14

Мэджи наслаждалась. Ей нравилось сегодня решительно все: и торопливые приготовления к отъезду; и легкий завтрак на скорую руку; и смешной маленький шофер такси, который вез ее на аэродром и все допытывался, куда и зачем она едет в Бойси, штат Айдахо, этот захудалый административный центр, где и повеселиться-то нельзя да и вообще нечего делать порядочному горожанину; и быстрый, стремительный полет на многоместном реактивном самолете, большинство пассажиров которого направлялись дальше на Сиэтль, штат Аляска, а в Бойси сошло всего несколько человек; и наконец, неторопливая поездка на маленьком автофургоне. Как ловко получилось, что ей удалось перехватить того самого шофера, который отвозил Фреда и его друзей куда-то на заброшенную поляну в лесу около самых отрогов Скалистых гор! «Вам повезло, мисс, — сказал шофер, — иначе бы вы ни за что не нашли их. Додумались тоже — отдыхать в такой беспросветной глуши! Ну, мое дело простое: сказали вези, я и отвез. Да и с вами тоже, мисс, хоть я и не понимаю, чего уж вам-то делать там».

Мэджи вежливо промолчала. «Если бы я сама знала, что я буду делать там, и зачем вообще я еду», — подумала она. Ее ближайшая приятельница, Люси Уинклер, только руками всплеснула, узнав об этой затее. «Тратить половину драгоценного отпуска для такой ерунды, — возмущенно сказала она, — это ни на что не похоже, Мэджи! Что он, жених твой, что ли? Да и в этом случае молодые люди берут девушку в поездку, заранее уговорившись с нею. И не куда-то там в пустыню, а в приличный мотель, и не вместе с приятелями, а только вдвоем, чтобы было весело и приятно». Люси говорила еще много всяких других очень серьезных и невероятно убедительных вещей. Свернувшись, по обыкновению, клубочком в кресле и внимательно глядя своими синими глазами на метавшую обличительные громы и молнии Люси Уинклер, Мэджи не слышала и половины ее слов. Она думала: «Все это так, и ты совершенно права, дорогая Люси, и мне незачем ехать туда, в какую-то айдахскую глушь, где их, может, и не найдешь… Только, Люси, милая, ведь ты не любишь, а я люблю! Ты такая правильная, что даже и не знаешь, как любят. И поэтому я и не хочу доказывать тебе ничего, все равно ты не поймешь. Да, да, мне взбрело в голову, и я, как ты говоришь, шальная и сумасшедшая, и все это неправильно, но ведь я люблю, и это самое главное, и тут уж никуда не денешься, и я хочу ехать. Ты говори, пожалуйста, говори, мне это даже приятно, потому что чем больше ты будешь распекать меня, чем большей сумасбродкой назовешь, тем это будет лучше, и я еще больше захочу поехать к Фреду: ведь я его, значит, и вправду очень сильно люблю, если решаюсь на такую глупость. Вот и все».

Люси вдруг остановилась и замолчала, уставившись с изумлением на приятельницу. Затем она уперлась левой рукой в бок и, наставительно грозя Мэджи указательным пальцем правой, внушительно произнесла:

— Я вижу, что вы даже не слушаете меня, мисс Мэджи Бейкер. Вы заняты собственными мыслями, вот что. Поэтому я скажу тебе только одно: ты глупая, взбалмошная девчонка. Делай как знаешь, я снимаю с себя всякую ответственность!

Мэджи улыбнулась, вспоминая презрительный гнев, который был написан на лице Люси Уинклер при этих уничтожающих словах. Она наклонила голову к открытому окну кабины. Остро пахнувший сухой лесной травой ветер словно только и ждал этого движения. Он тотчас же взъерошил ее бронзовые густые волосы, перепутал их пряди и переложил их так, как не сделал бы самый искусный парикмахер, стремящийся создать ультрамодную космическую прическу. Мэджи снова улыбнулась при этой мысли. Подняв обе руки, она попыталась привести в порядок волосы и покосилась на шофера.

Он перехватил ее взгляд и сказал, смешно шевеля прилипшим к губе окурком сигареты:

— Тут даже шошонов теперь не видно.

— Кого? — переспросила удивленно Мэджи.

— Шошонов — индейцев. Раньше они здесь охотились, а теперь остались только в резервациях, где-то еще дальше в лесах. А вы знаете, мисс, откуда взялось название нашего штата Айдахо?

— Нет, — чистосердечно призналась Мэджи.

— Оно взято из языка шошонов. По-индейски «айдахо» — значит «пора вставать». Понимаете?

— Нет, не понимаю. При чем тут штат?

— И я тоже не понимаю, — откровенно объяснил шофер, добродушно ухмыляясь. — Но почему-то всем приезжим это очень нравится. Вам тоже?

— Не слишком. Если я чего-либо не понимаю, почему это может мне нравиться? — сказала Мэджи.

— Вот и я так. Это вы правильно сказали, мисс, — удовлетворенно ответил шофер, словно ставя точку.

* * *

А Мэджи задумалась. Бесхитростные слова шофера вызвали новый толчок ее мыслям. «Правильно вы сказали, мисс». Но что тут правильного? Если вдуматься, то она, например, не понимает своего чувства к Фреду. Не понимает, но ей все это очень приятно, очень нравится, и вот она даже едет сюда. Любит она Фреда или нет? Наверно, любит, хотя даже самой себе ей страшно признаться в этом. Фред такой странный. Иногда, ну это было раньше, он казался ей очень ласковым, предупредительным, готовым выполнить любое ее желание. Он гладил ее волосы и шутил, что они еще более непокорные, чем ее характер. Он целовал ее глаза и брови и говорил, что их синева под пушистыми густыми дугами напоминает ему синие зарницы молний в ночном лесу. Он очень красиво говорил, Фред… И у него такие сильные, крепкие руки, которым можно довериться, и он пронесет тебя сквозь нею твою жизнь и не позволит, чтобы кто-либо неосторожно прикоснулся к тебе и царапнул хоть немножко… Царапнул…

Впервые такую царапину Мэджи ощутила именно от Фреда, когда он сказал ей, что не придет в бар, так как очень занят, а потом, когда она сидела с подругами, он вдруг пришел с какой-то другой девушкой, черной и противной, с массой родинок на лице, хотя она вовсе не смущалась этого, а, наоборот, так держала голову, будто считала родинки самым большим украшением. Фред сначала сконфузился, увидев Мэджи, а потом подошел к ней и начал объяснять, что от этой девушки зависит, получит ли он выгодные объявления от какой-то фирмы, и что он вынужден танцевать с ней. И даже предложил Мэджи познакомить ее с девушкой. Мэджи отказалась, и Фред танцевал с этой девушкой, и было совсем непохоже на то, чтобы он танцевал только из деловых соображений. И тогда Мэджи ушла из бара.

Потом Фред снова говорил ей очень красивые слова, и она снова поверила ему. А история с черной девушкой была хоть и первой, но далеко не последней царапиной, которые Фред причинял Мэджи, и каждая из них была болезненнее предыдущих. Но Фред смеялся и говорил, что она слишком мнительна и подозрительна. И снова целовал се глаза и брови, но уже не так часто, как раньше. И стал чаще уезжать по делам. И вот тогда Мэджи сообразила, что ведь она любит Фреда, что его поездки могли бы быть покороче, а свидания почаще, и ей было бы гораздо спокойнее от этого. Однако когда она говорила это Фреду, он сердился, даже злился и уезжал, не простившись с нею. Может, он не любил ее больше? Но нет, иначе зачем бы он приходил к Мэджи, вернувшись из поездок?..

Все это было очень странно, и все же Мэджи понимала, что она любит Фреда. Любит и хочет, чтобы он был с ней. Хочет, но не знает, как сделать это, да и можно ли вообще что-либо сделать с этим? Конечно, она глупая и взбалмошная девчонка, что едет к Фреду, и Люси Уинклер сказала совершенно правильно, но вот не может же она не поехать, просто не может, и все тут.

У Фреда два друга: Клайд Тальбот и Джеймс Марчи. Оба они очень милые и предупредительные, особенно Джеймс, кажется, они называют его Коротышкой. Смешное прозвище и не слишком уважительное, но оно очень подходит к Джеймсу: он и правда маленький и коротенький, да еще и с круглым лицом, на котором торчит, как приклеенная, кудрявая бородка. Зачем он носит ее? Наверно, для оригинальности, теперь это модно, бородки начали носить еще битники. Но Джеймс Марчи не битник, в нем нет и тени пошлой развязности, которой отличаются эти самоуверенные молодые люди. Наоборот, он такой скромный и застенчивый. Иной раз он только укоризненно моргает своими голубыми глазами, когда Фред скажет какую-нибудь сомнительную остроту или невпопад разразится комплиментом. Но теперь Фред давно уже не говорит комплиментов Мэджи, хоть ей очень хотелось бы услышать их даже невпопад, все равно.

Клайд Тальбот другой. Он серьезнее и как-то даже суше, чем маленький Джеймс Марчи и, уж конечно, чем Фред. С ним всегда держишься немного напряженно, потому что кажется, что он будто изучает тебя, сравнивает с кем-то. И его выпуклые зеленоватые глаза смотрят при этом так внимательно, что можно растеряться. Он, пожалуй, даже красивый, Клайд Тальбот, но от него веет холодком, должно быть, потому, что он говорит слишком вежливо, рассудительно, с мягкими, плавными жестами. В общем, он интересный, но всегда чужой, какой-то посторонний, совсем не то что Фред. Даже когда Фред сердится и раздражается, он остается самым милым и хорошим, близким и родным, на него нельзя обижаться, потому что он пересердится, и снова будет ласковым, и можно будет взять руками его красивую голову, погладить подстриженные ежиком светлые волосы и тихо спросить, будто ничего и не было:

— Ты уже не сердишься, Фред, милый?

И он обязательно ответит:

— Нет, бэби-долл, конечно, нет!

Это он изобрел для Мэджи такое ласковое имя «бэби-долл» — детка-куколка. И когда Фред говорит это имя, говорит только для нее одной — потому что ведь это совсем секретное имя, его никто больше не знает и не должен знать, — у Мэджи слабеют руки и ноги, и к сердцу приливает теплая волна, и тогда все можно, все дозволено, и Мэджи ни в чем не может отказать своему Фреду… Только теперь Фред редко говорит ей имя «бэби-долл», словно позабыл его, и это так печально, что и слов нет…

…Шофер автофургона уже несколько раз посматривал на свою молчаливую пассажирку, забившуюся в угол кабины и грустно смотревшую синими глазами на кусты и деревья, которые мелькали за окном или медленно проплывали в отдалении от заброшенной дороги как полузабытые воспоминания. Наконец он спросил, не поворачивая головы от ветрового стекла:

— Что-то, мисс, не очень, я вижу, праздничное у вас настроение. Ваши друзья, как ехали сюда, смеялись, шутили, допекали друг друга остротами. А вы как воды в рот набрали.

Мэджи встрепенулась. В самом деле, чего это она пригорюнилась? Она едет к Фреду и его друзьям, все будет хорошо, она уверена в этом.

— Нет, нет, что вы! — почти искренне возразила она. — Просто я задумалась. И, наверно, немножко устала от самолета. Я очень рада, что еду по таким незнакомым местам.

— Ну то-то, — успокоенно отозвался шофер. — Да мы, заметьте, уже скоро и приедем. Вон, глядите, справа и горы показались. А там, около леса, и та долинка, где они поселились.

— Где, где горы? — с интересом спросила Мэджи, всматриваясь в даль. — Я что-то не вижу.

— Да вот, смотрите, они похожи на далекие рваные облака на краю неба. Сразу, конечно, и не заметишь без привычки. Вон там! В жару они всегда такие, как в дымке.

Правда, в туманной дымке над горизонтом будто висели неясные очертания гор. Они поднимались далекой грядой и в самом деле были похожи на застывшие облака, которые растянулись по самому краю неба. Горы… Но почему же они словно повисли в небе, и кажется, что между ними и застывшей на краю земли едва заметной полоской леса нет ничего, кроме дрожащего, мерцающего, колеблющегося в полуденной истоме воздуха?.. От жары, сказал шофер? Разве так бывает?..

Мэджи смотрела на горы, похожие на облака, на еще далекий лес, зелень которого проступала все яснее и яснее по мере того, как приближалась к нему машина. Там Фред и его друзья, к которым она едет. Может быть, следовало сначала написать письмо о приезде? Впрочем, куда могло бы дойти это письмо? Ведь шофер сказал, что там нет ничего на добрый десяток километров. И потом, она так торопилась, когда внезапно решила, что должна поехать к Фреду. Должна, потому что тогда все выяснится… А что может выясниться? Ведь все будет хорошо, она совершенно уверена в этом!

Но в глубине сердца Мэджи маленьким темным клубочком таились неясные, непонятные ей самой сомнения; она не хотела думать о них, не хотела и все же думала, потому что чувствовала, как они копошатся в ней, словно крохотные надоедливые червячки, и заполняют ее неосознанной тревогой.

Загрузка...