Где. Повесть о Второй карабахской войне

1

Этой книгой я хочу защитить войну.

Как же это так, защитить войну, спросишь ты.

Да хоть сказать, что она не такая и ужасная.

Что она для чего-то. Или из-за чего-то. Я хочу сказать ей спасибо.

Не могу забыть, как впервые поел горячей еды после начала боевых действий. Уже больше месяца не ел ничего теплого.

Маленькая армянская деревня. Опустошена. Захвачена врагом. Непрекращающийся лай собак, одичавших без хозяев, которым пришлось наскоро покинуть свои жилища. Я и двое моих армейских друзей в каком-то полупогребе-полугараже. Каждый день мы выходим из нашего укрытия за едой. Этой ночью в полупогребе-полугараже я увидел маленький газовый баллон. Почему бы нам что-нибудь на нем не приготовить?

Посреди войны, в тылу врага, я и два моих лучших друга жарим картошку с яйцами. Я нарезал картошку кубиками. Мелко-мелко. Пожарил. И залил яйцами. Ребята удивлены – они такого никогда не ели. Запах спешно овладел пространством. Звук шипящего масла вернул нас куда-то очень далеко. Мы сидим вокруг газового баллона и завороженно слушаем. Завороженно смотрим. Завороженно вдыхаем аромат.

В том моменте было так много жизни.

Так много любви. Любви к жизни!

Скажу честно, меня сильно раздражают люди, которые никогда не были на войне, но искренне думают, что что-то о ней понимают.

Невозможно понимать любовь, не испытав ее.

Точно так же невозможно понимать войну. Или смерть.

На протяжении трех месяцев мы ели, пили и спали посреди дикой природы. Вне мира, построенного человеком, – в мире, построенном Богом. Со всеми его опасностями. Со всеми его чудесами.

Для меня, москвича, это вообще был первый опыт соприкосновения с дикой природой.

Чтобы выжить в ней, необходимо и самому одичать. Мы не могли не замечать, как быстро адаптируется наше тело. Самые ужасающие, устрашающие для человеческого сознания переживания стали обыденностью.

Спать на улице, в снегу. Охотиться. То и дело натыкаться на тела. Скелеты. Убивать.

Война отправляет человека прямиком в первобытность. И в этой первобытности, когда смерть поджидает за каждым углом, Бог как на ладони.

Ну, это исключительно мое ощущение, я не настаиваю. Мои ребята вот не верят в это во все, и ничего страшного. Но, черт возьми, я не переставал чувствовать присутствие. Сначала пуля пролетает максимально рядом с твоей башкой, не задев, и ты думаешь: ладно, повезло.

Потом это происходит второй, третий, четвертый раз. Вспоминаешь, как смеялся над любимыми боевиками, где герой все никак не мог умереть, и недоумеваешь: так значит, это действительно возможно. А потом происходит все больше и больше мистики. Каждый чертов день.

Мы привыкли видеть божественное на небесах, но как насчет земли?

Не поверишь, но в полном единении с ней почти что любое наше желание сбывалось в течение считаных часов.

Дав хотел вафли – мы нашли их в тот же день. Ато хотел попробовать азерские консервы – мы нашли их в тот же день. Каждый раз, когда подобное случалось, мы приходили обратно с «охоты» и кричали шепотом (да-да! Именно кричали шепотом): «Вы будете визжать как сучки!» – и они визжали.

Только одно желание, или даже скорее мечта Манча так и не исполнилась. Он хотел нутеллу.

Война – про крайности. Про жизнь и смерть. Красоту и уродство.

Она очищает.

В отличие от мира, она никогда не спросит, готов ты к уроку или нет, – просто швыряет его в твое тупое трусливое лицо.

Ничто не приводит человека в настоящее так, как война.

Сожаления о прошлом? Зачем? Если каждая секунда может стать последней. Переживания о будущем? Какое будущее?

Поверь, очень просто жить здесь и сейчас, когда в любой момент снаряд может прилететь тебе по голове.

Как ничто другое война учит любить. Как ничто другое она учит ценить.

Нет сигареты лучше той, что ты разделил в окопе с боевым товарищем.

Меня очень часто, уже после войны, призывали забыть все, что произошло, и жить дальше. Из благих намерений, конечно же. Но я не хочу ничего забывать. Хочу помнить об этой чудесной истории всегда. Очень рад, что она у меня есть. Она меня изменила, и я ей благодарен.

Книга небольшая, всего 256 страниц, но уверяю: для нас эта история длилась вечность. Удивительно, но вечность прошла. По истечении этой самой вечности я лежал на больничной койке утром после операции. Ног у меня больше не было.

Хотите верьте, хотите нет – но и этому тоже я был очень рад.

Ведь на войну мне больше не надо.

2

От станции метро «Партизанская» синей ветки московского метро каждые полчаса отправляется маршрутка до города Н. Ехать туда около полутора-двух часов. С пробками – все три-четыре. По прибытии в Н. можно взять себе какую-нибудь булочку, восстановить силы после долгой дороги (я люблю с маком или творогом). Потом садишься в двадцать первый или девяносто седьмой автобус, он привезет нас прямиком в место, с которым бесконечно связано мое детство, – село городского типа М.

Между красивой и некрасивой частями селения – два магазина: продуктовый и хозяйственный. Рядом – большое обшарпанное здание кафе. Вывеска на нем: «МЕЛЬНИЦА». Большими буквами. Раньше даже была небольшая 3D-модель мельницы, стояла на крыше рядом с вывеской. Не знаю, куда она делась.

Это заведение и сейчас более-менее живое. Но раньше жизнь в нем кипела по-особенному.

Начало нулевых. Сельское кафе моих родителей. Самые разные люди. Самых разных национальностей и вероисповеданий. Я вырос с этими людьми.

Кока! Так меня всегда называли. Кока был среди этих людей и любил их, а эти люди любили его.

– Кока! Беги, дядь Арташ зовет, – говорит симпатичная официантка-осетинка, погладив меня по голове.

Спустя несколько месяцев она убежит со всеми деньгами.

Но пока бегу я. К дяде Арташу.

Дядя Арташ – картежник. Его не так часто можно увидеть в кафе. Может, раз в месяц-два. Иногда он приходит с дочкой. Ей было около двадцати, мне очень нравилось сидеть с ней рядом, хотя мы не особо общались.

Больше общался с дядькой, он учил меня разным карточным фокусам. Один из них я помню до сих пор.

Шашлычник Артур был моим лучшим другом. Играли в футбол на плейстейшене, пока не было заказов.

– Артур!

Останавливаем игру. Скрип двери.

– Пять баранин, пять свиной мякоти, четыре картошки.

Артур идет ставить огонь. Я иду смотреть, кто пришел.

Часто Артур просил меня последить за мясом, и мне было очень лестно доверие.

Было очень весело.

Мама помогала поварам на кухне. Отец либо ездил за продуктами в город, либо сидел с гостями.

В узком холле перед туалетами стояли игровые автоматы. Штук шесть, по-моему, – по три с каждой стороны. По вечерам там едва можно было разглядеть людей за толстой завесой сигаретного дыма. То и дело я был ключником. В мои обязанности входило перезапускать автомат, если кто-то выиграл. И рассчитывать по деньгам.

Для этого надо было бежать к маме, говорить – например – десять тысяч! Она бы отсчитала деньги с недовольным лицом и протянула мне – я бегу обратно.

Помню однажды русский парень выиграл большую сумму. Слишком громко радовался. Я видел, как дядя Араик подошел к нему вплотную сзади, потянулся на носочках и медленно засунул обе руки к тому в карманы. Я еще удивился, как русский совсем этого не заметил. К сожалению (для дяди Араика), заметили друзья русского. Сильно избили. В кровь. Я долго после этого не видел дядю Араика.

В «Мельнице» вообще было много крови. Я бы не сказал, что каждый день, но часто. Как-то я стоял у бара и разговаривал с каким-то парнем. Навстречу идет знакомый дядя-дагестанец с вазой в руке. Пара секунд – и ваза с треском разбивается о голову моего собеседника. Упал рядом со мной. Много красного цвета, стекающего струями по его лицу. Большая потасовка. Мужчины дрались. Женщины пытались разнять. Кричали.

Но я. Я просто наблюдал.

Парализованный страхом и беспомощностью. До боли привычное мне состояние. Кафе. Дом.

Дома это было страшнее. Дома не было чужих. Дома были мать и отец. И я. Парализованный страхом и беспомощностью. Наблюдающий со стороны.

Страшен контраст испытываемых чувств. Любить днем. Ненавидеть ночью.

Контраст. Американские горки эмоций. Рефлексия. Усиленные попытки понять то, что понять невозможно.

Все это сформировало меня.

Очередной день. Я долго ждал, когда взойдет солнце. Оно наконец взошло.

Я сижу с отцом в машине.

Не хочу быть в этой машине.

Эмоций много, и я не в силах их понимать – они смешались в кашу в моей маленькой голове.

Но он улыбнется. Скажет пару слов, рассмешит. Я посмотрю на него и не смогу не любить.

В конце поездки он скажет:

– Важно быть честным человеком, нет ничего важнее. Порядочным. Никогда никого не обманывай.

Он очень часто говорил эти слова.

И они сформировали меня.

Мне было стыдно, когда мама говорила на армянском на улице. Просил ее:

– Мама!! Пожалуйста. Пожалуйста, говори на русском.

– Извини, балас (բալաս – мое дитя), я постоянно забываю.

Она забирала меня со школы, моя рука в ее руке (мне было семь или восемь). Я чувствовал: что-то не так. Уставился в ее лицо, пока мы шли.

Она зарыдала.

– Что случилось, мама?? – спросил я ее на армянском.

Мы остановились. Она посмотрела на меня. Одной рукой она убирала слезы, другой гладила меня по щеке.

– Коля-папик (պապիկ – дедушка) умер, – сказала она и снова начала плакать.

Я ничего особо не почувствовал по поводу смерти деда. Почувствовал куда больше из-за слез матери.

Коля-папик был отцом моего отца, меня назвали в его честь. Я провел с ним всего пару месяцев за несколько лет до его смерти, не был сильно привязан. Он жил далеко – в Горисе, на юге Армении. Впоследствии я очень любил слушать истории про моего крутого деда. Может быть, потому что часто слышал, что очень на него похож.

Говорили, что он был очень прямым. Говорил все, что было у него на уме.

У деда было пятеро братьев и три сестры. Один из братьев как-то сказал: «Замечательный ты человек, Коля. Но лучше бы был немым».

Я обожал истории о нем. И не только о нем. О его братьях. О других родственниках. Стоило паре-тройке взрослых собраться – начинались рассказы. Эти истории были для меня Арменией. Истории и еда!

Мое детство имеет вкус танава! (кисломолочный суп с рисом, мы еще туда сушеный лаваш бросаем) и хавица! (карамельная каша). Оба блюда готовятся, по ощущениям, плюс-минус десять лет. И нужно все это время их мешать!

Как только запах этих прекрасностей достигал моего носа, я чувствовал одновременно колоссальное счастье и колоссальную тревожность. Почему? Потому что я знал, что следует за этими ароматами…

– Кока!! Иди сюда!! Помешай пять минут.

Пять минут… Это никогда не было пять минут…

Спустя несколько лет после смерти Коли-папика дедушка Коля тоже умер.

Русский седоволосый дед.

Он и Зинаида Павловна (подружка старости) сдавали нам комнату в своем доме. Дом очень сильно пах кошками, хотя там был всего один кот, Васька.

Я не знаю никаких подробностей о жизни дедушки Коли. Единственное воспоминание о нем – как мы вместе пили молоко. Каждый божий день. С «Юбилейным» печеньем.

Я все еще пью молоко каждый день.

Плакал, когда он умер.

Хорошие времена были у них дома в хорошей части села. Рядом с церковью. Там, в тех домах, было холодно, но меня это сильно не волновало. По вечерам мама просила меня согреть кровать. Мне нравилось это задание. Храбро нырял под ледяное одеяло и показательно дрожал.

Когда старик умер, нам пришлось переехать в некрасивую часть села, многоквартирное здание. Сельской молодежи мы не очень нравились. Как-то мы с мамой возвращались из кафе. На нашей двери было нацарапано слово «ХАЧИ».

Я тогда не знал, что значит это слово.

Мама ничего не сказала.

Я услышу это слово еще много раз. Когда пойду в школу.

Мама решила, что будет лучше, если я буду учиться в Москве. Я жил там с родной сестрой, она на девять лет меня старше. Родители оставались в М., чтобы зарабатывать на жизнь. Мама приезжала каждую неделю на пару дней. Убирала квартиру. Готовила кучу еды. И уезжала обратно в село. Иногда она забирала меня с собой на выходные.

Нам пришлось переехать в другой район Москвы, когда я был в шестом классе. Поменял школу. Было тяжело. Потерял четырех очень хороших друзей. Взамен получил класс с околофутбольщиками.

Первые полгода я дрался почти каждый день. Приходил в пустую квартиру и плакал. У нас дома был маленький флакончик с каким-то святым маслом – должно быть, мама принесла из Матроны. Флакончик крепился к бумаге, на которой была напечатана молитва. Эту молитву я читал стоя на коленях перед окном, когда дела были особенно плохи.

Думаю, мое общение с Богом началось именно тогда.

Он отвечал мне. Ответы приходили на страницах моих любимых книг. Я много читал – книги стали моими единственными друзьями.

Думаю, именно тогда я начал мечтать. Одна-единственная мечта, не покинувшая меня ни разу на протяжении всей осознанной жизни.

Когда-нибудь я сам стану Писателем.

3

Я чувствовал себя одиноким первые дни в армии.

Москва – Ереван. Приехал добровольцем. Стащил истекшие армянские паспорта родителей и поехал с ними в ОВИР (паспортный стол). Поставили на учет – дали гражданство. Спустя месяцев семь я наконец в воинской части. Жеребьевка определила меня в Джабраил, южная граница Нагорно-Карабахской Республики – под самым носом Иран и Азербайджан.

Все смотрели на меня как на идиота.

– Зачем ты приехал?

– Верю, что так правильно.

Парниша из Гюмри пробормотал что-то и ушел. Он был явно недоволен моим ответом.

Этот вопрос мне зададут еще огромное количество раз. В армии и после нее. И всякий раз я не найду ответа лучше. И всякий раз буду видеть в глазах собеседника непонимание.

Когда я впервые приехал в Армению в осознанном возрасте, мне было пятнадцать. Именно тогда я впервые почувствовал себя дома. Почувствовал себя принятым. То есть вопрос принятия/непринятия вообще перестал стоять. Повсюду такие же люди, как и я, так же выглядящие, разговаривающие на том же языке. Черт возьми, я даже не знал, что возможно ходить по улице без стыда за свое происхождение. Я даже не знал, что этот стыд вообще у меня был.

Это открытие легло уютным мягким одеялком на мой нежный возраст, в котором человек, как правило, начинает искать смысл.

Моим стала Армения. Она стала смыслом, за который хотелось жить и умереть. Было грустно осознавать, что так мало людей со мной этот смысл разделяют. Было грустно осознавать, что для большинства людей вокруг смыслом стал комфорт.

Комфортно ли им с этим смыслом?

А Армения? Нужна ли она кому-то, кроме наших врагов?

Скажут: какие ужасные слова! Конечно, нужна! Конечно, мы любим Армению!

Любим, но жить хотим где-то еще. Любим, но комфортом жертвовать не станем. Что же это за любовь?

Нет, я точно не хотел это ни с кем обсуждать. А потому, запершись в себе, погружался в армейскую жизнь. Очень старался не думать о том, сколько мне осталось служить (срок службы – два года), но не выходило. Чуть ли не каждые полчаса мысли уводили меня в подсчет оставшихся дней. Оставшихся недель. Часов. Чем больше я об этом думал, тем больше расширялось чувство безнадежности в моем сердце.

На шестой день я сидел на табурете в очереди на стрижку. Вокруг – ребята со всей Армении. Всю первую неделю я пытался подружиться с кем-нибудь, но непременно терпел фиаско.

Худощавый невысокий парень пришел с табуретом и сел рядом. Он выглядел на пятнадцать. Очень приветливая внешность.

– Артур, – сказал он, протягивая мне руку.

– Коля. Приятно познакомиться.

– Вы все ждете стрижки, верно?

– Ага.

У моего собеседника тонкая шея и искрящиеся глаза. Нос великоват, но это, наверное, из-за контраста с его худобой. Спустя минуту-две Артур задал еще один вопрос:

– Откуда ты?

– Родился в Москве, прожил там всю жизнь. Но семья из Гориса.

– Горис!! Мы можем говорить на барбаре (բարբառ – диалект), я из Мартакерта.

Он карабахский! Я был так рад услышать это. Это был мой первый год в Армении, и я все еще не мог нормально говорить на литературном (общем) языке. Мой (гориский) диалект очень похож на карабахский (Горис граничит с этим регионом), и это значительно упростило коммуникацию с моим новым приятелем.

Артур, или, как мы его еще называли, Ато, сразу мне понравился. Он сильно отличался от всех остальных ребят. Он был открытым. Живым. Местами, правда, был каким-то по-детски манерным, но меня это совсем не смущало. Он ведь и есть ребенок, всего восемнадцать лет. Но кругом почти всем по восемнадцать, просто, в отличие от них, он не пытался казаться крутым, жестким. Ато был настоящим.