Фейсбук -январь-июнь 2014

Как полагается, помимо хризантем на наш гроб было брошено некоторое количество камней и огрызков. Это хорошо, это нормально. Вовремя брошенная какашка, безусловно, освежает поминки. Но я буду не я, если не выдам еженедельную медаль типа "Хамло I степени" тому, кто, написав свой снисходительный комментарий, походу оскорбил наших дорогих гостей.

Комментатор пишет: "Плохо, что закрыли. Но с другой стороны... Вот имена последних гостей программы: Мэй, Смолярова, Плунгян (Надежда, а не Владимир), Шемякин (Джон, а не Михаил), Вахтин, Сурат, Венгеров (Алексей, а не Максим), Идлис, Шаронов, Ланге, Воскобойников, Горячева.... Из этих имен было немедленно опознано мною только одно: Сурат, - а я, объективно говоря, зритель все же несколько выше среднестатистического."

Другими словами, наши гости виноваты в том, что они не на слуху и не на виду у комментатора. Что их еще не звали. Что они в первый раз. О чем они рассказывали, что в них было интересного и замечательного, чем они уникальны - да какая на хрен разница. Он их НЕ ЗНАЕТ. И узнать, очевидно не хочет. Объективно-то говоря.

То есть этот - отныне - медалист хочет только всё уже использованное. Подержанную жену, на которой все уже не раз женились? Постельное белье третьего созыва? Съеденную кем-то еду?

"Несколько выше среднестатистического". Расступись, толпа. Идет человек с медалью.

***

Старикан Товиевич тоже отметился по поводу нашего закрытия.

Интересно было узнать о его психосексуальных установках.

Наши нападения на несчастных "идеологических противников, а особенно противниц" его, гляди-ко, возбуждали: подобные зрелища, признается он, "всегда притягивают своей особой изощрённостью и жестокостью".

А, напротив, "привычка закатывать глаза и носить бесформенные одежды сильно меня раздражали", - пишет он.

В следующий раз, договорились, выходим в черном кожаном и в обтяжку. Вокруг сисек эдак все шипы, шипы. В руках - ледоруб да пила. Смотрим старикану Товиевичу прямо в глаза. И хором цитируем классиков: "В вашем возрасте кобелировать просто вредно!"

***

Пошла на "ярмарку выходного дня". Половина клубники обозначена как "краснодарская", половина - как "крымская". Клубника с виду и по запаху одна и та же. "Крымскими" также названы и другие фрукты. Черешни, скажем.

Тактика продаж такая. Когда подходишь и в задумчивости смотришь на ценник, продавщица включается и овевает продукцию особым, интимным, тихим голосом в регистре "глубокая нежность". Со встроенной материнской улыбкой. Типа "сын пришел домой живой с семилетней войны", или "неделю мучилась в схватках, и вот оно, маленькое чудо - трехголовая девочка".

Одна подслеповатая бабушка в пыльнике и шляпке, словно шагнувшая с черно-белых рисунков художника Пахомова, приблизила было лицо к коробке с клубникой, но услышав теплое умиление: "кры-ы-ымская...", взвизгнула и отпрыгнула с несвойственной возрасту резвостию.

Я проводила ее своим фирменным коровьим взглядом и цинично купила крымскую. 250 рупчиков килишко.

***

Нашла в интернете.

Кузьмина Г.В., к.б.н., доцент.

Воропаева А.А. студентка 4 курса.

Кызылординский Государственный университет им. Коркыт Ата.

Влияние форм пирамид на рост и развитие фасоли.

"В качестве исходных форм пирамид была выбрана триада Гиза. Выбор был не случайным, так как эти пирамиды по экзотерическим утверждениям являются: пирамида Хеврона – пирамида жизни; Хеопса – пирамида стабилизации жизни; Микерена - гармонирующая. Основные качества пирамид представлены в таблице №1.

Таблица№1

Гармонизирующая пирамида (Микерина)

Гармонизирует пространство, меняет структуру.

Пирамида жизни (Хефрена)

Ограничивает скорость развития материи.

Пирамида стабилизации жизни (Хеопса)

Стабилизирует живую материю, нормализует процессы, протекающие в ней."

Там еще много всего чудесного, а в списке использованной литературы, например, есть такое:

"Энергия пирамид, волшебный прут и звёздный маятник", сост. Литвиненко, Таганрог 1996г., с дополнениями из статьи «Лечит пирамида» (Газета: «Помоги себе сам», №1 (52) январь 1999 год.

- - - - - - - - - - - - - - - - -

Кандидата биологических наук Кузьмину - понятно, смолоть на муку и вносить по весне в бедные фосфатами почвы. Но студентку Воропаеву, может быть, еще можно спасти?

***

В связи с запретом курения табаку не предполагается ли переименовать Курилы?

***

Купила прибор. Читаю инструкцию.

"Данный прибор не предназначен для людей со сниженными физическими, чувствительными и умственными способностями."

То есть как же мне теперь?!

***

В коллекцию. Ужасы орфографии.

"...это вроде практика такая раздевать до нога", - пишет женщина Ирина, учитель английского языка. В ФБ пишет.

До нога.

***

Пошел модный тренд - самим не понимать и другим приписывать непонимание Льва Толстого, Достоевского и "Пушкиных", упражняясь при этом в гопническом остроумии: "тема многолетних предсовокупительных терзаний самок в кринолинах", "гнилье, затхлости и заплесневелости", etc. Так и видишь его, завшивевшего, немытого, с присохшей соплей, курит на корточках за гаражами.

А в прошлый раз какая-то дебилка, отъехавшая на пмж в Америку, что ли, поучала нас тут, дурачков, что наши пушкины-толстые достоевские ничего не стоят, а считаются великими оттого, что мы иностранных писателей не читали.

Конечно, дураков не сеют, не жнут, они сами родятся, но зачем журналу "Сноб" эта умственная мгла, зачем этот отказ от прямохождения? Зачем, наконец, не переименоваться в какой-нибудь сборник сканвордов "Зятек" - и раскупали бы охотнее, и самим легче было бы волочь неподъемный груз трехтысячелетней культуры.

***

Если нельзя:

- пить,

- курить,

- материться,

то это будет уже не русский народ, нет. Может, лучше, может, хуже, но не русский.

Вот недавно все прошли очередной глупый тест и оказались латышами (а некоторые - японцами). Я единственная оказалась русским человеком (не знаю, как это мне удалось, с моим-то букетом), так что мое мнение по этому вопросу пусть будет считаться авторитетным.

И как носитель авторитетного мнения, я считаю, что русский народ ответит на попытку себя уничтожить клубами дыма, разливанным морем запасенного бухла и неслыханными раскатами изощреннейшего сквернословия.

- - - - - - - -

Особая просьба к комментаторам. Если у вас опять будут чесаться руки запостить мне тут очередную картинку остоебеневшего уже Васи Ложкина, - несмешную, неталантливую, примитивную и жлобскую, - воздержитесь, ладно? Ваш кумир равен изображаемым им персонажам, и мне противно.

***

Наряду с великим, могучим, широким и полноводным есть тихие боковые тропки, чуть различимые в густой траве. Это не диалекты, и не то чтобы жаргон: это какие-то робкие и кривые неологизмы, словарные неуклюжести.

Ну, спортивные все знают: сед, кач, вис, жим узким хватом. Уже даже и не ужасно. Привычно.

Хотя нет, все равно содрогаюсь.

А вот нашлась нетоптаная полянка: тайный язык химчистки. Знали ли вы, что у платья, брюк или пальто, которые вы относите в химчистку, случаются:

- вытравки, в т.ч. потовые;

- выгар;

- заломы;

- засалы;

- затеки;

- запалы;

- зацепы;

- закрасы;

- прожоги;

- молеедение;

- свал пуха и меха.

Вы знали? Я - нет. Теперь расскажите, кто знает, какие особые слова употребляются, например, в кулинарном деле? Заимствованные слова меня не интересуют, тюрбо и фраппе, фондю и тартар не годятся. Меня интересуют обмылки русских слов, которыми удобно было бы пользоваться, ведя технические беседы о вкусненьком и его приготовлении. Ну, как "недосол" и "пересол" - эта вот модель.

Существует ли какой-нибудь "слип" намазанных кремом коржей? "Ссух" хлеба? "Загуст", - если переложили крахмалу? Как обозначить слишком мокрое, разваливающееся тирамису? блин комом? пережаренный лук? Должны же быть восклицания: ах, черт, опять у меня [нужное вставить] вышел?

Ваши предложения?

***

Как это прекрасно! Вот и подспорье пенсионеркам: будут скупать сигареты и перепродавать молодежи с наценкой. Это ж лучше и надежнее, чем изображать нищих и собирать "на операцию сыну" или "похороны дочери".

***

Составляли сегодня список самых невыносимых общих мест - банальностей - штампованных глубокомысленностей.

- История не знает сослагательного наклонения;

- Ты в ответе за всех, кого приручил;

- В жизни все бывает;

- Дорога в тысячу ли начинается с одного шага;

- Такова жизнь;

Не очень-то радуйтесь. Сам этот список невыносим, я считаю.

***

От первого лица: новая прозаАлександр ГенисГость АЧ - писатель Татьяна Толстая

Александр Генис: Татьяна Толстая - непременный участник культурного процесса, причем, как в России, так и на Западе. Популярная телеведущая (к несчастью знаменитую программу “Школа злословия”, которую она больше десяти лет вела с Дуней Смирновой, только что закрыли), активная участница социальных сетей, где у нее 60 тысяч верных последователей, но главное - автор прозы, которая из года в год переиздается большими тиражами.

При всем том, новые книги Толстой - редкость. Поэтому выходящий сейчас сборник оригинальных, до сих пор не собранных под переплетом, текстов - большое событие в отечественной литературе.

Недавно Татьяна была в Нью-Йорке, где мы основательно побеседовали о ее действительно новой, более того - в определенном смысле революционной для автора прозе - собранной в книге “Легкие миры”, которую выпускает в Москве издательство “АСТ”, “Редакция Елены Шубиной”.

Таня, представьте, пожалуйста, Вашу книгу.

Татьяна Толстая: У меня выходит книга, которая называется “Легкие миры”. Чем эта книга отличается от всех предыдущих книг? Тем, что ни один из текстов, в ней напечатанных, раньше ни в одной книге не появлялся. Хотя, если бы нашелся бы сумасшедший читатель, который ходил бы за мной и читал все, что я написала, то он опознал бы все тексты, потому что они появлялись и в Живом журнале, и в Фейсбуке, и в разных журналах, например, в журнале “Сноб”.

Здесь все, что я за много лет написала, собирала, думала, что это может быть напечатано, не думала, что это может быть напечатано, писала с бодуна, левой ногой, сознательно, на заказ. То есть здесь представлены все возможные жанры и состояния меня, как пишущего человека.

А потом надо было как-то издавать, собирать вместе, и прекрасная моя редактор Лена Шубина, которая считается самым гениальным редактором Москвы (и теперь я вижу, что это совершенно верно), предложила собрать весь материал и разбить его на разные отделы. И то, как она точно почувствовала и угадала каждый отдел - меня восхитило. Я внесла свои поправки, изнутри прочувствовала каждый свой текст по отдельности, и я увидела, что я, собственно, все время писала эту книгу. Я собирала пазл, еще найду пазлинку одну, еще одну и более-менее сложила некоторую картину личности.

Александр Генис: Эта книга довольно сложно устроена, поэтому мы поговорим по отдельности о разных составляющих ее жанрах. Прозу оставим на сладкое, а остальное - требует более подробных объяснений. Как и что сюда попало, вы сказали, а теперь мне объясните вот что: как сиюминутное оправдывает свое присутствие на месте с постоянным адресом - под переплетом?

Татьяна Толстая: Понимаете, когда сиюминутное, собранное по крошке, попадает под переплет, то выясняется, что оно не сиюминутное, выясняется, что это - маленькие фотографии некоего состояния. Я же не знаю, кто я на самом деле, как и всякий человек. Он иногда впадает в рефлексию, иногда не впадает в рефлексию. Но очень здоровый человек не будет заниматься этим постоянно, а так время от времени у него случаются какие-то осознания, и эти осознания чаще всего проявляются не в том, чтобы копаться в себе, а в том, чтобы сфотографировать день, минуту, случай.

Вышел на улицу, вернулся с текстом в клюве. Оказывается, вот это жизнь, вот это Москва, вот это Питер, вот это Россия, вот это не Россия. Ты приходишь домой, делаешь маленькую зарисовочку, а когда складываешь все вместе, то получаешь картину и себя, как воспринимающего, и мир как мир.

Александр Генис: Это “фасеточное” зрение мне очень понятно, но оно не объясняет принцип подбора. Энди Уорхол сказал, что фотографировать может даже обезьяна, поэтому он купил себе “Полароид” и стал снимать все, что попало. По-моему, четверть миллиона снимков он сделал, а потом собрал из этого книгу, скорее, не собрал, а сляпал. Вы сами знаете, что нет ничего скучнее, чем рассматривать чужие фотографии. Что же делает одни фотографии важными, а другие нет? Как вы отбирали?

Татьяна Толстая: Недаром я Энди Уорхола не люблю. Я чувствую в нем, во-первых, сильную склонность к коммерциализации, которая мешает мне признать даже те таланты, которые у него, безусловно, были. То есть фотографирует, а сам думает: как я это размещу? Не о вечности думает, а об издательстве. Это мне несимпатично, холодно как-то - это первое.

А второе: вечная проблема - есть душа или нет души. Я отношусь к “душистым”. Я считаю, что индивидуальность, душа, Я - это вещи уникальные. И поэтому можно написать все, что угодно, даже заново написать стихотворение “Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил”, но если это будет написано тобой, то это освещено уникальным тобой. А есть люди, которые полагают, что все тексты изначально предсуществуют, изначально где-то находятся и поэтому автора нет. Это такая Деррида для бедных. Я не отношусь к этой партии.

Александр Генис: Мне нравится, что мы не успели начать разговор, как тут же появилась душа. Это напоминает Белинского, который говорил: “Ну как мы можем садиться обедать, когда еще не решили вопросы о бессмертии души?”.

Что для Вас социальные сети? Поскольку эта книга существует во многом благодаря им, то вопрос этот важный. Зачем эти сети Вам? Что Вы им даете, а главное - что они дают Вам?

Татьяна Толстая: Я не смогут вам ответить на этот вопрос, разъяснив цель своего писания в социальных сетях. Дело в том, что я лично интроверт. Мне многие не верят и говорят: конечно, как же, интроверт, а сама целый день пишет в социальных сетях, общается с людьми, вполне себе компанейский человек. Нет, это все гораздо сложнее.

Александр Генис: Честно говоря, я тоже верю, что все экстраверты - это интроверты, которые притворяются.

Татьяна Толстая: Да, взбесились и убежали. На самом деле важен только внутренний мир и приобретает ценность только то, что имеет ценность твоем внутреннем мире. Мы все время занимаемся страшным отбором. Вот так кит заглатывает воду, планктон себе оставляет, а воду фонтаном выбрасывает вверх, получается очень красиво. Существуют какие-то, я не люблю этого слова, но вынуждена им пользоваться, какие-то энергетические проблемы у человека. Интроверт - это тот, кого легко ограбить, отняв у него его внутреннюю, постоянно продуцируемую им энергию, развеять ее попусту. Отапливать Вселенную - это делает экстраверт, а интроверт не хочет отапливать Вселенную. Поэтому для него чрезвычайно важно, что он выбрал, с кем общаться.

Александр Генис: То есть вместо Вселенной - грядка или даже клумба?

Татьяна Толстая: Это - некий дом, он закрыт, пожалуйста, туда есть вход, но не всякий войдет. Это не общественное, а частное здание. Поэтому я пускаю в него всех, кто мне нужен, но я не пускаю туда толпу. Поэтому когда я пишу в социальных сетях, то не общаюсь с человечеством, я отражаюсь в маленьких или больших зеркалах, которыми мой мир изнутри упакован. Какая конечная цель писания? Какая конечная цель существования? Давайте не буду сейчас эти вопросы решать. Довольно того, что это - часть существования меня в этом мире, я должна отражаться в этих зеркалах. Я же не знаю, кому я пишу. Меня раздражают очень многие из моих читателей, потому что я их люблю, пока они рот не открыли.

Александр Генис: Так, конечно, проще. Поэтому мы так любим кошек: говорить не умеют.

Фейсбук и ЖЖ: сравнительные достоинства и недостатки, вы ведь там и там блистаете.

Татьяна Толстая: Я что-то в ЖЖ не блистаю, потому что, к моему неудовольствию, все перетекли в Фейсбук. Я не хотела идти в Фейсбук, но просто все там, а в ЖЖ как на даче, откуда все уехали: там стул упал, там уже крыса лежит, там сырость пошла из углов, дров не подвезли, не нашелся мужик, который тебе бы их наколол, поэтому топить невозможно. Люди ушли из ЖЖ и соблазнились на быстрый обмен любезностями и нелюбезностями в виде “лайков”. Оказывается, людям нужно, чтобы их “лайкали”. Я знаю, что есть такие невротики, которые считают эти “лайки”, гордятся, выставляют число “лайков” напоказ и ложатся спать с чувством выполненного долга, если многие их поцеловали.

Александр Генис: Я в ЖЖ никогда не был, а Фейсбуком пользуюсь с удовольствием, но для меня граница прошла по анонимности. Я отказывался общаться с человечеством, пока оно мне не представится. Для меня Фейсбук важен в первым очередь тем, что я знаю, с кем я говорю, я могу познакомиться с этим человеком и уже тогда в достаточно учтивой манере с ним общаться. А в ЖЖ - это как общаться со стеной в вокзальным сортиром.

Татьяна Толстая: Это так. Но тут можно поставить еще один философский вопрос: насколько хорошо вы знаете человека, которого, вы думаете, что хорошо знаете?

Александр Генис: Хотя бы я знаю, как его зовут.

Татьяна Толстая: Да. А с другой стороны - книга без обложки. Вы будете читать книгу без обложки, когда вы не знаете, кто автор, когда издали, про что идет речь?

Александр Генис: Не убедил, да уж, с вами, где сядешь, там и слезешь.

Тогда поговорим о жанре. Дело в том, что меня очень интересует опыт вашего жанра, потому что в юности я нашел книгу Элиана, был такой писавший на греческом римлянин, который оставил нам книгу “Пестрые рассказы”. То есть примерно то, что вы написали. Начиналась она так “Удивительно прожорливы полипы”. Я был в восторге от этой фразы, никакого введения, сразу ба-бах - и “прожорливы полипы”, а дальше идет совсем о другом. В сущности, такие книги, где обо всем на свете и непонятно, что их объединяет, кажутся мне демонстрацией стиля. Это не дневник, скорее - антология возможностей, модальностей, настроений, что-то вроде “Хорошо темперированного клавира” Баха. Как вы относитесь к такой книге “на разные темы”? Для вас это первый такой опыт?

Татьяна Толстая: Сложившаяся книга, как набор текстов - это первый раз. Потому что до сих пор я складывала книги по сугубо жанровому признаку, тупо жанровому.

У меня есть “Ночь” - это книга рассказов, то есть фикшн в чистом виде, то, чего никогда не было ни с кем, продукт выдумки и так далее. Это отдельный жанр.

Есть книга “День”, она, соответственно, наоборот - чистый нон-фикшн. Все, что там упомянуто, так или иначе было. Тут отдельный вопрос, что я, вообще-то говоря, всегда, если не считать фикшн, всегда пишу о том, что было, не придумывая ничего. Многие думают, что я придумала, додумала, здесь доложила, там упомянула, здесь сослалась, здесь исказила. Нет, я пишу ровно так, как было. Я нашла искажатель - это мой собственный искажатель, прикладывая его к голове, я пишу тексты, я нашла способ писать так, чтобы тексты приобретали характер фикшн, хотя это чистый нон-фикшн, я бы сказала так.

Александр Генис: Я подозреваю, что у каждого писателя был такой “искажатель”, начиная с другого Толстого - с Льва Толстого, который в “Войне и мир” описал свою семью. Я вообще подозреваю, что автор ничего не способен выдумать, он может только так спрятать свою выдумку, что ее не узнаешь. Как Шагал, скажем: все то же самое, только летает.

Таня, отдельная радость в вашей книге - это подслушанное. Мне очень понравилась та часть, где говорите не вы, а то, что вы услышали. И это не ваши собеседники, они друг с другом говорят, а вы их подслушиваете. Я бы вообще назвал этот раздел “Подслушанное”. Интересно, что у вас в прозе очень сильный, подавляющий всякое сопротивление авторский голос. В рассказах вы не даете никому слова сказать без того, чтобы не проследить, что этот персонаж говорит, а здесь вы его смирили, и что получилось?

Татьяна Толстая: Я бы тоже назвала раздел “Подслушанное”, если бы у меня было больше материала. Я думала об этом, естественно. Но попасть в ситуацию, когда люди разговаривают между собой, а тебе можно находиться рядом трудно. Память у меня плохая, я должна быстро все записывать и делать это незаметно, чтобы никого не обидеть, не спугнуть, как птиц, которые вольно прыгают с ветки на ветку - это очень сложно. В троллейбусе я это делала. Медленно, с застреванием идет этот транспорт, и там ездят очень интересные люди.

Александр Генис: Я думаю, что все люди интересные, когда они не слышат, что говорят. Для писателя, по-моему, очень важно, когда человек себя не слышит, когда его несет. Довлатов, например, этим знаменит. Все его “Записные книжки” построены на том, что он подслушивал то, что люди не слышат: “Коза кричала нечеловеческим голосом”. Или - “Жил-жил человек и умер. А ты чего бы хотел?”. В принципе вся наша речь смешная, если ее сократить.

Татьяна Толстая: Или если выйти из своих границ и послушать себя со стороны - это смешно.

Александр Генис: Когда я только приехал в эмиграцию, предыдущий редактор “Нового русского слова”, который 50 лет возглавлял газету до Андрея Седых, выпустил наконец книгу. Называлась она просто: “На разные темы”. Мы, конечно, много потешались на эту тему, а теперь, думаю, это не так уж глупо. Так вот, такая книга “На разные темы” по определению бесконечна? Будет продолжение?

Татьяна Толстая: Не уверена. То есть я хочу сказать, что, естественно, я продолжу время от времени записывать в Фейсбук или ЖЖ, какие-то свои тексты, наблюдения и даже может быть делать из этого печатный текст. Но будет ли мне интересно дальше что-то собирать? Не уверена. Я бы сказала так: если я, допустим, буду сколько-нибудь жить на белом свете, то, возможно, я когда-нибудь эту книгу, которая сейчас издается, переиздам с добавками, с расширением. Потому что если, а мне кажется, что да, ее три раздела намечены правильно, то значит каждый из них способен в себя вобрать еще какое-то количество наблюдений. Сама структура этой книги, которая, повторяю, замечательно совершенно выстроена моим редактором Леной Шубиной, она правильная, она соответствует тому, что я пишу - это природная правильность. Да, оказывается, что я пишу прозу и делю ее на три отдела.

Александр Генис: То, что органично: может расти не меняясь, как дерево.

Татьяна Толстая: Да, совершенно верно.

Александр Генис: Ну а теперь, Татьяна, поговорим о прозе. Ваши новые рассказы “За проезд”, “Легкие миры”, “Вроде флирта” кажутся мне не только счастливым прибавлением к канону Толстой, но и важной переменой: от третьего лица Вы перешли к первому.

Как и почему это произошло?

Татьяна Толстая: Вы же сами когда-то написали текст “Иван Петрович умер”, и очень он попал мне вовремя под руку, потому что это то, о чем я смутно думаю. Не могу же я написать, что Иван Петрович пошел в комнату, подошел к окну, закурил. Не было Ивана Петровича не заходил, не подходил и не закурил. И зачем же врать?

Александр Генис: Но раньше вам это не мешало?

Татьяна Толстая: Да, совершенно верно, раньше мне не мешало. Наступил то ли в природе, то ли во мне такой период, когда я больше этого делать не хочу, не могу, потому что это неправда. А то, что периоды сменяются, необязательно это в человеке происходит, это может происходить в загадочном литературном пространстве. Были моды, например, на пышность - одесская школа, метафоризм буквально в каждой фразе непременно, ни дня без строчки и ни строчки без метафор. Потом вдруг желание впасть как в ересь в неслыханную простоту. И все - почитайте того периода письма и советы литераторов - все друг друга либо корили за пышность и цветастость, либо призывали к этой страшной простоте. Потом она надоела.

Ведь что такое, минимализм? Сидеть на стульях, на которых ни завиточка, ни нежности никакой нет, четыре тупых ножки и дальше блинчик сверху, еще голые стены страшные. А потом вдруг вспонили: да какого черта, есть мир, жизнь, все цветет, вокруг дети бегают, собаки лают, женщины красивые. И снова вернулось цветение. Это цветение потом снова надоест, опять пойдет очищающая волна. Под какую-то волну мне пришлось ваше сообщение, что Иван Петрович умер, я похоронила Ивана Петровича и перешла к своим проблемам, к своим мыслям.

Александр Генис: Какой-то мой критик сказал: Иван Петрович умер, и не один раз. То, о чем вы говорите, можно тоже свести к античности, там всегда боролись два стиля - азианизм и аттицизм. То есть либо это восточная пышность, которая у нас называется юго-западной школой, то ли это стиль аттицизма - строгий, сухой. И действительно они перемежаются. Только я не верю в то, что автор способен выбрать себе тот или иной стиль - это с ним случается. Все мы пишем не что захотим, а что получается. Правда?

Татьяна Толстая: Конечно. Просто надо почувствовать, что сейчас именно так получается и прекратить сопротивляться встречному потоку. Если говорить об античности, то эта дихотомия глубже даже проявляется. Существует аполлоническое начало и дионисийское начало, которое в античности же и было понято. То есть аполлоническое как умственное, холодное, или холодноватое, скажем так, четкое, ясное, продуманное. И дионисизм как буйство чувств. Есть люди, которые полностью принадлежат к тому или другому типу, а есть те, которых все время кидает или туда или сюда, от этой амплитуды зависит все их существование.

Александр Генис: А вы кто? Вы под Аполлоном или под Дионисом? Кому вы молитесь?

Татьяна Толстая: Я не молюсь им, я просто, оглядывая себя, думаю, что скорее к Аполлону принадлежу. Мне бы хотелось иногда больше Диониса.

Александр Генис: Вы знаете, что будет в следующей фразе, когда пишите прозу?

Татьяна Толстая: Нет, я никогда не знаю, что будет в следующей фразе. Во-первых, я чувствую это температуру, как наступающий грипп. Его еще нет, но ты уже знаешь, что сейчас будет озноб. Это ощущение я научилась опознавать, улавливать и им пользоваться. Я не знаю, что будет в следующей фразе, но я понимаю, куда сейчас пойдет транспорт, в котором я еду.

Александр Генис: То есть вы знаете конечную остановку?

Татьяна Толстая: Да, я чувствую эту конечную остановку, я понимаю, что она есть. Иногда я начинаю писать текст и бросаю его, потому что не чувствую карты: еду открывать Америку и понимаю, что собственно там таких как я…

Александр Генис: Так было и с Колумбом, он тоже ехал открывать Китай, а открыл Америку.

Татьяна Толстая: Ему хотелось корицы и перца. Перца-то и получил.

Александр Генис: Насколько в вашей новой прозе,слился автор - Я - с Вами как Татьяной Толстой?

Татьяна Толстая: Я же не знаю, кто я как Татьяна Толстая. Я думаю, что процесс писания, почему он и приятен пишущему и труден: потому что это и есть самораскрытие, самовыявление. Написав, я что-то о себе больше узнала, чем было в начале.

Александр Генис: Мне очень понятно это. Я стараюсь писать то, чего не знаю, чтобы узнать. Это довольно дикий ответ, но на самом деле понятный, во всяком случае авторам.

Таня, мне всегда слышалось в Вашей манере фольклорные приемы. В новой книге я нашел этому подтверждение. В одном месте Вы, например, пишете: “Дайте мне гусли!”. Так зачем Вам гусли?

Татьяна Толстая: Это такой условный прием. Дело в том, что если человек взял гусли, расчехлил, глаза закрыл и сел исполнять, то с этого момента начинается плохое, хорошее, но искусство. То есть жизнь приподнимается, встает на цыпочки и отрывается от земли с тем, чтобы продолжаться в виде искусства. Потому что искусство, конечно, дышит жизнью, оно есть вся жизнь, только приготовленная, сконцентрированная, сделанная более интересно, у нее отсеялась шелуха. Она, собственно, через искусство может быть понятна и мила любому, а через жизнь, без искусства, нет.

Александр Генис: Это и есть “легкие миры”?

Татьяна Толстая: Конечно, в частности, да.

Александр Генис: Какую роль играет потустороннее в Вашей прозе?

Татьяна Толстая: Я не отличаю, кто жив, а кто умер. Я считаю, что никто не умер, просто его не видно этими глазами, а другими видно, то есть как если бы он из комнаты вышел и не войдет, но он там. Он даже может не шуршать, хотя шуршит. Ты можешь ему говорить туда, и он слышит. Для меня смерти не существует - это связано с особенностью моей биографии. Но действительно я не шучу, не кривляюсь, не притворяюсь, для меня этого нет. Поэтому есть мир здесь осязаемый, ногой топнуть об пол - больно будет, и есть другой мир, где находятся те, кто из этого вышел. Но контакта с ними я не прерываю никоим образом, иногда они даже попадают в этот мир.

Александр Генис: Татьяна, я нашел в новой книге абзац, который можно назвать “Географией легких миров”. Может быть вы поделитесь с нашими слушателями этим фрагментом?

Татьяна Толстая: Одна вера ничуть не хуже другой; к духовности можно лететь верхним путем, а можно ползти нижним; мир по ту сторону завесы, может быть, многослоен и завинчен воронкой; там, может быть, сад, а может быть, кочегарка, а может быть, лес с огоньками, а может быть, взбитое белое облако, а может быть, свет невечерний, а может быть, пустота и ветер, а может быть, дом с множеством комнат и эшеровских лестниц, а как по мне, так там обязательно должна быть старая дача, и на столе свеча, и за столом все собрались, и никто, оказывается, не умер.

Александр Генис: Готовясь к нашей беседе, я зарекся спрашивать о текущих событиях, но они все равно стоят у дверей и требует своего куска мяса.

Как Вы относитесь к тому, чем становится Россия?

Татьяна Толстая: Вместо того, чтобы ответить на вопрос напрямую, я прочту текст, которым кончается книга, он завершающий, он идет после всех трех разделов и интервью. Текст называется “Волчок”.

Когда моя мама была маленькая, у нее был волчок (юла), толстенький такой, металлический, серебристого цвета. Он у меня и сейчас лежит на полочке.

Только он не вертится и не поет: мамины родители, внезапно осознав, что волчок напевает мелодию "Боже, царя храни", нарочно сломали его. От греха подальше. Год, наверно, был 1919? 1920? Стерженек выломали, а сам волчок, невероятно плотный, добротный, купленный в 1914 году для маминого старшего братика, а сработанный и того раньше, – сам волчок не сломаешь.

Так он и пролежал в ящике с игрушками, затаив свою внутреннюю сущность, свою крамолу; и два ареста деда моего Лозинского пережил, и полагающиеся обыски, и уплотнение квартиры, и высылки по кировскому делу, и большой террор, и блокаду, – всё пережил. Ничего ему не сделалось, даже не потускнел.

И если его починить, – снова стерженек вставить – он опять запоет.

Я про что? Наверно, про то, что все эти нынешние запреты, затыкание ртов, законодательные попытки борьбы с матом, с боржоми и с разговорами о суициде, – вся эта советская власть плюс мизулинизация всей страны, – это всё схлынет и пройдет.

Ничего нам не сделается.

***

В 1986 году стало можно ездить куда хочешь, и я, не веря своему счастью, поехала с мужем в Грецию. На пароходе.

Ужасы, сопровождавшие получение паспорта и выездной визы, не поддаются описанию, так как были вытеснены по Фрейду и несколько забылись. Так, отдельные эпизоды остались в памяти.

Чтобы получить выездную визу, надо было напечатать на машинке подробнейшую анкету. В ней требовалось указать не только когда ты родился и женился, но осветить весь свой трудовой путь. Расписать свою трудовую книжку. А трудовая книжка у меня была своеобразная, так как я в сентябре нанималась на работу, а в июне с нее увольнялась, потому что уезжала с детьми на дачу. Работа же была одна и та же: я работала младшим редактором в издательстве Восточной литературы (да, оно длиннее называлось), но так как все ставки мл.редакторов были заняты, я называлась корректором и получала 103 рубля.

Так что трудовая книжка рисовала портрет дерганого корректора, который то берется за работу, то бросает ее, то снова кидается на работу, то снова не желает трудиться, то туда, то сюда, то вот опять, то - нет, не могу. Не удивительно, что злобная тетка, капитан КГБ, пристально смотрела на анкету, прожигая ее глазами, - как-то ей неясно было, в чем тут закавыка, но она вот прямо чуяла крамолу.

Также в анкете необходимо было указать все дни рождения всех братьев и сестер (а их у меня было шестеро), все даты и учреждения, в которых они когда-либо обучались и работали, с точным развернутым названием этих учреждений (Ленинградский Государственный Университет имени А.А.Жданова, Государственный Оптический Институт имени С.И.Вавилова и прочие глупости).

А если кто-то умер, то изволь сообщить, на каком кладбище похоронен, ряд и номер могилы. Потому что социализм - это учет.

Все эти ненужные сведения необходимо было напечатать на машинке в двух, кажется, экземплярах (а чё так мало?) без единой помарки. Если ты допустил опечатку - начинай сначала. Замазывать белилкой нельзя! Потому что кто знает, какие шпионские сведения ты пытаешься прикрыть белилкой? Кому сигналы подаешь?!

Наконец, испортив кучу бумаги, я напечатала эти анкеты, с длинной историей своего несуществующего корректорства, с обнажившимися подробностями жизни братьев и сестер, с именами и датами. Все было вроде чистенько и аккуратненько.

А мы ехали в Афины к тете мужа, и звали тетю Ифигения. Женщина-капитан сразу это возненавидела. Спрашивает сквозь зубы: "Так... А что это у вас за тетя и почему она там оказалась?" Мы говорим: "Потому что она там родилась". Женщине-капитану это почему-то в голову не пришло. В ее мире, наверно, все рождались в одном и том же месте, а потом некоторые предавали родину и бежали в другие земли; только так. Я смотрела, как она тяжко думает, держит бумаги в руках и думает: где тут подлянка? Но подлянки не нашлось.

Паспорта получили, следующим заданием Бабы-Яги было обменять деньги. Разрешалось обменять самую малую малость, вроде трехсот долларов на двоих на полтора месяца жизни, но и это было затруднительно сделать. Власти норовили выдать паспорт за день-два до отъезда, так что получать деньги в специальном банке надо было быстро, за этот день-два, а очереди там стояли примерно дня на четыре. Вот как хочешь, так и крутись. Но был, конечно, черный ход. Надо было достать банку французских духов, завернуть ее в невидный такой пакетик, пакетик в большой пакет, нагло пройти мимо возмущенной очереди среди криков граждан и крикнуть лживым веселым голосом: "Девочки, а Наденька сегодня у себя?" Девочки, тертые и ушлые сотрудницы органов, прекрасно понимали схему, - Наденька, думаю, делилась или приторговывала. Наденька была у себя. Теперь надо было ей, совершенно не знакомой и впервые увиденной даме, с легким хохотом передать пакет с какими-нибудь незначащими словами: "вот, как обещала!" или что-то такое. После чего Наденька давала отмашку и процедура валютного обмена проходила вне очереди.

Следующим этапом было переночевать в Одессе перед посадкой на пароход. Как известно, в советской гостинице мест не бывает. Но у нас был блат в военной гостинице. Приходим, какие-то там документы типа брони предъявляем администраторше. Просим номер на двоих. Администраторша - еще один советский питбуль. Обрадовалась: "Я вас в один номер поселить не могу!" - "Это почему еще?" - "А где у вас доказательство, что вы муж и жена? Где штамп, где свидетельство о браке?"

Я говорю: "Вы же прекрасно знаете, что по закону мы не имеем права вывозить эти документы за границу. Так что с собой их у нас нет. Но вы можете видеть, что наши иностранные паспорта отличаются на одну цифру и, значит, выданы нам одновременно. Отсюда - простое логическое умозаключение". - "Нет! Я не допущу тут разврата! Будете спать в общих номерах - вы в мужском, а вы в женском!"

Я попробовала по-хорошему еще раз: "Видите наши билеты на пароход? Мы будем проживать в одной каюте и предаваться самому разнузданному супружескому разврату". Но нет, она была просто счастлива испортить людям настроение.

Нет так нет. Мы вышли из гостиницы и позвонили моему свекру. Свекор у меня был генерал-лейтенант, и, в принципе, мог этот одесский гарнизон со всеми его крашеными в жгучую блондинку бабами раздавить одним пальцем. Свекор попросил полчасика. Через полчасика мы вернулись к администраторше. Она уже минут десять как рыдала, лицо ее было черно от потоков туши. Молча мы протянули ей паспорта и молча получили ордер на комнату и ключ. Она чего-то хотела, каких-то объяснений, хотя бы криков, но зачем?

Начальник одесского гарнизона, получивший пиздюлей в виде неприятного звоночка, уже прислал нам ординарца, и ординарец, страшно довольный скандалом, рассказал, что муж администраторши - городской прокурор, и вот теперь этот прокурор получил свою порцию пиздюлей от начальника гарнизона, а уж что сделает прокурор дома с женой - давайте присядем и тихо помечтаем.

А наутро мы сели на пароход, но перед тем Родина решила еще раз обшмонать нас с головы до ног и запретить что только можно. Одесская морская таможня, неулыбчивая, как все таможни, с встревоженными, зоркими глазами, осмотрела нас, раскрыла чемоданы и прощупала чуткими пальцами каждый сантиметр. Ничего. Не может быть. Должно что-то быть.

Тут таможня увидела, что мы везем, укутав их в полотенца, банки с солеными огурцами для репатрианток Анны и Лены. Анна и Лена, черноморские гречанки, живя в России, были выпивохи и любили закусывать солеными огурчиками и селедочкой. И теперь они писали моей свекрови слезные письма: если кто поедет, привезите огурчиков! тут их нету! Вот мы и везли теткам огурчиков.

И таможню осенило: вот где они таят жемчуга и золотые часики! Брильянты - вот они где! И банки с огурцами таможня поставила в особый прибор - рентгеновский просвечиватель двухметровой высоты, с окулярами как на подводной лодке, если смотреть в перископ и высматривать врага на далеком морском горизонте. И такое рвение читалось в ссутулившейся фигуре, жадно прилипшей к удивительному прибору, крутившей обеими руками какие-то спецколеса, что я задумалась: а мало ли? Может там и правда что-то само выросло на грядке такое недопустимое? ведь не может вся эта сила запретов пройти впустую?..

А в Греции, в Афинах в тот год Россия была в моде, в большой моде. В витринах магазинов манекены были одеты в платья, украшенные русскими буквами - от горла до подола. Буквы складывались в слова.

С

Ч

А

С

Т

Ь

Ё

или, так же вертикально, ЖЕЛАНИЁ. А в одной витрине красовались шорты с надписью "Бронепоезд 14-69", и мы очень хотели их купить и привезти в подарок, но не было у нас таких денег. Денег не было.

***

Советская торговля тоже была удивительно устроена, нынешним людям не понять.

Товары были социалистическими и капиталистическими. Капиталистические товары советским людям нельзя было ни знать, ни видеть, они поступали в "Березки" и оттуда расползались по блатным (номенклатурным) гражданам и по спекулянтам. Поскольку у всех, у кого были какие-то деньги, были и знакомые спекулянты, то капиталистические (хорошие) товары были у всех. Но не часто. Дорого очень.

Скажем, нас у мамы-папы было пять дочерей. На нас, понятно, одежды было не напастись, на кобыл таких. И все хотят хорошее, а плохого не хотят. Обувь тоже. Где ее возьмешь? Я помню, в 1974 году собралась в Коктебель. А сандалий нет. В магазинах нет. Боты "прощай, молодость" есть. Тапки без задников, войлочные, так называемые "ни шагу назад" - пожалуйста. Туфли какие-то страшные - тусклые, румынские, какашечно-коричневые со шнурками, это есть. В 1974 году невозможно себе было представить на женщине туфли тусклые, румынские, какашечно-коричневые со шнурками, то есть представить можно, но это если такая женщина уже повесилась с горя и, обутая соответственно, болтается в петле.

У нас был родственник-француз, о нем петь и петь, пока струны не порвешь; вот я его принудила пойти со мной в "Березку" и купить мне хорошие туфли на свадьбу. Он был жадный до синевы, только слово "свадьба" что-то в нем шелохнуло, да и то только потому, что ему от папы тоже было нужно кое-что, а именно копия Указа Александра II из архива. О том, что он граф. Ему Указ, мне - туфли на каблуках, не знаю, справедливый ли обмен?

Так что я на своей свадьбе была в остромодных лодочках фирмы "Габор" на высоченном каблуке и маленькой платформе, цвета коньячного; платье на мне было из свистящего ацетатного шелка в больших желтых цветах, короткое и общелканное по фигуре, так как моя портниха Валентина Иванна воровала ткани без всякого зазрения совести; как-то я пришла к ней без звонка, нагрянула. Смотрю - а у нее на диване подушки в чехлах из тканей, предназначенных на наши платьица и юбочки, - не успела спрятать. Густо-густо покраснела Валентина Иванна... но я не о том.

Я о том, что ни в общелканном платье в цветах, ни на габоровских наборных каблуках на море не поедешь и на горы не полезешь. Сандалии нужны. А их нет. И я через знакомых разыскивала старух, которые бы помнили 1919 год и, соответственно, умели бы плести сандалии из веревок; и мне такую старуху даже нашли, но закавыка была в том, что в магазинах в 1974 году веревок не было.

Я уж не помню, как я тогда выкрутилась, но помню, что в нашей компании, ходившей в горы, была женщина в летнем пальто. Это в жару 30 градусов. Я тихо спросила: это она что?.. И мне тихо ответили: а у нее платья нет.

У нас тоже была спекулянтка, хотя маме мешали принципы: мама считала, что спекулировать нечестно. Но мы с мамиными принципами не считались, мы разрешали ей иметь свое особое мнение, а нам нужны были хотя бы иногда красивые капиталистические товары! Так что мы с сестрой Наташей купили себе у спекулянтки одинаковые финские пуховики на кнопках, и наша невестка тоже такой купила, и мы как дуры ходили в совершенно одинаковых пальто, но это было все равно круто. Вам нынешним не понять.

Еще круто было иметь мохеровый шарфик. Мужчины носили. А я была у нашей спекулянтки дома, - так там вся квартира, все серванты и полки были заставлены хрусталем, как у спортменов бывает кубками и наградами. А на двуспальной кровати было постелено необъятное мохеровое покрывало в шотландскую клетку, размером, наверно, 2х3 метра. Это производило такое же оглушительное впечатление, какое производили, наверно, на гостей хоромы Чурилы Пленковича, былинного иностранца и убийственного красавца: пол в его хоромах был серебряный, а потолок обит черными соболями.

Чурила Пленкович плохо кончил; спекулянтка, боюсь, тоже.

А социалистические товары можно было купить в Москве в особых магазинах: "Ванда" торговала польскими тенями для глаз, соседняя с ней "София" каким-то кошмарным розовым маслом, от которого у всех, кого я знаю, болела голова, как у булгаковского Понтия Пилата; еще был "Лейпциг", а на краю света, на оврагах, стоял "Ядран".

Один раз я в этом "Ядране" была. Там давали водолазки, называемые "банлонами", а иногда даже и какие-то кофточки. Но "давали" - это не просто "продавали", как могут подумать нынешние наивные люди, ностальгирующие по совку. Не-е-ет, это так просто не делалось.

Кофточки продавались запечатанными в целлофановый пакет. Распечатывать и примерять их было нельзя. Почему - не спрашивайте. По кочану. Сначала купи, а потом и примеряй! А поскольку крой был, прямо скажем, югославский, то есть неизвестный и непривычный, то угадать, какого размера тебе нужна кофточка, было невозможно. А вдруг в груди тесно? Или рукава болтаются? Так что женщина сначала билась в очереди, напирая на прилавок, затем выхватывала две кофточки примерного размера, - не подойдет одна, другая сгодится, - и, потная и растрепанная, выпрастывалась из людского моря наружу, на овраги. И там среди незаасфальтированных ям, распечатывала пакет и мерила на себя кофточку. Много там стояло похожих друг на друга озабоченных женщин и, мало стесняясь мужчин, мерили на себя кофточки. Чего их стесняться, это не те мужчины.

А если, как, в общем-то и планировалось, кофточка не подошла, ее тут же клали назад в пакет и продавали другой женщине, размером поменьше. Их много вокруг стояло и бродило.

И вот я взяла с бою кофточку, выбралась, распечатала, примерила, - не подошло, - положила назад в пакет и продаю какой-то даме. Тут подходит милиционер - их там было как блох. И говорит: "Пройдемте в отделение. Вы занимаетесь спекуляцией!" Дама испугалась и убежала, только пыль с оврагов поднялась в тихий воздух. Я говорю: "Нет, спекуляцией я не занимаюсь". - "Вы занимаетесь перепродажей, а это спекуляция". - "Спекуляция, - говорю я, - это если бы я перепродавала с выгодой. А я продаю за ту же цену, за которую купила. Нет в моих действиях никакого состава преступления. Мы с вами только время потеряем". Милиционер подумал и рукой махнул.

Но это мне крупно повезло. А мою сестру Катю в точно такой же ситуации - ей было в груди тесно, - поволокли в ментуру и там составили акт и оформили привод. Думаю, она начала по своей привычке искать правды, качать права и орать на представителя властей - как Лимонов на Триумфальной площади.

Но сестра Катя мне про это не рассказывала, а узнала я про этот эпизод из ее криминального прошлого случайно. Году эдак в 1992-м стою в магазине на Полянке, держусь я за карман, и тут ко мне подходит незнакомый мне граждан. В смысле женщина. "Я, говорит, журналист, и недавно проходила мимо нашего районного ОВИРа. Там они документы выбросили, личные дела. Я покопалась в них и выбрала оттуда папки со своим делом и с несколькими знакомыми тоже взяла. И ваше дело у меня есть. Хотите сбегаю, принесу? Я рядом живу". - "Несите", - говорю. Она сбегала и принесла. Там и анкета моя последняя, и копия приглашения в Грецию, и еще какие-то справки, и - на зелененькой бумажке - строгое указание. Донесение, можно сказать. Что в семье у Татьяны Никитичны Толстой неблагополучно. Сестра с приводом. Наклонности у семьи, стало быть, тревожные. Обратите внимание и будьте бдительны.

Вот что такое сходить в магазин при советской власти.

***

Я - слева.

Sent on Wed, Jun 11th, 2014, via SendToReader