прощанием с касиком, летописец получил разрешение посетить дом его жены, где она услаждала слух гостя игрой на четырех литаврах.

После полудня Пигафетта поплыл назад на корабль. Раджа с шестью сановниками провожал посла. Балангу спустили на воду, повезли Антонио к устью реки. Одно омрачило приятные воспоминания ломбардийца – вид казненных злоумышленников. Проплывая мимо высокого холма, он увидел у селения на дереве три висящих трупа. Срезанные с дерева ветки усиливали мрачную картину. Так на острове поступали с грабителями.

Запастись достаточным количеством продовольствия на бедном острове не удалось. Жители предложили испанцам фрукты, рыбу, кур. Каланао плохо разбирался в географии. На вопросы о расположении богатых земель показывал рукой в сторону заходящего солнца. Никто не знал, сколько дней или месяцев предстоит плыть до Молукк. Поэтому решили сначала наполнить трюмы солониной и рисом, чтобы избежать голода. Португальские агенты усиленно распространяли в Испании слухи, будто на островах Пряностей нельзя набрать пресной воды и запасти провизию.

Попрощавшись с гостеприимным касиком, не подарившим кровному брату даже пару свиней, Карвальо приказал взять курс на запад-юго-запад, где заметили остров Калаган, расположенный неподалеку от северо-западной оконечности Калимантана (Борнео). Вопреки обещаниям Каланао, он оказался почти необитаем. Жителями Калагана были мавры, вытесненные сюда с соседнего Калимантана. Они имели украшенное золотом и драгоценными камнями оружие, но жили впроголодь. Мавры радушно встретили пришельцев, приняли их за святых, однако не смогли в необходимых количествах снабдить мясом и рыбой. Запасы провизии на кораблях кончались, а высокие деревья, поразившие воображение моряков, не приносили плодов.

Потеряв дни, израсходовав последние остатки еды, подгоняемые голодом, европейцы, вместо того чтобы продолжать плавание прежним курсом и за день-два дойти до богатого Борнео, повернули на запад-северо-запад, поплыли наугад к острову Палаван.

В первом селении на испанцев обрушился град стрел. Воинственное племя отважно выплыло навстречу чужакам с намерением захватить корабли. Переполненные баланги стремительно неслись к каравеллам, угрожали задранными носами проломить обшивку. Туземцы облепили борта, пытались подняться на палубы. На моряков сыпались камни, дротики, копья. Боевые топоры стучали по доскам, грозили сломать рули, сделать корабли неуправляемыми. Неподготовленные к обороне команды врукопашную отбивали натиск дикарей, пока канониры разжигали огонь. Фальконеты безмолвствовали. На выстрел самострела в ответ летела дюжина стрел с отравленными наконечниками.

Трудно пришлось бы флагману, если бы с «Виктории» пушка Ролдана не обожгла картечью спины аборигенов. Малайцы испугались грохота, потеряли десяток товарищей, бросили оружие и раненых, откатились назад, вплавь поспешили к берегу. Оставшиеся на лодках туземцы кружили на почтительном расстоянии от каравелл, потрясали копьями, воинственно кричали.

– Прекратите стрельбу, поднимите раненых на палубу! – скомандовал солдатам Пунсороль. – Мы возьмем за них выкуп.

– Нам не нужны пленные, – крикнул с бака разгоряченный Карвальо. – Добейте мерзавцев и осмотрите лодки. Нет ли в них еды?

– Стойте! – завопил не весть откуда появившийся францисканец. – Будьте милостивы к поверженному врагу! Господь не простит вам убийства.

– Не слушайте сумасшедшего! – прервал Жуан. – Делайте, как я велел! А ты, – подошел к Антонию, – трусливый монах, отправляйся в трюм и не вылезай, пока не кончится сражение.

– Это чудовищно, это бесчеловечно! – задохнулся гневом священник.

– Уведите его! – распорядился Карвальо.

Баррутиа бесцеремонно схватил в охапку капеллана и поволок к люку. Антоний жалко, беспомощно отбивался, но был сброшен по лестнице вниз на руки морякам.

Грубая выходка командующего не понравилась команде, солдаты стояли у бортов, не решались добить индейцев. Жуан выхватил у Санчо самострел.

– Дай-ка, я сам, – промолвил Карвальо, оттолкнул солдата, натянул тетиву. – Они бы не пожалели нас, – раздраженно пробормотал он.

Свистнула стрела, парень забился в судорогах.

– Не по-божески… – глухо осудил кто-то поступок капитана.

– Оставьте их в покое, они все равно помрут, – поддержал Ганс Варг.

– Не по-божески… – передразнил Жуан. – Разрази меня гром, если я не проткну еще одну сволочь!

И он выполнил обещание.

– Разве мы не христиане? – срывающимся голосом спросил Педро моряков.

– Ах ты, сопляк! – взъелся на юнгу капитан. – Перечишь мне? Я тебя…

– Расходитесь все! – сурово приказал Альбо, прогоняя с глаз Карвальо подростка. – Вахтенным занять места, иначе ветер выбросит нас на берег!

– Немецкий выкормыш… – шипел Жуан на юнгу. – Плетки не знаешь?

– Ваше место на юте, сеньор капитан, а не у борта с солдатами, – сухо указал Франсиско.

Командующий зло посмотрел на него, кинул на палубу самострел, ушел в каюту.

– Капитан-генерал повелел искать новый остров! – важно передал приказ писарь.

– Каков курс? – деловито осведомился Альбо.

– Забыл спросить, – смутился родственник. – А впрочем – туда! – махнул рукой подальше от берега, где их поджидали побитые, но не уничтоженные индейцы, готовые вновь напасть на корабли.

– Курс на северо-восток! – уточнил штурман и распорядился приготовиться к повороту.

Заскрипели тяжелые реи, упали прямые паруса. На бизани и между мачт натянули косые для встречных ветров. Флагман тяжело накренился, медленно развернулся, пошел в море. «Виктория» поплыла за ним.

Следующий день потратили на бесполезную изнурительную борьбу с ветром. Люди голодали. Доведенные до отчаяния моряки предлагали вернуться на Калаган или Минданао, бросить корабли, сойти на берег, лишь бы не умереть от истощения. Второй раз в пищу пошли опилки, вымоченная и поджаренная на огне кожа. В тщетных поисках земли, с каждым днем становившихся невыносимыми, несколько раз видели вдалеке квадратные пальмовые паруса крупных баланг с глубокой осадкой и множеством гребцов. Над ними на пальмовом настиле стояли воины и управляли ветрилом, натянутым на двух бамбуковых шестах. Баланги не имели палуб. Когда волны захлестывали лодку, широкие балансиры поддерживали ее на плаву, а гребцы вычерпывали воду. Под парусом и на веслах баланги ходили гораздо быстрее каравелл. Испанцы попытались захватить одну чтобы хоть чем-нибудь поживиться, но индейцы легко ушли от погони.

Бесславное кружение по морю Сулу закончилось опять у берегов Палавана. Встречные сильные ветры и противные течения отогнали корабль к острову напротив селения, напоминавшего предыдущее, где они чуть не стали добычей малайцев. Команды надежно заякорились, опустили паруса. Заряженные пушки ждали гостей.

Жители приплыли на маленьких лодках, выразили готовность к товарному обмену. Они отдали морякам скудные запасы продовольствия, знаками пригласили посетить дома, где обещали вдоволь накормить и напоить. Но не так-то легко было уговорить европейцев покинуть плавучие крепости. Голодные, изнуренные, они отказывались спуститься в лодки. Даже Пигафетта предпочел бы умереть с голоду на «Тринидаде», чем от яда на земле. И все же надо было послать кого-нибудь в селение, разодрать на себе кожу, вымазаться кровью, принести клятву верности союзническому договору, иначе вместо торговли палаванцы могли возобновить военные действия. Карвальо приказал искать добровольца, пообещал ему за спасение флотилии щедрую награду.

После длительного раздумья португальский солдат Жуан ди Кампуш согласился отправиться на остров. Он попрощался с друзьями, взял кучу подарков, спустился в лодку, приготовился к любым неприятностям. Лучше сразу испустить дух в поселке у жертвенного костра, чем мучительно долго умирать на корабле. Немногие надеялись увидеть его вновь.

Жуан уплыл, акватория опустела. Изголодавшиеся люди напряженно прислушивались к шуму в деревне. Стучали барабаны, звенели литавры, светились огни. Дети выбегали на берег поглазеть на крылатые дома, принесенные по воли богов порывистым ветром с середины необъятного моря Сулу которое нельзя пересечь на лодке, построенной их отцами.

Празднество длилось до утра, вдвойне усиливало муки голода. Когда из волн поднялось медно-розовое солнце, потянувшее на себя одеялом массы воды, обнажившие прибрежные отмели, показались баланги, сопровождавшие украшенного цветами и перьями Жуана ди Кампуша. Радости испанцев не было границ: в лодках хрюкали свиньи, кудахтали куры. Хмельной посол чинно восседал под пальмовым навесом рядом с касиком. Заплетающимся языком Жуан сообщил, что жители поселка отправились в соседние деревни для сбора продовольствия. Еще он поведал о доступности и страстности женщин, готовых даром услужить гостям. Смелого португальца уложили спать, начали готовиться к высадке на остров.

Несколько дней моряки ели свежее мясо, пили пальмовое и тростниковое вино, развлекались с женщинами. Если раньше адмирал строго следил за нравственностью команд, запрещал пускать туземок на каравеллы, то новый командующий подавал пример разврата. Дисциплина падала день ото дня, церковные службы исполнялись нерегулярно. Проповеди Антония собирали мало народу, Карвальо третировал его.

Близился сезон дождей, а до Молукк оставалось далеко, и никто не мог точно сказать, где их искать. Отъевшаяся и насытившаяся женщинами команда изъявила согласие плыть дальше. Кормчие посоветовали Жуану пройти берегом на юго-запад, не пытаться второй раз справиться со встречными ветрами.

Корабли спустились к Борнео на несколько лиг и застряли в мирном селении. Оно оказалось больше и богаче предыдущего. Свиньи, козы, куры, бананы, кокосовые орехи, пататы, сахарный тростник, корнеплоды перекочевали в трюмы кораблей в обмен на ткани, бусы, металлические изделия. Как можно покинуть остров, когда в домах угощают вином, а на площади развлекают друзей петушиными боями?

«Обитатели Палавана ходят нагишом, – записал внимательный летописец. – Почти все занимаются обработкой земли. Мужчины имеют луки с толстыми деревянными стрелами, длиною свыше локтя, с заостренными концами из рыбьих костей, отравленными соком травы, другие снабжены тоже ядовитыми бамбуковыми остриями. Вместо перьев на конце стрел прикреплен кусочек железа, похожий на головку дротика. Когда у туземцев кончаются стрелы, они сражаются при помощи лука. У индейцев в большой цене медные кольца, цепи, колокольчики, ножи; выше всего они ценят медную проволоку, для связывания рыболовных крючков».

Матросы азартно проигрывали деньги, стравливали петухов, пьянствовали на берегу, ночевали у хозяев. Командующий не терял времени даром, занимался запрещенной частной скупкой золота. Жуан захватил должности счетовода и казначея, запер в каюте расходные книги, никого к ним не подпускал. Пойди проверь, по какой цене купили драгоценные слитки? Если в бумагах чуть-чуть повысить цифру, прибыль обернется тысячами мораведи. Можно поднять цену на продовольствие, многое списать на подарки князькам.

Палаван – поистине Земля обетованная, как назвали его спасенные от голодной смерти испанцы, приготовил им сюрприз. Моряки в поселке встретили негра с медным крестиком на груди. Он крестился на Борнео, знал португальский язык. Брат во Христе ведал дорогу на Молукки! Его бы стоило схватить и запереть в трюме, пока корабли не отойдут от берега, но беспечные пьяные моряки щедро заплатили вперед, получили согласие лоцмана утром явиться на флагман. Суда ждали негра весь день. Он исчез. Испанцы поплыли вдоль берега в поисках более сговорчивого проводника.

– Слева по борту джонка! – раздался с марса голос юнги.

– Куда она плывет? – обрадовался Карвальо.

– К берегу, – доложил Педро. – На моряках чалмы и светлые одежды.

– Мавры, – решил Пунсороль. – Откуда они тут?

– Скоро узнаем, – ухмыльнулся Жуан. – Прикажи немцу приготовить фальконет!

– Это разбой! – воспротивился штурман.

– Какой праведник! – засмеялся капитан. – Разве раньше мы так не поступали? Они знают дорогу к островам или до Борнео, – добавил командующий.

– Мы нарушим мир с раджей, – заколебался кормчий.

– Я не собираюсь возвращаться сюда, – ответил Жуан.

Джонка заметила погоню, круче повернула к берегу. Флагман с распущенными прямыми парусами шел полным курсом. Свежий ветер гнал его со скоростью четырех узлов. «Тринидад» быстро сокращал расстояние.

– Ганс, – закричал на бак капитан, – пугни врагов Спасителя!

Пушка кашлянула дымом, ядро плюхнулось впереди лодки. Поднялся столб воды, круги побежали в стороны. Пыж плавал неподалеку.

– Давай, давай, – подбадривал канонира Карвальо, – нагони на них страху!

Второй снаряд распорол волны за кормой джонки. Мавры отчаянно гребли на веслах, флагман зловеще приближался. Купцы поняли, что не уйдут от преследователей, убрали весла, принялись молиться. Лодка замедлила ход, развернулась по ветру. Треугольный парус захлопал по мачте.

– Легко сдались, – с досадой сказал Жуан, собиравшийся помахать коротким мечом.

На резной нос лодки накинули канат, притянули к каравелле. Перепуганные мавры сидели на банках. Солдаты спрыгнули внутрь захваченного судна, пинками погнали пленников к веревочной лестнице на борту «Тринидада».

– Все товары объявляю королевским имуществом! – провозгласил капитан, желая предотвратить разграбление, сохранить за собой добычу. Ты кто, слуга Аллаха? – недобро поглядел на седого мавра. Тот не понял. – Позовите Пигафетту пусть переведет! – распорядился Жуан.

Летописца разыскивать не пришлось, он сам спешил помочь несчастным торговцам.

– Передай им, – велел командующий, – если приведут меня на острова Пряностей, возмещу убытки, дам в награду столько добра, что оно не поместится в их гнилой посудине, – он с презрением посмотрел на разгружаемую солдатами джонку. – Но ежели откажутся, – голос португальца задрожал, – вспорю животы и выброшу в море!

Пигафетта начал растолковывать пленным ультиматум командующего, а Жуан направился присмотреть за людьми, поднимавшими грузы. Антонио долго объяснял маврам, чего он них хотят: показывал мускатный орех, гвоздику, тыкал пальцем в море, бороздил по голому животу. Купцы схитрили или не знали дорогу к островам – сделка закончилась предложением мавров привести испанцев на Борнео. Карвальо остался доволен добычей и соглашением. Пиратски захваченная лодка болталась на канате позади «Тринидада».

Глава IV Бруней

21 июня 1521 года корабли покинули Палаван, вошли в прибрежные воды западного Калимантана, изобилующего скалами и рифами. На восьмой день следующего месяца изможденные бесконечными лавировками моряки достигли Брунея. Они с радостью и надеждой смотрели на зеленый тропический берег, где за свайными хижинами высилась кирпичная крепость владыки. Темно-синяя бухта кишела лодками. Малайские проа, китайские джонки, длинные узкие долбленки сновали в лабиринте песчаных отмелей.

– Здесь нас могут встретить пушками, – предупредил Элькано, прикрывая потной рукой воспаленные глаза. – Это не Себу.

– На башнях крепости бронзовые бомбарды, – Эспиноса разглядел искорки света на вершинах грубой кладки.

– А воинов у султана, как песчинок на берегу, – усмехнулся Хуан-Себастьян словам мавра из захваченной джонки.

– Как рыб в воде, – поправил капитан. – Каждый из них с телом слона и зубами акулы.

– Женщины здесь плетут сети из своих черных волос, ловят в заливе чудовищ, – в тон ему продолжил кормчий.

– Пусть эти сказки записывает Пигафетта, – сказал Эспиноса. – Проследи, чтобы никто ночью не сбежал на берег!

– Зачем бежать? – ухмыльнулся стоявший рядом матрос. – Туземки сами приплывут.

– Не нравится мне это, – промолвил Гонсало. – Пиратствуем, насилуем женщин… Люди не повинуются. Куда исчезли порядок и дисциплина Магеллана?

– Все так делают, – ответил Элькано.

– Я предупреждал Жуана – не распускай команду! А он… – альгвасил раздраженно махнул рукой. – Сам подает дурной пример.

– Ты становишься похожим на отца Антония, – заметил Элькано. – Он сначала молчал, а потом начал возмущаться.

Солнце над гаванью слепило глаза. На поверхности волн мерцали желтоватые блики, болью пронзали глаза, растворялись в синеве и вновь появлялись повсюду. Элькано не выдержал, опустил руку отвернулся от берега. Они стояли у поручней на солнцепеке в грязных выцветших костюмах и ничем не отличались от прочих моряков, босых и обносившихся, с парусиновыми заплатами на штанах, в расшнурованных до пупа рубахах.

– При Магеллане так не ходили, – вздохнул альгвасил, разглядывая кормчего, будто впервые увидел его наряд.

– Ты тоже не лучше, – обиделся баск.

– Надо навести порядок, – продолжил разговор капитан, – иначе превратимся в скотов.

– Начинай с Жуана, пока он не испортил всю эскадру, – посоветовал Хуан-Себастьян, следивший за кормой флагмана, шедшего в четверти мили впереди «Виктории».

– «Тринидад» меняет курс, – сообщил дозорный.

– Наверное, там мели, – догадался капитан. – Прикажи людям убрать лишние паруса.

– Успеем, – поленился штурман. Ему не нравилось, когда Эспиноса вмешивался в дела.

– Неужели они поплывут к крепости? Внутри бухты мы окажемся в западне. Жуан часто делает глупости, – забеспокоился Гонсало.

– Прикажешь лечь в дрейф? – Элькано тоже не хотелось рисковать.

– Надеюсь, у них хватит ума вовремя бросить якоря. Вели открыть порты, выставить пушки.

– Набьем свинцом или камнями? Сеньор Магеллан стрелял холостыми зарядами.

– Не будем нарушать традицию, – решил Эспиноса.

Флагман обходил невидимую с «Виктории» преграду, забирал вправо. Мачты с серыми парусами наклонились к воде, из волн выступила темная полоска днища, покрытого водорослями. За каравеллой плавно скользила привязанная на канате джонка. Жесткий парус, похожий на сломанное крыло гигантской бабочки, лежал поперек корпуса.

– Лихо идут, – похвалил альгвасил товарищей, наблюдая, как «Тринидад» выровнял курс, смело направился в бухту.

– Мигель, – позвал штурман боцмана, – ты заметил, где Альбо обошел отмели?

– Да, сеньор.

– Возьми сразу на поворот, да не завязни брюхом в песке! Ганс, Ролдан приготовьте пушки!

– Дюжины хватит, – вмешался капитан. – Зарядите фальконеты картечью!

– Снова будем воевать? – кисло улыбнулся угрюмый Ролдан, не спеша выполнить приказания.

Сальные волосы оружейника тонкими змейками выползли из-под шапки, сделали лицо более узким. Сгорбившаяся спина высохла от жары.

– Пугнем дикарей, – ответил Ганс за офицера. Его маленькие мутновато-синие глазки с желтоватыми белками загорелись азартом. – Ставлю три золотых на петуха, что они разбегутся при первом салюте!

– Где Васко? – спросил Элькано боцмана.

– Я здесь! – закричал из толпы сын покойного кормчего, почерневший и повзрослевший, ставший похожим на отца.

– Раздай людям оружие, – велел баск без распоряжения Эспиносы.

– Эй, кто там, на марсе? – в тон кормчему подал голос капитан и поднял голову к вымпелу, постарался разглядеть вахтенного.

– Я, сеньор альгвасил, – отозвался шестнадцатилетний матрос.

– Хуан? – угадал полицейский.

– Да, сеньор капитан, – поправился парнишка.

– Кричи, если заметишь что-нибудь подозрительное! – наставительно произнес Эспиноса.

– Слева мель, – нараспев доложил матрос.

– Без тебя знаем, – улыбнулся Элькано.

– Ты смеешься надо мной, – нахмурился Эспиноса. – Может, мне уйти в каюту и ждать, пока вы влезете под пушки крепости?

– Жуан туда не пойдет. Там мелко.

– Откуда ты знаешь?

– Много плавал, – поддел товарища штурман. – Посмотри внимательнее! Пожалуй, даже Хуан на марсе догадался об этом, – он показал рукою на свайные хижины, облепившие берег перед замком султана.

– Ну и что? – не понял капитан. – Их здесь сотни или тысячи. Дома, словно крабы, вылезли на берег.

– Их строят на воде.

– А-а… – наконец сообразил Гонсало. – Немного же мудрости в вашей науке.

– На глубине сваи не забьешь, – подтвердил баск.

– Доспехи надевать? – послышался с палубы голос Васко.

– Не надо, – ответил кормчий.

– Аркебузы заряжать? – кто-то спросил молодого португальца.

– Вахтенным приготовиться к повороту! – раздался зычный голос боцмана.

Он родился в Родосе, жил в Севилье, а когда к тридцати годам стал боцманом, начал именоваться в документах, как положено – Мигель де Родос.

Матросы разбрелись по местам.

– Флагман меняет курс, – пропел Хуан с марса.

Мавританские лоцманы уверенно вели «Тринидад» по мелководью.

Не сбавляя скорости, каравелла описала серповидный полукруг, вошла в просторную бухту. С «Виктории» было видно, как по вантам побежали матросы убирать ставшие помехой в лавировке прямые паруса. Маленькие разноцветные точки паучками облепили снасти, присосались к полотнищам. Воздетые крылья трепыхались, вздрагивали, словно от боли, рвались по ветру на свободу. Вскоре они затихли, прижались к реям, безжизненно повисли на канатах. Теряя буруны за кормой, покачиваясь и размахивая вымпелами, корабль мягко застопорил ход. Не грозно и не торжественно с подветренного борта выстрелила пушка, приказала «Виктории» последовать примеру флагмана. Треугольники кливеров на носу да лебяжье перо бизани на корме влекли его к берегу.

«Виктория» грациозно вписалась в поворот, легко обошла губительные для ее тоннажа посветлевшие пятна океана, нагнала «Тринидад». Застучали по палубе ноги, заскрипели лебедки, десятки рук ухватили канаты. Радостная суета захлестнула корабль. Моряки надеялись встретить здесь хороший прием, сытную пищу, красивых женщин.

– Веселей, ребята! – подбадривал команду Мигель. – Тяните дружнее, все разом! А ты чего отдыхаешь? – пнул под зад подвернувшегося Сибулету. – Плетки захотел?

– Васко послал меня за ветошью, – залепетал растерявшийся самый молодой юнга эскадры. За годы странствий он вытянулся, возмужал, покрылся на лице пушком каштановых волос.

– Быстрее неси! – боцман оттолкнул юнца.

– Тяни – раз! – выкрикнул с бака у фок-мачты второй боцман Хуан Акурио, задал ритм матросам и солдатам на носу корабля. – Тяни – два! – прокатилось по палубе, торопя ожидавших у грота и еще не взявшихся за работу.

– Запевай! – скомандовал Мигель высокому красивому молодому моряку.

– «В морях моя дорога…» – заголосил тенорком матросик.

– Ух! – выдохнули десяток глоток.

– «Со мной Иисус Христос…» – обрадовал спутников испанец.

– Ух! – подтвердили они.

– «Пути Он мне покажет…»

– Ух!

– И волны разведет.

– Тяни – раз! – считал багровый от натуги Акурио.

– «Иисус Христос…»– начал запев матросик.

– Мы идем к берегу? – нотариус подошел к офицерам. – У нас есть лоцман?

– У нас есть пушки! – гордо промолвил капитан.

– Они не спасут от камней, – серьезно заметил Мартин.

– Пойдемте под навес, – Элькано платком отер пот с лица. – Солнце поднимается к зениту, становится жарко.

– Да, да, – согласился Мартин, но не двинулся с места. – Я могу вам помочь?

– Спроси его, что нужно делать, – капитан кивнул на кормчего.

– Тянуть канат или чистить оружие, – пояснил Элькано.

– Тогда я приведу в порядок свой меч, – решил нотариус и направился обратно в каюту.

– Мигель, спорим на золотой, кто первым справится с парусами? – предложил с бака Акурио.

– Вы первыми начали, и народу у тебя больше, а парус меньше, – заартачился боцман.

– Соглашайся, Мигель, – подзадоривали товарищи.

– Мы обгоним их, – зашумели у грота.

– Начнем? – уговаривал Акурио.

Матросик проглотил слова запева, прервался на полуслове. Лишившиеся счета моряки у фок-мачты перестали тянуть канаты, работа застопорилась. У грота шумно перепирались, надо ли устраивать соревнование. Неубранные паруса влекли «Викторию» на флагман.

– Чего вы спорите? – воскликнул Элькано. – Николай, возьми левее, а не то мы врежемся в корабль или отмель. Мигель, сворачивай грот!

– «В морях моя дорога…» – по второму разу заорал матросик, стараясь задать ритм товарищам, но его не слушали.

– Давай на две монеты? – упорствовал Акурио.

– Хилые они, ноги трясутся, – смеялись на палубе, желая склонить противников к соревнованию.

– Ослы! – выругался Эспиноса. – Сделай чего-нибудь, Хуан!

– Капитан – ты! – медлил баск.

– Тебя они лучше слушают, – взмолился альгвасил.

– А-а! – дико закричал с марса юнга.

– Стой здесь и не вмешивайся, – наказал Элькано.

Он мигом спустился с юта на палубу, подбежал к грот-мачте, пинками и кулаками погнал упиравшихся моряков к канатам.

– Что они – с ума сошли? – удивился Карвальо, заметив надвигавшуюся «Викторию». – Прут прямо на нас.

– Здесь хватит места разойтись двум кораблям, – успокоил Альбо.

– У них нет лоцмана, они врежутся в мель, – не поверил Жуан.

– Элькано – осторожен, он не допустит этого, – возразил штурман.

– Папа, они хотят пристать первыми? – спросил Хуан.

– Сеньор Эспиноса надумал обогнать нас, принять послов султана, но я не позволю ему вести переговоры. «Тринидад» на треть больше «Виктории», туземцы явятся к нам.

– У них просто неполадки с парусами, – Альбо убрал тонкими пальцами с глаз пряди темных волос.

Ветер дул ему в лицо, разглаживал на лбу и впадинах глазниц узоры мелких морщин. На бурой коже разутюжились светлые полоски, словно невидимое дерево пило корнями соки из худого кормчего.

– В последние дни Гонсало стал горд и надменен, – пожаловался капитан, – возомнил себя «равноправной персоной».

– Разве это не так? – уколол самолюбие Жуана кормчий.

– Будто не знаешь… – ответил тот.

– Моряк на его месте был бы лучше, – согласился Франсиско, – да где его взять? Из сподвижников Магеллана никого не осталось.

– Папа, они идут прямо на нас! – испугался Хуан, показывая смуглой ручонкой на «Викторию».

– Дьявол! – выругался Жуан. – Леон, уходи вправо, – приказал черноволосому итальянцу, стоявшему у румпеля рядом с Глухим.

– Там мелко, – предостерег тот.

– Ничего, проскочим.

– Я велю стрелять из пушки, – заволновался Альбо.

– Не слепые, сами видят, – Карвальо пристально следил за приближавшимся кораблем. – Ага, опомнились! – радостно воскликнул, заметив поднявшуюся суету. – Смотри, Хуан, они убирают паруса, берут мористее.

Каравелла заметно уваливала в сторону, намеревалась обойти флагман. Прямые паруса заполоскались на ветру, поползли к реям, оголили снизу мачты. «Виктория» плавно замедлила ход, осела на подушке бурунов, выровнялась, мягко заскользила по блестящей поверхности залива.

На «Тринидаде» заметили военные приготовления товарищей. Высунулись из портов жерла пушек, на баке и деке у фальконетов стояли канониры. Желто-зеленая фигурка Элькано в старой одежде, хорошо заметная на фоне темных просоленных досок и серой паутины снастей, маячила среди людей, копошившихся у фок-мачты.

– Вон и несостоявшийся капитан, – Жуан ткнул пальцем в Элькано, – проспавший поворот, а теперь пытающийся навести порядок на корабле.

– Разве это не Эспиноса? – усомнился Альбо.

– Тот не выходит из каюты, играет в кости с нотариусом.

– Я полагал, вы с Элькано приятели, – признался кормчий.

– Приятели? Может быть… Мы жили в одной каюте, но я не участвовал в мятеже. Баску придется дать показания чиновникам Каса де ла Контрасьон, – недобро заметил командир, снял шапку и помахал «Виктории». С каравеллы послышались приветствия. – Спроси нехристя, где удобнее стать на якорь? – велел кормчему.

– Они останавливаются перед дворцом султана, – напомнил Альбо.

– Нет, – замотал головой Жуан, – мы не пойдем под пушки.

– Бросим якорь на рейде неподалеку от выхода из бухты, – предложил штурман. – Мы будем на ветре и при необходимости уйдем в море.

– Хороший совет! – одобрил Карвальо. – Самое главное для нас – безопасность. Хуан, – позвал он сына, – приведи к нам сеньора Пигафетту с хозяином джонки!

– Я хочу посмотреть, как они обгонят нас, – заупрямился мальчик. В карих раскосых глазах промелькнула досада. Тонкие губы на круглом личике надулись недовольством.

– Ты слышал меня? – повысил голос отец.

– «Виктория» совсем уже близко… – взмолился Хуан. – Потом я быстро разыщу сеньора рыцаря.

– Исполняй приказ! Иначе я не сделаю тебя юнгой, – сказал Карвальо.

Сын нехотя спустился вниз, побрел по палубе разыскивать летописца. Черные смоляные волосы щекотали обнаженные плечи подростка.

«Виктория» неторопливо нагнала флагман. Инерция хода утратилась, скорости выровнялись, каравеллы шли рядом в пределах полета копья. Испанцы видели друг друга, понимали знаки, слышали кричавших товарищей. Капитаны условились не расходиться, по сигналу с «Тринидада» бросить якоря.

Из гавани селение казалось плавучим городом, причалившим к ветвистым зеленым деревьям, желтоватым стволам кокосовых пальм, окраинам непроходимых джунглей. От долгого и пристального взгляда свайные домики, с соломенными крышами, расползались, наплывали на каравеллы. Жилища стояли в несколько рядов плотной стеной у кромки воды, поднимавшейся во время прилива и позволявшей передвигаться между ними на лодках. Океан надежно защищал от лесных зверей и незваных гостей, сохранял прохладу в жару, тепло ночью. Но не все хижины омывались волнами, многие корнями вросли в песок, образовали кривые улицы. Желтые соломенные домики бесконечной чередой уходили вглубь острова. Испанцы напрасно испугались пушек крепости, их ядра не долетали до воды. Четырехугольная стена с двумя башнями по краям ворот скрывала от глаз дворец султана. К нему с берега среди построек и пальм вилась широкая дорога, по которой мог проскакать конный отряд, не опасаясь поцарапать лошадей оружием соседей. У жилищ на волнах покачивались сотни лодок, столько же долбленых судов лежало на песке среди свай. Многовесельные пироги и совсем маленькие лодчонки бороздили залив, развозили грузы вдоль побережья в отдаленные концы города.

– Вы звали меня, сеньор капитан? – услышал Жуан голос Пигафетты.

Карвальо отвернулся от берега и увидел летописца в потертых штанах и засаленной рубахе. Рана, полученная в схватке на Мактане, и длительная болезнь от туземного яда заострили черты итальянца, сделали старше. Рядом стоял пленный мавр.

– Антонио, вели магометанину, – капитан брезгливо поморщился, – указать место, где можно бросить якоря и удобно выйти в океан.

Пигафетта быстро исполнил приказ. Старик внимательно следил за его руками, понял по жестам смысл слов, степенно пояснил, наклоняя голову и сложив на груди руки. Чалма медленно поплыла вниз, прикрыла черное лицо с седой курчавой бородкой. Плечи сузились, спина сгорбилась. Вид пленника выражал вынужденное смирение. Антонио не понял ответа, вновь замахал руками. Мавр и на этот раз сказал кратко, с достоинством.

– Где? – не выдержал капитан.

– Большая вода скрывает отмели, можно встать в любом месте, – перевел Пигафетта.

– И очутиться в ловушке? – усмехнулся Жуан. – Наверное, ты плохо объяснил ему, какую стоянку мне надо?

Антонио промолчал.

– Пусть покажет, где они причаливают, – распорядился Карвальо. Владелец джонки длинным пальцем с синеватым ногтем указал на крепость.

– Туда мы не пойдем, – замотал головой португалец, – там тесно.

– Надо встать неподалеку, – предложил Франсиско. – Выход в море открыт и залив виден.

– Хорошо, – согласился Жуан.

Старик поклонился офицерам и заговорил.

– Что ему надо? – поинтересовался капитан.

– Просит вернуть хотя бы джонку, – пояснил ломбардиец.

– Э, нет… – развел руками Карвальо, как бы отстраняясь от пленного. – Привести корабль в гавань – половина дела. Я пошлю его к властителю, чтобы склонил раджу к миру и беспошлинной торговле. Если справится с поручением, – наполню лодку подарками, отпущу всех на свободу. Если же туземцы нападут на нас, – отрублю голову!

– Вы обещали иное, – напомнил Антонио.

– Я передумал, – не смутился Жуан. – Не заступайся за них! Разве мало враги Христовы мучили праведников?

– Не они мучили, мы морили их голодом… – упорствовал Пигафетта.

– Спроси, богат ли касик и какова его вера? – раздраженно прервал спор Карвальо.

Быстро жестикулируя и медленно говоря, летописец перевел вопрос мавру.

– В городе Брунее живет двадцать пять тысяч семей, – сообщил старик. – С каждого дома Сирипада собирает налог. Ему принадлежит почти весь остров, кроме северных земель язычников. На поездку вокруг острова на пироге потребуется три месяца! У Сирипады есть две совершенно круглые жемчужины величиною с куриное яйцо. Они всегда куда-нибудь катятся. По их движению толкователи предсказывают будущее. Говорят, они живые… Раньше жемчужинами владел отец жены Сирипады. По ее наущению раджа ночью напал на тестя и убил его вместе с детьми, похитил жемчужины. У него много золота и драгоценных камней[2]. Никто не победит его воинов! – закончил пленник.

Марки с изображением бухты Брунея.

Бруней, 1924 г.

Бруней, 1908 г.

– Властитель и его подданные – мавры, поклоняющиеся Магомету, – добавил Пигафетта.

– Если Сирипада силен, как ты говоришь, почему не подчинил язычников? – допытывался Жуан.

– Аллах всем дал землю, заповедал жить в мире, – уклонился от ответа моряк.

– Раджа не воюет с ними? – не поверил капитан.

– Случается… – нехотя сказал старик. – Язычники живут неподалеку, – он взглянул на берег, где в душном мареве таяли очертания домов, тропического леса, ниточки оконечности бухты. – Их город больше Брунея, тоже расположен на воде. Ежедневно они приплывают сюда торговать, потому что джонки с других островов боятся приставать к их пирогам. Часто дело кончается ссорами, гавань наполняется шумом, а вода – кровью. Вы можете остановиться в их части залива, но я не обещаю вам мира. Они коварны и жестоки.

– Отца и братьев жены Сирипады зарезал не касик язычников, а сам раджа! – возразил Жуан, раздумывая, не податься ли на другую сторону гавани?

– То было давно, – вздохнул мавр. – Аллах наказал раджу, подарил ему только одного сына.

– Имея заложников, лучше ждать здесь, чем плыть к людоедам, – посоветовал Альбо, заметивший сомнения капитана. – У наших пленников одна вера с туземцами. Старик поможет завязать хорошие отношения с властителем.

– Франсиско прав, – поддержал кормчего Пигафетта.

– Почему ты раньше ничего не говорил о язычниках? – подозрительно поглядел на мавра Карвальо. – Хочешь вместе с раджей обмануть меня?

– Ты велел привести корабли в гавань, – спокойно произнес старик. – Я выполнил обещание. Теперь решай сам, куда плыть дальше.

– Поклянись Аллахом, что не замыслишь худого для нас! – потребовал капитан.

– Клянусь! – промолвил моряк.

– Сегодня ты отправишься на берег, сообщишь о нашем прибытии, – заявил Жуан. – Пусть раджа пришлет послов для переговоров.

– Меня не допустят к нему, – предупредил мавр.

– Разыщешь правителя, начальника стражи или придворных Сирипады.

– Для этого нужно много времени.

– Поторопись. Чем скорее мы получим позволение торговать, запасать продовольствие и воду, тем быстрее твои люди обретут свободу. У нас мало еды, мы не можем делиться с пленными.

– Я сделаю это, – кивнул хозяин джонки. – Дай слово, что не передумаешь, вернешь нам лодку!

– Видит Бог, – воскликнул командир, подняв правую руку к безоблачному небу, – я наполню джонку товарами и отпущу вас с миром!

– Я могу отправиться в город вместе с ним, – вызвался Пигафетта, довольный совершенной сделкой.

– Успеешь, – капитан удержал порыв итальянца. – Я не хочу рисковать людьми, пока мусульманин не привезет послов раджи.

– Пора сворачивать паруса, – прервал разговор Альбо, внимательно следивший за приближением к берегу. – Лучшего места не найти.

– Командуй, Франсиско, – велел Жуан.

Якоря упали в волны, подняли столбы бирюзово-изумрудной воды, расплескали прозрачные теплые капли, оставили после себя разбегавшиеся круги с белой таящей пеной. Легкий ветер с моря развернул корабли кормой к берегу. Рывком натянулись канаты, прижали бушпритами каравеллы к поверхности океана. Шумный гребень волны пробежал к золотисто-желтому песку. «Тринидад» с «Викторией» на миг вскинули носы, будто принюхивались к жаркому соленому воздуху, но разлапистые якоря осадили их, удержали на месте в четверти мили от побережья. Суда еще раз дернулись под напором набегавшего потока, намереваясь обрести утраченную свободу, и сникли, лениво закачались на привязи.

Жаркое солнце насквозь прожигало незащищенные парусами корабли, загоняло моряков под навесы, сушило снасти, проникало через раскрытые крышки люков в трюмы, уничтожало плесень и зловоние. Рассохнувшиеся палубы прохудились. Смола вылезла из щелей, набухла темно-коричневыми комочками, растеклась по щербатым доскам.

Зеленовато поблескивали бронзовые стволы освобожденных от талей пушек, высунувшихся после спячки наружу. Чернели чугунные ядра, серели от соли кучи камней, предназначенных для стрельбы по лодкам противника. Расплелись потрепанные канаты, размякли от десятков мозолистых рук, тянувших, вязавших, укладывавших их в бухты. Привычно поскрипывало рангоутное дерево, смазанное жиром в трущихся местах, обитое воловьей кожей. Теплый ветер уносил звуки в город.

Немного погодя рядом появились лодки островитян. Они кружили вокруг эскадры, перепрыгивали через волны, соединялись друг с другом. Темнокожие полуголые гребцы дружно работали веслами. Они сидели в долбленках в один ряд по пять, десять, иногда больше человек. Их посудины напоминали морякам средиземноморские галеры – фусты. Между ними виднелись альмади, похожие на каноэ, которыми пользовались португальцы и жители Восточных Индий. В отдалении недвижно стояли боевые балангейсы – легкие лодки с глубокой осадкой и множеством гребцов. Над ними на тростниковом настиле располагались воины. На двух бамбуковых шестах в ветреную погоду растягивали большие квадратные паруса. Балангейсы не имели палуб, но не тонули даже в бурю. Широкие балансиры поддерживали их на плаву, гребцы непрерывно вычерпывали воду.

Испанцы вылезли из душных щелей, столпились у бортов, предлагали туземцам различные товары. Разноцветные тряпки, побрякушки, колокольчики, магнитом притягивавшие жителей островов, не возбуждали у горожан желания причалить к каравеллам. Они издали махали руками и полотняными шапочками, приветствовали гостей.

С флагмана послышались голоса пленных мавров, старавшихся убедить единоверцев подойти ближе. Туземцы поняли заложников, что-то крикнули в ответ, но расстояние не сократили. Мавры долго уговаривали островитян прислать на «Тринидад» послов для переговоров, пока по невидимому приказу от лодок не отделилась пирога и направилась к кораблю. Прочие наблюдали за действиями товарищей, готовые по первому выстрелу броситься наутек.

«Отважные» воины боялись подняться на борт, но от подарков не отказались. Взяли с собой старика, отправленного Карвальо к султану. Вместе с пирогой ушли в город балангейсы, легко скользившие по гавани под пение старшин, задававших ритм гребцам. Запрет на общение с гостями сохранился, никто не подплывал к каравеллам.

Медленно текли предгрозовые вечерние часы. Моряки изнывали от давящей духоты, бесцельно бродили по палубам, смотрели на пироги, описывавшие круги вокруг эскадры и уходившие к хижинам, откуда им на смену беспрерывно спешили новые: познакомиться с непривычными лодками, имевшими внутри орудия, как на стене властителя. Впервые люди видели плавучие крепости и думали, будто в каждой из них сидит богатый раджа. Ведь даже дети знали – построить крупную балангу труднее и дороже, чем дом на берегу.

Клонившееся к закату солнце краснело, будто опускалось в раскаленную печь. От жара оно раздулось, стало малиновым, готовым лопнуть, разлететься на куски, исчезнуть во вздыбившейся паром воде. Голубое небо пожелтело, озолотилось, порозовело, придавило светило. На западе на багровых завесах возникли крохотные черные тучки, как выползшие из моря жуки. Они расправили крылья и полетели к земле, застилая подрумянившееся небо. Усилившийся ветер разогнал любопытные лодчонки, поднял крутую темно-синюю волну с зеленоватыми гребнями. На берегу закачались высокие пальмы, полетела с крыш солома. Все пришло в движение, зашумело, замелькало, заголосило. Солнце скрылось за плотной серой пеленой, поднимавшейся из океана. Дневная небесная лазурь, осевшая на востоке, стекла в джунгли, уступила место низким клубящимся облакам. Они густели, набухали дождем, опускались к земле, стлались над океаном.

Поверхность залива похолодела, окрасилась стальным цветом, покрылась неровными рядами валов, чередою идущих к берегу и разбивавшихся о серый песок. Грязные пенные буруны накатывались на сваи домов, дробились и оседали среди почерневших от сырости толстых стволов. Мутными потоками вода стекала к морю, оставляла позади комки бурых водорослей, блестки трепыхавшихся рыб.

С каравелл опустили дополнительные якоря, захлопнули крышки портов, закрыли люки. Как муравейник готовится к дождю и запирает входы, так моряки ждали грозу. В душных кубриках, пропахших потом и давлеными клопами, люди улеглись на матрасы в ожидании примиряющего и усыпляющего дробного шума капель. В гавани не надо бороться с бурей, работать с парусами, – здесь можно отдохнуть.

Раскаты грома прокатились над океаном, словно солнце за тучами упало в бездну. Молнии украсили черные стены, огненным частоколом надвинулись на бухту. Они гнали гром на корабли, на дрожавшие на привязи лодки островитян, на уцепившиеся за землю хижины. Облака порвались, с неба хлынули потоки.

За шторами дождя скрылись очертания гор, а потом и города. Голые ребятишки подставляли ливню животы, чтобы наполнил их силой, сделал великанами.

Ветер утих. Волны раскачивали каравеллы, разбивались о форштевни, прокатывались вдоль разъеденных червями бортов, глухо ударяли в обшивку. На «Виктории», давшей течь на подходе к острову, прибывала в трюме вода. Проклиная грозу, промокшие до нитки моряки качали рукояти насосов. Прохладная вода заливала глаза, растекалась по телу, щекотала пальцы ног. В это время на флагмане путешественники безмятежно спали или молились с Антонием о прощении грехов.

Господь гремел над ними литаврами, пугал огненными стрелами, изломанными как трещины в рассохшихся досках. Колотил кулаками по облакам, выбивал скопившуюся влагу на головы моряков, заблудившихся в лабиринте архипелага. Это Он случайно рассыпал из чаши жемчужины в океан, ставшие островами.

Ливень омыл корабли от скверны, выбросил за борт скопившиеся нечистоты, побрел по заливу к язычникам на их сторону острова, куда Творец услал молнии с громом, вняв молитвам францисканца. Дождь мирно стучал по палубам, мельчал, успокаивался, пока не наступила тишина с привычными звуками моря, прерываемыми ругательствами на «Виктории».

Откачивавшие воду вахтенные первыми увидели святого Эльма. На мачтах кораблей послышался легкий треск, будто кто-то грыз грецкие орехи. Удивленные моряки подняли головы, заметили вспыхивавшие на стеньгах и концах реев голубые искры. Они наполнили жизнью мертвые мачты, зажгли белые мерцающие огоньки. Те боязливо топтались на месте, опасались сорваться вниз и утонуть, но постепенно окрепли, принялись гоняться друг за другом, перепрыгивать на соседние снасти, кружиться хороводом по марселям, карабкаться по вантам на фор-салинги, взбираться к вымпелам.

– Святой Эльм пришел к нам! – закричали изумленные матросы и упали на колени. – Он среди нас! Помоги нам, Эльм! – вопили они, крестились на набухшие влагой паруса, где огоньки устроили кутерьму. – Укажи путь на Молукки! Верни живыми домой!

Моряки высыпали на палубы. Больных вынесли посмотреть на чудо, предвещавшее благополучный исход плавания. Молодые побежали к вантам, намереваясь подняться к огонькам, дотронуться до них. Матросов столкнули вниз, отогнали от мачт, дабы не осквернили великое таинство. Кто-то в экстазе катался по мокрым доскам, просил вернуть утраченные зубы; кто-то желал избавиться от недуга, поразившего ноги, искорежившего суставы; кто-то молил за родных в Испании, кто-то зачарованно со слезами умиления и радости безмолвно наблюдал игру святых тел.

Сквозь восторги, плач, бормотание послышался свист. К нему присоединилось шипение. На концах мачт вспыхнули снопы искр, как на шестах праздничных фейерверков. Скоро они погасли. На стеньгах грот-мачт колыхалось прозрачное светло-голубое пламя. Оно окутало вымпела, грозило через мгновение сжечь канаты. Но тросы не лопались, а огонь, то поднимался по стеньге к вершине, зависал над кораблем, то спускался к свернутому на рее марселю.

– Так Господь являлся в пламени святому Моисею, указывал в пустыне дорогу в Землю обетованную! – прервал воцарившуюся тишину отец Антоний. – Бог услышал наши молитвы!

– Папа, что такое пустыня? – спросил маленький Хуан, прижавшийся к отцу.

– Святой Эльм принесет нам счастье, – обнял его Карвальо.

Глава V Во дворце правителя

На следующий день, 9 июля, поутру вахтенные заметили большую пирогу, направлявшуюся к кораблям в сопровождении двух альмади – маленьких рыбачьих челнов. Нос и корма пироги переливались золотой и перламутровой инкрустацией, на бортах ярко горел орнамент из растительных и минеральных красок. Стройные ряды весел неторопливо под бой барабанов и литавр опускались в воду, будто диковинное малайское насекомое ползло по застывшей после грозы ослепительно голубой глади залива. Легкий ветер с берега колыхал украшенный павлиньими перьями шелковый бело-голубой флаг властителя. Чудный стяг, словно птичий хохолок, прикрывал музыкантов, сидевших перед гребцами и беспрестанно дувших в трубы. Симфония звуков и великолепие процессии предназначались гостям, чтобы поразить их значением предстоящих переговоров.

Праздничная флотилия подошла к эскадре, но не направилась сразу к флагману, как более крупной каравелле, а описала почетный круг, разглядывала со всех сторон испанцев, давала им насладиться произведенным эффектом. Моряки увидели важных сановников, чинно восседавших на банках пироги, и владельца захваченной джонки в новой чалме. В альмади лежали связки сахарного тростника, расписные деревянные кувшины, различные емкости из бамбука и кокосовых орехов; стояли плетеные клетки с курами, раскудахтавшимися со страху от непривычной качки и шума музыкальных инструментов. Перепуганные козы дополняли блеянием какофонию приветственного гимна.

Обрадованные испанцы замахали руками, закричали, зазывая к себе желанные лодки. Островитяне не прервали праздничную процессию, не прекратили игру на дудочках, продолжали обход эскадры, совершали магические действия, способные повлиять на дальнейшие взаимоотношения.

Пирога с альмади закончила круг, причалила к «Тринидаду», вторая направилась к «Виктории». Восемь старейшин-вождей вместе с владельцем джонки поднялись на флагман. После приветствий и обмена подарками они прошли на дек корабля, уселись на ковре. В желтом шелковом наряде, полученном от властителя Брунея с пожеланием долгих лет жизни и накинутым поверх обычной одежды, Карвальо важно опустился в кресло адмирала. Офицеры, нотариусы, писцы разместились за спинами послов и командира, матросы ждали на палубе.

– Всемилостивейший король Испании послал меня заключить с вашим властителем договор о мире и торговле, – подражая Магеллану, напыщенно произнес Жуан. – Мы обошли весь мир, прежде чем прибыли на ваш остров. Всюду нас встречали с радостью и уважением, касики искали нашей дружбы, потому что велик и могуч дон Карлос, его корабли плавают в морях и океанах, богатства казны ни с чем не сравнимы, вера его… – тут он запнулся и, стараясь подобрать нужное слово, стал искать Антония.

– …истинна! – подсказал Баррутиа, стоявший на почетном месте по правую руку от командира.

– Вот именно, – согласился Жуан, отчего сутулая спина родственника радостно выпрямилась.

– Я пересек Атлантический океан, обогнул Землю Святого Креста, – вдруг вспомнил Карвальо, как Фернандо показывал царькам карты, – потом мы очень долго плыли по Южному морю, убедились в его бескрайности и нарекли Тихим океаном. Затем мы плыли, плыли…

– И приплыли сюда, – просто закончил родственник, вместо стушевавшегося Жуана.

– Верно… – одобрил капитан, заметив улыбки подчиненных. – Мы терпели большие лишения… – возвысил голос Карвальо и опять осекся.

– Пригласите священника прочитать им проповедь, – предложил Альбо, когда пауза неприлично затянулась. – Они все равно ничего не поймут.

– Пусть Пигафетта переведет! – велел Баррутиа.

– Найди красивые слова, – попросил Карвальо. – Упирай на силу флота. Они тут развели слонов… Эка невидаль! Если потребуется, мы разнесем город в щепы!

– Сильно не пугай, – попридержал писарь летописца, – а то не поверят. Пигафетта вышел вперед, поклонился старейшинам, стал спиною к Жуану.

– Мы пришли к вам с миром, хотим честно торговать, – сказал ломбардиец владельцу джонки, а тот растолковал смысл речи подданным Сирипады. – Нам надо запасти продовольствие и воду, починить корабли, – кратко закончил он к неудовольствию Жуана.

Тот хотел отчитать толмача за искажение своей речи, но не успел. На палубу из пироги подняли поднос с жасминовыми и апельсиновыми цветами, посреди которого возвышался кувшин с маленькими стаканчиками. Прислужники старейшин наполнили их чистой прозрачной жидкостью, поднесли Карвальо и офицерам.

– Что это? – не понял Жуан. – Пальмовое вино?

– Рисовая водка, – объяснил мавр-судовладелец.

– Ты же говорил, будто они чтят Магомета?! – не поверил Карвальо.

– Коран запрещает крепкие напитки, но на острове забыли некоторые правила поведения.

– Ух, как жжет! – хлебнул из поднесенного стаканчика Баррутиа и часто с непривычки стал глотать слюну. – Походит на неразбавленный французский коньяк.

– Цветы, чтобы занюхать? – опустошив стакан, спросил Альбо.

– Они – символ мира и добрых помыслов, – пояснил мавр.

– Крепкий настой, – поперхнулся Жуан, – наше вино лучше.

– Как оно называется? – выведывал Пигафетта, собираясь испробовать вкус подарка.

– Арака, – четко произнес мавр, отказываясь от протянутого слугою стаканчика.

– Арака, – довольно закивали головами посланники Сирипады. – Арака! – и они причмокнули губами.

Меж тем кое-кто из моряков успел отведать по второму стаканчику.

– Посмотри, Антонио, она совсем не имеет цвета, прозрачна, как вода! – восхищался повеселевший писарь. – Внутри тела тепло и приятно.

– Надо больше выменять рисовой водки, она спасет от недугов, – кто-то советовал капитану.

– Налейте мне еще! – просил другой.

Опьяневшие офицеры забыли о важности момента, шумно обсуждали достоинства напитка. Довольные ходом переговоров послы сидели вперемешку с ними на ковре, размахивали руками, лезли обниматься. Каждый требовал у толмача перевести своему соседу слова восхищения нахлынувшей любви.

Матросы и солдаты с завистью глядела на офицеров. Маленький Хуан Карвальо пытался прошмыгнуть мимо стражников, охранявших лестницу с палубы на корму. Рядовым членам экспедиции достались только фрукты да опалявший небо бетель. Они подражали гостям, жевали его, плевали за борт красную слюну. То не кровь сочилась из десен, – сок острой приправы жег язык, раздражал горло.

– На ваших судах много рабов? – поинтересовался тучный посол с серебристой курчавой бородкой, спускавшейся на белое шелковое платье.

Он лениво поднял руку и жирным коротким пальцем, украшенным грубым массивным золотым перстнем, указал в сторону мальчика, уговаривавшего солдата пропустить его к отцу.

– В нашей стране нет рабства среди христиан, – гордо произнес Карвальо, сидевший рядом с ним. Он захмелел и спустился с трона на ковер. – Мы все свободны.

– Он тоже? – мавр разглядывал полуголого, как гребцы в пироге, Хуана.

– Это мой сын. – Жуан расплылся в улыбке и сделал знак Эрнандесу пропустить подростка к островитянам.

– Ваш сын? – изумился старик.

– Да, – с досадой сказал португалец, только сейчас заметив, что парнишка не переоделся и приближается к ним в стареньких рваных штанишках. – Я сделал его юнгой, велел выполнять самую грязную работу, – Жуан попытался оправдать неопрятный вид сына.

– За что? – пожалел мальчика старейшина.

– У нас принято детям вельмож начинать службу простыми матросами, – соврал Жуан.

– У него огрубеет ум, он не научится повелевать, – заметил посол. Юнга звонко пересчитал босыми пятками ступеньки, подскочил к ковру. Черные глазенки шарили по пустым кувшинам и чашкам.

– О, Дева Мария, на кого ты похож! – упрекнул сына Карвальо. – Я велел тебе надеть парадный костюм! Ты бы хоть штаны переменил…

– В этих удобнее, – не смутился Хуан, потянувшийся за цветами на блюде. – Их едят? – понюхал жасмин, откинул в сторону, схватил кружку.

– Поклонись гостю, – велел Жуан, отбирая водку.

Старик с улыбкой наблюдал за обоими.

– Храни вас Господь, – протараторил Хуан, сложив руки, как благословляет Антоний.

– Ты хочешь стать великим воином, подобным отцу? – мавр протянул ему апельсин.

– Я буду капитаном, – заявил Хуан, выхватил фрукт и посмотрел, не осталось ли еще чего-нибудь вкусного.

– Достойный ответ, – похвалил старик, стараясь найти ему завалявшееся лакомство, но ничего не обнаружил. – Я велю посадить тебя на боевого слона, провести через весь город, – пообещал туземец.

– Когда? – спросил Хуан, не понимая, хорошо это или плохо.

– Когда отец приплывет с тобой на берег.

– У… – разочарованно протянул мальчик, – папа не выходит на островах.

– Почему?

– Чтобы дикари не убили его, как сеньора Магеллана.

– Иди посмотри, что привезли на альмади! – прервал беседу Карвальо.

– Все уже подняли на палубу, – заупрямился сын.

– Ступай, не мешай нам! – жестче попросил отец.

– Это дорогое платье? – Хуан дотронулся до шелкового покрова Карвальо. – Это он тебе подарил?

– Что ему надо? – старик обратился к толмачу.

– Понравился ваш подарок, – вежливо ответил Пигафетта.

Прогнав сына, Карвальо облегченно вздохнул, хотел усесться в пустующее кресло, но почувствовал позади себя чье-то присутствие. Он резко обернулся – владелец джонки терпеливо ждал конца разговора с послом.

– Чего тебе? – недовольно проворчал капитан.

– Настало время выполнить обещание, – поклонился старик.

– Какое?

– Вы дали слово выпустить на свободу пленников и вернуть лодку. Вы обещали…

– Не сейчас… – отмахнулся капитан.

– Каждый день плена подобен году лишений, – мавр опустил голову, спрятал лицо от гнева Карвальо. Узкая спина устало сгорбилась, будто он уже прожил эти годы страданий. – Слава правителя в щедрых деяниях, – добавил он, не поднимая чалмы.

– Баррутиа! – позвал командующий братавшегося с островитянином писаря. – Верни ему джонку, освободи заложников, пусть убирается на все четыре стороны! А если попросит возмещения ущерба и плату за услуги – гони в шею! Пускай благодарит Аллаха, что мы не утопили их на Палаване.

Через полчаса утомленные гости покинули корабль. На прощание они обнялись с офицерами, пообещали сообщить властителю о желании короля Испании заключить с ним союз.

«Беспредельна сила мудрого Сирипады, – послы воздевали руки к небу, – слава его летит быстрее птицы, коль даже король неведомой страны услышал о нем, предложил свою дружбу!»

Прошел день, второй, третий. Корабли одиноко покачивались на рейде, дожидались позволения князька начать торговлю. Многочисленные лодки, вдоль и поперек пересекавшие гавань, сторонились эскадры, чтобы не навлечь гнева властей. Привезенным курам свернули головы, козам перерезали горла, а новых продуктов не было. Доедали старые запасы, экономили. Собирали с небес питьевую воду, даруемую Господом один, а то и два раза в день, после изматывающей жары или душной тропической ночи. Жадно глотали мутную серую жидкость, не успевшую отстояться в бочонках. От голода и скуки ловили на обманку рыбу. Сутки удлинились вдвое, солнце замедлило ход, песок в часах отсырел, чуть сыпался в смежную колбу. Тени прилипли к расплавленной смоле палуб. Невыносимо томные ночи, зацепившиеся за кроны пальм и увязнувшие в непроходимых джунглях, мучили до рассвета. Юнги звонко отбивали склянки, сзывали народ на утренние и вечерние молитвы, ставшие единственным развлечением на задремавших судах.

Первые дни много спали, отдыхали за прошлые недели, копили силы впрок. Затем пришла бессонница с глухими разговорами, молитвами, ссорами. Спорили из-за места на палубе, где можно лежать не потревоженным, где не пройдут по телу ногами, не свалится на голову лопнувшая снасть. Ругались из-за выигрыша в кости, а то и просто от безделья, когда нервы напряжены ожиданием.

Честно говоря, дела не исчезли и заботы прибавились. Гроза изрядно потрепала «Викторию», но для ремонта требовалось высадиться на острове в укромном месте, запастись хорошей смолой, вытащить каравеллу на песок, просушить, проконопатить, обдать дымом кишевший насекомыми матросский кубрик. Да и у офицеров в каютах было не лучше.

Злость и раздражение вымещали на клопах, тараканах, мышах, крысах. Их злорадно вылавливали, нещадно истязали, вырывали ноги, выдергивали усы. А они прибывали то ли с продуктами, то ли плодились в закоулках трюмов, теснили людей, доводили до отчаяния. Не помогал даже запах серы, насквозь пропитавший жилые помещения и хранилища.

На стоянках после отдыха Магеллан придумывал командам занятия, сохранявшие дисциплину, поддерживавшие в порядке суда. Карвальо предпочитал безделье упорному труду. Зачем расходовать силы, когда некуда спешить? Когда события развиваются не по твоей воле и ничего не остается, как ждать. Впрочем, Жуан был не хуже других капитанов, бороздивших моря и океаны.

Когда жара спала и тени каравелл стали похожими на плывущие деревья, к флагману причалила шлюпка «Виктории». Эспиноса и Элькано вскарабкались по веревочной лестнице на палубу, где их встретил Карвальо со своим родственником.

Легкий бриз дул с океана, волны таяли у берега.

– Пойдем в каюту или поговорим наверху? – спросил Жуан офицеров.

– Посидим под навесом, – сказал Гонсало, с удовольствием разглядывая знакомый корабль, на котором он жил и сражался вместе с адмиралом. В груди приятно защемила тоска.

Они поднялись на дек, уселись за стол, помнивший шумные советы под руководством Магеллана. Внизу за кормой плескалась вода. Постукивали шарниры заклиненного руля. Поскрипывали мачты, словно уложенные под шпорами золотые монетки жаловались на давивший их груз.

Над головами кричали невидимые из-под навеса чайки, лениво хлопали вымпела. Бряцало железо – оружейники чистили доспехи. Из трюма вычерпывали скопившуюся под пайолами жижу выливали за борт. Прозрачная голубая поверхность воды мутнела, возникали жирные пятна, радужно расцветавшие в лучах заходящего солнца.

– Альбо здоров? – прервал молчание Эспиноса. – Где Пунсороль?

– Заняты делами, – нехотя ответил Карвальо.

– Ты принимаешь решения без них?

– Иногда советуюсь.

– Зачем здесь писарь? – альгвасил недовольно посмотрел на Баррутиа.

– Он мой помощник.

– Вместо Франсиско?

– Ты пришел ссориться? – Жуан упрекнул альгвасила. – Я сам выбираю друзей.

– Магеллан не пренебрегал советами офицеров, – напомнил Эспиноса, разглядывая нескладную фигуру писаря, его красную крупную переносицу на подслеповатом лице, выступившие на залысинах капельки пота.

– Оно и видно… – ухмыльнулся Карвальо, намекая на безрассудное решение капитан-генерала отправиться на Мактан. – Если бы ты сказал правду, то мы бы сейчас не стояли посреди гавани в ожидании милостей Сирипады.

Он обвел взглядом побережье, свайные домики с соломенными крышами, сбившиеся в кучку лодки.

– Где ты сидел, когда мы дрались на острове?

– Лучше скажи, сколько заплатил тебе капитан-генерал за убийство Мендосы? – парировал Жуан.

– Это сплетни! – вспыхнул Эспиноса.

– Разве? – зло улыбался Карвальо, приглашая в свидетели Элькано, но тот безучастно разглядывал стол, водил пальцем по сучкам, как по островам на карте. – Фернандо отдал тебе имущество и деньги казначея, – закончил Жуан, не найдя поддержки у кормчего.

– Жарко сегодня, – заметил Баррутиа, утирая ладонью пот.

– Печет… – согласился Элькано, отрываясь от занятия и кладя руку на плечо Гонсало. – Скоро мы свихнемся от духоты.

– Он оскорбил меня! – обиделся Эспиноса.

– Ты первым вспомнил старое. Сейчас не время.

– У нас в трюме остались одни крысы, – покачал головою писарь, как бы продолжая прерванный разговор. – Хоть занимайся грабежом…

Он тяжело вздохнул, поднял добрые заботливые глаза на капитана «Виктории». «Чего ты надулся?» – как бы укорял его.

– Крысы? – переспросил сраженный альгвасил.

– У нас не лучше, – добавил Элькано.

– Давайте подумаем, что делать дальше? – предложил Баррутиа.

– Надо ждать, – молвил баск вместо молчавших товарищей. – Без лоцманов и продовольствия мы не найдем Молукки.

– Пробоину обнаружили? – обычным тоном осведомился Жуан.

– Швы текут, надо конопатить, – доложил Элькано. – Заткнули изнутри тряпками, но это до первого шторма. Нужны смола, деготь, новые доски…

– Зря ты отпустил лоцманов, – обиженно пробормотал альгвасил. – Опять не посоветовался… Они показали бы дорогу к соседним островам.

– Я обещал им свободу на Брунее, дал рыцарское слово, – оправдывался Карвальо. – Пришлось вместе с джонкой вернуть товары да за посредничество в переговорах заплатить из королевской казны.

Баррутиа удивленно посмотрел на него.

– Поздно жалеть об этом, – сказал Элькано, опасаясь нового конфликта.

– Поймаем других лоцманов, – заверил писарь.

– Захватим силой продукты, – поддержал Жуан.

– Здесь? – Эспиноса кивнул на берег.

– В гавани, – пояснил капитан.

– С пустыми желудками и дырявыми судами? – усмехнулся баск. – Пока мы будем возиться с добычей, туземцы выйдут на ветер и запрут океан.

– Сделаем неожиданно, – загорелся азартом Карвальо. – Выберем удобный момент и…

– За нами следят, – возразил Элькано, – а ночью легко сесть на мель.

– В чужой гавани на мели – верная смерть! – добавил Эспиноса.

– Дождемся прилива.

– Корабли не выдержат прибойной волны, – упорствовал Элькано. – «Виктория» течет, «Тринидад» подгнил, – разве ты не знаешь этого?

– Знаю, – согласился Жуан, – но не вижу иного выхода.

– Прибережем его на крайний случай, – решил Баррутиа. – Мы успеем поднять шум и удрать из гавани, а сейчас сеньор Элькано прав – нужно набраться терпения, подождать несколько дней.

– Может, пошлем на берег людей выменять продукты? – отбросил пиратские планы Карвальо.

– Рискованно, – усомнился капитан «Виктории». – Здесь без приглашения в город не входи!

– Если вновь приплывут послы и предложат встретиться с властителем, ты отправишься во дворец? – спросил Карвальо.

– Почему я? – не заметил подвоха альгвасил.

– Один из нас должен сделать это, – глядя ему в глаза, произнес капитан.

Испанец не выдержал испытания, опустил голову. Чайки низко кружились над каравеллой, плавно взмывали в высь, ныряли в волны. Эспиноса медлил с ответом.

– Что скажешь? – альгвасил обернулся к своему кормчему.

– Я поеду, – заявил Элькано.

– Тогда и я с тобой, – кивнул Гонсало.

– Это хорошо, – обрадовался Карвальо. – Я не сомневался в вашей храбрости.

– Сеньоры поужинают с нами? – пригласил писарь, давая понять, что деловая часть совета закончилась.

– У тебя хороший помощник, – холодно промолвил Эспиноса и направился к лодке.

– Останься! – попросил Карвальо Элькано.

– Не могу, – кормчий поспешил за капитаном.

Баррутиа приподнялся, но Жуан задержал его.

– Ты слишком много берешь на себя, – отчитал он родственника.

– Я хотел помочь тебе, – смутился писарь.

– Не ровняй себя с Эспиносой. Он – дворянин и капитан, а ты…

– Я запомню совет, – высвободил руку Баррутиа. – Позволь проводить гостей? – и, не дожидаясь ответа, направился к лестнице.

На седьмой день утром дозорные заметили у берега оживление среди туземцев. Где раньше плотной стеной стояли лодки, коробились жесткие паруса залетных джонок, образовался широкий коридор, сквозь который желтел песок главной улицы, ведущей к дворцу властителя. К морю спустилась торжественная процессия, люди у кромки воды ждали праздничных пирог. Яркими тюльпанами на ветру колыхались шелковые одежды, белыми лилиями застыли тюрбаны на головах. Суетились полуголые рабы, воины копьями отгоняли народ от послов.

Вскоре не с воды, а с берега появились пироги. Их несли на плечах гребцы, плотно выстроившиеся в линии из нескольких десятков человек. Роскошные лодки проплыли над головами, замерли на мгновение и одновременно, под крики восхищенных зрителей, легли на блестящую гладь залива. Команды запрыгнули внутрь, начали вычерпывать набравшуюся воду. Товарищи вместо якорей удерживали суда на месте. Слуги перенесли послов в пироги. Музыканты ударили в барабаны и литавры.

Под грохот оркестра флотилия из трех пирог и дюжины альмади прошла через коридор на чистую воду. Здесь они перестроились, пропустили вперед судно с придворными – самое крупное и богатое, с флагом Сирипады и павлиньими перьями. За ним плыли изрядно шумевшие диковинными инструментами сопровождавшие лодки, уступавшие ему красочностью нарядов и количеством гребцов. Чудный кортеж замыкали челноки – обычные рыбачьи посудины.

У каравелл эскадра разделилась на две части, обошедшие испанцев с севера и юга. Островитяне окружили «Тринидад» с «Викторией» кольцом, добросовестно стучали в барабаны, звенели литаврами, издавали звуки, далеко разносившиеся по заливу.

С флагмана приветственным салютом ударили пушки. Мавры со страху попадали в пироги, некоторые сиганули в воду и вплавь отправились назад. Оркестр смолк, лишь нестройные крики моряков, обрадовавшихся гостям и надеявшихся досыта поесть, прерывали тишину. Послы заметили, что от выстрелов никто не пострадал и что на каравеллах рады их прибытию, осмелели, приказали грянуть божественной музыке.

Вслед за «Тринидадом» бабахнула «Виктория», окуталась облаками дыма средь ясного неба. Салют вызвал огромный восторг. Музыканты изо всех сил застучали в барабаны, гости стащили с голов маленькие полотняные шапочки, радостно замахали испанцам. Дезертиры вернулись в пироги, затащили с собою ведра воды.

Вдоволь насладившись торжеством, послы причалили к флагману. Восемь знакомых старейшин-вождей вскарабкались на палубу. Вслед за ними подняли из альмади дары – различные рисовые блюда, напоминавшие начиненные яйцами с медом пироги или сахарные головы. На деревянных подносах лежали завернутые в мягкие листья продолговатые кусочки. Моряки ожидали увидеть расписные кувшины с полюбившейся аракой, но водки не было. Тучный мавр, беседовавший с сыном Карвальо, объяснил причину отсутствия крепких напитков.

Властитель острова готов заключить торговый союз с неведомым королем, охотно позволяет его подданным торговать в городе Брунее, запасаться продовольствием и водой. Раджа приглашает лучших людей с кораблей посетить дворец, где их ждет великолепное угощение. Он желает познакомиться с прославленным капитаном и его сыном, представить их своему наследнику.

Приглашение Сирипады не обрадовало Карвальо. Он помнил коварство царька, устроившего резню на Себу. Жуан поблагодарил посла, объяснил ему, будто командиру эскадры приказом императора запрещено покидать судно, пока оно не вернется в родную гавань. И хотя мавр настаивал на посещении дворца, как на условии заключения соглашения, Карвальо наотрез отказался спуститься в пирогу, не пустил в нее маленького Хуана.

Испанские законы позволяют другим капитанам и офицерам пользоваться гостеприимством властителей, поэтому он пошлет к мудрому и милостивому Сирипаде своих ближайших помощников: Эспиносу Элькано, Баррутиа и четверых моряков, заслуживших лицезреть великого раджу. Сам он будет восьмым незримо присутствовать среди них. Таким образом, число гостей на флагмане и количество отправившихся в город офицеров совпадет, послужит залогом дружбы. Чтобы глашатай воли Сирипады не сомневался в истинных намерениях испанцев, Баррутиа вручил ему в подарок турецкое платье из красного и зеленого шелка, великолепную чалму, тетрадь писчей бумаги. Прочим старейшинам дали: одному кусок сукна, другому головной убор, и каждому в придачу такую же тетрадку. Пигафетта тщательно отметил это в дневнике.

Облачившись в новые одежды, вожди стали сговорчивее, согласились вернуться во дворец без Карвальо и Хуана. В дар властителю предназначалось «восточное платье из зеленого бархата, – записал летописец, – резное кресло, обитое фиолетовым бархатом (из каюты Магеллана), пять локтей красного сукна, головной убор, позолоченная чашка для питья, стеклянный сосуд с крышкой, три тетради писчей бумаги, золоченный письменный прибор. Для жены властителя мы взяли три локтя желтого сукна, пару посеребренных башмаков, полный ниток серебряный игольник. Для правителя (первого министра) приготовили три локтя красного сукна, головной убор, позолоченную чашку».

Посланцы Карвальо со старейшинами отправились на остров.

Испанцы с нетерпением ждали возвращения товарищей. Когда посланцы Карвальо наслаждались изысканными блюдами, уговаривали островитян заключить мир и начать торговлю, моряки доедали последние запасы продовольствия. Привезенного старейшинами риса хватило на день.

Мимо проходили груженные плодами лодки, неподалеку бросали якоря джонки – «каравеллы» малайцев, не уступавшие размерами «Тринидаду». Их корпуса были сделаны из досок, скрепленных деревянными гвоздями. Низкие борта на два локтя поднимались над водой. Верхняя часть судна изготавливалась из толстого тростника и бамбука. Высокие стволы бамбука несли паруса из древесной коры, связанной горизонтальными рейками, позволявшими уменьшать площадь паруса, брать рифы путем сложения секций. Высота грот-мачты достигала тридцати метров, толщина у основания – одного метра. На некоторых джонках устанавливались по три мачты без штагов и растяжек. Отсутствие привычных для испанцев креплений позволяло круто разворачивать паруса, использовать попутные и боковые ветра. Рулевое устройство не имело петель. Руль крепился тросами, протянутыми под кораблем от пятки руля до носа; поднимался и опускался при помощи брашпиля. Набор корпуса состоял из трех или четырех десятков шпангоутов, обеспечивавших прочность на волнении. Водонепроницаемые переборки давали непотопляемость, герметизацию отсеков. Иногда на мелких джонках использовали бамбуковые противовесы, повсеместно распространенные в Юго-Восточной Азии. Джонки почитали за живые существа, обладавшие характером с хорошими и дурными качествами. По легенде их создал первый правитель Китая Фу Хси, сын Нимфы, родившийся в 2852 году до нашей эры. Столкновение в гавани с джонкой длиною свыше сорока метров и шириною около десяти могло привести к гибели любое судно.

Моряки с завистью глядели на груды кокосовых орехов, апельсин, лимонов, арбузов, огурцов, репы, капусты, имбиря, фиников, сложенных на палубах джонок или извлекаемых из просторных трюмов. Мимо каравелл везли на продажу коров, буйволов, свиней, коз, кур, гусей, лошадей и многое другое, чему экипажи не знали названий.

Офицеры вернулись после полудня. Придворные Сирипады с честью доставили их назад. Гремела приветственная музыка барабанов и литавр, звенели колокольчики. Островитяне радостно размахивали полотняными шапочками, махали руками целые и невредимые товарищи, чье отсутствие волновало друзей. За ними спешили на альмади – первыми выгодно продать товары – темнокожие купцы. Весть о согласии властителя дружить с иноверцами разлетелась по городу.

Усталые, но счастливые Элькано и Эспиноса поднялись на палубу. Словно нашаливший ребенок, весело улыбался и неловко перебирал канаты трапа Баррутиа. Нетерпеливо топтался в пироге Пигафетта, любитель сладкого вина и красивых женщин, умолчавший о некоторых удовольствиях, полученных ароматными ночами в доме правителя. Солнышком светился рыжий солдат Солданьо, попавший в посольство благодаря густой копне золотых волос, изумлявших туземцев. Шумно переговаривались с друзьями прочие члены группы.

– Нас приняли за португальцев, – спешит рассказать о встрече с властителем обычно спокойный Эспиноса, а ныне сияющий, подобно начищенному колоколу. – Они спрашивали меня, входит ли Испания в состав португальских земель? Не шпионы ли мы, прибывшие выведать дорогу к острову? Почему на торговых кораблях столько пушек, как во всем городе? Зачем силой захватили джонку, показавшую сюда дорогу, хотя любой лоцман сделал бы это за умеренную плату? Они выведывали одно и то же, пока я чуть не запутался.

– Мавры боятся нас, не верят мирным намерениям, – добавил Элькано.

– Это хорошо, – заметил Карвальо, наблюдая, как писарь неуклюже перелазит через борт. – Никто не отважится драться в море с португальцами.

– Они долго приглядывались к нам, – продолжил Элькано, – выставили стражу по дороге к дворцу. Хотели запугать нас.

– Какую стражу? – не понял Жуан.

– Тысячи воинов с оружием в руках, многие в доспехах… Они приветствовали нас, но мне почудилось, будто мавры угрожали, – пояснил альгвасил.

– Антонио понял возгласы толпы? – насторожился капитан.

– Нет, он плохо знает их речь.

– Какие прекрасные люди на острове! – подошел раскрасневшийся от проделанной работы Баррутиа. – Они принимали нас, словно близких друзей. Правитель предлагал мне поселиться в Брунее, обещал отдать в жены свою дочь, – похвастался писарь.

– Чем ты ему так понравился? – усмехнулся капитан. – Обжорством или кафтаном?

– Не знаю, – признался родственник, отряхивая помятый, перепачканный костюм.

По голубым штанам писаря расползлись жирные пятна. Рубаха залита соусом, будто хозяин лежал животом на столе.

– Нас хорошо угостили, не помню, как заснул! – виновато сказал он.

– Перед этим ты совершил много подвигов, – засмеялся подошедший Пигафетта, отличавшийся способностью мало пьянеть.

– Да ну? – не поверил Баррутиа.

– Потом расскажу, – пообещал Антонио.

– Наши подарки понравились маврам? – спросил Карвальо, догадываясь, о чем пойдет речь.

– Со стыда хоть назад беги, – признался рыцарь. – У них вокруг золото, серебро, жемчуг, перламутр, драгоценные камни, а мы дали им по школьной тетрадке, в которых ученики познают грамоту. Сирипада не притронулся к кувшинам, лишь презрительно взглянул.

– Других нет, – развел руками Жуан.

– Правитель хочет посмотреть на тебя, – деловито доложил Эспиноса. – Я предлагал ему поехать с нами, но он отказался. «Вашему командующему, – говорит, – король запретил покидать судно, а мне властитель – город». Просит навестить его с сыном.

– Они любят детей, – улыбался писарь.

– Ты еще не протрезвел? – Карвальо внимательно поглядел в его мутные глаза.

– Сегодня они опять поили нас водкой, – оправдывался Баррутиа.

– Арака— прекрасная вещь! – похвалил Пигафетта. – Внутри жжет, а назад не идет…

– Я знаком с ней, – прервал его Жуан. – Что еще интересного ты заметил на острове?

– Туземцы поклоняются Магомету, не употребляют в пищу свинину. Если моют ягодицы левой рукой, то не дотрагиваются ею до пищи, – вспомнил слова прислужника. – Им запрещено резать что-нибудь, убивать птиц или коз без обращения к солнцу. Сначала они срезают концы крыльев, свисающие вниз куски кожи, ножки и лишь затем разрубают птиц надвое. Островитянам нельзя есть мясо животного, если оно убито не ими. Надо мыть лицо правой рукой и не чистить зубы пальцами, – тараторил итальянец.

– Постой, – остановил его Карвальо. – Вы спрашивали о жемчужинах?

– Они хранятся в сокровищнице Сирипады. Нам обещали показать диво, но потом забыли.

– В Брунее из стволов деревьев добывают камфару для бальзамирования трупов, – добавил Элькано. – Здесь ее называют «капор»…

– У них есть фарфор, – перебил Антонио, – нечто вроде белой земли, которая перед употреблением должна пролежать в яме пятьдесят лет, иначе не будет тонкой. Отец закапывает ее для сына. Если опустить отраву в сосуд из тонкого фарфора, он немедленно трескается.

– А золотые и серебряные рудники есть? – нетерпеливо спросил Жуан.

– Мавры не сказали об этом.

– Все у них есть, – блаженно произнес Баррутиа. – Это райская земля! Правитель предложил мне…

– Замолчи! – раздраженно оборвал капитан. – Сколько пушек защищают крепость?

– Пятьдесят шесть бронзовых бомбард и шесть чугунных, – сообщил Элькано. – Когда мы гостили у правителя, мавры стреляли из них.

– Мы слышали, – кивнул Жуан.

– Наверное, нам в назидание, – предположил альгвасил.

– На острове выращивают корицу и миробан, – вспомнил Пигафетта.

– Мы видели много боевых слонов, – продолжил Эспиноса, – на спинах у животных повозки для лучников.

– На берегу армия раджи представляет грозную силу, но с моря город плохо защищен, – заключил Элькано.

– Вы собираетесь торговать или воевать? – спросил писарь, заметивший, как посерьезнели офицеры. – Мы заключили с маврами мирный договор.

– Время покажет, – промолвил Карвальо.

Глава VI Жизнь в гавани

Прошло несколько спокойных дней. С восхода до захода солнца к каравеллам причаливали лодки с товарами. Завязалась бойкая меновая торговля. Наибольшим спросом у островитян пользовались бронза, ртуть, считавшаяся универсальным средством от всех болезней и употреблявшаяся здоровыми для продления жизни, киноварь, шерстяная материя, полотно. Особенно ценились чугун и очки.

За шесть фарфоровых блюд просили два фунта ртути, за фарфоровую вазу – три ножа. Воск, соль, смолу «аниме» – вид резины, получаемый из надрезов на деревьях Филиппинского архипелага, испанцы приобретали в обмен на латунь, стекло, майолику, подпорченные странствиями вещи.

Островитяне отказывались от незнакомых денег, принимали в уплату только мелкие бронзовые китайские монеты с отверстиями посередине для нанизывания на тонкие ремешки и ношения на груди, с четырьмя выбитыми буквами, означавшими титулы китайского императора. За тетрадь писчей бумаги отдавали сто монеток «пичи», ходивших на всех островах восточных архипелагов, получивших свое название от древней яванской монеты. Были медные, бронзовые, оловянные, цинковые пичи.

Иногда подплывали военные суда, бросали якоря, наблюдали за чужестранцами. К ним постепенно привыкли. Вахтенные с марсов перестали зорко следить за гребцами, лениво разглядывали голых мавров, торговавших фруктами.

По вечерам на палубах слышался женский смех. Вопреки строгим нормам Корана, женщины проникали на каравеллы в рыбачьих альмади, делили с моряками теплые ночи, а поутру возвращались в город со щедрыми подарками. Иногда они прямо в лодках перепродавали вещи втридорога мужчинам.

Цянь, китайская монета с отверстием.

Монеты стран Юго-Восточной Азии чеканились по образцу цяня.

Монета в 1 вэнь,

Китай, династия Мин, пред. XVI в.

Антоний сзывал моряков на вечерние мессы, но они предпочитали ладану запах сырого песка, чарующий аромат цветов. Дурной пример подавал капитан «Тринидада». Он забрасывал дела и запирался в каюте, откуда доносились вдохновлявшие беглецов звуки. Что мог поделать с грешниками монах без суровой дисциплины адмирала?

– Не грусти, Антоний, – успокаивал Пигафетта.

Они сидела на носу флагмана у бушприта, смотрели на звезды. Хрустальные огоньки мерцали в черной глубине бездонного неба. Прогретое дерево отдавало тепло, пахло смолою. На берегу желто-оранжевыми орхидеями горели костры, звучали песни.

– Вместо ремонта кораблей люди занялись наживой и удовольствиями, – ответил монах. —

– Люди устали, хотят отдохнуть, – ломбардиец вяло оправдывал моряков.

– Мы бездельничаем вторую неделю, – возразил Антоний. – С каждым днем в город самовольно отправляется все больше наших людей. На второй день после возвращения Эспиносы от властителя исчезли рыжий Солданьо и юнга Аймонте.

– Ты был на «Виктории»?

– Я слышал от сеньора Элькано.

– Беглецы быстро забыли, как поступили с нами на Себу. Когда-нибудь индейцы привезут их мертвыми, потребуют выкуп.

– Упаси Боже! – испугался летописец. – Что ты говоришь?

– Я просил Карвальо навести порядок, но он послал меня к черту, – пожаловался монах.

– Ему сейчас не до тебя, – посочувствовал товарищ.

– Зачем его выбрали капитаном? – раздраженно спросил Антоний.

– Он прибыл в Испанию с сеньором Магелланом.

– Не пойму, как они могли быть друзьями?

– Жуан не перечил ему, точно выполнял приказания.

– Теперь подражает капитан-генералу, не слушает офицеров. Казначей жаловался: Карвальо забрал в каюту расчетные книги, никого не подпускает к ним.

– Я слышал об этом, – тихо произнес Пигафетта, следивший за таявшим среди звезд серебристым светом метеора. – Какая красота вокруг! – умиротворенно промолвил он и повернул голову к другу. – Ты сильно постарел… – невольно вырвалось у него.

– Болезни не красят людей, – спокойно сказал Антоний.

– Тебе нет и тридцати лет, – с болью в голосе заметил летописец.

Антоний процитировал:

– Тебе бы родиться поэтом, а не священником, – пожелал Пигафетта, глядя на поседевшие волосы друга, глубокие впадины глаз, острый тонкий нос.

– Молодость осталась там… – монах поднял худую длань к океану, костлявые пальцы привычно сложились для благословения, – вместе с зубами…

Его тонкие губы растянулись в усмешке.

Уставший океан затих. Темная вода заполнила все вокруг, слилась с небом. По выплывавшим из моря слабо мерцающим звездам угадывалась зыбкая граница земной стихии и царства ангелов. Если пристально смотреть на нее, замечалось слабое движение, словно кто-то спускался и поднимался по лестнице Иакова с крохотными свечками в руках.

– Я не мог предположить, что все так обернется, – продолжил Антоний. – Очень давно сеньор Магеллан подарил мне раковину. Я унес ее в монастырь вместе с веточкой красных кораллов, лежавших у него на камине. По ночам, когда становилось особенно грустно, когда звон колокола напоминал о могилах, раковина возвращала меня к жизни. В ней шумело море, оно звало меня. И я пошел. Но здесь я никому не нужен. Матросы смеются надо мной, туземцы забывают о Господе, как только корабли покидают острова. Даже ты иногда не желаешь разговаривать со мной. На земле я бы сделал больше добра, заслужил лучшую долю. Где царство Христа на островах, о котором мечтал капитан-генерал? Где он сам и его друзья? Их плоть съели дикари, а кости лежат не погребенными.

– Ты сам не пытался задержать корабли на Себу, спасти Серрана, – напомнил ломбардиец.

Монах прочитал:

– Человек есть моль, – повторил Пигафетта, откидывая голову на бушприт и увязая взглядом в звездах. – Подует ветер – и унесет его неведомо куда; пролетит над свечой – сгорит. Красиво сказано. У тебя особый дар памяти, Антоний.

– Я не заучивал, многое само запало в душу и выходит на свет.

– Я тоже хочу написать книгу обо всем виденном и пережитом, – мечтательно произнес летописец.

– Прекрасная мысль, – похвалил приятель, – ты прославишь нас в веках.

– Посмотри на звезды, они лежат островами, – заметил Пигафетта туманности над головой. – Почему же у каждой свой путь?

– Господь руководит их движением, – провожая взглядом росчерки звездопада, пояснил Антоний. – Вот и мы несемся по жизни, сгорая, – кто звездой, кто молью.

Они молча смотрели на звезды, старались успеть загадать желания, пока не гасли падающие светила. За короткий миг восхитительно прекрасной кончины божьего творения мечты не успевали облечься в фразы, и тогда оба промолвили про себя одно слово «жизнь».

– Изучаете небо? – услышали друзья голос Альбо. – Сегодня нас ждет тихая теплая ночь.

– Мы говорили о человеческом предназначении, – возвращаясь со звезд, сказал Пигафетта.

– А я второй день думаю о шпаклевке, – признался Франсиско, подсаживаясь к ним. – Здесь нет смолы, пригодной для судов. Нужна вязкая, прочная смола, нужен вар.

– Разве наш уже кончился? – спросил рыцарь.

– Одна часть утонула с «Сант-Яго», вторая уплыла в Испанию на «Сан-Антонио», третья давно использована. Мы надеялись найти смолу на островах, да, видно, ошиблись.

– Что же делать?

– Будем искать.

– В городе?

– Завтра Элькано отправится на берег – он знает толк в этих вещах.

– Сегодня ты с Жуаном принимал послов Сирипады. Зачем они приплывали?

– Зовут его с сыном во дворец.

– Что ответил капитан?

– Третий раз отказался, обещал прислать Хуана с Баррутией.

– Я бы не рискнул… – покачал головой священник.

– Почему?

– Мавры слишком настойчиво приглашают их к властителю. Нет ли тут подвоха?

– Не знаю, не думал… – Альбо устало улыбнулся, закрыл глаза, прислушался к звукам у костров. Морщинки на лице разгладились, но оно не стало моложе, казалось окаменевшим.

– Сейчас бы спросить Сан-Мартина… – загрустил Пигафетта. – Звезды часто говорили ему правду.

– Он обещал пережить Барбосу, – не открывая глаз, возразил штурман.

– Упокой души их, Господи! – вздохнул францисканец. – Никто не ведает своего конца, «доколе не порвалась серебряная цепочка, не разорвалась золотая повязка, не разбился кувшин у источника, не обрушилось колесо над колодезем. И возвратится прах в землю, чем он был; а дух улетит к Богу, давшему его» (Еккл. 12, 6–7).

– Андрее чувствовал смерть, – вспомнил итальянец. – Что-то угнетало его, но он не придал этому значения.

– Напрасно… – Альбо шумно втянул тонкими ноздрями воздух. – С берега потянуло теплом, – заметил кормчий, – с каждым днем приближается сезон дождей. Не застрять бы в гавани до следующего года!

– Неужели корабли так сильно прохудились? – удивился летописец.

– Не дотянут до Испании. Хорошо бы найти бухту, где никто бы не мешал заниматься делами.

– Чем плох этот залив? – не понял Пигафетта. – Почему мы напрасно теряем дни?

– Спроси Жуана! – посоветовал Альбо. – Он сейчас в каюте занят «делом».

Священник пропел вполголоса:

– Верно, – согласился приятель. – Почему ты тихо говоришь о нем?

– Екклесиаст учил:

«Даже в мыслях не злословь царя, не клейми богатого в спальной комнате; птица небесная может перенести слово, пересказать твою речь».

– Раньше я не замечал за тобой трусости, – упрекнул Пигафетта друга, – а теперь ты боишься, что нас подслушают.

– Сеньор Магеллан был другим человеком. На месте Карвальо он бы не послал на берег Эспиносу вместе с Элькано. Каравелла могла лишиться капитана и главного кормчего.

– Святой отец прав, – поддержал монаха Альбо. – Мне тоже это не понравилось. Они нарушили королевские инструкции: нельзя оставлять корабли без старших офицеров.

– Жуан все просчитал – его устраивала любая судьба посольства. Мир с маврами или гибель соперников были одинаково желанны, – решил Антонио.

– Напрасно ты наговариваешь на него, – Пигафетта заступился за капитана. – У Карвальо есть много недостатков, но винить его в коварстве и жестокости нельзя.

– Я высказал предположение, – не захотел спорить монах. – Дай Бог, чтобы я ошибся!

Друзья замолчали.

Альбо сидел неподвижно, вдыхал принесенные бризом запахи леса. Его косматая голова уперлась в бушприт, нос вздернулся к небу, веки отяжелели. Он засыпал.

– Когда у тебя следующая вахта? – спросил кормчего Пигафетта.

– Не знаю, – пробормотал тот, сползая ниже и устраиваясь удобнее. – Какие здесь вахты? Все перемешалось.

– «От лености обвиснет потолок; и когда опустятся руки, протечет дом», – тихо проворчал Антоний.

– Что ты сказал? – не понял приятель.

– Спать пора, – промолвил священник.

От костров долетали удары барабанов, слабо звенели литавры. Мужчины и женщины выкрикивали слова, слабевшие и падавшие в залив. В темноте покачивались джонки, прикрытые от глаз уютным мраком. Сочные, ясные звезды нависли над каравеллами. Взошел тонкий месяц, рассеял мутную дымку, вспугнул ангелов.

На палубе послышались возня, бормотание, шлепанье босых ног. Мягко и ласково плескалась вода за бортом. Переговаривались дозорные. Желтый свет фонарей выхватывал из темноты позеленевшую бронзу нактоуза, порыжевшую сталь фальконета, замасленные рукояти помп и румпеля, шершавые дубовые доски настила. Пламя слегка раскачивалось. Круг света уползал вправо и влево, натыкался на предметы, на спящих людей.

«Для всякой вещи есть время и устав,

– сонно поучал священник. —

Человеку великое зло оттого, что не знает о том, что будет и как это будет – кто скажет ему? Человек не волен над духом, не удержит его. У человека нет власти над днем смерти, нет избавления в этой борьбе. И нечестие не спасет нечестивого»

(Еккл. 8, 6–8).

Поздней ночью усталому Карвальо, пресыщенному ласками островитянки, стало страшно. Блестевшее от пота скользкое черное тело женщины показалось исчадьем порока. Оно лежало поверх одеяла в адмиральской кровати, пахло резко и неприятно. Выпавшие из волос раздавленные цветы валялись в ногах, не могли скрасить ароматом тревожное ощущение. Красивое стройное тело томно шевелилось, пугало животной грацией джунглей, будто задремавшая кошка кинется на него, разорвет в клочья.

Карвальо сидел голым в кресле у стола и завороженно глядел на нее, то любуясь, то испытывая жуткое отвращение, желание прогнать порождение зла. Но что-то удерживало его, заставляло сидеть неподвижно и ждать. От выпитой водки кровать начинала уплывать к раскрытому настежь окну, кружиться с комнатой. Лежащая на ней женщина обрастала шерстью, светлые подошвы ног превращались в копытца, отчего становилось страшнее, шумело в голове, мутило в желудке. В такие моменты он изо всех сил сжимал подлокотники, отчаянно тряс головой, глухо мычал. Стены каюты замирали на месте, черное пятно снова не превращалось в островитянку. Победив нечистую силу, Жуан откидывался в кресле, ошалело смотрел на ее бедра, откуда должно было что-то появиться, чего он ждал.

Ужасное нечто не выходило из туземки. Карвальо тянуло загнать туда еще раз своего «дьявола», как в итальянских баснях Пигафетты. Но сил уже не было, его раскачивало, он боялся, будто поднявшись на ноги, свалится на пол, не доползет до желанной преисподней.

Женщина пьяно забормотала, открыла глаза, уставилась на Карвальо.

– Ты чего, ведьма? – испугался Жуан.

Она не ответила, почесала в промежности, перевалилась на живот. Ягодицы напряглись буграми, расслабились и опустились. «Ведьма» заснула.

– Хороша! – выдохнул капитан, испытывая страх и желание.

Без платья, белотелый, с темно-коричневыми руками и лицом, он сам выглядел вылезшим из чистилища чертом.

Зад туземки задрожал, она чихнула в подушку.

– Тьфу ты! – выругался Карвальо, ему вновь померещилось невесть что. – Изыди, сатана, изыди!

Он поднял глаза к адмиральскому распятию в изголовье ложа, перекрестился. Рука коснулась горячего лба, липкой груди, плеч. Жуану почудилось, будто он не нащупал креста с мощами из лиссабонской часовни, где прощался с родиной, давал обет Господу. Он нахмурился, опустил голову, стал искать святыню, бороздил пальцами шею, грудь, живот, будто ладанка сползла так низко. Не найдя ничего, Жуан поднял глаза к распятию и увидел в темном углу каюты черного лохматого черта величиною с локоть. Он сидел или висел на стене, поджав ноги, строил гримасы обезьяньей мордочкой, скалил зубы.

Португалец не испугался, только удивился, почему проклятый появился у креста, а не вылез из зада ведьмы, как он ожидал?

– Зачем пришел? – заплетающимся языком спросил Жуан черта, как знакомого матроса.

– За тобой, – услышал голос женщины.

Карвальо посмотрел на нее, – та по-прежнему лежала, уткнувшись в подушку, поджав ногу, выставив срам напоказ.

«Померещилось», – подумал он, испытывая желание лечь рядом.

Жуан долго разглядывал туземку, пока не вспомнил о черте.

Тот пропал. На пустой стене колебалась тень от кресла. Карвальо обиделся, ему захотелось снова увидеть посланца Дьявола, спросить о чем-нибудь. Теперь он не боялся его и даже обрадовался, что мощи пропали как раз вовремя, а не то они бы не встретились.

– Эй ты, обезьяна! – позвал он черта, ворочая неподатливой головой и разглядывая углы. – Куда пропал, косматый?

Хмель одолевал капитана. Доски слились в сплошную темную массу. Желтый огонек фонаря цыпленком прыгал в клетке. Кувшин с аракой полз из-под руки, подскочил и перевернулся. Водка разлилась по столу, струйкой сбежала на пол.

– А, черт! – выругался Жуан, размазывая водку ногой.

«Черт»… – отозвалось в голове.

– Издеваешься надо мной? – распаляясь злостью, пробормотал Карвальо.

Невидимый гость не ответил.

Чем больше Жуан раздражался, бил кулаками по подлокотникам кресла, тем четче вырисовывались предметы, наплывало ложе с раскинувшейся «ведьмой», в которую, судя по всему, спрятался гость.

– Я вам покажу! – погрозил Карвальо, пытаясь подняться на ноги. – Я задам вам жару… – пообещал капитан, падая на пол, хотя до кровати было не более трех шагов.

Когда стены перестали кружиться, он поднялся из лужи на четвереньки и, раскачиваясь из стороны в сторону, пополз к ложу. На лице его горели праведный гнев и новая шишка. Жуан уцепился за одеяло, перевалился на кровать, уткнулся носом в ляжку туземки.

– Воняет, – одобрительно сказал он, не сомневаясь, будто нюхает запах чистилища, и, соображая, как удобнее приступить к делу.

– Ну, я вам покажу! – повторил Карвальо, набрасываясь на зад островитянки и вгоняя в преисподнюю своего «дьявола».

Утром Карвальо проспал прибытие пироги с послами Сирипады, намеревавшимися отвезти маленького Хуана во дворец.

Приоткрыв дверь каюты, писарь увидел во всей красе чернотелой наготы поверженного врага, мирно спавшего на полу у кровати. На ложе возвышался победитель, обхвативший обеими руками подушку и приветствовавший родственника белыми волосатыми ягодицами. Баррутиа торопливо захлопнул дверь, с опаской посмотрел по сторонам, не заходил ли кто-нибудь из команды? Вокруг все было спокойно. Матросы гремели пятками по палубе, в «вороньих гнездах» на мачтах переговаривались юнги. Пигафетта быстрой звонкой речью развлекал тучного мавра. Что-то бухало и звякало в трюме, где фактор выдавал и принимал товары. Удостоверившись, что вокруг никого нет, писарь вошел внутрь каюты, откуда несло кислым запахом пота, рисовой водки, фруктов. Баррутиа поспешно задвинул засов, словно в коридоре находились люди, способные подсмотреть за ним, перешагнул через женщину, нашел на кровати грязную измятую простыню, прикрыл Жуана. Немного подумал, снял с ящика бархатное пыльное покрывало, накинул на туземку. Лишь после этого осторожно дотронулся до плеча командира.

– Сеньор капитан, – сказал он, почтительно склоняясь в поклоне, – извольте встать. К нам прибыли гости.

Капитан не шелохнулся.

– Сеньор Карвальо, – громче позвал писарь. – Вас ждут советники Сирипады.

Командир не слышал.

– Жуан, проснись! – жалобно попросил Баррутиа, не осмеливаясь повысить голос. Он тряс его за плечи, дул в лицо, тер уши руками. – Вставай же, вставай! – тщетно бормотал писарь.

Карвальо мычал, лениво сопротивлялся.

Убедившись в бесполезности попыток поднять его на ноги, родственник покинул Жуана, лежащего на спине с раскрытым ртом, хрипло и тяжело дышавшего. Пнул с досады островитянку, из-за которой ему не придется отправиться в гости к правителю, пошел к двери, осторожно перешагивая через лужи, апельсины, банановые корки.

– А-ра-ка! – четко произнес Баррутиа, возвратившись на палубу к толмачу оживленно размахивавшему руками перед носом мавра, облаченного в белую шелковую одежду. – А-ра-ка, – повторил он, прикладывая руку к румяной щеке. – Капитан бай-бай… – Мавр удивленно посмотрел на него, потом на Пигафетту. – Арака, бай-бай… – втолковывал писарь посланцу Сирипады, почему отсутствует Карвальо.

Услышав знакомое слово, туземец поднял руки к небу замотал головой, показал, что не хочет пить крепкое в начале жаркого дня. Разноцветные перстни загорелись в глазах испанца.

– Какой ты непонятливый! – проворчал писарь, любуясь камнями и крутя головой в след пальцам старейшины. – Женщина, арака, бай-бай…

Он нарисовал руками груди, сделал неприличный жест, приложил сложенные ладони к щеке. Мавр спрятал перстни.

– Объясни ему, Антонио, – велел Баррутиа, – мы не можем сегодня посетить остров.

– А-ра-ка, – начал с того же Пигафетта, размахивая руками и мимикой дополняя словарный запас. – Бай-бай…

Послу объяснили неприятную ситуацию, пообещали показать в подтверждение спящих, отчего тот дипломатично отказался. Настроение мавра ухудшилось. Он перестал улыбаться, часто поглядывал в пирогу на слуг, не знал, что предпринять.

– Ты тоже бай-бай, – предложил Баррутиа. – Жуан проснется и отпустит сынишку, – пообещал он, сам тому не веря.

– Мы заранее договорились, – запротестовал посланник. – Разве нельзя забрать Хуана без благословения отца?

– Сеньор капитан не назначил офицеров в свиту сына, – важно заметил писарь, не осмеливаясь отпустить мальчугана без Карвальо.

– Я думал, вы отправитесь вместе с нами, – обиделся туземец. – Мне велели забрать и капитанов второго корабля. Неужели они отказываются посетить дом правителя?

– О нет, – поторопился успокоить его Баррутиа. – Мы с радостью приняли ваше приглашение, но существует дисциплина… Без приказа я не могу покинуть судно.

Мавр недоверчиво покачал головой, однако спорить не стал.

– Иногда матросы уплывают на берег, – попытался убедить его писарь, – за это их строго наказывают.

– Я возьму с собой господ Эспиносу и Элькано, – решил советник, боявшийся вернуться в город без испанцев.

– Сеньор капитан разгневается, – закачал головою Баррутиа.

– Что мне делать? – растерялся посол.

– Ждать, пока Хуан получит позволение выйти на берег, а фактор – приказ снабдить его подарками для сына властителя.

Мавр обернулся к толмачу, Пигафетта молчал.

– «Вы приплыли к нам на волнах, как горы»

(Коран, сур. 2),

– сказал мусульманин, – мы будем терпеливы, как они. Я прибуду за вами завтра… Или послезавтра. Пусть печаль наследника падет на ваши плечи, не даст вам покоя.

– Пусть сам приплывет на «Тринидад»! – воскликнул Антонио. – Он ведь не видел каравелл.

– Наследник покидает дворец только с властителем для охоты или праздников, – важно сообщил туземец, воздел руки к небу и пригласил в свидетели Пророка.

– Вам придется недолго ждать, – заверил Баррутиа. – Я ускорю дело. Посол откланялся, спустился в пирогу. Под бой барабанов и звон литавр она церемонно отчалила от флагмана, направилась в город по зеленовато-голубой поверхности залива, прогретой жарким солнцем. Перья на флагштоке развевались переливчатым хохолком попугая, от пекла нырнувшего в лужу и брюшком бороздившего воду.

Со стоявших неподалеку джонок послышались приветствия, шум и стук, будто били палками по дощатым бортам. Туземцы приветствовали старейшин. Мелкие лодки расступались перед пирогой, почтительно провожали глашатая воли Сирипады.

На берегу вождей ожидали слоны, предназначавшиеся для сына Карвальо и его сопровождавших. Украшенные цветами и богатыми уборами, огромные животные лениво махали ушами, тянулись к воде. В тени деревьев отдыхали обнаженные воины. Грязные серые тряпки прикрывали бедра, рядом с маврами лежало стальное оружие.

С лодок на мокром песке шла бойкая торговля рыбой, фруктами, украшениями из раковин и цветных камешков, амулетами, крабами, овощами – всеми богатствами Борнео и соседних островов.

Глава VII Разгром туземного флота

Напрасно во дворце властителя ждали гостей – они не прибыли и на следующий день. Пирога раджи вновь вернулась пустой, а тучный посланник, боялся взглянуть в глаза первому министру Сирипады, повторял одно слово – «арака». Недоверие к испанцам, подогреваемое рассказами владельцев джонок, знакомых с португальцами в южных морях, росло день ото дня. Матросы стали реже появляться на базаре, вести запрещенную Магелланом частную торговлю с подходившими к каравеллам альмади. Это тоже вызывало сомнения в миролюбивых планах христиан.

Обмен товарами продолжался. Трюмы кораблей наполнялись провиантом, освобождались от дешевых европейских побрякушек, битого стекла, заржавевшего железа. В пустовавших клетях поселились куры и гуси. Не знакомые с запретами Корана язычники привезли свиней. По вечерам из утробы корабля, как из Ноева ковчега, слышались голоса птиц и животных. Запахло навозом, тяжелым запахом овчарни.

Одно не удавалось морякам – найти замену привычному вару. Как ни старались конопатчики сварить из воска и смолы вязкую, прочную шпаклевку, пакля вываливалась из пазов, серые куски нового вещества плавились на солнце, вымывались из щелей морской водой. Каравеллы сочились старыми лоханями. Раздавались чавканье королевский насосов, шум выливавшейся за борт грязи.

Чем быстрее загружались трюмы и больше радовались баталеры с факторами, тем мрачнее становились кормчие, – отяжелевшие корабли теряли прочность.

Не лучше были дела и у плотников, знавших каждую подгнившую доску и не способных заменить их в гавани, где опасно разбирать оснастку мачт, затевать переборку корпусов, где волны и ливни грозят вытолкнуть суда на мелководье. Для ремонта требовалось прочное дерево, за которым надо идти в лес, тщательно выбирать, простукивать стволы, делать надрезы. Его пришлось бы тащить через весь город на берег, тянуть на тросах за лодками, поднимать на палубы. Такая работа потребовала бы усилий половины эскадры. Опустевшие корабли и люди в джунглях могли стать легкой добычей мусульман.

Долго раздумывали офицеры, как починить каравеллы, не перейти ли к язычникам в противоположную часть залива? Приплывавшие купцы рассказывали, будто их властитель был могущественен, как Сирипада, но менее тщеславен, доступен подданным. Он часто в сопровождении свиты появлялся в городе, вершил суд и расправу над преступниками. Князек звал испанцев к себе, обещал хороший прием. Ради союза с королем доном Карлосом против мавров, вечных своих противников, соглашался принять христианство. Моряки решили не вмешиваться в распри, остались на якорях. Время шло, корабли текли и гнили.

К концу месяца пришлось обратиться за помощью к радже, просить отыскать смолу, заготовить доски и дрова. Послов выбирать не пришлось – вспомнили о настойчивых приглашениях Сирипады. На берег для переговоров отправили с маленьким Хуаном старшего кормчего «Виктории», писаря флагмана, двух солдат.

Карвальо прогнал чернокожую любовницу, позвал сына. Хуан осторожно открыл дверь каюты, куда ему без стука запрещалось входить. Раньше здесь жил самый богатый и знаменитый адмирал, а теперь пребывает отец, пусть менее уважаемый, но пользующийся благами покойного героя. Мебель, стены, зеркала, распятие хранили память о кавалере ордена Сант-Яго, губернаторе южных морей, возвеличивали в глазах подростка отца.

Жуан сидел в кресле у окна в светлой рубахе, синих штанах и домашних туфлях. В тщательно прибранной каюте не сохранилось следов многодневной попойки, вызывавшей зависть и разговоры в кубрике – новом доме и новой семье парнишки. На столе, покрытом скатертью с вензелями Барбосы, в чашах лежали фрукты. Висевшие на стенах начищенные до блеска доспехи придавали комнате праздничный вид. На полках желтели латунью навигационные приборы, свернулись трубочками географические карты. В резном шкафчике со стеклянными дверками и прижимными планками горели на солнце хрустальные бокалы, чернело кованое серебро, сияли золоченые чаши. Кровать и сундуки покрыты изъеденным молью коричневым бархатом, сохранившим богатый, торжественный вид.

– Подойди ко мне, – сказал Жуан, протягивая к сыну руки. Мальчик бросился к отцу, вскарабкался на колени, прижался к волосатой груди. Золотой крестик колол глаз, но Хуан не хотел отнимать голову, слушал удары сердца отца, прерывистое дыхание. Карвальо прижал сына к себе, ощутил облегчение и радость, будто часть жизненной энергии через соприкосновение передалась ребенку. – Как тебе жилось на баке? – Жуан разглядывал мальчика.

– Хорошо, отец, – тот замер у него на груди.

– Тебя никто не обижал? – Карвальо почувствовал угрызения совести за то, что отослал сына в кубрик.

– Нет, – не поднимая головы, выдохнул парнишка.

– Ты уже большой, должен сам постигать морскую науку, – Жуан попытался успокоить свое щемящее чувство вины.

– Я знаю, – промолвил сын без обиды, смиренно, как принимают неизбежное зло.

– Чему тебя выучил святой отец? – поинтересовался капитан, стараясь уйти от неприятной темы.

– Многому… – нехотя пробормотал мальчик.

– Ты знаешь буквы?

– Да.

– Можешь написать свое имя?

Хуан поднял голову, и в раскосых темных глазах индейца-сына отец увидел грусть. Ему стало тяжело.

– Ты не хочешь ехать к властителю? Желаешь остаться на корабле?

– Нет, – замотал головою Хуан, рассыпая по плечам густые волосы.

– Почему ты боишься ножниц сеньора Бустаменте? – любуясь прядями, спросил отец.

– В волосах сила, – упрямо заявил юнга и гордо вскинул голову.

– Пусть будет по-твоему, – уступил Жуан, опасаясь поссориться по пустяку. – Ты мечтаешь покататься на слоне и встретиться с наследником?

– Мне наплевать на них и размазать по палубе, – отрезал парнишка.

– Тогда зачем стремишься на остров? – растерялся отец.

– Я ищу маму! – с вызовом ответил сын.

– О Боже, – вздохнул Жуан. – Когда ты поймешь, что здесь нет ее?

– Откуда ты знаешь? – зло воскликнул Хуан, отстраняясь от отца. – Говорят, ты продал ее в рабство?

– Кто тебе сказал? – опешил Карвальо. – На свете много злых людей, не верь им.

– Если это не так, почему не отпускаешь меня на землю? – юнга подозрительно глядел ему в глаза. – Ты знаешь, где мама?

– Да.

– Значит, ты продал ее?

– Нет, сынок. Она ушла от меня… От нас, – поправился Жуан. – Вернулась в племя, поднялась с ним в горы. Была война, индейцы резали друг друга… Мы не дождались возвращения мамы, уплыли из гавани.

– Она погибла?

– Не знаю. Когда второй раз я зашел в Землю Святого Креста, никто не знал, что случилось с племенем. Оно исчезло.

– Великий Бог взял их к себе, – решил Хуан, упорно сочетавший христианство с индейскими верованиями.

– Возможно, – не захотел спорить отец.

– Или перенес в другое место, – предположил мальчик.

– Опять ты за старое… – покачал головою Жуан.

– Я найду ее, – заупрямился сын.

– Ищи, – согласился отец. – Но обещай мне никуда не ходить без сеньора Баррутиа и ничего не делать без его совета!

– Ты сказал, что я уже взрослый, – надулся мальчик.

– На земле, как на корабле, существует дисциплина. – Жуан привлек сына к себе. – Ты – юнга Испанского королевского флота! Не забывай этого.

– Я помню, – Хуан обнял отца.

– Обещаешь?

– Да, – неохотно произнес парнишка.

– Поклянись на распятии!

– Лучше я поклянусь честью.

– Это надежнее?

– Конечно.

– Тогда давай…

Юнга слез с колен отца, встал перед креслом, приложил правую руку к сердцу, затем к бедру, где у офицеров болтались короткие клинки, и важно изрек, подражая штурману Пунсоролю:

– Клянусь!

Жуан с трудом удержался от смеха и, чтобы выглядеть серьезным, прикрыл ладонью растянувшиеся губы.

– Молодец, – похвалил он сына. – Теперь я спокоен. Эрнандесу поручено охранять тебя, можешь надеяться на него, он не подведет. А вот это тебе… – протянул Хуану расшитый шелком кошелек. – Спрячь хорошо!

– Зачем? – удивился Хуан.

– За одну монетку любая лодка доставит тебя на каравеллы, – пояснил капитан. – Если почувствуешь опасность, немедленно тайком возвращайся назад.

– А как же сеньор Баррутиа и Эрнандес? – не понял мальчик.

– Дела взрослых тебя не касаются, – жестко предупредил отец. – Они получат особые указания.

– Приказываешь бросить их? – вспыхнул юнга.

– Да, – холодно подтвердил Карвальо. – Мы должны избежать неожиданного столкновения с маврами, подготовиться к нему. Ты предупредишь нас о замыслах островитян.

– Это нечестно по отношению к друзьям, – возразил Хуан. – Раньше ты учил меня иному.

– Туземцы обнаружат бегство взрослых людей, а твое исчезновение может оказаться незамеченным.

– Это предательство! – упорствовал парнишка.

– Это приказ. Приказ капитана! Нет более важной задачи, чем спасение кораблей. Ты понял меня?

Мальчик кивнул.

– Никому не говори о нашем разговоре и не показывай деньги.

– Ты дашь мне оружие? – воинственно спросил Хуан.

– Тебе не придется воевать, – улыбнулся Жуан, – но будь осторожным! Желаю тебе хорошо развлечься в городе и скорее вернуться на «Тринидад»!

Он наклонился к сыну, обнял и поцеловал. Засмущавшийся парнишка вырвался из рук, отступил к двери.

– «Дерзким помогает счастье!» – Жуан сжал худую руку в кулак, поднял для прощания к плечу.

– «Аудентес фортуна джуват!» – по-латыни четко повторил сын.

Без блеска и шума посланцы Карвальо прибыли на берег, где их арестовали, превратили в почетных заложников. Моряков во второй раз доставили в дом правителя. Там их обильно поили и кормили, развлекали, обещали устроить свидание с властителем. Сирипада забыл о желании познакомить наследника с Хуаном, откладывал встречу, держал испанцев взаперти, запретил без охраны выходить в город.

По ночам крики птиц вызывали страх и тоску. В спальне горели толстые восковые свечи, сжигали жирных мотыльков и мелких мошек. Темнокожие воины снимали нагар, безмолвно застывали со скрещенными на груди руками, стерегли покой гостей или их самих, чтобы не нырнули в глубокую темень, не сбежали на корабли. Запах араки и воска смешивался с ароматом цветов, проникавшим через раскрытые окна, занавешенные тонкими драпировками. Во дворе пылали костры, слышались разговоры воинов.

Тягостно было на душе моряков. Хотя внешне прием мало отличался от прежнего, вино не заглушало чувства страха и неприятного ожидания. Раньше тоже стояли прислужники живыми изваяниями, потрескивали дрова у забора, кипели котлы, раздавался смех. Но теперь старый правитель реже заходил к гостям, меньше улыбался, не вспоминал о намерении выдать дочь за Баррутиа.

Шли дни. Фортуна не желала поворачиваться к испанцам лицом, виляла задом, как туземная девка в каюте Карвальо.

Утро понедельника, 29 июля, выдалось ясным. Застилавшая берега мутная дымка испарилась вместе с росою, умывшей палубы. Во всю ширь горизонта заблестело голубое море, запертое с трех сторон узкой полосой земли, залитой зеленой волной леса. Из нее на тоненьких серых ножках, словно недозрелые одуванчики под весенним солнцем, торчали головы пальм. С четвертой стороны залив уходил в океан, где сохранившее пламя восхода небо отделялось белой полосой от хляби морской. Оттуда тянуло свежим ветром, надвигались широкие невысокие валы с пенными гребешками. Они приближались к берегу, согревались золотистыми лучами, теряли силу и таяли. Огороженная полукольцом золотого песка, акватория безмятежно дремала под синим одеялом, испещренным светлыми неровными стежками, чуть колыхавшимся в такт движениям и вздохам оживающей массы.

Омытый ливнем простор искрился, раздвинулся вширь, захватил невидимую накануне даль, скрывавшуюся за пеленой тумана. Там удивленные испанцы обнаружили множество лодок, наполовину загородивших выход из бухты. Они то ли сидели на якорях, то ли шли на эскадру со стороны океана. Воздушное марево колебало очертания джонок, искажало дистанцию, истинное положение и характер движения предметов.

Дозорные с марсов забили тревогу, перепугали вахтенных офицеров, подняли на ноги хмельного командующего.

Карвальо вышел на палубу в рубашке поверх штанов и в домашних туфлях. Растолкал пинками дремавших под парусиной моряков, пробился на бак, где Альбо и Панкальдо внимательно разглядывали джонки. Капитан кивнул офицерам, встал у перил. Они долго наблюдали за лодками, то приближавшимися, то удалявшимися от кораблей.

Разбуженные новостью матросы лезли на нос флагмана, обменивались впечатлениями.

– Ничего не пойму, – промолвил Альбо, выражая общее мнение офицеров, – нас заперли в ловушку, или мавры выходят из гавани?

– Может, возвращаются? – предположил Пунсороль, протирая уставшие глаза. – Ты как думаешь?

Жуан молчал.

– Педро, – Альбо позвал юнгу, – подойди к нам!

Из толпы выбрался худой шестнадцатилетний моряк, выросший из старого костюма.

– Ты моложе нас, глазастее, – сказал юноше Франсиско, – слазь на мачту, погляди, что оттуда видно?

– Там Леон… – заупрямился парень, не желая карабкаться по вантам.

– Вдвоем лучше видно! – оборвал штурман.

– Я мигом, – понял угрозу Педро и неторопливо отправился выполнять приказание.

– Кажется, идут на нас, – Карвальо опустил руку от глаз. – Странно… Я ждал мавров с берега.

– Если бы они приближались, то стали бы крупнее, – заметил из толпы Ганс Варг.

– Вероятно, ждут на месте, – согласился Альбо.

– Странно… – повторил командир, покусывая обглоданные пальцы. – Чего им там делать?

– Ловят рыбу, – пошутили на палубе.

– Слишком далеко, – не понял матроса Пунсороль.

– Готовятся к шторму, испугались волн, – подсказали в толпе.

– Такую чушь придумает только солдат, – ответили ему. – Погляди вокруг, где ты видишь признаки бури?

– Не видать, – пробубнил стражник.

– Раньше мавры бросали якоря рядом с городом, – вспомнил Пунсороль. – Наверное, испугались нас?

– Ха-ха! – захохотали люди. – Уж не писарь ли запугал правителя? У него пушка большая – давно не палила!

– Не нравится мне это, – покачал головой Альбо. – Мавры выиграли ветер, придется уходить через них.

– Не говори глупостей! – раздраженно оборвал Жуан. – Там остался Хуан… – он судорожно дернул головой в сторону берега.

– Теперь у них есть наши заложники, – с упреком произнес канонир.

– Кто бы мог знать… – раздалось из толпы.

– Говорят, Элькано вернулся.

– Кто говорит? – встрепенулся капитан.

– Ночью никто не подходил, – доложил Пунсороль. – Врет дурак, не слушай глупостей.

– И все-таки плывут… – решили на палубе.

– Слишком медленно.

– Они без парусов дрейфуют на нас.

– Господи, неужели опять измена?

– Глаза протри, дурень!

– «Пресвятая Дева, моли Господа и Сына Твоего избавить нас от злодейства врагов. Как стену прибежища стяжаем и душ совершенное спасение, просвещением твоим возрадуемся. Владычица Отроковица, спаси нас ныне от бед и страстей!» – промолвил отец Антоний.

– Господь не допустит нашей гибели, – успокоил канонир.

– Точно, дрейфуют по ветру, – подтвердили в толпе.

– Со страху и орех покажется мельничным жерновом! – усмехнулись матросы. – Мавры каждый день останавливались рядом с нами, чего вы испугались? Мало ли у них своих дел? Может, воюют с соседями?

– Ближе нас нет соседей. К язычникам пошли бы другой стороной.

– А вдруг там мели?

– Прежде не замечал.

– Знаем, куда смотрел…

На палубе засмеялись.

– Вижу у берега много лодок, – пропел с марса юнга.

Все невольно обернулись назад.

Горохом застучали босые ноги – команда пересыпалась на корму. Пыхтя и шумно дыша, моряки обменивались замечаниями. Последними явились офицеры, раздвинули толпу, подошли к поручням.

– Готовятся к отплытию! – добавил из «вороньего гнезда» Педро.

– Сколько их? – спросил Карвальо.

– Много, очень много…

– Сто, двести, триста?

– Около того.

– Около… – передразнил Карвальо, зло глядя вокруг.

– Нас предали, – удовлетворенно заявил знакомый голос.

– Теперь понятно, что они задумали, – сказал капитан, щуря глаза и всматриваясь вдаль. – Хотят зажать в тиски. Не выйдет!

– Будем уходить? – осведомился Альбо.

– Вели сниматься с якорей!

– Как же Элькано и Баррутия? – заколебался Панкальдо. – Там твой сын!

– Мертвыми мы не поможем им! – Карвальо загорелся воинственной веселостью. – Эй, бездельники, – закричал толпе, выпячивая грудь, – засиделись… отъели рожи… По местам, канальи, приготовиться к драке!

Вмиг палуба пришла в движение. Послышались возгласы офицеров и боцманов, вахтенные команды выстроились по бортам. Заскрипели лебедки, поднимавшие из воды якоря, натянулись толстые канаты. Корабль вздрогнул, закачался, ожил. Матросы побежали по вантам спускать паруса, распутывать оплетенные веревками выцветшие на солнце полотнища.

– Помоги, святой Иаков, покровитель Испании, одолеть врагов! – взывал с палубы францисканец, крестившийся на раздутые хоругвями крылья со святыми символами, побуревшими, как кровь. – Заступись, Отроковица…

– Команде левого борта… Команде правого борта… – гремел голос Альбо.

– Веселей, ребята, веселей! – подбадривал капитан.

– Мавры строятся в три колонны! – сообщил с марса юнга, заразившийся авралом, желанием постоять за себя, за веру христианскую, как предки в Реконкисте на материке.

– Сеньор Альбо, якорь заело… Может, бросим?

– Я тебе брошу! – погрозил штурман.

– Тяни, – раз! Тяни, – два! – матросы затеяли привычный отсчет.

– Гонсало, ты слышишь меня? – перевалился за борт Карвальо. На «Виктории» заметили приготовления флагмана, начали спешно сниматься с якорей. На капитанском мостике с боцманом Мигелем Родосом стоял Эспиноса.

– Следую за тобой! – прокричал альгвасил.

– Уходи в море! Уходи! – замахал руками Жуан. – Не жди меня! Бухнуло глухо в трюме, задрожали борта, канониры откинули порты орудийных люков. Запахло дымом фитилей, зачадили угли. Зазвенело железо, застучали булыжники, приготовленные для пушек. Корабль разворачивался по ветру.

– Не идет, – послышался голос матроса, пытавшегося поднять кормовой якорь. – Зацепился за грунт.

– Мавры тремя колоннами двинулись на эскадру, – доложил с мачты Педро. – У них сотня пирог и столько же боевых тунгули[3].

– Что делают джонки в море? – капитан обернулся к выходу из гавани, прикрыл глаза от слепящего солнца.

– Стоят на месте, – определил юнга.

– Сеньор Альбо, якорь не идет!

– Обруби его! – велел Карвальо.

– Жалко, – усомнился штурман.

– Обруби, а не то упустим время – и все потеряем!

Застучали топоры, взвизгнула освободившаяся от тяжести лебедка. Корабль понесло навстречу пирогам, рулевые быстро привели его к ветру. Вздулись паруса, наполнились силой. Зажурчала вода за бортом.

– Дьявола вам в глотку! – яростно заорал Жуан, рукою показывая туземцам член. – Чтоб вы подавились, нехристи!

– Лево руля, – громко скомандовал Альбо, чтобы вся команда услышала и успокоилась, узнав, что благополучно снялись с якорей.

– Нет, Франсиско, – задержал кормчего Карвальо, – мы пойдем туда! – он показал в сторону покачивавшихся на волнах джонок.

– Это безумие! – запротестовал штурман. – Надо уходить в море!

– Мы разгромим мавров, возьмем заложников.

– Нам не успеть…

– Подумай о наших людях на берегу!

– Их нет в живых, иначе бы они вернулись.

– Ты боишься, Франсиско?

– Я действую так, как ты на Себу.

– Там мой сын!

– Прости, Жуан, но я не могу иначе… Посмотри, «Виктория» устремилась в океан!

– Поворачивай к джонкам! – приказал капитан, хватая штурмана за грудь.

– Ты не имеешь права действовать по собственному усмотрению, тебя избрали представители кораблей!

– Здесь я – капитан, а ты – мой помощник! – яростно кричал Жуан, прижимая его к борту. – Если не хочешь драться, убирайся на палубу молиться с монахом!

– «О, святой Иона, переживший кораблекрушение, избежавший смерти в чреве кита, укрепи нас силою, заостри мечи мужеством…»– неслось от грот-мачты, где стоял на коленях Антоний.

– Он тоже сражается… – Альбо оттолкнул Карвальо. – С его молитвами люди пойдут на смерть!

– «Весь мир вопиет к тебе, блаженный Николае, скорый в бедах заступник, яко много во едином часе по земле путешествующим и по морю плавающим, предваряя способствуешь, купно всех от злых сохраняя, вопиющих к Богу: Аллилуйя!»

– Измени курс! – сказал Жуан. – Мы обойдем «Викторию», первыми врежемся в джонки.

– Хорошо, – сдался офицер, – но твое самоуправство – в последний раз!

Флагман плавно развернулся, направился к черневшим на зеркале воды джонкам, увлек «Викторию» за собой. Эспиноса угадал желание Карвальо, просигналил согласие вступить в сражение. Дистанция между флотилией пирог и каравеллами быстро увеличивалась; плясавшие на горизонте точки росли, приобретали очертания джонок. Они покачивались на волнении, словно полузатопленные стволы деревьев с голыми обломанными сучьями, тянувшимися к пожелтевшему, сжавшемуся в комочек, солнцу. Становилось жарко.

На кораблях шла торопливая подготовка к бою. Канониры заряжали пушки картечью, солдаты надевали доспехи, юнги вынимали из трюмов абордажные крючья.

Скрипели мачты, подсохшие на приколе, отвыкшие от парусов. Дребезжали приборы в нактоузах, вынутые из гнезд и брошенные как попало. Поскуливали блоки в лебедках, поднимавших на палубы бочонки с порохом. Громыхали доски настила под тяжелым грузом. Бряцало оружие, складываемое у бортов. Стучали молотки, расклинивавшие пушки. Позванивал колокол, забытый вахтенными, не успевшими подвязать раскачивающийся чугунный язык. Хлопали вымпела, путались в снастях, рвались назад к уходящему берегу. Над шумом и гамом раздавались команды, голоса дозорных с марсов, хриплые выдохи десятков моряков, тянувших под счет боцманов канаты.

– Я знал, что мы уйдем от них, – Карвальо показал рукою на отставшие пироги. – Мавры не отважатся выйти на открытую воду. Они потеряют главное преимущество – маневренность. Волны раскидают их, перевернут.

– У туземцев есть балангейсы, – напомнил Альбо. – Гребцы быстро вычерпывают воду из корпусов, а воины стреляют из луков.

– Педро заметил бы крупные суда, – возразил Жуан. – Я думаю, они собрали их вон там, где гуще торчат мачты джонок. – Мы ударим в средину, разметаем их, не дадим опомниться и перестроиться. Все сделаем за один проход, чтобы не разворачивать корабли, не топтаться на месте.

– Прикажешь приспустить паруса? – штурман изучал вражескую флотилию.

– Обязательно. Поступим по правилам морских сражений, будто перед нами эскадра Мануэла. Бомбить, топить, брать на абордаж…

– Кажется, они не намерены драться, – разглядывал голые мачты Альбо. – Похоже, стоят на якорях.

– Тем хуже для них, не разбегутся в стороны!

– Я бы на их месте ожидал противника, они же беспечно теряют время, а ведь заметили каравеллы!

– Вероятно, произошла путаница, – предположил Карвальо. – Пироги раньше условленного сигнала пошли в атаку, или на джонках проспали. Впрочем, какая нам разница… – махнул он рукой.

– Не наделай глупостей! – предостерег кормчий.

– Ты о чем? – не понял Жуан.

– Вдруг они вернулись из плавания и не знают об отчаливших от берега пирогах?

– Нельзя верить маврам, – упрямо замотал головой капитан.

– Я согласен с тобой, но уж слишком они спокойны.

– Туземцы уверены в своей силе, вот и не торопятся. Мы опередим их… – Карвальо хищно вцепился в поручни. – Педро, что видно на лодках? – крикнул юнге.

– Засуетились, сеньор капитан, – ответил дозорный.

– Ага, спохватились! – обрадовался Жуан. – Готовятся к бою?

– Не понять.

– Сейчас мы им покажем Армагеддон! – пообещал Карвальо островитянам. – Запомнят они меня!

Джонки стремительно приближались. С высоких палуб каравелл были видны крохотные обнаженные фигурки, пытавшиеся в спешке снять суда с якорей, расправить жесткие крылатые паруса. Джонки сталкивались друг с другом, цеплялись ветрилами, теряли управление, дрейфовали, врезались в борта соседних лодок. Трещала обшивка, крошилась дранка парусов, лопались канаты. Люди падали в воду, кричали, махали руками.

Флагман приспустил паруса, ворвался в гущу лодок. Подмял под себя одну, отбросил форштевнем другую, уперся в третью, наиболее крупную и богато украшенную. В сумятице наугад ударили с обоих бортов картечью пушки. Их поддержали с поручней фальконеты. Раздались беспорядочные выстрелы мушкетов и аркебуз. На отчаянно барахтавшихся в воде мавров посыпались стрелы арбалетчиков. Засвистели дротики.

– Вперед, на абордаж! – вопил Карвальо, размахивавший коротким мечом. – Леон, веди солдат на джонку, захвати капитана! Канониры, поддайте жару чтоб нехристи почувствовали огонь Преисподней! А ты, – пнул стоявшего моряка, – громче ори, чтобы от страха у туземцев подгибались ноги!

Не успела стихнуть первая волна стычки, как неподалеку в перепуганную флотилию с грохотом врезалась «Виктория». Это вызвало дикий прилив отваги. Не дожидаясь офицеров, солдаты кинулись грабить джонки. Трупы голых воинов с распоротыми животами летели за борт. Латники резали пытавшихся сопротивляться, рубили мечами все, что попадалось под руку: канаты, паруса, сосуды с водой, подвернувшихся овец, кур, крошили барабаны, били в литавры. Канониры перезарядили орудия, но не палили в гущу побоища, так как кругом дрались испанцы. Вахтенные матросы покинули Альбо, попрыгали на джонки.

Крайние лодки опомнились от страха и заметили, что им не грозит опасность. Они стали покидать флотилию, уходить к берегу, разбегаться в стороны, выбрасываться на отмели. Оттуда туземцы наблюдали за гибелью друзей, не выказывали намерений помочь им, готовились сдаться, если христиане высадят десант. Солдатам было не до них.

Добыча с четырех пленных лодок оказалась такой большой, что не представлялось возможным забрать ее полностью на корабли. Свыше сотни мавров побросали оружие, сдались в плен. На палубу флагмана привели с веревкой на шее молодого командующего флотилии – стройного сильного мавра лет тридцати в запачканной кровью богатой шелковой одежде. Не дожидаясь погони, каравеллы ушли на открытую воду. На привязи болталась захваченная и поруганная джонка адмирала.

Глава VIII Просчет Карвальо

«Пресветлый отче, святой Николае, любовью твоею побеждаем и вопием к тебе: радуйся, образ агнцев и пастырей; радуйся, святое чистилище; радуйся, святыни светлое жилище. Радуйся, всесветлый и вселюбимый светильник; радуйся, златозарный и непорочный свет. Радуйся, достойный ангелов собеседник; радуйся, наставник добрых людей. Радуйся, благочестивое правило веры; радуйся образ духовной кротости. Радуйся, укротивший бурю на море и воскресивший мертвого матроса. Радуйся, яко тобою от страстей телесных избавляемся; радуйся, яко тобою сладостей духовных исполняемся. Радуйся, Николай, великий Чудотворец»,

– читал благодарственную молитву Антоний.

Разгоряченный схваткой, с окровавленным мечом в руках, Карвальо принимал поздравления. Вокруг него собрались офицеры, чиновники Торговой палаты, боцманы. Внизу на палубе хвастались подвигами солдаты и матросы, канониры с завистью глядели на добычу героев.

Высокое солнце разогнало лазурь, обесцветило небо. Корабли без парусов покачивались на якорях у входа в бухту. Вдали виднелся серо-зеленый размытый берег, вобравший в себя враждебный город, пауком вросший в залив. Пахло въедливой орудийной гарью, кровью, фруктами. Груды ананасов, апельсинов, фиников, бананов валялись у мачт внутри кнехтовых ограждений. В трюме стонали пленные.

– Мавры сюда не сунутся, – петушился Карвальо. – Переждем здесь опасность и на закате вернемся в гавань. К тому времени до султана дойдет слух о нашей победе, он станет вежливее, – Жуан довольно улыбнулся, предвкушая унижения послов.

– Надо скорее обменять пленных, – посоветовал не принимавший участия в стычке Альбо. – Мы не прокормим их, есть раненые.

– Давайте отошлем рабов на джонке к Сирипаде? – предложил Панкальдо. – Пусть расскажут о мощи кораблей, привезут выкуп за товарищей.

– Успеем… – отмахнулся Жуан. – Вели не давать маврам пищи. За сутки не помрут. Коли царек не выкупит, утопим за бортом.

– Побойся Бога, Жуан, – возразил Альбо. – Не бери греха на душу!

– Не волнуйся за меня – замолю. Не христиане же!

– А капитан у них молодец! Ох, как дрался! – восхищался пленным Панкальдо. – Я уж думал, придется застрелить красу флота, – и он звонко засмеялся. – Надо позвать его сюда.

– Хорошая мысль, – похвалил Альбо. – Узнаем замыслы раджи.

– Устал я… – заартачился капитан, – жарко тут.

– За него дадут много золота, – мечтательно произнес фактор, жадный до денег маленький пожилой человек.

– Тебе не достанется, – усмехнулся Панкальдо. – Это моя добыча. Не так ли, Жуан?

– У тебя не отнимают его, – посерьезнел капитан. – Получишь положенную долю. Кликните Пигафетту без него мавра не поймем!

– Верно, – поддержал Панкальдо, – разыщите толмача.

– Эй, Антонио, – закричал боцман, – приведи пленного капитана!

– Его здесь нет, – ответили с палубы. – Он отдыхает в кубрике.

– Пошли за ним! Пусть разыщет мавра!

– Чего его искать? Он заперт вместе со всеми.

– Не болтай! – разозлился боцман. – Исполняй волю капитана!

– Вот еще… Я тоже устал.

– Сходи сам, – попоросил Альбо, – быстрее будет.

– Обнаглели сволочи! – выругался боцман. – Выдрать бы плеткой кого-нибудь… Помнишь, как Барбоса порол Сибулету?

– Строгий был капитан, – похвалил Панкальдо покойного Дуарте.

Летописца нашли в кубрике за просмотром дневника. В углу на сундуке он свинцовым карандашом старательно делал пометки в толстой тетради, описывал утренние события. Антонио с радостью согласился помочь допросить мавра.

Адмирал лежал в трюме на грязной циновке рядом с вонючей клетью, разглядывал петуха, обреченного топтать кур в неволе. Свита повелителя уныло сидела рядом, упершись спинами в чаны с протухшей водой. Неподалеку у ясель стонали изувеченные воины. Тусклый свет пробивался через решетку вентиляционного люка. С палубы слышались радостные крики подвыпившей команды, падали слова молитвы францисканца:

«Яко первомученик Стефан молил об убивающих его, так и мы припадаючи просим Тебя, Господи, простить ненавидящих и обижающих нас, пусть никому из-за нас не погибнуть, всем спастись Твоею благодатью, Боже всещедрый».

Моряки растолкали пленных, загородивших проход к адмиралу, вывели его под руки на дек корабля. В помятом и грязном одеянии мавр выглядел величественным. Он высоко поднял голову, презрительно сжал толстые губы, без страха смотрел на офицеров.

– Кто ты? – развалясь в кресле, спросил Карвальо. Туземец поправил съехавшую на бок чалму, убрал руки за спину и безмолвно поглядел поверх голов испанцев на тоненькую ниточку берега. – Как тебя зовут? – мягче сказал капитан, сраженный его смелостью. – Почему вы надумали напасть на нас?

Адмирал опустил глаза, повернул голову к солнцу, зажмурился.

– Не желаешь разговаривать со мной? – рассердился Карвальо.

– Надо вздернуть его за ноги на рее, – обиженно проворчал фактор из-за спины капитана.

– В последний раз спрашиваю, – угрожающе произнес Жуан, – будешь говорить?

Пленный не пошевелился.

– Антонио, ему случайно не отрезали язык? – удивился Карвальо. Летописец пожал плечами.

– Есть у него язык, – сообщил стражник. – Кричит на слуг не хуже девки.

– Тогда я велю тебя казнить! – вспыхнул гневом капитан. Адмирал открыл глаза, тяжелым взором уперся в него.

– Я прикажу, я… – не выдержал взгляда Жуан. – Я придумаю такое…

– Не тронь его, – заступился Альбо. – Он все равно ничего не скажет. Вели привести начальников.

– Черт с ним! Пусть молчит, – поддержал Панкальдо, опасаясь, как бы не лишиться богатого выкупа. – Не каждый на его месте сохранит гордость и честь, – пожалел он невозмутимого мавра.

– Хватит, заступники! – оборвал Карвальо. – Сам решу, как с ним поступить.

Он откинулся на спинку кресла и задумался. По лицу Жуана было видно, что он тоже не хочет смерти мавра и обеспокоен тем, как выкрутиться из неловкого положения.

– Сколько пленных сидит в трюме? – Альбо пришел ему на помощь.

– Много, – доложил стражник, – я не считал.

– Шумят?

– Испугались, притихли… – солдат почесал густую бороду.

– Капитаны есть среди них?

– Двое хорошо одеты.

– Приведи их! А этого, – штурман кивнул на адмирала, – капитан успеет повесить.

Стражник посмотрел на Карвальо.

– Да, я успею вздернуть его на рее, – неожиданно согласился Жуан, – а пока допросим подчиненных.

Помощники мавра оказались разговорчивыми. Они беспрестанно кланялись, выражали знаками почтение.

– Кто это? – важно осведомился командующий, показывая на адмирала.

– Сын властителя острова Лусон, – согнул спину перед своим повелителем невысокий придворный с царапиной на лице, – верховный начальник флота властителя Брунея. Он великий флотоводец, ему нет равного на островах!

– Я в этом не сомневался, – ухмыльнулся Жуан. – Он сам хотел напасть на нас, или Сирипада велел ему?

Мавры переглянулись, военачальник смущенно промолвил:

– Это вы налетели на джонки. Мы приплыли с острова Лаоэ (Лаут), где подавили мятеж и разрушили город за то, что жители отказались повиноваться властителю Брунея, встали на сторону правителя Малой Явы. Наши джонки ночью вернулись в гавань, но боялись наскочить на мели, ждали утра.

– Ты лжешь! – Карвальо вскочил с кресла.

– Нет, мудрейший правитель христиан, он говорит правду! – замахал руками второй пленный. – Посуди сам: если бы мы хотели напасть на вас, то сделали бы это в темноте, когда воины спят и не готовы к сражению.

– Вы придумали это в трюме и договорились морочить мне голову! – наступал на них Жуан.

– Мы знаем, что у тебя мир с властителем, – на коленях оправдывались мавры.

Карвальо схватил за бороду поцарапанного пленного.

– Зачем в нашу сторону направлялись сотни вооруженных пирог?

– Я не знаю, повелитель, – испугался военачальник.

– Мы не слышали о них, не видели лодок, – торопливо объяснял второй.

– Наверное, это шло подкрепление, которое мы ожидали несколько дней назад, – вспомнил первый.

– Они чуть не накинулись на нас, – заявил Жуан, отпуская туземца. – Я не верю вам. Вас будут пытать, пока не сознаетесь в злых умыслах.

– Помилуй нас, повелитель! – завопил военачальник, униженно ползая на коленях у ног Карвальо.

– Пощади нас! – взмолился второй.

– Нет, – наслаждаясь зрелищем, замотал головою Жуан. – Я добьюсь признания. Вы понюхаете угольков!

– Не тронь их! – выступил вперед адмирал. – Ты первым нарушил мир и ответишь за это.

– Ага, заговорил! – обрадовался португалец. – Ты, конечно, ничего не знал о пирогах?

– Они могли выступить против язычников.

– А против нас могли? – издевался капитан.

– Да.

– Похоже, они говорят правду, – заметил Альбо.

– Он сознался! – Жуан показал рукой на адмирала.

– В чем?

– В том, что лодки могли напасть на нас.

– Но не сделали этого ни ночью, ни утром. Адмирал не отвечает за пироги. Они шли на язычников.

– Мы совершили большую глупость, – пожалел о случившемся Панкальдо.

– Что делать? – растерялся Жуан. – Отпустить их?

– Нет, но и не пытать, – решил Альбо.

Карвальо с досады пнул валявшегося у ног военачальника, вернулся в кресло.

– Санчо, уведи мавров, – устало велел он солдату, стараясь не глядеть в сторону адмирала.

Заканчивался тяжелый напряженный день. Растратив жару, солнце опускалось в океан. Волны чередою бежали в бухту, куда с криком проносились птицы. Легкий ветерок путался в снастях, полоскал концы неприбранных парусов.

Приподнятое воинственное настроение прошло, уступило место апатии и вялости. Никто не гнался за испанцами, не штурмовал каравеллы, не требовал вернуть пленных, не предлагал выкупа. Тишина и одиночество вокруг, словно в городе забыли о них, будто ничего не произошло.

Как часто после похмелья наступает раскаяние, так на Карвальо навалилось уныние. Он заперся в каюте, просил Спасителя даровать прощение, вызволить Хуана из беды.

«Владыка Человеколюбец, неужели сей одр будет мне гробом?

– вторил Жуан молитве Иоанна Дамаскина. —

Боюсь Твоего суда и бесконечных мук, но не перестаю творить злое. Гневлю Тебя, Бога моего, Пречистую Матерь, Небесные силы, святого Ангела, хранителя моего. Всем не достоин человеколюбия Твоего, заслужил осуждения и муки. Но спаси меня. Если спасешь праведника, разве в том величие? Если помилуешь чистого, разве это дивно, достойно Твоей милости? Удиви народ щедростью ко мне, грешному; яви в сем человеколюбие. Да не одолеет моя злоба Твоей невысказанной благости и милосердия…»

Много гадости скопилось в душе капитана, надолго растянулась молитва. Альбо открывал дверь, чтобы спросить разрешения войти в бухту, но каждый раз возвращался на палубу без ответа, довольный переменой, произошедшей с командующим.

Поздно вечером на закате, полыхавшем над океаном, корабли воровски пробрались в гавань и заякорились там, где утром стояли джонки. Из города были видны кровавые паруса каравелл-призраков, вернувшихся на место побоища. Когда совсем стемнело и мир скрылся от глаз, к флагману осторожно причалила пирога. Дозорные без шума доложили о ней изнуренному капитану, провели в каюту худого старика в перстнях, с дорогим кинжалом на поясе.

Поклонившись и сложив руки перед собой, посланник тонким голоском пытался объяснить цель приезда. Следовало разбудить толмача, да внутренним чутьем Карвальо понял, что привезли выкуп за пленных. В душе моряка от пролитых слез возникло желание отпустить всех с Богом, не взяв ни монеты, и тем хоть немного искупить вину. Жуан слушал мавра, не понимал слов, но знал все, что он говорил. Пока тот просил, в сердце капитана боролись сомнения. Старик закончил, а португалец не решил главного.

– Ты наполнишь вазу до краев, – неожиданно для себя промолвил Жуан, показывая на приобретенный фарфор.

Он взял ее в руки, провел линию выше горлышка. Карвальо почувствовал тяжесть внутри себя, словно что-то тянуло вниз. Ему почудилось, будто туземец заговорит по-испански, осудит его. Гость молчал, раздумывал над предложением.

– Вот так… – повторил Жуан, передавая вазу старику и показывая линию.

Тот бережно взял фарфор, поставил на стол, покачал головой, отмерил половину.

Торг начался. Карвальо с облегчением вздохнул. Он поступал, как предписывали правила. На смену угрызениям совести пришли купеческий азарт, желание сохранить сделку в тайне.

– Голова сына властителя Лусона пополам не делится, – возразил Жуан, знаками показывая на себе.

Посланник очеркнул пальцем выше.

– Слуг повесить? – спросил капитан, изображая веревку. – Или ты хочешь, чтобы я за каждого воина запросил по монете? Тогда получится две вазы.

Мавр задумался, вновь провел линию на том же месте, раскрыл кулаки, кивнул на меч Жуана.

– Такого добра у меня хватает. Давай полную чашу или… – он указал на дверь.

Старик проследил взглядом, куда его посылают, понял, что спорить бесполезно, потребовал джонку в придачу.

– Лодку получишь бесплатно, – великодушно заявил Жуан, довольный результатами сделки.

Посланник ушел, а Карвальо ощутил радость и страх перед новым грехом. Он поглядел на распятие, на оплывшие воском молельные свечи, на черный переплет Библии, погладил рукою скатерть, тяжело вздохнул.

– Слаб я душою, – сказал в оправдание Господу. – Но ведь они грозятся разграбить Твой гроб!

Христос не ответил. Жуану стало легче. «Замолю этот грех, – подумал он, натолкнулся взглядом на вазу и усомнился: – Не продешевил ли я? Да, но это зачтется мне в добрые дела».

Старик вернулся с фарфоровым сосудом, похожим формой на вазу капитана, но чуть меньшего размера, до краев наполненным золотыми монетами.

– Э нет, – замотал головою Жуан, – ты не надуешь меня!

Мавр поставил сосуд рядом с вазой, раскрыл пальцы, подсчитал, сколько он стоит, и сообщил, что включает его в счет выкупа.

– Забирай своих вонючих солдат с лягушкой-капитаном. Бог мне судья! – согласился Карвальо.

Утром с океана на каравеллы наползли редкие облака тумана. Они стлались над водой, окутывали корабли до фор-салингов и, не дотянувшись до вымпелов, двигались к берегу, смешивались, таяли по дороге. Между ними, как посреди клубов дыма, возникали чистые открытые поля с притихшей водой и желтизною отмелей. Прохладный сырой воздух крался по палубам, загонял под тряпки моряков, проникал через люки в трюм, вытеснял прогретую теплую гниль. Пушки, камни, ядра омылись обильной росой. Стекла офицерских кают помутнели, покрылись испариной.