Фиеста (И восходит солнце)

• ГЛАВА 19 •

Утром все кончилось. Фиеста завершилась. Я проснулся около девяти, принял ванну, оделся и спустился. Площадь была пуста, и на улицах никого не было. На площади несколько ребят подбирали палки от ракет. Кафе только открывались, и официанты выносили удобные пле-теные кресла и расставляли их в тени аркады, вокруг столиков с мраморными столешницами. Улицы подметали и поливали из шланга.

Я сел в плетеное кресло и удобно откинулся на спинку. Официант ко мне не спешил. На колоннах аркады все еще белели бумажные объявления о выгрузке быков и большие расписания особых поездов. Вышел официант в синем фартуке с ведром воды и тряпкой, и принялся снимать объявления; он срывал бумагу полосками, отмывал и соскребал остатки с камня. Кончилась фиеста.

Я выпил кофе, и вскоре пришел Билл. Я смотрел, как он идет через площадь. Он уселся за столик и заказал кофе.

– Что ж, – сказал он, – вот и конец.

– Да, – сказал я. – Когда уезжаешь?

– Я не знаю. Лучше, наверно, нанять машину. Ты ведь вернешься в Париж?

– Нет. Я еще задержусь на недельку. Поеду, пожалуй, в Сан-Себастьян.

– Я хочу вернуться.

– А Майк что думает делать?

– Думает поехать в Сен-Жан-де-Люс.

– Давай наймем машину и отправимся вместе в Байонну. Ты можешь сесть там на вечерний поезд.

– Хорошо. Поедем после ланча.

– Ну, порядок. Я найду машину.

После ланча мы оплатили счет. Монтойя к нам не приближался. Счет принесла одна из служанок. Нас ждала машина. Шофер сложил чемоданы на крышу машины и закрепил ремнями, а кое-что поставил на переднее сиденье рядом с собой, и мы сели. Машина выехала с площади, проехала по узким улицам, под деревьями, и стала спускаться с холма, удаляясь от Памплоны. Дорога не показалась особенно долгой. Майк захватил бутылку «Фундадора». Я глотнул только пару раз. Мы преодолели горы, оставив Испанию позади, спустились белыми дорогами, проехали через густолиственную, влажную и зеленую Страну Басков и наконец въехали в Байонну. Мы оставили багаж Билла на станции, и он купил билет до Парижа. Его поезд отходил в семь десять. Мы вышли из вокзала. Машина стояла напротив.

– Что будем делать с машиной? – спросил Билл.

– Ой, без разницы, – сказал Майк. – Давай пока оставим.

– Ну хорошо, – сказал Билл. – Куда поедем?

– Давайте в Биарриц, и выпьем.

– Старина Майк, кутила! – сказал Билл.

Мы приехали в Биарриц и остановились у фешенебельного заведения. Вошли в бар, расселись на высоких табуретах и стали пить виски с содовой.

– За выпивку плачу я, – сказал Майк.

– Давайте жребий бросим.

Мы бросили покерную кость из глубокого кожаного стакана. Билл сразу выбыл. Майк проиграл мне и протянул бармену стофранковую бумажку. Виски стоил по двенадцать франков за порцию. Мы выпили еще по одной, и Майк снова проиграл. Каждый раз он оставлял бармену щедрые чаевые. В комнате рядом с баром играл хороший джаз-бэнд. Приятный был бар. Мы еще выпили. Я выбыл с первого броска, выбросив четыре короля. Остались Билл с Майком. Первый бросок выиграл Майк, выбросив четыре валета. Второй выиграл Билл. Наконец Майк выбросил три короля и оставил без прикупа. Он передал стакан Биллу. Билл потряс его, выбросил кости – и выпало три короля, туз и дама.

– Тебе платить, Майк, – сказал Билл. – Старина Майк, игрок.

– Мне очень жаль, – сказал Майк. – Но я не могу.

– В чем дело?

– Денег нет, – сказал Майк. – Я на мели. Осталось всего двадцать франков. На, возьми двадцать франков.

Билл переменился в лице.

– У меня едва хватило расплатиться с Монтойей. И то чертовски повезло.

– Я обналичу тебе чек, – сказал Билл.

– Чертовски мило с твоей стороны, но, видишь ли, я не могу выписывать чеки.

– Где ты достанешь деньги?

– Да достану как-нибудь. Должны прислать сюда пособие за две недели. Могу жить в кредит в этом пабе в Сен-Жане.

– Что думаешь делать с машиной? – спросил меня Билл. – Думаешь еще оставить?

– Мне по барабану. Идиотизм какой-то.

– Ладно, выпьем еще, – сказал Майк.

– Прекрасно. На этот раз плачу я, – сказал Билл и повернулся к Майку. – У Бретт есть какие деньги?

– Я так не думаю. Бо́льшую часть долга я выплатил Монтойе ее деньгами.

– Хоть что-нибудь осталось у нее? – спросил я.

– Я так не думаю. Она вечно без денег. Из пяти сотен фунтов, что она получает за год, триста пятьдесят уходят на проценты жидам.

– Полагаю, они их снимают в исходной точке, – сказал Билл.

– Похоже на то. Вообще-то, они не жиды. Мы просто зовем их жидами. Кажется, они шотландцы.

– Хоть что-то у нее осталось? – спросил я.

– Я очень сомневаюсь. Она все отдала мне, когда уходила.

– Что ж, – сказал Билл, – мы ведь можем выпить еще по одной.

– Чертовски хорошая идея, – сказал Майк. – Обсуждая финансы, далеко не уедешь.

– Да, – сказал Билл.

Мы с Биллом сыграли два раунда. Билл проиграл и заплатил. Мы вышли к машине.

– Есть желание куда-нибудь поехать, Майк? – спросил Билл.

– Давайте покатаемся. Возможно, это поднимет мой кредит. Давайте покатаемся немного.

– Прекрасно. Я бы хотел посмотреть побережье. Давайте прокатимся в Андай.

– Вдоль побережья у меня кредитов нет.

– Никогда не знаешь, – сказал Билл.

Мы поехали по дороге вдоль побережья. Мимо зеленых мысов, белых вилл под красной черепицей, лесистых участков и океана, очень синего в отлив, с долгими барашками волн, омывавших пляж. Мы проехали через Сен-Жан-де-Люс и миновали несколько прибрежных деревень. За холмистой местностью мы увидели горы, через которые проезжали по пути из Памплоны. Дорога шла все дальше. Билл взглянул на часы. Пора было нам возвращаться. Он постучал по стеклу и сказал водителю поворачивать назад. Водитель, чтобы развернуться, въехал задом на газон. Позади нас была роща, а под нами – луговина, сбегавшая к морю.

Мы остановили машину возле отеля в Сен-Жане, где собирался остаться Майк, и вышли. Шофер внес его чемоданы. Майк стоял рядом с машиной.

– Ну, прощайте, ребята, – сказал Майк. – Фиеста была охрененная.

– Бывай, Майк, – сказал Билл.

– Увидимся еще, – сказал я.

– Насчет денег не волнуйся, – сказал Майк. – Можешь заплатить за машину, Джейк, а я тебе пришлю свою долю.

– Бывай, Майк.

– Бывайте, ребята. С вами чертовски приятно.

Мы пожали руки друг другу. И помахали Майку из машины. Он стоял на дороге и смотрел нам вслед. В Байонну мы приехали перед самым отбытием поезда. Носильщик принес чемоданы Билла из камеры хранения. Я дошел с ним до калитки на перрон.

– Бывай, приятель, – сказал Билл.

– Бывай, паренек!

– Отлично было. Я отлично провел время.

– Побудешь в Париже?

– Нет, надо отплывать семнадцатого. Бывай, приятель!

– Бывай, старичок!

Он прошел через калитку к поезду. За ним – носильщик с чемоданами. Я смотрел, как отъезжает поезд. Билл стоял у окна. Окно проехало, проехал весь поезд, и рельсы остались пустыми. Я вернулся к машине.

– Сколько мы вам должны? – спросил я водителя.

До Байонны мы заранее договорились на сто пятьдесят песет.

– Двести песет.

– За сколько довезете до Сан-Себастьяна на обратном пути?

– Пятьдесят песет.

– Вы шутите.

– Тридцать пять песет.

– Ну, вы дерете! – сказал я. – Отвезите меня в отель «Панье-Флёри».

У отеля я заплатил водителю и дал на чай. Машину покрывала пыль. Я потер зачехленные удочки, покрытые пылью. Казалось, только это и осталось со мной от Испании и фиесты. Водитель нажал на сцепление и повел машину по улице. Я смотрел, как она поворачивает на дорогу в Испанию. Я вошел в отель и снял номер. Номер мне дали тот же, в котором я ночевал, когда был в Байонне с Биллом и Коном. Казалось, с тех пор прошла уйма времени. Я помылся, сменил рубашку и вышел в город.

В газетном киоске я купил «Нью-Йорк геральд» и сел в кафе читать. Странно было снова оказаться во Франции. Я испытал такое надежное, мещанское чувство. Мне захотелось поехать с Биллом в Париж, но Париж стал бы неким продолжением фиесты. Фиестами я был сыт по горло. В Сан-Себастьяне будет тихо. Сезон откроется только в августе. Я смогу снять хороший номер в отеле, буду читать и плавать. Там прекрасный пляж. Променад над пляжем обсажен чудесными деревьями, и кругом детвора, проводящая лето с нянями, пока не открылся сезон. По вечерам будет играть оркестр напротив кафе «Маринас». Я смогу сидеть в кафе и слушать.

– Как тут у вас кормят? – спросил я официанта.

У них тут был ресторан в кафе.

– Отлично. Преотлично. Кормят преотлично.

– Хорошо.

Я вошел и пообедал. Для Франции кормили обильно, но после Испании порции казались скромными. Чтобы не скучать, я взял бутылку вина. Это было «Шато Марго». Приятно было пить медленно, чувствуя вкус вина, и пить одному. Бутылка вина спасает от скуки. Потом я выпил кофе. Официант рекомендовал баскский ликер под названием «Иззарра». Он принес бутылку и налил до краев ликерную рюмку. Он сказал, что «Иззарру» делают из пиренейских цветов. Непременно пиренейских. На вид ликер напоминал масло для волос, а на запах – итальянскую «Стрегу»[125]. Я сказал, чтобы он унес пиренейские цветы и принес «Вьё марк»[126]. «Марк» был хорош. После кофе я выпил еще рюмку.

Официант, похоже, слегка обиделся за пиренейские цветы, и я оставил ему щедрые чаевые. Это его обрадовало. Как удобно жить в стране, где так просто радовать людей! С испанским официантом никогда нельзя знать наперед, что услышишь «спасибо». А во Франции в основании всего лежат финансы. Проще нет страны для жизни. Никто не станет докучать тебе, набиваясь в друзья по неведомой причине. Если хочешь кому-то понравиться, нужно лишь немножко раскошелиться. Я немножко раскошелился и понравился официанту. Он оценил меня по достоинству. И будет рад меня видеть. Как-нибудь я еще пообедаю здесь, и он будет мне рад и захочет обслужить. Он будет мне искренне рад, ведь у этой радости будет разумное основание. Я почувствовал, что вернулся во Францию.

Наутро, пожелав завести побольше друзей, я раздал всем в отеле щедрые чаевые и отбыл утренним поездом в Сан-Себастьян. На вокзале я дал носильщику на чай ровно столько, сколько положено, поскольку сомневался, что мы с ним еще увидимся. Мне ведь хотелось завести надежных друзей из французов только в Байонне – на случай, если я туда когда-нибудь вернусь. Я знал, что смогу рассчитывать на их дружбу, если они меня вспомнят.

В Ируне нас пересадили в другой поезд и проверили паспорта. Я покидал Францию с тревожным чувством. Как просто жить во Франции! Возвращаясь в Испанию, я чувствовал себя глупцом. В Испании ничего нельзя знать наперед. Но даже чувствуя себя глупцом, все равно отстоял очередь с паспортом, открыл свои чемоданы на таможне, купил билет, прошел через калитку, забрался в поезд и сорок минут и восемь туннелей спустя был в Сан-Себастьяне.

Даже в жаркий день в Сан-Себастьяне сохраняется что-то от раннего утра. У деревьев такой вид, словно их листва всегда немного влажная. Улицы словно недавно полили водой. В самый жаркий день всегда найдутся улицы, на которых прохлада и тень. Приехав в город, я направился в отель, где останавливался раньше, и снял номер с балконом, откуда открывался вид на городские крыши. За крышами виднелся зеленый горный склон.

Я распаковал чемоданы и составил книги на столик в головах кровати, достал бритвенный прибор, развесил кое-что из одежды в большом гардеробе и сложил стопку для прачечной. Затем принял душ в ванной и пошел на ланч. Но в Испании еще не перешли на летнее время, поэтому я пришел рано. И снова перевел свои часы. Приехав в Сан-Себастьян, я сэкономил час времени.

Когда я пришёл в столовую, консьерж вручил мне полицейский листок, и я его заполнил. Расписавшись, я спросил у него два телеграфных бланка и телеграфировал в отель «Монтойя», чтобы мне пересылали всю почту и телеграммы на новый адрес. Затем подсчитал, сколько дней пробуду в Сан-Себастьяне, и телеграфировал в контору, чтобы они держали мою почту, пока я не вернусь, а все телеграммы в течение шести дней пересылали мне в Сан-Себастьян. Затем вошел в столовую и поел.

Поев, я поднялся к себе в номер, почитал немного и лег спать. Проснулся в половине пятого. Достав купальный костюм, я завернул его с гребенкой в полотенце, спустился и пошел по улице к Конче. Недавно начался отлив. Пляж был гладким и твердым, а песок – желтым. Я вошел в кабинку, разделся, надел купальный костюм и пошел по гладкому песку к морю. Песок грел голые ноги. Народу в воде и на пляже было немало. Вдалеке, где почти смыкаются оба мыса Кончи, образуя бухту, белела полоска прибоя и виднелось открытое море. Несмотря на отлив, накатывали редкие плавные волны. Они напоминали зыбь на воде и, набирая массу, мягко рушились на теплый песок. Я вошел в море. Вода была холодной. Когда накатила волна, я нырнул, проплыл ее насквозь и вынырнул, уже не чувствуя холода. Я подплыл к плоту, подтянулся и лег на горячие доски. На другом конце плота были парень с девушкой. Девушка расстегнула верх купальника и подставила спину солнцу. Парень лежал на плоту ничком и разговаривал с ней. Она смеялась тому, что он говорил, и подставляла солнцу смуглую спину. Я лежал на плоту, под солнцем, пока не обсох. Потом нырнул несколько раз. Один раз нырнул глубоко и доплыл до самого дна. Я плыл с открытыми глазами, и кругом было зелено и темно. Плот отбрасывал темную тень. Я выплыл у плота, подтянулся, нырнул еще раз, подольше задержав дыхание, а затем поплыл к берегу. Я лежал на пляже, пока не обсох, затем зашел в кабинку, снял купальник, сполоснулся пресной водой и насухо вытерся.

Я прогулялся по гавани, под деревьями, до казино, а затем поднялся по прохладной улице к кафе «Маринас». В кафе играл оркестр, а я сидел на террасе и наслаждался легкой прохладой в жаркий день, пил лимонный сок с ледяной стружкой и виски с содовой в высоком бокале. Я долго просидел возле «Маринас», читая, глядя на людей и слушая музыку.

Позже, когда стало смеркаться, я прогулялся по гавани и дальше, по променаду, и наконец вернулся в отель на ужин. Шла велосипедная гонка, “Tour du Pays Basque”[127], и велосипедисты остановились на ночь в Сан-Себастьяне. В столовой они заняли длинный стол у стены, вместе со своими тренерами и импресарио. Они все были французами или бельгийцами и к еде относились серьезно, но не забывали веселиться. В верхнем конце стола сидели две хорошенькие француженки и отчаянно форсили, точно на Монмартре. Я не мог понять, с кем они. Все за длинным столом говорили на арго, постоянно шутили о чем-то своем и, как бы ни просили девушки, отказывались повторить отдельные шутки с другого конца стола. Наутро гонка должна была выйти на последний этап, Сан-Себастьян – Бильбао. Велосипедисты, сильно загоревшие, а то и обгоревшие на солнце, пили много вина. Эта гонка мало что для них значила, разве только между собой. Да и между собой они соревновались столько раз, что им было не так уж важно, кто победит. Особенно за рубежом. С деньгами они что-нибудь придумают.

У велосипедиста, шедшего с двухминутным отрывом, вскочили чирьи, очень мучившие его. Он сидел на копчике. Шея у него побагровела, а светлые волосы выгорели на солнце. Остальные подтрунивали над его чирьями. Он постучал вилкой по столу.

– Послушайте, – сказал он, – завтра я буду ехать не отрывая носа от руля, так что этих чирьев будет касаться только легкий ветерок.

Одна француженка взглянула на него с другого конца стола, и он усмехнулся и покраснел. Они сказали, что испанцы те еще гонщики.

Кофе я пил на террасе, с одним импресарио команды, представителем одной крупной велосипедной фирмы. Он сказал, что это замечательная гонка и за ней стоило бы следить, если бы в Памплоне не выбыл Боттеккья[128]. Было очень пыльно, но испанские дороги лучше французских. Он говорил, что шоссейные велогонки – лучший спорт в мире. Я вообще слежу за «Тур де Франс»? Только по газетам. «Тур де Франс» – величайшее событие в мире спорта. Благодаря организации шоссейных велогонок он узнал Францию. Мало кто знает Францию. Всю весну, все лето и всю осень он провел в дороге с велогонщиками. Вон сколько машин следуют теперь из города в город за шоссейными гонщиками! Это богатая страна и с каждым годом становится все более спортифной. Она станет самой спортифной страной в мире. А все благодаря шоссейным велогонкам. И еще – футболу. Он знает Францию. Ля Франс спортив. Он знает шоссейные гонки. Мы выпили коньяку. Все же вернуться в Париж было бы вовсе не плохо. На свете есть только одна Панама[129]. В целом мире, так-то. Париж – самый спортифный город на свете. Я знаю «Шоп-дё-негр»[130]? Само собой. Я смогу найти его там. Непременно. Пропустим еще по коньяку. Непременно. Стартовали они в шесть утра, без четверти. Я встану к отбытию? Непременно постараюсь. Он мог бы позвонить мне. Интересное предложение. Но я попрошу консьержа. Да зачем же консьержа? Ну что вы, не стоит беспокоиться. Я попрошу консьержа. Мы распрощались до утра.

Утром, когда я проснулся, велогонщики с машинами уже три часа как были в дороге. Мне подали в постель кофе и газеты, потом я оделся, взял купальный костюм и пошел на пляж. Ранним утром все дышало свежестью, прохладой и влагой. Под деревьями гуляли с детьми няни в форме и крестьянских платьях. Испанские дети прекрасны. Рядом под деревом сидели чистильщики сапог и разговаривали с солдатом. У солдата не было одной руки. Начался прилив, дул хороший бриз, и буруны набегали на пляж.

Я разделся в кабинке, пересек узкую полоску пляжа и вошёел в воду. Я поплыл, стараясь переплывать волны, но не мог иногда не заныривать. Доплыв до спокойной воды, я перевернулся на спину. Лежа на спине, я видел только небо и чувствовал, как море качает меня. Я поплыл обратно, к бурунам, и одолел, лицом вниз, большой вал, затем развернулся и поплыл, стараясь держаться на подошве волны, чтобы меня не накрыло. Это меня утомило – держаться на подошве, – и я развернулся и поплыл к плоту. Вода была упругой и холодной. Казалось, в ней ни за что не утонешь. Плыл я медленно, прилив меня задерживал, затем доплыл до плота, подтянулся и сел, обтекая, на доски, нагретые солнцем. Я окинул взглядом залив, старый город, казино, вереницу деревьев вдоль променада и большие отели с белыми крылечками и золотыми буквами названий. Справа вдалеке, почти замыкая бухту, высился зеленый холм с замком. Плот покачивался на воде. С другой стороны узкого прохода в открытое море высился другой мыс. Я подумал, что было бы неплохо переплыть залив, но побоялся судорог.

Я сидел на солнце и смотрел на купальщиков на пляже. Они казались такими маленькими. Немного погодя я встал на самый край плота, чтобы тот накренился под моим весом, и нырнул, ровно и глубоко, затем всплыл на свет сквозь толщу воды, сплюнул соленую воду и поплыл, медленно и уверенно, к берегу.

Одевшись и заплатив за кабинку, я пошел к отелю. Велогонщики оставили в читальне несколько экземпляров L’Auto, и я взял их, вышел на воздух и уселся в мягкое кресло на солнце, собираясь наверстать свои познания в спортивной жизни Франции. Пока я так сидел, из отеля вышел консьерж с голубым конвертом в руке.

– Вам телеграмма, сэр.

Я засунул палец под клапан, вскрыл конверт и достал телеграмму. Ее переслали из Парижа:

Я дал консьержу чаевые и перечитал телеграмму. По тротуару шел в нашу сторону почтальон. Он повернул к отелю. У него были пышные усы совершенно армейского образца. Едва войдя в отель, он вышел. За ним шел консьерж.

– Вам еще телеграмма, сэр.

– Спасибо, – сказал я.

И вскрыл конверт. Телеграмму переслали из Памплоны.

Консьерж стоял и ждал чего-то; вероятно, еще чаевых.

– Когда отходит поезд на Мадрид?

– Уже ушел в девять утра. Есть почтовый, в одиннадцать, и Южный экспресс в десять вечера.

– Возьмите мне койку на Южный экспресс. Деньги дать сейчас?

– Как вам угодно, – сказал он. – Я включу это в счет.

– Действуйте.

Что ж, Сан-Себастьян летел ко всем чертям. Вероятно, я смутно предвидел что-то подобное. Я заметил стоявшего в дверях консьержа.

– Дайте, пожалуйста, телеграфный бланк.

Он принес бланк, и я достал свою самописку и вывел:

Похоже, я нашел правильные слова. Такие дела. Проводи девушку с мужчиной. Потом познакомь с другим, чтобы она ушла с ним. Теперь иди и возвращай ее. И телеграфируй «люблю». Такие дела, ага. Я пошел на ланч.

Я почти не спал той ночью в Южном экспрессе. Утром я позавтракал в вагоне-ресторане, глядя на скалы, поросшие соснами, между Авилой и Эскуриалом. Я увидел из окна Эскуриал, залитый солнцем, – серый, длинный и холодный, – и ни черта не почувствовал. Увидел возвышавшийся над равниной Мадрид, очертания сгрудившихся крыш на вершине небольшой скалы, по ту сторону иссушенной солнцем земли.

Мадридский Северный вокзал – это конечная станция. Здесь останавливаются все поезда. Дальше ни один не идет. Перед вокзалом стояли кэбы, такси и отельные агенты. Как в провинциальном городке. Я сел в такси, и мы поехали в гору через сады, мимо пустого дворца и недостроенной церкви на краю утеса, и поднялись еще выше, пока не оказались в жарком современном городе, на самой вершине. Такси плавно спустилось по ровной улице к Пуэрта-дель-Соль, затем преодолело запруженную площадь и выехало на Каррера-Сан-Херонимо. Навесы у всех магазинов были опущены из-за жары. Окна на солнечной стороне улицы были закрыты ставнями. Такси остановилось у бордюра. Я увидел вывеску «ОТЕЛЬ “МОНТАНА”» на втором этаже. Таксист внес мои чемоданы и поставил у лифта. Лифт, по-видимому, не работал, и я поднялся по лестнице. На площадке второго этажа была медная дощечка с надписью: «ОТЕЛЬ “МОНТАНА”». Я позвонил, но никто не вышел из-за двери. Я позвонил еще раз, и дверь открыла служанка с хмурым видом.

– Леди Эшли у вас? – спросил я.

Она тупо посмотрела на меня.

– Англичанка у вас?

Она обернулась и позвала кого-то. К двери подошла необъятная толстуха. Ее седые волосы, густо напомаженные, лежали фестонами вокруг лица. При малом росте вид у нее был самый внушительный.

– Муй буэнос[131], – сказал я. – Есть тут у вас англичанка? Я хотел бы видеть эту английскую леди.

– Muy buenos. Да, есть тут англичашка. Конечно, вы можете ее видеть, если она пожелает вас видеть.

– Она желает меня видеть.

– Chica[132] спросит ее.

– Очень жарко.

– В Мадриде летом очень жарко.

– А зимой как – холодно?

– Да, зимой очень холодно.

Хочу ли я заселиться в отель «Монтана» собственной персоной?

На этот счет я пока не решил, но мне будет приятно, если мои чемоданы поднимут с первого этажа, чтобы их ненароком не украли. В отеле «Монтана» никогда ничего не крадут. В других фондас[133] – да. Но не здесь. Нет. Служащие этого заведения проходят строгий отбор. Я был рад это слышать. Тем не менее я бы предпочел, чтобы мои чемоданы подняли.

Вошла служанка и сказала, что англичанка хочет видеть англичанина немедленно, сию минуту.

– Хорошо, – сказал я. – Видите? Как я и сказал.

– Ясно.

Я проследовал за служанкой, глядя ей в спину, по длинному темному коридору. В самом конце она постучала в дверь.

– Да-да, – сказала Бретт. – Это ты, Джейк?

– Это я.

– Входи. Входи.

Я открыл дверь. Служанка закрыла ее за мной. Бретт была в постели. Она только что причесалась и держала в руке расческу. В номере был кавардак, какой бывает только у людей, привыкших к прислуге.

– Милый! – сказала Бретт.

Я подошел к ней и обнял. Она поцеловала меня, и я почувствовал при этом, что ее мысли заняты чем-то другим. А еще – что она дрожит. Она показалась мне совсем маленькой.

– Милый! Со мной черт знает что творилось.

– Расскажи об этом.

– Да нечего рассказывать. Он только вчера уехал. Я его вынудила.

– Чем он тебя не устроил?

– Я не знаю. Это как-то само собой вышло. Я даже не думаю, что он обиделся.

– Наверно, ты была ужас как хороша для него.

– Ему ни с кем нельзя жить. Я сразу это поняла.

– Да уж.

– О, черт! – сказала она. – Давай не будем об этом. Не будем об этом вообще никогда.

– Ну хорошо.

– Для меня стало приличным шоком, что он меня стыдился. Знаешь, он меня стыдился какое-то время.

– Да уж.

– Таки да. Наверно, его в том кафе настропалили на мой счет. Он хотел, чтобы я отпустила волосы. Чтобы я – с длинными волосами! Черт знает что!

– Забавно.

– Сказал, это добавит мне женственности. Я бы уродкой была.

– И что в итоге?

– Да, он смирился. Он недолго меня стыдился.

– А что там насчет твоих бедствий?

– Я не знала, смогу ли вынудить его уйти, а у меня ни су не осталось, чтобы самой отсюда уехать. Знаешь, он предлагал мне уйму денег. Я сказала, у меня их полно. Он понял, что я вру. Просто я не могла взять его деньги, ты же понимаешь.

– Да уж.

– Ой, давай не будем об этом! Было и забавное. Дай-ка сигарету.

Я дал ей закурить.

– Он выучил английский официантом в Гибе.

– Да.

– Под конец он захотел жениться на мне.

– Правда?

– Конечно. Я и за Майка-то никак не выйду.

– Может, он решил, что это сделает его лордом Эшли.

– Нет. Дело не в этом. Он правда хотел жениться на мне. Чтобы я не смогла уйти от него, так он сказал. Он хотел быть уверен, что я никогда от него не уйду. Конечно, после того, как стану более женственной.

– Ты должна прийти в норму.

– Так и есть. Я снова в порядке. Он ни следа не оставил от ужасного Кона.

– Хорошо.

– Ты знаешь, я бы стала с ним жить, если бы не видела, что это плохо для него. Мы ужас как хорошо ладили.

– Не считая твоего внешнего вида.

– Ой, к этому бы он привык.

Она отложила сигарету.

– Мне тридцать четыре, ты же знаешь. Я не буду такой сукой, которая губит ребенка.

– Да уж.

– Не буду я такой. Знаешь, мне почти хорошо. Я почти в норме.

– Хорошо.

Она отвела взгляд. Я подумал, она ищет еще сигарету. Потом понял, что она плачет. Я чувствовал, как она плачет. Дрожит и плачет. Глаз она не поднимала. Я обнял ее.

– Давай никогда не будем об этом. Пожалуйста, никогда не будем об этом.

– Дорогая Бретт…

– Я вернусь к Майку. – Я прижимал её к себе и чувствовал, как она плачет. – Он такой ужасно милый и такой задира! Мы с ним друг друга стоим.

Она не поднимала глаз. Я гладил ее по волосам. И чувствовал, как она дрожит.

– Я не буду такой сукой, – сказала она. – Но, Джейк, давай, пожалуйста, никогда не будем об этом.

Мы ушли из отеля «Монтана». Когда я спросил счет, управляющая отелем не взяла с меня денег. Счет уже был оплачен.

– Ну что ж, – сказала Бретт. – Пусть так. Теперь уже неважно.

Мы поехали на такси в отель «Палас», оставили там чемоданы, заказали билеты на Южный экспресс, отправлявшийся вечером, и пошли в бар отеля выпить по коктейлю. Мы сидели на высоких табуретах за стойкой, а бармен мешал мартини в большом никелированном шейкере.

– Забавно, до чего учтиво с тобой обращаются в баре большого отеля! – сказал я.

– Теперь из всех только бармены и жокеи ведут себя вежливо.

– Каким бы вульгарным ни был отель, в баре всегда приятно.

– Даже странно.

– Бармены всегда славные ребята.

– Ты знаешь, – сказала Бретт, – это похоже на правду. Ему всего девятнадцать. Поразительно, да?

Мы чокнулись бокалами, стоявшими рядом на стойке. На них собирались холодные бусинки. За занавешенным окном дышало жаром мадридское лето.

– Мне нравится, когда мартини с оливкой, – сказал я бармену.

– Один момент, сэр. Вот, держите.

– Спасибо.

– Мне бы сразу спросить.

Бармен отошел в другой конец бара, чтобы не слышать нашего разговора. Бретт потягивала мартини, не поднимая бокала. Затем подняла. После первого глотка ее рука уже не так дрожала.

– Хорошо тут. Правда, приятный бар?

– Все бары приятные.

– Знаешь, сперва я не поверила. Он родился в 1905-м. Я тогда ходила в школу в Париже. Подумать только!

– Что я должен об этом подумать?

– Не говнись. Может, купишь леди выпить?

– Нам еще два мартини.

– Как и прежде, сэр?

– Они очень хороши, – сказала Бретт, улыбнувшись ему.

– Спасибо, мэм.

– Ну, будем, – сказала Бретт.

– Будем!

– Знаешь, – сказала Бретт, – у него до меня было только две женщины. Его ничто не увлекало, кроме боя быков.

– У него полно времени.

– Ну не знаю. Он думает, дело во мне. Не в этом балагане.

– Что ж, так и есть.

– Да. Так и есть.

– Я думал, ты решила никогда не говорить об этом.

– Что я могу поделать?

– Если будешь говорить об этом, это выветрится.

– Я просто не могу не говорить. Ты знаешь, мне чертовски хорошо, Джейк.

– Надо думать.

– Знаешь, хорошо, когда решишь не быть сукой.

– Да.

– Это что-то вроде веры в Бога.

– Кто-то верит в Бога, – сказал я. – И таких немало.

– На меня Он как-то не действует.

– Пропустим еще по мартини?

Бармен смешал еще два мартини и налил в чистые бокалы.

– Где будем ланч? – спросил я Бретт.

В баре было прохладно. За окном была жара, это чувствовалось.

– Здесь? – спросила Бретт.

– В отеле – это не то. Знаете такое заведение, «Ботин»[134]? – спросил я бармена.

– Да, сэр. Желаете, чтобы я написал вам адрес?

– Спасибо.

Мы поели в «Ботине», наверху. Это один из лучших ресторанов в мире. Мы ели жареного молочного поросенка и пили «Риоха-альту». Бретт почти не ела. Она всегда ела мало. Я съел огромное блюдо и выпил три бутылки «Риоха-альты».

– Как ты, Джейк? – спросила Бретт. – Бог мой! Ты все это съел!

– Я – прекрасно. Хочешь десерт?

– Господи, нет.

Бретт закурила.

– Ты любишь поесть, да? – сказала она.

– Да, – сказал я. – Я много чего люблю.

– А чем ты любишь заниматься?

– О, – сказал я, – да много чем. Не хочешь десерт?

– Ты уже спрашивал, – сказала Бретт.

– Да, – сказал я, – действительно. Возьмем еще бутылку «Риоха-альты»?

– Очень хорошее вино.

– Ты его особо не пила, – сказал я.

– Пила. Ты не видел.

– Возьмем две бутылки, – сказал я.

Подали бутылки. Я налил себе немного, затем наполнил бокал Бретт, затем – свой. Мы чокнулись.

– Будем! – сказала Бретт.

Я осушил бокал и снова наполнил. Бретт накрыла мою руку своей.

– Не напивайся, Джейк, – сказала она. – Не нужно этого.

– Почем ты знаешь?

– Не нужно, – сказала она. – Все у тебя будет в порядке.

– Я не напиваюсь, – сказал я. – Просто сижу, попиваю вино. Мне нравится пить вино.

– Не напивайся, – сказала она. – Джейк, не напивайся.

– Хочешь, прокатимся? – сказал я. – Хочешь, покатаемся по городу?

– Точно, – сказала Бретт. – Я еще не видела Мадрида. Нужно увидеть Мадрид.

– Я это допью, – сказал я.

Мы спустились по лестнице и через столовую на первом этаже вышли на улицу. Официант пошел ловить такси. Было жарко и ярко. Дальше по улице был скверик с деревьями и травой, и там парковались такси. По улице подъехало такси с официантом на подножке. Я дал ему на чай, сказал водителю, куда нас везти, и сел рядом с Бретт. Водитель тронулся по улице. Я откинулся назад. Бретт придвинулась ко мне. Мы сидели прижавшись друг к другу. Я обнял ее одной рукой, и она устроилась поудобней. Было очень жарко и ярко, и белые дома резали глаза. Мы повернули на Гран-виа[135].

– О, Джейк, – сказала Бретт, – вместе нам могло бы быть чертовски хорошо.

Впереди, на лошади, полицейский в хаки регулировал движение. Он поднял свою палочку. Машина сбросила скорость, и Бретт налегла на меня.

– Да, – сказал я. – Приятно так думать, а?