Фундамент

1

Приближалась августовская ночь. На небе постепенно гасли предзакатные багровые полосы, очень похожие на излюбленные узоры чувашских вышивальщиц. Вот уже растворились в темноте сжатое ржаное поле, густая зелень дубовой рощи, стройная березка за околицей и одиноко торчащий на пригорке ветряк…

На земле, окутанной мраком, стало тесно и уныло, как в лачуге бедняка.

К полуночи в расщелине темных туч показалась луна. Она осветила мирно спящую деревню и ее окрестности. На землю упали причудливо распластанные тени от убогих лачуг, крытых соломой, от покосившихся амбаров и поредевших плетней.

Ночная тишина стала более чуткой и напряженной: каждый шорох из-за тесовых ворот, казалось, разносился по всей деревне.

Только в тесном, как шалаш, дворике Чигитовых ничто не напоминало о присутствии скотины. В давно опустевшем сарае стояла лишь сломанная телега. На ней, утопая в душистом сене, сейчас спал Кируш. Ему, должно быть, снился приятный сон. Парнишка счастливо улыбался и что-то беззаботно бормотал.

Отлежав один бок, он перевернулся на другой… Рассохшаяся телега звонко, многоголосо заскрипела, и Кируш проснулся.

Но ему очень хочется еще побыть сильным, могущественным, счастливым, и он старается вновь уснуть. Будто бы уже прошло время симека — языческого праздника, вроде троицына дня. Девушки и парни перестали водить хороводы за околицей, и Кируш пришел сюда один. Непривычно тихо и пустынно здесь, а совсем недавно было так шумно и весело. Поднял Кируш глаза на ветряную мельницу, что стояла неподалеку, и увидел на ее шестигранном крыле птицу с головой кошки — сову. Страшным призраком казалась она. Взъерошенная, нахохлившаяся, с огромными желтыми глазами, она вроде бы советовала Кирушу быть осторожным и осмотрительным. В чувашских сказках мудрые совы всегда дают людям добрые советы. Между тем по ночам они зловеще хохочут, кричат и свистят, как лешие, жалобно рыдают, подобно обиженным детям. Эта же сова почему-то молчит, таинственно и торжественно. Уж не боится ли она напугать Кируша своим страшным голосом?

Ну, конечно, это так. Ведь птица не догадывается, что перед ней не простой деревенский парень, а грозный царь лесных зверей, Атай, который из хитрости принял облик невысокого хрупкого подростка.

То ли во сне, то ли наяву над головой Кируша пролетела летучая мышь. Он даже почувствовал прикосновение ее прохладного кожистого крыла. И легкий ветерок опахнул его…

Кирушу стало чуть-чуть не по себе, но он тут же вновь вошел в свою новую роль бесстрашного лесного повелителя.

«Ах ты, глупая добыча совы, — про себя обругал он летучую мышь, — не знаешь, кого тревожишь!»

Кому не известно, что он, Атай, никого не боится, никому не подвластен, и мудрая вечная птица-сова живет у него в услужении!

Вот Атай-Кируш расставляет в лесной чаще капканы на диких зверей, а потом, приодевшись, отправляется к молоденькой дочери мельника.

У нее длинные, густые, темно-русые косы и большие черные глаза, точь-в-точь как у соседской девушки Харьяс. И одета она так же — в белое платье с оборками внизу, вышитый передник, на шее старинное монисто.

Атай обнимает девушку своими могучими руками, прижимает ее к сердцу, жарко целует в пунцовые губы…

Ах, если бы вечно длилось это блаженство!

Но нет, как только забрезжит рассвет и подадут голос первые петухи, Атай должен скрыться в темной лесной чащобе.

Вот уже зарозовел восток и, как бы соревнуясь в удали, звонко закукарекали петухи.

— Скорее, скорее уходи, Атай! — предупреждает сова.

Но нет сил у мощного лесного хозяина оторваться от сладких губ возлюбленной…

И вдруг вокруг все потемнело, поднялся вихрь, повалились на землю деревья, ринулись на своего повелителя хищные звери.

— Ага, ты ставил на нас железные капканы, теперь-то мы с тобой посчитаемся! Ха-ха-ха! — сатанинский хохот пронесся по лесу. — Бейте его, бейте, у него сейчас сил столько же, сколько у только что рожденного жеребенка!

— Девку, девку хватайте, утащим ее с собой в лес! Наша она теперь, наша, — И снова дикий хохот, от которого мурашки забегали по коже…

— Молчите, тараканьи поводыри, пока у вас зубы целы! — только и нашел в себе силы крикнуть Атай, — не отдам я вам Харьяс, не отдам!

— Не отдам! — с глубокой болью в голосе прокричал Кируш и тут же, разбуженный толчком в бок, порывисто поднял голову.

— Проснись, сынок, встань, хоть ты и уморился за день, — испуганно шептала мать, стоя у телеги, — Слышишь, как народ волнуется? Сходи, узнай, что за беда приключилась.

Кируш спустил ноги с телеги, протер глаза. Мать, должно быть, долго будила его, она стояла перед ним одетая, но босая. Сквозь монотонный шум человеческих голосов донесся женский вопль:

— Боже, боже мой! Зачем меня родили, зачем вырастили! Лучше бы ребенком в прорубь выкинули!

Кируш торопливо надел лапти, подпоясался шерстяным поясом, соскочил с телеги и выбежал на улицу.

— Доченька моя милая, Харьяс, погубили тебя совсем ребенком, ведь тебе нет еще и шестнадцати лет, — жалостливо причитала соседка у ворот.

Только теперь Кируш понял, что произошло. На красавицу Харьяс давно заглядывались парни. И как это он не подумал прежде, что девушку могут похитить!

«Кто украл Харьяс!» — хотел спросить он у людей, толпящихся у ворот, но слова застряли в горле.

Несмотря на глубокую ночь, шум над деревней стоял как в базарный день. Собаки уныло выли в подворотнях, в плетневых кардах и хлевах блеяли овцы, вытягивая шеи, мычали коровы, тревожно похрапывали кони.

Почти возле каждого дома группками стояли женщины. В толпе, собравшейся у дома Харьяс, были и мужчины. Молодые парни топтались поодаль. Девушки, не смея выйти за ворота, переговаривались через заборы. Все обсуждали ночное происшествие.

— Кто же украл Харьяс? — наконец осмелился спросить Кируш.

— Чего спрашивать? — ответила Марфа, вслед за сыном вышедшая на улицу и успевшая все разузнать. — Говорят, подъехала подвода, а кони-то Чалдуна… Схватили Харьяс и умчались. Теперь ее не догнать даже на ветрокрылом аргамаке… Что поделаешь, такая наша доля женская… Утром тебе, сынок, на молотьбу, иди поспи еще.

И Марфа направилась домой, утирая передником влажные от слез глаза.

«Неужели это сделали они, негодяи? Неужели Пухвир в самом деле женится на Харьяс! Выходит, не зря он бахвалился: «Не подходите к Харьяс, не приставайте к ней, а то будете иметь дело со мной!» — размышлял Кируш. — Где же свадьба? Не иначе, как у хозяина мельницы, Долбова!»

Кируш, догнав мать, сказал:

— Я пошел на свадьбу. Если до рассвета не вернусь, жди меня только к обеду. Молотьбу придется на денек отложить. — И торопливо зашагал по пыльной дороге.

Если бы в семье Харьяс были мужчины, они тотчас вскочили бы на коней и непременно отняли бы девушку. Но отец Харьяс не вернулся с войны, а братьев у нее не было. Так что сколько бы мать ни надрывалась, ни проливала слез, никто за нее не заступится. У Кируша же нет даже лошади. Да если и была бы, разве ему под силу одному справиться с этими негодяями?

И все же Кируш непременно отомстит Пухвиру!

Сделав несколько шагов, он оглянулся. Ему подумалось, что все наблюдают за ним, догадываются о его мыслях, осуждают: проморгал, мол, птичку в гнезде, а теперь сколько ни гонись, — не поймаешь.

Кируш пошел быстрее, он не хотел никого ни видеть, ни слышать. Пусть себе злословят, если это им нравится.

До конца деревни еще добрый десяток домов, и у каждого, в свете луны, маячили люди, вполголоса переговаривались. И опять ему чудятся смешки, и во мраке августовской ночи видятся лукаво улыбающиеся лица. Неужели всем односельчанам известно, куда и зачем он спешит?

У одного двора Кируш замедлил шаги, прислушался к разговору. Писклявым голоском, второпях глотая слова, девушка рассказывала:

— Клянусь солнцем и луной, сама видела, сама слышала: Харьяс сидела вон там у березки, на пне, а перед ней стоял, ну тот… болгарин, как его… да, Христов. Вдруг рядом с ними остановилась телега. С нее соскочили Пухвир и его дружки, подбежали к Харьяс, Христова оттолкнули… А тот, хотя и чужестранец, не струсил… Началась драка. Кто-то из тех поднял палку, да как хватит ею болгарина по голове! Харьяс бросили на телегу и помчались. Она как закричит: «Меня увозят, спасите, помогите!»

Кируш точно окаменел. Неужели Христов и Харьяс виделись даже теперь, в страду? Возможно, они вместе ходили к домику лесника, где Христов в последнее время нередко встречался с Ягуром Ятмановым? Но почему же они не взяли с собой его? Ведь обещали…

Собаки остервенело лаяли вслед Кирушу. Женщины, указывая на него, испуганно шарахались к калиткам. Мужчины вдогонку кричали: «Стой, стой, кто такой? Не охотник ли за конями бродит в ночной час?»

Но Чигитов уже ни на что не обращал внимания. Вот он поравнялся с усадьбой Чалдуна. Даже во мраке ночи дом выделялся среди бедных крестьянских строений, высокий, массивный, крытый тесом. Здесь жил и Пухвир. Никто с уверенностью не мог сказать, в каких отношениях состояли эти два человека, Чалдун и его бывший работник. Одно несомненно — они стоили друг друга. Не случайно Чалдун в преступном деле — похищении девушки — играл не последнюю роль. Одной ниточкой эти люди были связаны и с другим богачом — хозяином водяной мельницы Долбовым.

По давней традиции «сухие», или тайные, свадьбы никогда не делались в доме жениха, поэтому все были уверены, что для этого дела Долбов представил свои хоромы.

Кируш, полный негодования, торопливо прошагал мимо ненавистного гнезда богатея. В прошлом году он батрачил у Чалдуна. И трудно сказать, от кого больше натерпелся — от самого хозяина или от его борзого пса — Пухвира. Не слаще жилось у них теперь и Христову. И вот новое злодеяние — похищение Харьяс. Ой, трудно ей придется в этом доме.

Лишь за околицей остановился Кируш, чтобы перевести дыхание. Дальше пошел медленней. Только приблизившись к усадьбе хозяина водяной мельницы, снова ускорил шаги.

Восемь окон огромного дома Ивана Ивановича Долбова светились, как восемь солнц.

Перед двором, на открытой просторной лужайке, было светло, шумно и людно. Одни пришли сюда, чтобы посмотреть на свадьбу, другие съехались из соседних деревень на помол зерна нового урожая.

Кое-кто уже был навеселе и то принимался распевать песни, то выкрикивал ругательства в адрес Пухвира и его богатых сообщников. Большинство, однако, старалось держаться степенно, ведь находились около окутанной преданиями и легендами водяной мельницы, в усадьбе тароватого купца, самого Долбова. Поэтому, когда один из особенно захмелевших начал кричать: «Хозяин, эй, хозяин, выкати еще бочку самогону, не то пущу комом земли в окно», — его мгновенно окружили, связали и отнесли на телегу.

Кируш долго бродил среди людей, прислушиваясь к их разговорам. Он надеялся что-нибудь узнать о Харьяс. Но, к его удивлению, никто даже не произнес имени девушки, никто ее не пожалел. Постояв еще несколько минут у коновязи, незаметно прошмыгнул во двор. Там он увидел своих односельчан, стоявших у окна. Подошел к ним и тоже стал смотреть в ярко освещенную горницу, битком набитую людьми.

Иван Иванович, темнобородый, благообразный, похожий на Николу-угодника на деревенских иконах, важно расхаживал по комнате. Он держал под мышкой стеклянную бутыль с мутноватым самогоном и наливал гостям.

Дом гудел как растревоженный улей. Заунывные звуки самодельной чувашской скрипки напоминали завывание зимнего ветра в печной трубе.

Среди горницы вихрем кружился бобыль Тилек по прозванию Киреметный архиерей, беспутный мужичок лет пятидесяти. Он не имел ни кола ни двора, был гол как сокол и жил только тем, что получал от богатеев за мелкие услуги и за доносы, да тем, что перепадало на свадьбах и поминках.

Рядом с Тилеком, нарочито подражая ему в услужливой веселости и делая смешные рожицы, носился друг и сверстник Кируша Прагусь Эльмуков, которого односельчане и уважали и побаивались за острый, насмешливый язычок.

«Это парень — себе на уме, — судачили о нем, — никогда не поймешь, когда он шутит, когда говорит серьезно».

Но сейчас едва ли кто обращал внимание на его глумление над «киреметным архиереем». Гости были во хмелю.

— Где же Пухвир? И покрывала невесты что-то не видно… — произнес Кируш, обращаясь к односельчанам.

— Невеста у печки под покрывалом, а Пухвир, как и полагается жениху — в красном углу. Видишь, сидит и облизывается, как кот.

— А как же! Чай ждет не дождется, когда кончится свадьба. Негодник, за спиной Чалдуна отхватил себе такую жену!

— Это еще неизвестно, кто отхватил — Пухвир или Чалдун.

— Если женится Пухвир, значит и невеста его…

— Пухвир, как хромой петух, может и не подняться на насест.

— Пухвир своего не упустит.

— Мало ли что! Этот старый черт Чалдун возьмет и отправит Пухвира ямщиком в город, а сам займет его место в постели рядом с Харьяс. Мало ли он попортил длинноволосого сословия. — Парень, что сказал это, почесал затылок и смело направился в дом. — Тут можно простоять три века и не получить ковша пива.

Его место, у самого окна, занял Кируш. Теперь ему был хорошо виден красный угол. Как там все выглядело солидно и благопристойно! Точь-в-точь, как на всех «сухих» свадьбах. За столом, полным всяких яств, осенним расфуфыренным петушком сидит Пухвир: пестрая ситцевая рубаха, синий кушак, в правой руке — саламат (нагайка) — символ мужского господства. Левой рукой он то и дело приглаживает свои рыжие, жесткие, как щетина, волосы. Держится Пухвир важно и даже надменно.

Вот он шепнул что-то Чалдуну, сидящему рядом. Тот, отвечая, расстегнул черную суконную поддевку русского покроя — пусть все видят, какая на нем красивая вышитая рубашка — наклонил к жениху свое грубое лицо с большим горбатым носом. Точь-в-точь старая нахохлившаяся хищная птица! Но когда серые выпуклые глаза Чалдуна обращались в противоположный угол, где за плясавшими девушками и женщинами то показывалось, то вновь исчезало белое покрывало невесты, — они становились масляными и умиленными.

Кируш долго не мог оторвать взгляда от Харьяс. Он-то лучше всех знал, что ее горькое рыдание вовсе не было данью традиционному обычаю.

На что-то, видно, решившись, он вытер мокрые глаза рукавом домотканой рубахи и направился в сторону крыльца, так же облепленного любопытствующими. Быстро поднявшись по ступенькам, прошел в сени, уверенно отворил дверь и оказался в полной чада и испарений, набитой людьми горнице. Протиснувшись вперед, встал около самого хозяина мельницы, притворно улыбаясь и беззаботно подбоченясь, как и полагается независимому холостому парню.

— А, наш молодец Кируш! Что так поздно пришел? — радушно обратился к нему Иван Иванович и начал наливать в чайный стакан из своей бутыли.

— Кируш пришел, Кируш! — зашумели вокруг. — Сосед Харьяс, дружок невесты. О, как бы он не заломил за нее слишком большой калым. Напоить, напоить его надо как следует, чтобы сразу свалился с ног.

— А ну, Кируш, давай-ка с тобой попляшем в честь дорогих гостей. Музыка, играй! — крикнул из толпы Тилек и, вынырнув на середину комнаты, завертелся на месте, как вьюн.

Кируш принял из рук Долбова стакан, отпил из него один глоток, поморщился и, вернув самогон, пошел плясать. Он то приседал, то подпрыгивал, то хлопал в ладоши, во всем повторяя окончательно захмелевшего Тилека.

— Молодец, ай молодец! А ну еще покажи удаль джигитскую! — пьяно загудели гости, когда танцоры остановились.

Расталкивая окружающих, Тилек кинулся к хозяину дома за «подкреплением», Кируш пробрался к Харьяс. Она сидела под покрывалом тихо, неподвижно, словно котенок, загнанный в угол собаками.

— Моя милая ровесница, девушка-раскрасавица, что молчишь, почему не споешь мне прощальную песню? Аль в обиде за что-нибудь на меня? — нарочито весело, как и положено в подобных случаях, обратился Кируш к невесте.

Скрипач тотчас запиликал мотив народной песни «Плач невесты».

— Соседушка счастливая, на вот тебе копейку, чтобы поминала меня добром, — все так же громко и беззаботно продолжал Кируш. Но склонившись к бледному лицу за складками покрывала, тихо, скороговоркой прошептал: «Я ничего не знал. Только сейчас услышал»…

— Где Тодор? Жив ли он? Не знаю, что со мной будет! — в ответ сквозь слезы пролепетала Харьяс и, покачиваясь, как былинка на ветру, встала, грустно запела.

Пропев несколько куплетов, девушка низко-низко поклонилась Кирушу и застыла, плотно закутавшись в покрывало.

— Эх, сверстница счастливая, вместе росли, вместе горе горевали, на тебе три копейки, спой для меня еще раз, — крикнул Кируш и, наклоняясь, тихо сообщил: — Христов, наверное, ушел по Алатырской дороге, тут недалеко должны быть отряды красных. Сейчас я побегу следом. Мы спасем тебя, Харьяс, только подольше пой, тяни свадьбу.

И Харьяс, взбодренная надеждой, снова затянула «плач невесты». Несмотря на молодость, она знала более тысячи куплетов этой древней, передававшейся из поколения в поколение, песни. Каждое четверостишье девушка заканчивала ласковым обращением к Кирушу.

— Видите, как добрый соседушка поднял настроение невесты! — лукаво подмигивая, сказал Прагусь и обнял Кируша за плечи. — Давай-ка еще попляшем. Свадьба есть свадьба. Она не каждый день бывает.

Кируш вырвался из цепких рук совсем осоловевшего Прагуся и, лавируя между пьяными, исходившими потом людьми, выбрался на волю.

Светало. На восточной половине неба погасли звезды. Прохладный предрассветный ветерок низко стлался по высокой, мокрой от ночной росы траве.

Рубашка, влажная от пота, тотчас остыла на ветру и сделалась такой холодной, как будто ее намочили в проруби.

В глубине двора кукарекали петухи, мычали коровы, фыркали кони… Пахло сеном, потом, навозом и молоком.

В такой ранний час женщины уже поднимаются с постели, чтобы заняться делами. Должно быть, и мать Кируша встала и в ожидании сына готовит завтрак. Сегодня они собирались молотить овес. Но сейчас разве до того.

Обойдя мельницу, Кируш прямо через вспаханное под озимь поле направился к лесу.

Тодор Христов рассказывал ему, что там он встречался с красными. Только к ним мог пойти болгарин. Возможно, что тот уже ведет их на хутор, чтобы вызволить Харьяс. Ах, если бы у Кируша в самом деле была сила и власть Атая — сказочного героя чувашей. С каким наслаждением он вырвал бы сам из грязных лап Чалдуна и Пухвира красавицу соседку. Но, видно, бедному человеку только во сне дано почувствовать себя всемогущим исполином. Ну что ж, пусть будет так, но Кируш все равно рано или поздно спасет Харьяс, вызволит ее из кулацкой неволи!

2

Тодор Христов, покачиваясь, шел по большаку. Время от времени он сплевывал солоноватую от крови слюну, поглаживал левую руку. Она опухла и висела, как чужая.

Пройдя с версту, Христов почувствовал сильнейшую усталость и присел на придорожный пень. У него кружилась голова, ныло все тело, перед глазами стоял туман. Мрачные мысли теснились в голове. Что теперь делать? Куда деваться? Он долго жил в тихой чувашской деревне Элькасы, полюбил там девушку, но эта любовь чуть не стоила ему жизни. О том, чтобы вернуться туда, где он не сможет больше увидеться с Харьяс, не могло быть и речи. Уехать на родину, в Болгарию, он также не может: там ждут его суд и тюрьма. Да и не просто туда добраться в такое смутное и тревожное время.

Податься в какой-нибудь город России? Как бы не попасть в лапы белых. Сейчас ведь не знаешь, где чья власть и сколько она продержится. Даже здесь, в Чувашии, одни селения в руках красных, в других — хозяйничают колчаковцы.

Как-то месяца два назад Христов ездил в лес за сеном. Там, невдалеке от пасеки, ему встретилась красноармейская разведка. Христова задержали. Он рассказал бойцам, что попал в Россию как военнопленный, что живет в работниках у элькасинского богача Чалдуна, что их деревня захвачена беляками, которые назначили старостой Ивана Ивановича Долбова. Командир разведчиков поблагодарил Христова з…