Где-то в Курляндии

Обращение нашло горячий отклик у всех воинов. Патриотический подъем и наступательный порыв непрерывно нарастали. Призывные слова «Вперед, на Ригу!», «Даешь Ригу!» виднелись всюду: на дорожных указателях, на бортах машин и лафетах орудий, даже на дугах двигавшихся по дорогам конных упряжек.

С 1 октября Ставка Верховного Главнокомандования возложила руководство операциями 3-го и 2-го Прибалтийских фронтов на Маршала Советского Союза Л. А. Говорова, остававшегося командующим Ленинградским фронтом. Здесь же находился представитель Ставки Маршал Советского Союза А. М. Василевский, координировавший действия Прибалтийских фронтов.

* * *

198- я стрелковая дивизия в составе §4-й армии наступала из района северо-западнее Нитауре в общем направлении на Ригу. Вместе с соседней 364-й дивизией она успешно продвигалась вперед. За несколько дней были преодолены две оборонительные полосы и три промежуточные позиции рубежа «Сигулда». 7 октября наши войска освободили город Сигулду и заняли более сотни других населенных пунктов. Полки дивизии в этот день прошли с боями 16 километров.

Батальоны 1027-го стрелкового полка после прорыва оборонительных позиций рубежа «Сигулда» наступали по мелким перелескам на правом фланге дивизии. Моросил нудный дождь, рваные облака низко проносились над землей, едва не задевая верхушки деревьев.

Командир полка подполковник Репин вместе со своим заместителем по политчасти майором Завьяловым ехали верхом по лесной дороге. Командный пункт полка перемещался на несколько километров вперед, и Репин, отдав начальнику штаба необходимые распоряжения, решил выехать раньше, чтобы ознакомиться с обстановкой в батальонах. Под ногами лошадей чавкала грязь, с их грив струйками стекала вода. Навстречу Репину и Завьялову попадались легкораненые, самостоятельно добиравшиеся на полковой медпункт. Они сходили с тропы, уступая путь всадникам, а узнав командира и замполита, громко приветствовали их.

Лесная тропа вывела к широкой дороге, которая сплошь была забита техникой. Автомашины, танки, тягачи с орудиями, «катюши», гремя и обгоняя друг друга, безостановочно двигались вперед. В воздухе стоял непрерывный гул моторов и лязг гусениц.

- Какая силища идет на Ригу! - восхищенно произнес Завьялов.

- Да, немцу не устоять против такой силы, - отозвался Репин. Они ехали по обочине, крепко натягивая поводья и удерживая лошадей, которые то и дело шарахались от резко поворачивавших на обгоне танков. Вдруг сзади раздались пронзительные гудки. Репин с Завьяловым оглянулись и отъехали в сторону. Мимо колонны на большой скорости промчались три открытых «доджа». В первом и последнем сидели автоматчики, а в средней машине они заметили полного военного с маршальскими звездами на погонах.

- Василевский, - сказал, наклоняясь к Репину, Завьялов, узнав маршала по не раз виденным в газетах фотографиям.

Вскоре они опять свернули на лесную тропу и через некоторое время подъехали к хутору Лиеляскас. Здесь оборудовался КП полка. Оставив лошадей, пешком направились к роще, где слышалась сильная стрельба. Там вел бой первый батальон.

Командный пункт батальона разыскали в небольшом овражке. Репин остался с комбатом выяснять обстановку, а Завьялов отправился в роты. Когда он пришел в роту лейтенанта Семенюка, бой уже стихал. Гитлеровцы, не выдержав натиска, начали отходить из рощи к видневшемуся вдали хутору.

Первым, кого встретил в роте Завьялов, был старший сержант Виктор Митрофанов, которого он хорошо знал как лучшего командира отделения и коммуниста-агитатора. Митрофанов стоял под деревом и разговаривал с бойцами. Мокрое от дождя и пота лицо его со следами пороховой гари казалось усталым, но глаза из-под низко надвинутой каски светились еще не остывшим азартом боя. В руках он держал какую-то бумажку.

Увидев замполита, Митрофанов вытянулся и четко произнес:

- Здравия желаем, товарищ майор! Отделение задачу выполнило, немцев выбили с опушки.

Потом, протянув майору бумажку, сказал:

- Вот нашли здесь, в землянке.

Завьялов взял помятый листок и, едва разбирая неровные строчки, прочел: «Дорогие наши братья, воины Красной Армии, выручайте нас скорее. Мы русские люди, угоняемые на каторгу. Нас много. Как можно скорее догоняйте нас и освободите. Мы все пойдем вместе с вами в бой против фашистских захватчиков. Жители Пскова…» Дальше шло несколько подписей.

- Надо прочитать эту записку всем бойцам роты, - порекомендовал Завьялов.

- Многих солдат я уже ознакомил с ней, - ответил Митрофанов, - а сейчас выпустим листовку-молнию, в которой поместим «Записку угнанных в рабство» и призовем бойцов усилить удары по захватчикам.

Завьялов одобрил работу агитатора, пожелал воинам новых успехов в боях и отправился в другие роты. А Митрофанов после небольшой передышки снова повел своих бойцов вперед.

Немцы уже успели закрепиться на хуторе, но наши бойцы стремительно атаковали их. Митрофанов бежал впереди отделения, поливая врагов огнем из автомата и увлекая своим примером других. Бежавший рядом с ним боец часто пригибался и вздрагивал, когда пули со свистом пролетали над головой.

- Не кланяйся пуле, а ускоряй шаг, чтобы быстрее сблизиться с врагом, - учил его отделенный.

Впереди оказался глубокий ров. Митрофанов первым прыгнул в него, а затем взобрался на плечи товарища и, уцепившись руками за траву, перебросил свое тело наверх. За ним таким же способом перебрались через ров другие бойцы.

У самого хутора огонь врага стал еще плотнее. Некоторые наши солдаты пытались залечь.

- Не ложись, быстрее вперед, - скомандовал Митрофанов и ускорил шаг. Он понимал, что залечь под огнем - значит потерять темп в атаке и обречь ее на неудачу. Нужно с ходу захватить ключевые позиции, не дать врагу опомниться. Успех решают быстрота и натиск.

Из- за угла дома застрочил вражеский пулемет. Митрофанов взял у раненого бойца ручной пулемет и пополз к дому. Обнаружив, откуда бьет немецкий пулеметчик, дал по нему длинную очередь. Пулемет замолчал. Под крики «Ура!» отделение бросилось к дому.

Бойцы, атаковавшие левее, замешкались и залегли под сильным огнем, который вели немцы из-за скотного сарая. Командир роты приказал выслать отделение с пулеметами в обход сарая и подавить эту огневую точку. Пулеметчики по канаве незаметно пробрались к сараю и открыли дружный огонь, а затем забросали немцев гранатами. Сопротивление прекратилось.

Гитлеровцы снова были отброшены. В освобожденном хуторе рота закрепилась. Была оказана помощь раненым, которых потом отправили в тыл, взводы пополнялись боеприпасами. К этому времени из батальона доставили в термосах пищу, и солдаты принялись за обед.

На хутор из леса стали возвращаться жители - семья бедного латыша, который еще когда-то при царе служил в русской армии фельдфебелем. В семье шесть человек. С ними пришли и беженцы из Риги, среди которых выделялся высокий парень, говоривший по-русски. Он назвался Александром Руого, комсомольцем, бежавшим от гитлеровцев.

Руого просидел полтора месяца в рижской тюрьме. Гестаповцы ежедневно водили его на допрос, били резиновыми палками, прижигали пальцы, требуя выдать подпольщиков. Александру удалось бежать из тюрьмы. И вот он рассказывает советским воинам о зверствах фашистов в столице Латвии.

В Риге гитлеровцы разрушили портовые сооружения, мосты через Даугаву, электростанцию, здания почтамта и главной АТС и другие объекты. Ими разграблены музеи, старинное книгохранилище на площади Ратуши, курорты Рижского взморья. Особенно свирепствовали они в последнее время, чувствуя приближение разгрома.

Бойцы слушают рассказ рижского комсомольца, и руки их в гневе сжимают оружие. Сам собой возникает короткий митинг, на котором громко раздаются призывы: «Крепче удары по врагу!», «Даешь Ригу!».

* * *

Майор Завьялов возвратился на командный пункт полка, когда тот переместился к хутору Милдени. До Риги оставалось 25 километров. Батальоны вели бой на небольшом удалении от хутора, и здесь слышна была сильная перестрелка: трещали автоматы и пулеметы, рвались вражеские мины. Чем ближе к Риге, тем сопротивление гитлеровцев становилось ожесточеннее. Их приходилось буквально выжигать огнем из каждого строения и выбивать из каждого перелеска, оврага, кустарника.

Командир полка был во втором батальоне. Там сейчас тяжело, немцы контратакуют. Наскоро перекусив, майор с ординарцем отправился во второй батальон.

Добраться туда удалось с большим трудом, где ползком, а где короткими перебежками. Открытые места простреливались насквозь пулеметным огнем, по небольшому перелеску била немецкая артиллерия. КП батальона находился в бывшей немецкой землянке. На участке батальона было действительно жарко. Гитлеровцы при поддержке танков атаковали роту, оседлавшую развилку важной дороги. Развилку окутывали клубы дыма и пламени, фонтаны вздымаемой взрывами земли.

Репин приказал выдвинуть на прямую наводку противотанковую батарею и направить в поддержку роте взвод танков. Затем выскочил из землянки и, махнув рукой ординарцу, бросился вперед. Его окликнули, пытаясь удержать, но подполковник, отличавшийся необычайной смелостью, даже не оглянулся. Он бежал к роте, очутившейся в трудном положении, чтобы на месте оказать воздействие на ход боя. Завьялов с комбатом в тревоге наблюдали за командиром полка. А тот стремительно бежал по открытому полю. И когда развилка, за которую шел бой, была уже недалеко, на поле стали густо падать мины. Одна из них разорвалась почти рядом с бежавшими подполковником и ординарцем. Те упали и не поднимались…

Недолго думая, Завьялов вышел из землянки и вместе со своим ординарцем и санитаром двинулся к тому месту, где лежали Репин с солдатом. Весь путь они проползли по-пластунски, ибо сильный обстрел продолжался. Обратный путь проделали так же, таща раненого подполковника на плащ-палатке, а убитого солдата - на спине у санитара.

В землянке Репин пытался улыбаться, но видно было, что дается это ему тяжело: ранение оказалось серьезным. Его наскоро перевязали и отправили в тыл. Завьялов на прощание крепко пожал руку Репину и едва не прослезился. Жаль было расставаться с таким замечательным человеком. Они подружились давно, вместе прошли через многие бои. Якова Репина, уроженца Москвы, в прошлом пограничника, а ныне командира части, хорошо знали и любили в полку за храбрость, справедливую строгость и человечность. А еще за то, что был он весельчаком, любил шутить, петь песни. Вот и сейчас, прощаясь с замполитом, он сказал:

- Не будем унывать, Григорий Михайлович. Умирать нам рановато. Скоро вернусь, и снова будем вместе гнать фашистов до самого Берлина.

А между тем бой на развилке закончился. Контратака врага была отбита с большими для него потерями. Наши подразделения двинулись дальше.

Каждый день боев на подступах к Риге изобиловал примерами невиданного героизма и самоотверженности. В одном из батальонов среди наступавших постоянно находилась санинструктор Валентина Будакова. Родители ее погибли в блокадном Ленинграде. К началу наступления в Латвии Валя только вернулась из госпиталя после тяжелого ранения. И сразу попросилась туда, где труднее. Майор Завьялов, беседуя с ней, предлагал остаться на полковом медицинском пункте. Но она настояла на своем и добилась направления в батальон.

Во время боя за развилку дороги Валя была в первых рядах наступавших. Она переползала от одного раненого к другому, стаскивала их в воронки и делала перевязки. Вот недалеко прошел наш танк. Немцы открыли по нему сильный огонь. В бензобак попал снаряд, и танк загорелся. «Мой долг - спасти экипаж», - решила отважная комсомолка и побежала к пылавшей машине.

- Стой, куда ты? - пытался кто-то остановить ее. Валя даже не обратила внимания на это предупреждение. Она уже у танка. Взобралась на гусеницу, потянулась к люку. И в этот момент у самого танка разорвался вражеский снаряд…

Очнулась Валя в медсанбате. Врачи сделали пять операций и еле спасли ей жизнь. А спустя несколько месяцев она вернулась на фронт и так же мужественно действовала до конца войны.

* * *

Наступавших бойцов стрелковых подразделений хорошо поддерживали артиллеристы: они подбивали немецкие танки, разрушали укрепления, уничтожали живую силу.

Командир огневого взвода лейтенант Демьяненко со своими пушками двигался вместе с наступавшими стрелками, используя орудия на прямой наводке. К этому времени на счету у взвода числилось уже свыше двадцати подавленных огневых точек врага и несколько сот гитлеровцев. Грудь командира украшали ордена Отечественной войны I степени и Красной Звезды. Здесь, в боях под Ригой, Ивану Демьяненко пришлось часто встречаться с танками и штурмовыми орудиями противника.

Когда рота, поддерживаемая взводом лейтенанта Демьяненко, вышла с боем к опушке леса, оттуда ринулись в контратаку три немецких танка, за которыми бежали автоматчики. Демьяненко подпустил вражеские танки на 400 метров и подал команду. Расчеты открыли огонь. Головной танк сразу же загорелся. Следующий снаряд угодил в боевые порядки немецкой пехоты. Контратака врага захлебнулась.

У населенного пункта, через который проходила шоссейная дорога, гитлеровцы снова контратаковали нашу роту. Плотную цепь вражеской пехоты сопровождали штурмовые орудия «фердинанд».

Быстро заняв оборону, наши стрелки открыли по врагу огонь из автоматов и пулеметов. Изготовились к бою и артиллеристы. Лейтенант Демьяненко понимал, что малейшая оплошность может загубить дело, что от них требуются твердая воля, стойкость и уверенность в победе. В этот ответственный момент он сам стал к орудию. Дослав в канал ствола бронебойный снаряд, он отсчитывал секунды. Грохоча гусеницами, «фердинанды» подходят все ближе, на ходу ведя огонь по нашим позициям. Вот они уже в сотне метров. Демьяненко, не сводя глаз с прицела, производит выстрел. Снаряд пролетает мимо. Лейтенант делает второй выстрел, и он оказывается роковым для «фердинанда», через минуту окутавшегося черным дымом.

Остальные машины, видя участь первой, повернули обратно. В этот момент наши бойцы бросились вперед. Немцы, не выдержав удара, отступили. На поле боя дымил «фердинанд» и валялись десятки вражеских трупов.

10 октября советские войска, продолжая наступление, подошли к переднему краю первой полосы рижского оборонительного обвода. На следующий день начались бои в предместьях, а затем и в самом городе. К утру 13 октября правобережная часть Риги была полностью освобождена; А вечером того же дня Москва салютовала доблестным войскам 3-го и 2-го Прибалтийских фронтов, освободившим Столицу Советской Латвии. Республиканская газета «Циня» писала: «Над нашей седой Ригой снова реет красный советский флаг…»

После освобождения Риги 3-й Прибалтийский фронт по приказу Ставки был расформирован. Его войска влились в 1-й и 2-й Прибалтийские фронты, которые продолжали преследовать отступавшего противника. К 21 октября они вышли к тукумскому оборонительному рубежу.

А несколько раньше войска 1-го Прибалтийского фронта провели Мемельскую операцию. Как сообщило Совинформбюро в сводке за 10 октября, наши войска вышли на побережье Балтийского моря южнее города Лиепая (Либава) - между Палангой и Клайпедой. Таким образом группа армий «Север» окончательно была отрезана от Германии.

В то же время войска 3-го Белорусского фронта, содействуя 1-му Прибалтийскому фронту, наступавшему на Клайпеду (Мемель), главными силами продвигались к Восточной Пруссии и в конце октября вторглись в ее пределы.

Освобождение Советской Прибалтики было почти завершено, ее территория, за исключением Клайпеды и Курляндского (Курземского) полуострова, была уже очищена от врага. Немецкая группа армий «Север» в ходе этих боев потерпела тяжелое поражение. Из пятидесяти девяти ее соединений двадцать шесть были разгромлены, а три полностью уничтожены. Основные силы группы армий «Север» были зажаты в Курляндии между Тукумсом и Либавой, а три дивизии блокированы в Клайпеде.

198- я стрелковая дивизия перед самой Ригой была выведена из боя и переброшена за Елгаву, в район До-беле. Здесь она вошла в состав 3-й ударной армии 2-го Прибалтийского фронта и начала вести бои против зажатой в Курляндии вражеской группировки.

На Курляндском полуострове

1

Итак, снова фронтовые дороги. Дороги, изрытые снарядами и бомбами, разбитые колесами автомашин, орудий и повозок, гусеницами танков и артиллерийских тягачей, тысячами солдатских сапог. По этим дорогам перемещаются колонны частей 198-й стрелковой дивизии, перебрасываемых из-под Риги в Курляндию для ведения боевых действий против укрепившихся там и зажатых в котле войск немецкой группы армий «Север».

Несмотря на тяжелое поражение в Прибалтике и разгром под Ригой, фашистское командование смогло отвести крупные силы на Курляндский полуостров и закрепиться там. Этому плацдарму гитлеровцы придавали большое значение, угрожая с него флангу наших армий, готовившихся к удару по Восточной Пруссии.

К середине октября 1944 года в Курляндии находилось более тридцати трех немецких дивизий - соединения 16-й, 18-й армий и оперативной группы «Клеффель». Советское командование также располагало здесь мощной группировкой. В состав 2-го и 1-го Прибалтийских фронтов, занимавших полосы от Тукумса до реки Неман и блокировавших курляндскую группировку врага, входили восемь общевойсковых и две воздушные армии. Наши войска должны были своими наступательными действиями продолжать истребление прижатой к морю вражеской группировки и воспрепятствовать использованию ее сил на других направлениях.

* * *

Алексей Никандров, теперь уже старший лейтенант, помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе, на марше, как обычно, с бойцами. Но сейчас поле его деятельности значительно расширилось, он должен бывать не только в артполку, где служил с начала войны, а и в стрелковых частях, в спецподразделениях. На этот раз он следует с батальоном 506-го стрелкового полка.

Сколько за три с лишним года войны довелось Алексею поколесить по фронтовым дорогам! Вспомнились ему первые месяцы боев летом сорок первого года, когда их артполк воевал на Карельском перешейке и артиллеристы по лесам и скалам перебрасывались от Выборга к Сортавале и Лахденпохье. Тогда нередко приходилось разворачивать орудия прямо на дороге, чтобы отбивать атаки противника. Затем на барже по Ладожскому озеру выбирались в Кексгольм, ибо наземные пути были перерезаны врагом. А разве можно забыть переход через Ладогу в начале декабря 1941 года по только что проложенной Дороге жизни, когда еще не окрепший лед предательски трещал и прогибался! Но перебрались благополучно, не потеряв ни одного орудия, ни одной машины. И после этого сразу в бой - по назиевским торфоразработкам, от Войбокало до Киришей. Недаром в «Марше дивизии» есть такие слова:

Запомнятся дни Сортавалы,

Запомнится ладожский лед.

Под шквалом огня и металла

Пронесся воинственный год.

Потом почти два года сражений на Волховском фронте, тяжелые наступательные бои и трудные переходы по болотам от Киришей до Любани. Наконец, стремительное зимнее наступление 1944 года от Новгорода до Пскова и Острова и летние сражения в Прибалтике. Теперь снова длительный путь на другой участок фронта.

Чтобы быстрее совершить марш, пехоту посадили на автомашины. Выехали колонной рано утром. Переправились через красивую, величественную Западную Двину, а затем глухими лесными дорогами выбрались к шоссе Рига - Бауска и дальше в район Берзумуйжа. Здесь - небольшой привал. Подоспела кухня, солдаты позавтракали, и машины идут дальше. Вечером прибыли к месту назначения - западнее города Добеле.

Чувствовалось, что фронт здесь совсем близко. Разрывы снарядов и мин, пулеметная стрельба не утихают ни на минуту. Обстановка остается сложной и требует от наших войск решительных действий. Бойцы прямо с марша, без промедления занимают исходные позиции и готовятся к вступлению в бой.

* * *

Утром 16 октября 2-й Прибалтийский фронт начал наступление. Нанося удар на главном направлении из района Добеле на Спринги, его войска решительно взламывали вражескую оборону. Зажатые на последнем клочке советской земли, немцы оказывали ожесточенное сопротивление, переходили в контратаки. Они подтянули морем резервы, бросили на закрытие брешей в своей обороне моряков с кораблей.

Части 198-й дивизии, действуя в составе 3-й ударной армии, тоже вступили в бой. Им приходилось прорывать сильно укрепленную оборону противника, насыщенную огневыми средствами, отражать вражеские контратаки. 506-й полк лишь за один день отбил семь яростных контратак фашистов. Особенно отличился в этих боях командир пулеметного расчета Николай Бардонов.

Сержант Бардонов со своим расчетом расположился под немецким танком, подбитым нашими артиллеристами. Позиция оказалась очень удобной. От осколков мин и снарядов пулеметчики были защищены, автоматным огнем их тоже трудно было поразить.

Танк с сорванной гусеницей и свернутой набок прямым попаданием снаряда башней стоял на небольшой высотке, и Бардонову хорошо была видна вся лежащая впереди местность до выступавшего из-за оврага перелеска. Наши подразделения закрепились в отбитой у немцев траншее несколько левее; Бардонов же выдвинулся сюда, чтобы разить противника во фланг в случае его контратак.

А контратаки начались с самого утра. Густая цепь гитлеровцев вышла из перелеска и двинулась при поддержке нескольких танков к нашим позициям. Когда танки приблизились на 300 - 400 метров, по ним ударили наши орудия. Один танк сразу запылал, остальные с тяжелым грохотом катились вперед. Вражеская цепь ускорила движение, затем побежала, ведя огонь из автоматов и не обращая внимания на одинокий подбитый танк в стороне. Но как только цепь подставила под удар свой фланг, Бардонов нажал на гашетку. Длинная очередь полоснула по бегущим фашистам. Многие сразу упали, цепь смешалась. А с фронта по ней били наши бойцы из всех видов оружия. Гитлеровцы повернули вспять. Но мало кому из них удалось добраться до перелеска. На поле боя остались также четыре дымившихся танка.

После неудавшейся контратаки фашисты обрушили на наши позиции огонь из минометов и пушек. Они все-таки обнаружили пулеметную точку под подбитым танком, и по расчету Бардонова открыли огонь вражеские пулеметчики. Пули с визгом ударялись о броню танка, не причиняя вреда расчету. Бардонов заметил, откуда стреляет пулемет противника, и несколькими меткими очередями заставил его замолчать.

Вскоре последовала вторая контратака, но и она была отбита с большими для врага потерями. Семь раз в течение дня гитлеровцы пытались вернуть потерянную высотку, однако их контратаки оказались безуспешными. Расчет Николая Бардонова, умело используя свою позицию под танком, уничтожил около сотни вражеских солдат и подавил три пулеметные точки. За этот подвиг отважный комсомолец, ранее награжденный орденами Красной Звезды, Славы III степени и медалью «За боевые заслуги», получил орден Красного Знамени.

* * *

Бои разгорались. К концу октября дивизия подошла к городу Ауце, перерезав важную шоссейную дорогу из Елгавы в Мажейкяй. 28 октября ударная группировка фронта прорвала созданный здесь гитлеровцами оборонительный рубеж, а к исходу дня расширила прорыв, освободив десятки населенных пунктов, в том числе город Ауце.

В последних числах октября и в начале ноября, отражая непрерывные контратаки врага, войска наших 42-й, 10-й гвардейской и 3-й ударной армий продолжали неуклонно продвигаться вперед. В ходе этих боев гитлеровцы понесли тяжелые потери. Были сильно потрепаны семь дивизий из группы армий «Север», в плен сдалось 2239 человек. Фашистское командование издавало строгие приказы, однако никакими угрозами не могло заставить своих солдат удерживать рубежи обороны. Под ударами советских войск они оставляли одну позицию за другой.

Гитлеровцы непрерывно пополняли свои войска в Курляндии. Поскольку сухопутные пути с Германией были перерезаны, пополнение велось морем. Краснознаменный Балтийский флот топил вражеские суда, но многим из них удавалось прорываться к своей группировке. Через порты Лиепая и Вентспилс каждые десять суток прибывало в среднем свыше десяти тысяч солдат и офицеров, техника, оружие, боеприпасы.

Советские войска не ослабляли натиска, перемалывая резервы противника и его основные силы. Несмотря на непрекращающиеся дожди, грязь и туман, наши подразделения упорно продвигались вперед. Раскисшие дороги были забиты машинами, пушками, повозками. Водители, помогая друг другу и объезжая пробки по обочинам, а то и прямо по лесу, спешили за своими наступавшими подразделениями.

В боях отметили Октябрьский праздник. Всех вдохновили слова из приказа Верховного Главнокомандующего от 7 ноября о том, что героическими усилиями Красной Армии и советского народа наша земля очищена от немецко-фашистских захватчиков и что мы стоим накануне полной победы. Об обстановке на Курляндском полуострове Председатель ГКО И. В. Сталин в докладе о XXVII годовщине Октябрьской революции сказал: «…Более 30 немецких дивизий оказались отрезанными от Пруссии и зажатыми в клещи в районе между Тукумсом и Либавой, где они теперь доколачиваются нашими войсками».

2

К середине ноября резко похолодало. Беспрерывные дожди и туманы прекратились, размокшую землю начал сковывать мороз. А когда утром 17 ноября бойцы выглянули из землянок, то не узнали окружающую местность. Все было бело: брустверы над траншеями, стволы пушек на огневых позициях. И только воронки от разрывов мин и снарядов темными пятнами выделялись на белом фоне.

Виктор Митрофанов шел по траншее на командный пункт роты. Его, как бывалого фронтовика и опытного командира отделения, пригласили на беседу с молодыми солдатами. Накануне в роту прибыло пополнение, и командир решил познакомить новичков с боевыми традициями подразделения, с его ветеранами, передовыми людьми. Митрофанов обдумывал на ходу, что скажет молодым бойцам. Оглядываясь по сторонам, он удивлялся происшедшим за ночь переменам. Снег продолжал идти, крупными хлопьями оседая на землю, на деревья, засыпая траншею. В ней уже не хлюпала, как раньше, вода, ноги ступали по мягкой снеговой подстилке. Неужели пришла зима?

На переднем крае стояла относительная тишина. Немцы не проявляли особой активности. С обеих сторон велась лишь редкая перестрелка.

Беседа проводилась под устроенным наспех навесом в небольшом овраге, возле блиндажа командира роты. Бойцы сидели на лапнике, набросанном на землю. Костра не разжигали, чтобы не выдавать дымом свое расположение.

Новичков было десятка два. Все в новых шинелях, у каждого - автомат ППШ. Но видно было, что в бою они еще не испытали свое грозное оружие. Это были молодые ребята из западных областей страны, недавно освобожденных от оккупантов.

Ротный - старший лейтенант Семенюк - рассказал о славном боевом пути роты, о подвигах ее воинов, о трудных, но успешных недавних боях.

Офицер представил молодым солдатам наиболее отличившихся участников последнего боя. Виктор Митрофанов видел, с каким вниманием и уважением новички смотрели на них. Ему любопытно было наблюдать за молодыми, еще не обстрелянными бойцами; он пытался разгадать, о чем они сейчас думают, с какими чувствами ждут предстоящих боев. Вот тот, крайний, худощавый - глаза его, устремленные на командира роты, так и горят. Он ловит каждое его слово и руками невольно сжимает лежащий на коленях автомат. «Этот - романтик, - решает Виктор, - ждет боя, чтобы отличиться». А рядом с ним молчаливый и с виду безразличный ко всему происходящему боец. «Бой покажет, на что он способен, - подумал о нем Митрофанов. - А вообще трудно будет первое время с новичками. Пороху не нюхали. Придется повозиться. Но настоящих солдат мы из них сделаем».

Наконец командир роты предоставил слово старшему сержанту Митрофанову, отрекомендовав его как лучшего отделенного, примерного коммуниста, агитатора. Виктор несколько смутился, но быстро собрался с мыслями. Он сказал, что бой любит отвагу, и посоветовал новичкам во всем брать пример с бывалых воинов, учиться у них ратному мастерству.

Возвращался Митрофанов в свое расположение вместе с тремя молодыми бойцами, которых определили в его отделение. Ими оказались тот самый худенький паренек - фамилия его была Герасимович, родом он из Западной Белоруссии - и его сосед, мрачноватый парень со Станиславщины по фамилии Притолюк. Третьим был Чистяков из Ленинградской области.

Герасимович всю дорогу расспрашивал старшего сержанта о боях, о том, сколько он убил фашистов и какие имеет награды. Виктор еле успевал отвечать. А когда над головами пролетали снаряд или мина и разрывались невдалеке, Герасимович поспешно падал на землю и лежал неподвижно. Потом вставал, виновато оглядывался на товарищей и, стряхивая снег, говорил, мешая белорусские и русские слова:

- Страляе, хвароба ему в бок…

Притолюк держался спокойнее и по-прежнему помалкивал, а Чистяков тихонько насвистывал мотив «Катюши».

В отделении новичков приняли хорошо. Митрофанов усиленно занялся их обучением. Но учить долго не пришлось. Через три дня начались ожесточенные бои.

* * *

Первыми нанесли ощутимый удар по противнику наши артиллеристы.19 ноября они произвели сильный огневой налет на вражеские позиции, отметив тем самым первый День артиллерии, который был незадолго перед тем установлен Указом Президиума Верховного Совета СССР. А на следующее утро в бой вступили стрелковые подразделения.

Наступление развернулось на всем участке дивизии. Продвижение было медленным, так как гитлеровцы сильно укрепили свою оборону, насытив ее огневыми средствами, в том числе вкопанными в землю танками. Но наши полки взламывали оборонительные сооружения и неуклонно пробивались вперед. За первых два дня наступления они продвинулись на 8 - 10 километров и освободили свыше пятидесяти населенных пунктов.

На третий день боев рота Семенюка подошла к опорному пункту противника, прикрывавшему большое село. Это был участок главной позиции вражеской обороны, оборудованной четырьмя линиями траншей. Утром после артподготовки предстояла атака.

…Отделение Митрофанова расположилось на исходном рубеже для атаки, в низкорослом кустарнике. Виктор лежал в наскоро отрытой ячейке и наблюдал за местностью. Сразу после кустарника - поляна, за ней высотка, на склоне которой виднеются вражеские траншеи, вглубь идут хода сообщения. А дальше - село, в центре которого выделяется каменный дом волостного управления, левее его - церковь с разбитой колокольней. Направление атаки отделения как раз на церковь.

По данным разведки, в населенном пункте - крупный гарнизон противника, много огневых средств. Подступы с нашей стороны открытые, лишь слева вдоль ручья до самого села тянется кустарник.

- Да, сложновато будет атаковать, - говорит Митрофанов, и бойцы отделения, расположившиеся с обеих сторон от него, поворачивают головы к командиру. - Исход боя решит стремительный натиск. Нужно не дать врагу опомниться после артиллерийского налета, ошеломить его внезапным ударом, ворваться в траншею, истребить уцелевших гитлеровцев и сразу же двигаться дальше. Направление - церковь.

- А на церкви, видать, пулеметы, - высказал предположение Герасимович, лежавший справа от старшего сержанта.

- Их подавят артиллеристы, - успокоил бойца Митрофанов, - а если нет, то это будет цель номер один для наших пулеметчиков. Главное, товарищи, - продолжал отделенный, - быстрее вперед. Не оглядываться и не задерживаться.

Артиллерийская подготовка длилась ровно полчаса. И как только огневой вал передвинулся в глубину, в едином порыве поднялись в атаку стрелковые подразделения. Противник отвечал огнем вначале слабо, но по мере приближения атакующих к его первой траншее огонь усиливался. То тут, то там оживали огневые точки врага. Их сразу же подавляли полковые артиллеристы, двигавшиеся в цепи наступавших. Расчеты на руках тащили пушки и били в упор по пулеметным гнездам противника.

Отделение Митрофанова наступало под прикрытием кустарника, что тянулся вдоль ручья. Беспрерывно трещали автоматные очереди, гулко били прямой наводкой пушки.

- Не задерживаться, вперед, - командовал старший сержант. Рядом с ним бежал, тяжело переставляя ноги и поливая траншею огнем из автомата, Герасимович.

Внезапно с колокольни ударила длинная пулеметная очередь.

- Живой, фриц-то, - зло выкрикнул Герасимович и плюхнулся на сырую от растаявшего снега землю. Залегли и другие бойцы. А Притолюк, глухо охнув, медленно повалился на бок. К нему пополз санитар.

- Артиллеристы, заткните глотку фашисту на церкви! - донеслась команда старшего лейтенанта Семенюка.

Тотчас расчет сержанта Дубровского, двигавшийся за отделением Митрофанова, послал один за другим два снаряда по колокольне. Ее верхушка окуталась дымом и пылью, пулемет замолчал.

Над поляной снова загремело «Ура!». Вот и первая траншея. Забросав ее гранатами, бойцы ворвались в траншею. Митрофанов побежал вправо, перепрыгивая через трупы гитлеровцев и завалы, образовавшиеся во время нашей артподготовки. Вдруг навстречу ему из-за поворота траншеи выскочил фашист в измазанной глиной шинели. Его автомат был нацелен прямо в Митрофанова. Виктор присел, в руках моментально ощутил слабость. «Не успеть, он выстрелит раньше», - пронеслось в мозгу, пока поднимал автомат. Но в это мгновение над ухом оглушительно хлестнула очередь, и фашист упал, а на Виктора чуть не свалился Герасимович.

- Успел все-таки. Напугался сильно, думал, что убьет вас, пока я выстрелю.

- Спасибо, друг, - сказал Митрофанов и быстро поднялся. Выскочил из траншеи.

Гитлеровцы убегали по ходу сообщения во вторую траншею. Но не успели они развернуться для ведения огня, как наши бойцы уже забрасывали их гранатами. Многоголосое «Ура!» катилось все дальше.

У самой церкви пришлось залечь. Из-за ограды открыл огонь пулемет.

- Пулеметчик Кабанов, подавить! - скомандовал Митрофанов.

Низкорослый, но крепко сложенный Кабанов вместе со вторым номером солдатом Совой быстро пополз к ограде. Герасимович и Чистяков прикрывали их огнем из автоматов. Подобравшись к ограде и заметив, откуда бьет вражеский пулемет, Кабанов и Сова несколькими меткими очередями заставили его замолчать.

А в это время соседние подразделения уже овладели зданием волостного управления. Вскоре весь населенный пункт был очищен от противника.

Отделение Митрофанова истребило свыше трех десятков фашистов, захватило много оружия. Автоматы, гранаты горкой лежали тут же у ограды.

К бойцам подошли командир роты и замполит полка майор Завьялов.

- Ну, как дрались? - спросил Завьялов. - Много потерь?

- Задачу выполнили, товарищ майор, - ответил Митрофанов.

- Дрались они храбро, - сказал старший лейтенант Семенюк. - Митрофанов и новичков научил хорошо воевать.

- Молодцы, - произнес Завьялов и добавил, обращаясь к командиру роты: - Готовьте представления к наградам.

На следующий день гитлеровцы начали контратаки, пытаясь вернуть утерянные позиции. Бои продолжались несколько дней, то затихая, то разгораясь с новой силой.

21 декабря соединения 10-й гвардейской армии, в которую теперь входила 198-я дивизия, возобновили наступление в общем направлении на Салдус. После мощной артиллерийской и авиационной подготовки, длившейся 1 час 20 минут, части перешли в атаку. К середине дня вражеская оборона была прорвана, и к вечеру наступавшие продвинулись на глубину до 3 километров. Тяжелые, бои длились до конца декабря, но продвижение было незначительным. Прорыв по фронту удалось расширить лишь до 15 километров.

Чтобы задержать наше наступление, гитлеровцы ввели в бой две пехотные и одну танковую дивизии. По мере того как все туже затягивался мешок, в который попала курляндская группировка противника, сопротивление ее становилось более и более упорным, 198-я стрелковая дивизия заняла оборону на участке Курсиши - Пампали, недалеко от реки Венты/

3

Несколько недель подряд рота старшего лейтенанта Привалова не выходила из боя. Было трудно: то взламывали вражескую оборону, то отражали яростные контратаки противника.

В середине января 1945 года, когда немцы предприняли сильный контрудар, пытаясь вернуть утерянные выгодные позиции и улучшить свою оборону, у Привалова произошла памятная встреча. Его рота отбила четвертую за день атаку гитлеровцев и удержала занятый рубеж. Привалов был ранен в плечо. И когда санинструктор перевязывала его, в землянку вошел генерал. Это был командующий 42-й армией генерал-лейтенант Свиридов (к тому времени 198-я стрелковая дивизия перешла в состав 42-й армии). За генералом на ступеньках землянки остановились его адъютант и комдив.

Привалов сразу узнал Свиридова, хотя и видел его один раз - осенью 1941 года под Ленинградом. Тогда генерал вызывал пулеметчика Привалова к себе и благодарил за героизм в бою. Попытался было встать, но Свиридов махнул рукой - лежи.

- Так это и есть тот офицер, рота которого столь храбро дерется и не уступает нажиму крупных сил врага? - повернувшись к командиру дивизии, спросил генерал. - Наслышан о вашей роте. Молодцы!

Потом, приглядевшись к осунувшемуся лицу Привалова, произнес:

- Мне будто знакомо ваше лицо. Не встречались мы раньше?

- Встречались, товарищ командующий, - сказал старший лейтенант. - Точно. Три года назад под Ленинградом.

- А-а, припоминаю. Тогда мне доложили, что на высоте остался один пулеметчик и сдерживает немецкие атаки. Вначале не поверил, но когда вас привели ко мне и сам потом побывал на той высоте, убедился, что так и было. Рад встрече. Что, серьезное ранение? - спросил он у санинструктора.

- Да нет, товарищ командующий, - поторопился ответить Привалов. - Рана в плечо неопасная. Разрешите остаться в роте?

- Нет, нет. В медсанбат. Поправляйтесь, потом вернетесь в роту. Будем представлять к награде.

- Товарищ генерал, - каким-то виновато-умоляющим голосом обратился старший лейтенант, - разрешите мне вместо награды на несколько дней домой съездить. Не дожидаясь полного выздоровления, в дороге долечусь.

Генерал пристально посмотрел на него.

- Что так домой захотелось?

- Мать у меня там, в Белоруссии. В конце сорок третьего освободил нашу деревню от оккупантов. А в прошлом году мать на меня с фронта похоронную получила.

- Как похоронную?

- Да под Нарвой дело было. Тяжело раненного, меня подобрали санитары из другой части, а в своей посчитали убитым. Очень хочется увидеть мать, товарищ генерал, да и помочь хоть немного.

- Хорошо, товарищ Привалов, подумаем. Вы заслужили. - И обращаясь к комдиву, генерал распорядился: - Посоветуйтесь с медиками и доложите свои соображения.

Пожав Привалову руку, командующий сказал:

- Поправляйтесь. Новых успехов вам!

* * *

И вот через несколько дней Привалов едет в кратко-срочный отпуск на родину. Плечо еще побаливает, но врачи разрешили поездку.

Сборы недолгие. Фронтовые подарки и сухой паек - в вещмешке. Ранним морозным утром на попутной машине отправился до. ближайшей железнодорожной станции Мажейкяй. С ним едет, тоже в краткосрочный отпуск, старшина из автороты - земляк, из соседнего района.

Какие чувства владеют Андреем в это время - и не передать. Ведь около пяти лет не был дома. А сколько событий произошло за эти годы! Что увидит он в родных местах?

Из Мажейкяя на открытой площадке воинского эшелона добрались до Шяуляя. Регулярного пассажирского движения здесь, в прифронтовой полосе, по существу, не было. Комендант станции сказал, что поезд в сторону Даугавпилса будет только завтра. Устроились в гостинице. Днем ходили по городу, смотрели, как идет восстановление разрушенных зданий.

Назавтра местным пассажирским поездом выехали в сторону Даугавпилса. Отсюда уже ходил два раза в неделю настоящий пассажирский поезд до Орла.

Наконец Привалов в вагоне. Растянулся на полке. Какое блаженство очутиться в тепле и беззаботно дремать под мерный стук колес.

Народу в вагоне много - одни военные, в основном офицеры, едущие по разным делам. Но Андрей никого не замечает. Мысли его уже дома. Как там дела в семье, как мать?

И пошли воспоминания - картины далекого детства, уже полузабытые, и более поздние - предвоенные.

* * *

Семья Приваловых жила в деревне Кошелезке. Отец, мать, четверо детей. В 1929 году в деревне организовался колхоз - один из первых в Костюковичском районе. Председателем избрали коммуниста Алеся Привалова - отца Андрея. Он с жаром взялся за дело, и скоро колхоз окреп, стал примером для крестьян других деревень, которые тоже качали создавать сельхозартели.

Осенью колхозники собрали неплохой урожай. В их дворы потянулись возы с мешками картошки, зерна - трудодень получился полновесным. Увидев наяву плоды общественного ведения хозяйства, многие теперь старались приобщиться к нему. В правление посыпались заявления от желающих вступить в колхоз. За зиму в него вошло большинство крестьян Кошелевки.

Однако новая жизнь пришлась не по нутру врагам колхозного строя, ярым собственникам. Они всей душой ненавидели колхоз и угрожали расправой его председателю.

Алесь Привалов вечерами подолгу засиживался в правлении. Жена, Ольга Макаровна, просила, чтобы он был осторожней. Но Алесь отвечал ей:

«Не беспокойся, ничего со мной не случится. Смотри, какую мы силу набрали, как растет колхоз! Кто теперь осмелится встать на нашем пути?»

И вот пришла весна 1930 года - вторая колхозная весна. Сошел снег, отшумели паводки. Почва подсохла, и колхозники со дня на день ожидали выезда в поле.

Вечером 9 мая в хате Приваловых собралась группа колхозников. Александр Прокопович только что вернулся с районного совещания и делился новостями. Говорили о том, что пора уже начинать полевые работы.

Над деревней, простирая свои черные крылья, медленно опускалась теплая майская ночь. Воздух наполнялся дурманящими запахами садов и прелой листвы. Вокруг стояла полная тишина.

И вдруг в этой тишине раздался выстрел. Отец сидел у окна, и кулацкая пуля попала ему в грудь. Он как-то неловко повернулся и упал на пол. «Они убили меня… Но дело наше им не убить», - тихо, но внятно произнес он и умолк навсегда.

Состоявшийся вскоре выездной суд воздал убийцам по заслугам.

Александра Прокогювича похоронили за околицей. Отдать последнюю почесть организатору колхоза пришли крестьяне из многих соседних деревень. Смысл их речей сводился к одному: дело, за которое отдал жизнь коммунист Привалов, надо продолжать.

Воспоминания долго не давали Андрею уснуть. Наконец, уже подъезжая к Полоцку, он забылся коротким сном.

Днем проехали Витебск. Привалов смотрел на разрушения, причиненные врагом родной белорусской земле, и сердце сжималось от боли. Сколько сил потребуется, чтобы восстановить все это, чтобы вдохнуть жизнь в опустевшие города и села!

Время в пути тянется медленно. Вечером Андрей опять забрался на полку, и снова потекли воспоминания.

После гибели мужа Ольга Макаровна осталась одна с четырьмя малыми детьми. Но ей было не привыкать к трудностям. С детства познала она нужду, горе и тяжелую работу. И теперь не упала духом, старалась быть достойной памяти мужа-коммуниста. Она вступила в партию и заняла в строю место павшего на посту мужа. Работать пошла на молочно-товарную ферму - сначала телятницей, потом дояркой. А вскоре стала заведующей. Под ее руководством ферма с каждым годом работала все лучше и лучше.

Слава о ферме колхоза «Чырвоны сцяг» («Красное знамя») и о ее заведующей разнеслась далеко вокруг. Ольгу Макаровну посылают в Минск на республиканский слет ударников. В 1939 году за высокие показатели в работе она становится участником Всесоюзной сельскохозяйственной выставки в Москве.

А скоро ко многим ее обязанностям прибавилась еще одна, очень важная - депутатская. На первых выборах в местные органы власти в конце 1939 года избиратели послали Привалову своим депутатом в Могилевский областной Совет.

Грянула война. Два года продолжалась черная ночь фашистской оккупации. В конце сентября 1943 года советские войска освободили от захватчиков несколько районов Могилевской области, в том числе и Костковичский. Нужно было восстанавливать порушенное войной хозяйство. Привалову избрали председателем сельсовета, и на этом посту она трудится по сей день.

Обо всем этом Андрей знал из писем сестренки Маши, которая уже работала в колхозе на ферме. Скоро он и сам увидит все своими глазами.

* * *

От железнодорожной станции до Кошелевки было 25 километров. Андрей не стал дожидаться попутной машины - хотелось поскорее домой. Забросил вещмешок на правое плечо - левое все еще ныло, вынул из кармана фонарик, чтобы подсвечивать дорогу, и зашагал. Ночь была морозная, вокруг тихо, нигде ни души. К утру был в Кошелевке.

С волнением подошел он к родной хате. На стук сначала никто не отзывался. Но вот к окну приникло бледное лицо, в сенцах зашлепали быстрые шаги, звякнула щеколда, и Андрей даже опомниться не успел, как у него на шее повисла теплая девичья фигурка.

- Братка! - услышал он сдавленный возглас.

- Маруся, неужели это ты? - спросил удивленно.

- Я! Скорее идем в хату.

Ольга Макаровна шагнула навстречу и припала к заиндевелой шинели.

- Сыночек! Уж и не чаяла увидеть тебя живым, - сквозь слезы говорила она.

- Мама, не надо плакать. Живой я, - успокаивал Андрей, прижимая мать к груди.

Через несколько минут все уже сидели за столом. Младший брат - шестнадцатилетний Иван - уселся рядом с Андреем и не спускал глаз с его орденов и медалей. Сестренка прижалась с другой стороны. А мать ставила на стол капусту, картошку, молоко. Андрей выложил фронтовые подарки: тушенку, масло, шпиг, хлеб. И пошли расспросы - как жили, кто где воюет.

- А где ты, братка, на каком фронте бьешь фашистов? - спросил Иван.

- Сейчас бьем прижатых к морю немцев в Курляндии.

- Что это за Курляндия, где она? - спросила Маруся.

- Военная тайна, сестренка. Маленькая ты еще знать, - с улыбкой отвечал Андрей.

- Вовсе не маленькая. Уже на ферме работаю, - с обидой в голосе заявила Маруся.

- Я знаю, - вставил Иван, - это в Прибалтике.

- Значит, где-то в Курляндии воюешь, - сказала мать. - А весной мы оплакивали тебя, когда похоронку получили. Теперь надолго к нам?

- Да вот долечусь окончательно и на фронт.

- Что, опять ранен? - встревожилась мать.

- Ничего, уже заживает.

- Тебе надо отдохнуть с дороги. Ложись. Еще успеем наговориться.

Андрей улегся в постель. И странное дело: когда мечтал о поездке домой и добирался сюда - мысли были здесь, с родными; а теперь, приехав к ним и увидевшись с матерью, сестрой и братом, уже думал о фронте, о бойцах роты, о том, как они там воюют, и потянуло туда, к боевым друзьям.

4

В зимнем лесу шаги слышны далеко. Поэтому разведчики пробираются особенно осторожно. Впереди движется парный дозор, по бокам - одиночные. Ядро группы ведет старшина Удовенко - один из опытнейших разведчиков дивизии, ее ветеран. Во скольких поисках он участвовал - и не упомнит. Не один десяток «языков» числится на его счету.

Уже четвертые сутки разведгруппа действует во вражеском тылу. Углубились более чем на 30 километров от переднего края, собрали много важных сведений о системе обороны немцев, но продолжают двигаться дальше. Предстоит выяснить, где находятся резервы противника, производит ли он перегруппировку своих сил.

Маршрут движения Удовенко выбрал по лесу, параллельно шоссейной дороге. Идти старались бесшумно, наблюдая за дорогой. Дозорные разведывали все впереди себя и давали сигнал ядру, после чего оно передвигалось по следу головного дозора.

Внезапно рядом затрещали выстрелы. Удовенко приказал ползти по-пластунски. Белые маскхалаты разведчиков слились со снежным покровом. Подобравшись ближе, старшина понял, что головной дозор напоролся на вражеский патруль, охранявший шоссе. Быстро перебежали к обочине и всей группой ударили по гитлеровцам. Схватка была короткой. Трупы пятерых фашистов оттащили подальше в лес и, пока не подоспели более крупные силы противника, быстрым шагом двинулись в чащу.

Вскоре вышли к дороге из Салдуса в Кулдигу, расположились незаметно и весь день наблюдали за этой оживленной магистралью, по которой часто проезжали отдельные машины, колонны грузовиков с пехотой, танки, артиллерия.

Ночью натолкнулись на дозор разведывательно-диверсионной группы, заброшенной в свое время советским командованием в глубокий тыл противника и действовавшей в лесном массиве южнее реки Абавы. Удовенко был предупрежден перед уходом на задание о возможности такой встречи и получил на этот счет необходимые указания, в том числе и пароль. Но встреча произошла неожиданно.

Шагавший впереди разведчик задел сухую ветку, и та хрустнула. В то же мгновение из-за деревьев раздался глухой возглас:

- Стой! Кто идет?

Удовенко назвал пароль и, услышав отзыв, включил фонарик. Навстречу вышел заиндевелый, в белом полушубке парень с автоматом и предложил следовать за ним.

Через некоторое время старшина сидел в жарко натопленной землянке и беседовал с командиром разведгруппы Капустиным. Тот интересовался, что нового на фронте и скоро ли добьют зажатых в курляндском мешке фашистов. Удовенко в свою очередь расспрашивал о трудностях борьбы во вражеском тылу.

- Трудности есть, и немалые, - говорил Капустин. - Плотность войск противника высокая: куда ни ткни пальцем, попадешь в немца. Полуостров не такой уж большой, а крупных лесных массивов мало. Но мы не сидим сложа руки, выполняем свои задачи, с партизанами связь поддерживаем. Недалеко от нас, севернее Кулдиги, действует сильный отряд «Саркана булта», по-русски «Красная стрела». В нем около трехсот человек. Командует им Семенов - уроженец Даугавпилса, большой отваги человек. А комиссаром у них бывший батаяьон-ный комиссар пограничных войск Стрельников. Много лесных боев провел отряд с карателями, уничтожив не одну сотню гитлеровцев и их приспешников и захватив много трофеев. Все партизаны вооружены трофейным оружием. С этим отрядом у нас особенно тесная связь, часто выручаем друг друга.

Капустин подбросил в печурку сухих дровишек и продолжал:

- Есть еще несколько сильных отрядов. Западнее, недалеко от Либавы, в Циравских лесах действует партизанский отряд во главе с известным командиром Мацпаном. А на севере, за Вентспилсом - отряд Аболиня. Много хлопот доставляют немцам наши отряды. Группа «Заслуженного» - так мы зовем партизанского командира Ивана Малашенка - в октябре уничтожила в Зурском лесу проезжавшего там контр-адмирала немецкого флота Бемера. И фашисты ничего не могут поделать с партизанами.

- Нашему командованию, - заговорил Удовенко, - нужно как можно больше знать о том, что творится здесь у немцев. Мы собрали кое-какие данные, но они неполные.

- Охотно поможем, - сказал Капустин. - Сведений у нас накопилось много, а передать их не в состоянии. Рация не работает, батареи сели. Поэтому передадим с вами. А еще попросим вас переправить очень ценного «языка». На днях партизаны захватили немецкого майора. При нем портфель с документами.

* * *

Пленного привели незадолго до выхода разведчиков в обратный путь. Это был щеголеватый офицер средних лет, видно, матерый фашист. Держался он надменно, ни на кого не смотрел и не отвечал на вопросы. Когда он повернулся к огню, Удовенко увидел его лицо. И вдруг уловил что-то знакомое. Серые наглые глаза, высокий лоб, вытянутая шея. И небольшой шрам над правой бровью.

Шрам…

И сразу всплыло в памяти… Лето 1942 года. Район Любани. Удовенко возглавлял тогда группу разведчиков. Поиск оказался неудачным. Разведчики нарвались на вражескую засаду и почти все погибли. Удовенко был чем-то оглушен, а когда пришел в себя, то увидел, что лежит в сарае, сквозь дырявую крышу которого пробиваются солнечные лучи. Он тихо пошевелился: руки, ноги целы, но тело заныло от боли. Мозг обожгла страшная мысль: «В плену. Попал к немцам». От досады и бессилия заскрипел зубами.

В середине дня его повели на допрос. В просторной деревенской избе за столом сидел майор с сигаретой в зубах.

- С каким заданием шел к нам? - спросил по-русски. Удовенко промолчал.

- Какие ваши части стоят против нас? - снова спросил офицер, уже заметно раздражаясь.

- Ничего я вам не скажу, - твердо заявил советский разведчик.

- Не скажешь? - зло выкрикнул офицер приподнимаясь.

- Не скажу и не спрашивайте.

- Ах, так? Я тебя заставлю говорить!

Офицер выскочил из-за стола и рукояткой пистолета с силой ударил сержанта в лицо. Подбежало еще несколько гитлеровцев, стали избивать, выкручивать руки. Удовенко все побои и истязания переносил молча.

Его поставили на ноги, и офицер сказал ему:

- Ответь на вопросы, и мы сохраним тебе жизнь. Снова молчание. Снова побои и истязания.

Теперь офицер сделался особенно лютым. Кричал, топал ногами. Доведенный до бешенства упорством русского разведчика, он схватил пистолет и, направив его на сержанта, закричал во все горло:

- Или ты заговоришь, или сейчас же получишь пулю!

Надолго запомнились сержанту этот крик и эта поза. Серые наглые глаза… высокий лоб… вытянутая шея… Собрав все свои силы, Удовенко, словно кошка, пригнулся и, рванув стол, опрокинул его на упавшего фашиста. Угол стола угодил офицеру в лоб. На сержанта набросились охранники, схватили, связали руки и втолкнули в тот же сарай.

Брошенный на земляной пол, он остался лежать неподвижно. Впал в забытье. Не помнил, как прошла ночь. Очнулся от стука засова и скрипа дверей. Двое гитлеровцев вывели его из сарая, измученного, окровавленного. Подгоняли прикладами и пинками.

Деревня еще спала. Утро было тихим. Розовел восход. В поле стоял легкий туман. В небо стремительно взвивались жаворонки, в кустах щебетали птицы Удовенко смотрел на все это широко открытыми глазами. Кажется, вся природа, несмотря на жестокую войну, наполнена неистребимой жаждой жизни. А он идет на смерть. В том, что его ведут на казнь, Удовенко не сомневался и лишь сожалел, что погибает так глупо, не выполнив задания и не отомстив за гибель товарищей.

Подошли к небольшому оврагу, где стояла наспех сколоченная виселица с переброшенной веревкой. Удовенко поставили на табурет и набросили на шею петлю. Толстый немец в роговых очках приготовился выбить табурет из-под его ног. Сержант вобрал побольше воздуху и крикнул:

- А все же победа будет за нами!…

Не успел он это договорить, как сзади раздались выстрелы. Мгновенно ослабла на шее веревка, и от сильного толчка он упал на землю. Когда открыл глаза, то увидел склонившихся над ним бородатых людей с оружием.

- Ну, парень, в сорочке ты родился, не иначе! - проговорил один из них, широко улыбаясь.

- Кто вы? - удивленно спросил сержант, медленно поднимаясь.

- Мы партизаны. Налетели на деревню, разбили фашистский штаб и, уже уходя, заметили место казни. Подоспели вовремя.

Удовенко ушел с партизанами, пробыл у них, пока не оправился, а потом с их помощью перешел линию фронта и благополучно прибыл в свою часть, где его совсем уже считали погибшим.

- Значит, старый знакомый? - очнувшись от воспоминаний, сказал Удовенко. - У-у, гадина, припомнил бы я тебе все, да надо в штаб доставить. Уж ты-то заговоришь, все расскажешь. И как ты уцелел и сумел от партизан улизнуть?

- Что, встречались разве? - с удивлением спросил Капустин.

- Да, приходилось, - нехотя ответил старшина. - Вот и метка у него над глазом от той встречи осталась. Ну, нам пора. Двинулись!

* * *

А в это время в штабах немецкой группировки в Курляндии царил переполох. И было отчего переполошиться: пропал адъютант командира корпуса майор Эберт, да еще с важными документами - оперативными картами, планами передислокации, которые он вез из штаба группы армий «Север» к себе в корпус. Неужели попал к партизанам или выкрали русские разведчики?! Это же чудовищно!

Генерал- лейтенант Узингер -командир 1-го армейского корпуса, узнав, что его адъютант не вернулся к установленному времени, пока не стал докладывать командующему армией, а ждал, что майор появится позднее. Потом позвонил в Кулдигу и услышав, что тот давно уехал, всерьез забеспокоился. Прошли еще сутки. И тогда генерал вынужден был доложить о пропаже своего адъютанта.

Командующий армией метал громы и молнии, а затем, немного поостыв, распорядился обыскать весь путь следования майора. Но это ничего не дало. Доложили в штаб группы «Север», и оттуда поступил приказ: командиру корпуса немедленно явиться к начальнику штаба группы армий.

И вот генерал Узингер примчался в Кулдигу. В просторной приемной начальника штаба генерал-майора фон Нацмера он встретил нескольких генералов из корпусов и дивизий. Адъютант сообщил, что фон Нацмер находится у командующего группой и придется немного подождать.

Узингер подсел к генералу Герцогу - командиру 38-го армейского корпуса, с которым давно был хорошо знаком, разговорились.

- Что, вызвали для объяснений? - поинтересовался Герцог, который уже знал об этой истории.

- По-видимому, так, - ответил Узингер. - Наделал хлопот этот Эберт.

- Наверняка он уже у русских, - убежденно произнес Герцог. - Может, даже сам перебежал.

- Ну нет, не может быть. Не таков Эберт. Стопроцентный наци, - возразил Узингер.

- Не ручайтесь, - перебил его Герцог. - Из этого проклятого мешка скоро все начнут разбегаться. Не только офицеры, но и генералы. Пока упрямцы, сидящие в ставке, не поймут наконец, что давно надо оставить этот никому не нужный полуостров и эвакуировать нас в Германию.

- Но ведь постепенно войска выводятся. Вот и сейчас переправляются три дивизии, в том числе одна из моего корпуса, - заметил Узингер.

- Правильно, - подтвердил Герцог. - Но это же не эвакуация. Ставка вынуждена перебрасывать эти наиболее боеспособные соединения в Восточную Пруссию и на центральный участок фронта, где русские развернули мощное наступление между Вислой и Одером и приближаются к границам рейха. А сюда пришлют фольксштур-мовцев. Так что придется нам с вами сидеть здесь до тех пор, пока не захлопнется крышка над этой курляндской мышеловкой.

- Тише… - предупредил Узингер, указывая взглядом на сидящих в приемной генералов.

- А что? Так думаю сейчас не я один, - раздраженно промолвил Герцог. Потом наклонился к Узингеру и вполголоса сообщил: - Говорят, у нас ожидаются перемены в руководстве. Шернера отзывают, а на его место будто бы прибудет генерал-полковник Рендулич. Шернер собирается и Нацмера с собой забрать.

- Возможно, - отозвался Узингер, - но я чувствую, что они успеют еще снять с меня шкуру за Эберта.

- Да, в строгости им отказать нельзя, - сказал Герцог. - Я не раз был свидетелем, как Шернер приказывал расстреливать на месте любого солдата или офицера, которые проявили малейшие признаки паники. По существу, наша стойкость здесь, которую так расхваливают в «Курляндском бойце» писаки из ведомства Геббельса, держится на страхе, на массовых расстрелах…

- Ради бога, потише! - взмолился Узингер. - Кругом уши…

В это время дверь распахнулась, и в приемную вошел с папкой в руке генерал-майор фон Нацмер. Ответив на приветствия присутствующих общим кивком головы, он остановил взор на генерале Узингере и пригласил его к себе. Войдя в кабинет, сел за широкий стол и без обиняков заявил:

- Хорошенькую же услугу оказали вы русским, генерал.

- О чем вы говорите? О какой услуге? - удивился тот.

- Не прикидывайтесь удивленным. Я говорю о вашем адъютанте. Сейчас он наверняка уже выкладывает русским все, что знает о нас, подкрепляя доклад прихваченными с собой документами.

- Почему вы так уверены, что он у русских?

- А вы не уверены?

- Пока кет. Может быть, сбился с дороги. Возможно, еще явится.

- Не надейтесь, - отрезал Нацмер. - Машина вашего Эберта, обгорелая, найдена в лесу далеко от дороги из Кулдиги в Кандаву. Об этом только что сообщили. Обнаружили при прочесе Абавского леса. Но ни трупов Эберта и водителя, ни документов нигде не обнаружено.

Узингер помрачнел. Потом неуверенно произнес:

- Даже если Эберт и попал к партизанам, то живым не дастся. Я в этом убежден.

- А я не убежден, - возразил Нацмер. - Командующий группой армий тоже предполагает самое худшее. Он страшно возмущен и требует, чтобы вы явились к нему и лично обо всем доложили.

- Но что же я доложу, когда сам ничего не знаю?

- Тогда откровенно признайтесь в своей беспомощности. Идите к генерал-полковнику.

Шернер даже не пригласил Узингера сесть и не стал слушать доклада, а сразу набросился на него с бранью:

- Ротозейство, беспечность! Как вы допустили, что из-под носа у вас воруют вашего адъютанта? Почему не обеспечили охрану? - не слушая его оправданий, продолжал Шернер. - Сделали подарок русским, нечего сказать. Я доложу об этом в ставку. Думаю, что вам не корпусом командовать надо, а… - Он не договорил, помолчал с минуту, а потом сухо произнес: - Завтра утром представьте письменное объяснение. Можете быть свободны.

Однако угроза Шернера не сбылась. То ли он передумал докладывать об этом в ставку, то ли забыл. Во всяком случае, Узингер остался командовать 1-м армейским корпусом. А Шернер вскоре был отозван в ставку. С ним отбыл и генерал-майор фон Нацмер. 25 января группа «Север» была переименована в группу армий «Курляндия». Командовал ею теперь генерал пехоты Гильперт.

Обо всех этих изменениях Удовенко узнал при следующей встрече с Капустиным. В этот раз на обратном пути группа Удовенко столкнулась с колонной врага и вынуждена была вступить в бой. Ударили по ней сразу с нескольких сторон. Колонна рассеялась, среди фашистов поднялась паника. Они не видели, где противник и сколько его. Много гитлеровцев было уничтожено, а шестерых, в том числе обер-лейтенанта, разведчики захватили в плен.

На допросе у начальника разведки дивизии обер-лейтенант рассказал о системе обороны и о резервах на своем участке, сообщил, что на наиболее уязвимых направлениях в землю вкопаны танки и штурмовые орудия, а весь участок прикрывается плотным артиллерийским и минометным огнем. В некоторых местах, где невозможно было оборудовать сплошные траншеи, созданы опорные пункты.

Когда у обер-лейтенанта спросили о настроениях среди немецких солдат, то он сказал:

- Многие уже не верят, что удастся вырваться из мешка. До нас все реже доходят письма из Германии. О создавшемся положении мы узнаем лишь из официальных сводок верховного главнокомандования и сообщений армейского радиоцентра в Либаве, а также из докладов национал-социалистских офицеров надзора. Но и из них все знают о нозом советском наступлении между Вислой и Одером. Так что утешительного мало. Однако солдаты запуганы. За вольные суждения или малейшее неповиновение - расстрел.

Доставленные разведчиками сведения и документы, показания пленных оказались очень важными. Все участники поиска были представлены к наградам. Старшина Удовенко, уже награжденный орденом Славы III степени, теперь удостоился ордена Красной Звезды.

Разведка и на этот раз оказалась на высоте.

5

В начале 1945 года фронт в Курляндии относительно стабилизировался. Правда, немецкое командование предприняло еще одну попытку улучшить свои позиции, сосредоточив для контрудара сильный кулак - около шести дивизий, в том числе две танковые.

5 января в середине дня, после мощной получасовой артподготовки, гитлеровцы перешли в наступление. Завязались ожесточенные бои. Наши войска обрушили на наступавших всю силу своего огня. Артиллерия, гвардейские минометы не давали немцам поднять головы. Их цепи утюжили с бреющего полета наши штурмовики, из засад по вражеским танкам били тридцатьчетверки.

В течение четырех суток, не затихая, гремели бои. Это была последняя попытка командования немецкой группы армий активными действиями поправить свое положение. Однако она успеха не имела. 9 января противник прекратил атаки.

В начале февраля по решению Ставки 1-й и 2-й Прибалтийские фронты были объединены в один - 2-й Прибалтийский. Командующим его был назначен Маршал Советского Союза Л. А. Говоров, одновременно остававшийся командующим Ленинградским фронтом. Задачи войск сводились к одному: продолжать сковывать зажатую в курляндском мешке вражескую группировку, совместно с Краснознаменным Балтийским флотом не позволять гитлеровскому командованию перебрасывать отсюда войска на другие фронты.

Военный совет фронта призвал воинов приложить все силы, чтобы не выпустить из курляндского мешка ни одного гитлеровца, ни одной пушки, ни одного танка.

Хорошо эта мысль была выражена в стихотворных строках, с которыми на следующий день обратилась к воинам дивизионная газета:

Чтоб фрицу не было пути

Ни по земле, ни по воде,

Громи его, чтоб он найти

Не мог спасения нигде.

Ему осталось лишь одно:

В могилу, в Балтику на дно.

Отныне враг не знал покоя ни днем ни ночью. Внезапные атаки на том или ином участке, массированные огневые налеты, разведка боем, поиски разведчиков - все это использовали наши войска для того, чтобы держать противника в постоянном напряжении.

В соединениях и частях проводились партийные и комсомольские собрания, совещания партактива. На одном из таких совещаний встретились два старых боевых друга: майор Завьялов - заместитель командира 1027-го стрелкового полка по политчасти и старший лейтенант Никандров - помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе. Друзья давно не виделись и никак не могли наговориться. А так как Никандрову предстояло вручать в частях билеты принятым в комсомол, то он и отправился вместе с Завьяловым в их полк.

* * *

Вручение билетов организовали непосредственно на передовой: в ротах, на огневых позициях артиллеристов и минометчиков. Завьялов пошел с Никандровым по подразделениям.

Начали с роты старшего лейтенанта Семенюка. В большой землянке собрались молодые воины, принятые в комсомол. Первым к столику из патронных ящиков, за которым пристроился Никандров, подошел рядовой Герасимович.

- Недавно у нас воюет, из пополнения, - сказал о нем командир роты, - но уже показал себя храбрым и исполнительным солдатом. В последних боях не раз отличался, уничтожил до десятка фашистов. А однажды спас жизнь отделенному командиру Митрофанову, когда в того целился фашист. Представлен к награде.

Солдат стоял у стола смущенный и мял в руках ушанку.

- Ну что же, товарищ Герасимович, надеемся, что вы и дальше будете так же отважно сражаться и достойно носить звание комсомольца, - произнес Никандров, вручив ему билет и поздравив с вступлением в ряды Ленинского комсомола.

Следующим к столу подошел ефрейтор Костров, с огрубелым обветренным лицом и задумчивым взглядом серых глаз. Никандров понял, что это и есть тот Костров, о котором подробно рассказывал ему Завьялов по пути в полк. Суть рассказа была такова.

Во время боев в январе-феврале прошлого года Павлу Кострову довелось освобождать родную деревню. Его родители эвакуировались, но там оставалась его невеста Настенька. Страстно любил ее Павел. Они готовились уже к свадьбе, да война помешала.

Деревня горела, подожженная отступавшими гитлеровцами. Жителей нигде не было видно. «Неужели никого не осталось в живых?» - с тревогой думал Павел. И только в конце деревни, у полуразрушенного сарая, Костров увидел одинокую женщину. Он сразу узнал мать Насти.

- Тетя Фрося! - крикнул Костров, подходя к ней.

Первый его вопрос был, конечно, о Насте. Услышав имя дочери, Ефросинья Петровна горько заплакала.

- Нету нашей Настеньки… Увезли ее, проклятью, в Германию.

И она рассказала Павлу о всех тех ужасах, которые пришлось пережить им под фашистским игом, о том, что большинство жителей, особенно молодежь, угнаны в Германию, остальные ушли в леса. Год назад угнали и Настю, и только одну весточку получили от нее через бежавшего оттуда односельчанина. Настя писала, что от темна и до темна работает в Берлине на фабрике, что жизнь невыносимая, их бьют, издеваются над ними. Письмо заканчивалось словами: «Мамочка, когда вернется Павлуша, передайте ему, пусть скорее спешит сюда и выручит меня».

В глазах у Павла потемнело, когда он узнал обо всем этом. Обняв на прощанье Ефросинью Петровну, он сказал: «Я выручу ее», - и побежал догонять свое подразделение,

В тех боях Костров был тяжело ранен, долгое время находился в госпитале и вернулся на фронт два месяца назад. Воюет храбро, имеет несколько наград.

Никандров еще раз внимательно всмотрелся в лицо Кострова и спросил:

- Как настроение, товарищ Костров? Письма из родных мест получаете?

- Получаю. Родители вернулись в деревню, работают в колхозе.

- А от невесты слышно что?

- От Насти ничего нет. Не знаю, жива ли.

- Теперь до Берлина недалеко, - заметил Завьялов. - Наши войска уже в семидесяти километрах от него.

- Но мне-то не попасть туда, - сказал ефрейтор. - А я поклялся выручить Настю.

- Выручат другие. Важно быстрее добить врага. Своими ударами здесь мы ускорим окончательный разгром фашистов, а, значит, и освобождение всех угнанных на немецкую каторгу советских людей, - заключил Завьялов.

- Буду стараться, товарищ майор, - сказал Костров, получая комсомольский билет.

Разговаривая с бойцами, получающими комсомольские билеты, Никандров глубже узнавал их характеры и настроения. Это помогало ему строить воспитательную работу с комсомольцами с учетом их индивидуальных качеств.

* * *

В состоявшейся после вручения билетов беседе шла речь о повышении действенности воспитательной работы с молодыми воинами. Комсорг Михайлов заметил, что важное значение в воспитании у воинов высоких морально-боевых качеств имеет переписка с их родными и близкими. Он привел в пример ефрейтора Пономарева и подробно рассказал об этом мужественном солдате-комсомольце.

- Когда Федор Пономарев уходил на фронт, старушка мать дала ему наказ: «Иди, сынок, защищай нашу землю. Если до меня дойдет весть, что ты струсил в бою, я перестану считать тебя своим сыном. Но в нашем роду никогда не было таких, и я надеюсь, что ты будешь геройски драться с врагом».

Федор крепко запомнил материнский наказ и отважно бил фашистских захватчиков.

«Мама, твой наказ я выполняю. На моем счету уже более двух десятков убитых фашистов. Командование наградило меня медалью «За отвагу», - с гордостью писал Федор матери.

Воины роты помнят его героический поступок в одном из недавних боев по прорыву сильно укрепленного рубежа противника. Немцы, пытаясь задержать продвижение наших войск, открыли сильный огонь. Погиб командир взвода, и атака чуть было не захлебнулась. В этот момент все услышали уверенный голос Пономарева: «Вперед, товарищи!»

Пономарев выбежал вперед, на ходу ведя огонь по траншее противника. За ним бросился весь взвод. В траншее Федор вступил в неравный бой с тремя гитлеровцами. Очередью из автомата он уничтожил двоих, а третий поднял руки. Пономарев успешно командовал взводом до конца боя.

После этого мы написали родным Пономарева коллективное письмо от всех комсомольцев, сообщили о подвигах Федора и поблагодарили за воспитание отважного воина-патриота, - закончил свой рассказ Михайлов.

- Такая же переписка ведется и с семьей бойца Конюхова, - поддержал рассказ комсорга командир роты Семенюк. - Конюхов неоднократно отличался в боях. В одном из них он первым ворвался на вражеские позиции и лично истребил шесть гитлеровцев. Тогда же мы послали на родину письмо, в котором сообщили о его подвигах. На днях получен ответ от его отца, председателя колхоза Михаила Конюхова.

Семенюк достал из полевой сумки мелко исписанный листок и прочитал:

«Большое спасибо Вам, товарищ командир, и всем комсомольцам роты за письмо. Радуюсь и горжусь подвигами своего сына, благодарю Вас и комсомольскую организацию за его воспитание. Ваше письмо я читал всем колхозникам, и ответ писали все вместе. Громите врага еще крепче, а мы, уральцы, окажем вам всяческую помощь. Наш колхоз «Большевик» дал в прошлом году стране много хлеба и мяса, а в этом году будем бороться за еще больший урожай. Желаем и вам новых успехов. Скорее возвращайтесь с победой».

- Эти письма - очень ценный материал, и надо их использовать в воспитательной работе, - сказал Завьялов, - Это будет способствовать дальнейшему укреплению связи фронта с тылом и повышению наступательного порыва наших воинов.

* * *

Никандров с Завьяловым побывали у артиллеристов, в стрелковых батальонах, в спецлодразделениях. К вечеру вручение комсомольских билетов было закончено, и они направились в штаб полка.

Медленно шли через освещенный луной зимний лес; штаб был не близко.

- А как у тебя дела с Аней Роговой? - вдруг спросил Завьялов.

- На днях возвращается в дивизию после окончания снайперских курсов, - ответил Алексей, несколько смутившись, - Писала редко, да и письма все какие-то разные. То очень теплые, ласковые, то холодно-рассудительные, то насмешливые.

- А может, ты редко ей пишешь, и она обижается? - перебил Григорий Михайлович.

- Да нет же, - возразил Никандров, - пишу часто. Возможно, не все письма доходят.

- Я уверен, что все у вас будет хорошо, - сказал Завьялов. - Аня - замечательная девушка и любит тебя.

Наконец они добрались до штаба. К их приходу ординарец натопил землянку, приготовил ужин. С мороза приятно было оказаться в тепле. Никандров остался ночевать у Завьялова.

За ужином полились нескончаемые воспоминания. То и дело слышалось: «А помнишь?»

- Да, большой путь прошли мы, Алеша, - задумчиво сказал Григорий Михайлович. - И вот дошли до Курляндии, о которой многие из наших солдат и не слыхали раньше. Теперь уж по всему видно: войне скоро конец. Жена мне пишет, что она уже дни считает до встречи. А сколько их еще будет до победы, этих дней?

- Дождемся, - уверенно сказал Алексей. - Теперь уже совсем скоро.

Весна Победы

1

Капризной, неустойчивой оказалась зима сорок пятого, как, видимо, нередко бывает в Прибалтике. То несколько дней не переставая валит снег, то вдруг ночью вызвездит и такой ударит мороз, что даже в теплых полушубках и валенках пробирает до костей солдат, дежурящих в траншеях у пулеметов, на огневых позициях артиллерии или в боевом охранении. А то внезапно подует с Балтийского моря ветер, и приходит оттепель - снег буреет, оседает и начинает таять. Из-под снежного наста выбиваются ручьи и с веселым журчанием сбегают в низины и овраги.

- Не зима, а черт знает что! - возмущались солдаты-сибиряки, не привыкшие к таким резким переменам погоды.

Однако как ни изменчива была погода, как ни свирепствовали порой холода, по всему чувствовалось, что зима на исходе, что это ее последние потуги, и приметы весны все чаще и настойчивее давали о себе знать.

Весеннее настроение царило и среди бойцов. Все радовались победам Белорусских и Украинских фронтов, громивших врага на его территории и приближавшихся к логову фашистского зверя. Это вдохновляло воинов-прибалтийцев в их борьбе против группировки противника, зажатой в курляндском мешке.

Гитлеровское командование решило перебросить отсюда часть наиболее боеспособных войск для восстановления своего трещавшего на всем протяжении фронта. В конце февраля - первых числах марта началась эвакуация двух пехотных дивизий, а взамен сюда было направлено свыше семи тысяч тотальников. Но Краснознаменный Балтийский флот систематически наносил удары по морским коммуникациям противника. Авиация, подводные лодки и торпедные катера топили вражеские транспорты с войсками и техникой. В сводках Совинформбюро то и дело сообщалось об ударах по транспортам, эсминцам и другим кораблям немцев в порту Пиллау и в открытом море на путях из Курляндии в Германию.

Усиливались удары по врагу и на суше. Наши части продолжали активные действия, не давая фашистам ни минуты покоя и все туже зажимая в клещи окруженную группировку. Командование и политотдел 198-й дивизии в конце февраля обратились к личному составу с призывом сражаться еще мужественнее, проявлять в боях против курляндской группировки еще больший героизм, смелость, отвагу и мастерство. И воины делами отвечали на этот призыв.

В это время в дивизию прибыла большая группа девушек-снайперов. Вместе с ними возвратилась после окончания снайперских курсов и Аня Рогова. Она повидалась с подругами из медсанбата, побывала в дивизионном клубе, где ее тепло встретили девушки из ансамбля. Встретилась Аня и с Никандровым. Встреча эта была настолько задушевной, что у Алексея сразу пропали все сомнения, накопившиеся за последнее время. Но Аня торопилась, и Алексей с болью в сердце проводил ее, пообещав в скором времени навестить на передовой.

Снайперов распределили по стрелковым подразделениям. Более опытные взяли в напарники начинающих, и на всем переднем крае развернулась настоящая охота на фашистов. Снайперы выслеживали одиночных гитлеровских солдат, офицеров и уничтожали их, снимали вражеских снайперов, наблюдателей, пулеметчиков. Каждый день в политотдел, в редакцию дивизионной газеты поступали сведения об успехах снайперов. Ефрейтор Антипкина в первый же день открыла боевой счет, а за неделю уничтожила одиннадцать фашистов. Сержант Солодкова уничтожила двенадцать гитлеровцев, ее напарница Прянкина - семь.

Соревнуясь негласно с девушками-снайперами, активизировали свои боевые действия снайперы-мужчины. Как-то Никандров получил донесение от комсорга лейтенанта Михайлова о том, что комсомольцы их организации овладели снайперским делом и многие из них открыли боевые счета.

Снайперское движение в дивизии ширилось.

* * *

Аня Рогова попала на участок, где оборону занимало отделение старшего сержанта Митрофанова. Командир батальона прикрепил ее к бывалому снайперу Игнату Сухову, пожилому, с запорожскими усами ефрейтору, грудь которого украшали два ордена и три медали.

- Это на первое время, пока освоитесь, - сказал ей комбат. - А тогда и сами будете обучать других, передавать им опыт.

Виктор Митрофанов ознакомил снайперов со своим участком обороны, показал, в каких местах чаще всего появляются немцы, и посоветовал, где выбрать позицию для засады. Игнату понравился совет отделенного командира. Он и сам облюбовал тот небольшой бугорок с кучкой камней, присыпанных снегом, который находился впереди траншеи, на нейтральной полосе.

- А как оттуда видимость? - переспросил у старшего сержанта.

- Видимость хорошая. Я сам несколько раз наблюдал из-за этих камней за траншеей и блиндажами противника. Видно как на ладони, - ответил Митрофанов,

- Главное, чтобы сектор обстрела был хороший и противник нас не мог обнаружить, - заметил Сухов.

Аня внимательно присматривалась ко всему и прислушивалась к разговору. Она тоже решила, что место для засады удачное.

- А запасную позицию можно устроить левее, вон у той коряги, - говорил между тем Сухов. Митрофанов согласился.

Возвратившись в блиндаж, они подготовили оружие и рано улеглись отдыхать. Назавтра еще до рассвета пробрались на свою позицию и залегли за камнями.

- Надо уточнить расстояния до целей, - проговорил Игнат, всматриваясь в предрассветную мглу. - Вчера днем отделенный рассказал нам, да мы и сами видели, что прямо перед нами в 350 метрах находится пулеметная точка противника, а правее нее - блиндаж. Это наши главные объекты, за ними и будем наблюдать. Но уточнить расстояние не мешает. Как мы это сделаем? - обратился он к Ане.

- Подождем рассвета, - неуверенно ответила девушка, - и при помощи оптического прицела… Нас учили на курсах так.

- Правильно учили. Но это днем. Да и то не всегда целесообразно, потому что по блеску окуляра немец может обнаружить тебя. А когда темно, можно использовать трассирующие пули.

Он зарядил винтовку патроном с трассирующей пулей, установил прицел на 350 метров и выстрелил. Пуля легла на линии расположения блиндажа.

- Значит, правильно. Теперь будем ждать.

Как только рассвело, стали наблюдать. Часа через два гитлеровец, дежуривший у пулемета, высунулся из-за бруствера. Игнат быстро прицелился и выстрелил. Немец упал. На выстрел из блиндажа вылез еще один фашист. Аня не успела даже навести винтовку, как Сухов снял и этого гитлеровца.

- Есть еще двое, - сказал Игнат. Он достал из кармана нож и сделал на прикладе две зарубки. Всего их было уже 36.

Аня хотела расспросить об этих зарубках, но Игнат заметил:

- Больше здесь оставаться нельзя. Надо перебираться на запасную позицию.

Они осторожно переползли к намеченной вчера коряге. И вовремя. Только устроились на новом месте, как по их прежней позиции немцы открыли яростный огонь из пулемета, а потом начали обстреливать ее и из миномета.

В этот день больше не удалось поохотиться, гитлеровцы даже носа не высовывали. Вечером вернулись в землянку, поужинали, и, когда стали протирать винтовки, Аня спросила:

- Скажите, Игнат Савельевич, эти зарубки на прикладе - отметки об убитых фашистах?

- Это мой счет мести врагу. А мстить мне есть за что…

Он вынул из кармана гимнастерки потертый конверт и извлек из него небольшую карточку. Долго смотрел на нее, скорбно сжав губы.

- Вот, погляди, - протянул он карточку Ане. - Это была вся моя радость, моя утеха.

Аня взяла фотокарточку. С нее смотрел мальчик с вихрастыми волосами и курносым носом.

- Сын, Костя… единственный, - промолвил Игнат. - Умертвили фашисты. Сожгли его, как и многих жителей нашей деревни. Мне написала об этом жена после освобождения района от оккупантов.

Игнат бережно поцеловал фотокарточку сына и спрятал ее обратно в карман гимнастерки. Глаза его загорелись гневом, он сжал голову руками и проговорил:

- Эх, если бы когда-нибудь увидеть этого фашиста, бросившего в огонь моего Костю, если бы встретить его в бою, я бы покарал его страшной карой, я задушил бы его своими руками…

С раннего утра они снова были в засаде. На этот раз пришлось долго и терпеливо ждать. У Ани замерзли ноги, затекли руки, державшие винтовку. Но шевелиться было нельзя, чтобы не обнаружить себя. Лишь в середине дня Аня заметила, как из блиндажа вылез фашист и, пригнувшись, стал пробираться по траншее. Аня тщательно прицелилась и нажала на спусковой крючок. Гитлеровец рухнул на землю.

- Ну вот и ты, дочка, открыла счет, - сказал Сухов, - Поздравляю.

С этого дня боевой счет у Роговой стал расти. Через некоторое время она начала самостоятельно выходить в засаду, а потом стала обучать солдата Чистякова, пожелавшего быть снайпером.

Спустя две недели в батальоне состоялось совещание снайперов по обмену опытом. Собрались в землянке батальонного медпункта. Пришел и Никандров. Ему интересно было послушать снайперов, а еще хотелось встретиться и поговорить с Аней.

Комсорг коротко рассказал о боевых делах истребителей фашистов. А потом заговорили снайперы.

- Очень важно поразить цель с первого выстрела, - сказала сержант Солодкова. - А для этого нужно точно определять расстояние до цели и правильно устанавливать оптический прицел. Я пользуюсь трассирующими пулями для уточнения расстояния…

- И я тоже так делаю, когда темно, - подхватила Рогова. - Но я хочу вот что сказать. На курсах мы получили хорошую теоретическую подготовку, а здесь теорию проверяем практикой. Оказывается, учеба учебой, но на месте виднее, как лучше действовать. Главное же - надо очень внимательно приглядываться ко всему, наблюдать за повадками врага, хорошо применяться к местности.

- А я считаю самым главным как можно ближе подобраться к противнику, - заговорила ефрейтор Антипкина. - Этим достигаю хорошей видимости и увеличиваю шансы на то, что не промахнусь. Тут, конечно, большой риск. Но без риска в нашем деле не обойтись.

- Бить фашистов по-снайперски можно и из обыкновенной винтовки, - вставил свое слово сержант Симонов.

Подала голос младший сержант Глебова:

- Здесь говорили о риске. Разумеется, риск неизбежен. Но бессмысленно рисковать нет надобности. Я хочу напомнить о важности маскировки. Надо очень тщательно маскироваться, и тогда противнику трудно будет тебя обнаружить. Кроме того, с одного места нельзя долго вести огонь, следует чаще менять позицию…

Снайперы подсчитывали, кто сколько истребил фашистов, замечали комсоргу, что боевые листки редко сообщают об их делах и поэтому они мало знают об успехах друг друга. Разговор шел долгий, оживленный.

Расходились к вечеру. Никандров проводил Аню до расположения роты. На прощание крепко сжал ей руки и сказал:

- Очень прошу, береги себя!

2

Полк вывели из боя во второй эшелон. Разместились на хуторе в уцелевших постройках. Предстояло несколько дней отдыхать, пополняться живой силой и техникой и готовиться к новым боям.

Рота Привалова, как и другие подразделения, занималась боевой учебой, получала оружие и боеприпасы. Бойцы мылись в бане, стриглись, чинили обмундирование. Дел и забот хватало.

В один из таких дней в полк прибыл дивизионный ансамбль художественной самодеятельности. Все собрались в просторном сарае, где наспех оборудовали сцену из досок, а для сидения приспособили лежавшие здесь бревна.

Привалов тоже пришел на концерт. Устроился поближе к самодельной сцене.

Вначале ансамбль исполнил «Кантату о Красной Армии», потом духовой оркестр сыграл «Фанфарный марш». И вот на сцену вышел скрипач рядовой Кузнецов.

Зрители встретили его как-то недоверчиво, в «зале» стоял довольно внятный гул. Но когда Кузнецов заиграл, стало тихо. То плавная, то бурная музыка заполняла все вокруг, зачаровывая слушателей. Скрипка все пела и пела, и казалось странным слушать эту музыку здесь, недалеко от линии фронта, откуда то и дело доносился гул артиллерийской канонады.

Андрей Привалов видел по лицам воинов, как они захвачены музыкой. Он и сам был в полной ее власти. В грустной мелодии ему чудились плач угнанных на каторгу братьев и сестер, рыдания матерей, потерявших детей, стоны жертв фашистов. А когда звуки нарастали, ему слышались в них удары грозных народных мстителей - партизан, пускающих под откос эшелоны противника, взрывающих мосты или швыряющих гранаты в фашистские штабы.

Кузнецову долго аплодировали, кричали «браво».

Затем на сцене появился чтец и исполнитель шуточных рассказов Игорь Губанов.

- Я прочту вам стихотворение, написанное нашим врачом, старшим лейтенантом Татьяной Беловой, - объявил он. - Называется оно «Не выпустим!».

Позарилися подлые ворюги

На край обильный наш, на сытный наш горшок.

Но вместо вкусного и лакомого блюда

Попали сами здесь в курляндский котелок.

И мы не выпустим из этого котла

Ни пушки ни одной, ни автомата,

Ни танкам этим под Берлином не бывать,

Ни генералам, ни солдатам.

«Пространство жизненное» здесь для них найдем,

Его потребуется и не так уж много:

Фашисту два аршина отведем -

По зверю и берлога!

Стихи эти, несмотря на все их несовершенство, слушатели встретили с большим энтузиазмом, поскольку они отвечали злобе дня и выражали мысли и надежды всех воинов.

Веселое оживление среди бойцов вызвали танцевальные номера: шуточный танец в исполнении рядового Гуртовника и старшины Барабанова и сценка «Два арийца» в исполнении старшего лейтенанта Губанова и сержанта Захарьина. Потом ведущий объявил:

- Песню «Огонек» исполняет Тамара Богданова.

Привалову нравилась эта песня, и он любил ее слушать.

Тамара пела задушевно, с какой-то теплотой в голосе. Слушая ее, многие вспоминали, как их провожали любимые и близкие на фронт.

По ходу песни бойцы начали подпевать, и к концу ее уже пели все присутствовавшие.

Вернувшись к себе, солдаты еще долго обменивались впечатлениями о концерте.

После непродолжительного отдыха полк занял прежний рубеж обороны.

Бои против немецкой группы армий «Курляндия» продолжались. В конце февраля наши войска, действовавшие в направлении Лиепаи, прорвали оборону противника на фронте 30 километров и продвинулись вперед.

В последующие дни темп наступления снизился, ибо наши войска натолкнулись на «броневой пояс», созданный противником из вкопанных в землю танков и самоходных установок.

В марте развернулись активные действия юго-западнее и юго-восточнее Салдуса. 10-я гвардейская и 42-я армии взломали первую позицию главной полосы вражеской обороны и нанесли противнику большой урон в живой силе и технике.

198- я стрелковая дивизия, действуя по соседству с 8-й гвардейской Панфиловской дивизией, захватила выгодные позиции. Ее 506-й и 1029-й стрелковые полки разрушили опорные пункты в обороне противника и заняли господствующие высоты, уничтожив до двух батальонов гитлеровцев. На все соединение вновь прогремело имя пулеметчика Николая Ткаченко.

Рота лейтенанта Кутыркина вместе с другими подразделениями ворвалась на вражеские позиции. После нашей сильной артподготовки противник в первой и второй траншеях оказал слабое сопротивление, и рота с ходу захватила их. Двинулись дальше. Соседи же несколько отстали. И вот тут враг силами до батальона из глубины предпринял контратаку. Гитлеровцы ударили по наступавшей роте с флангов, открыли отсечный огонь, чтобы отрезать ей путь назад, и попытались окружить.

Выручили роту пулеметчики.

Расчет старшего сержанта Ткаченко находился на правом фланге. Когда фашисты стали заходить в тыл прорвавшемуся подразделению, Ткаченко со своим расчетом скрытно пробрался к разбитому немецкому дзоту, замаскировал в нем пулемет и подпустил гитлеровцев на близкое расстояние. Те не предполагали засады и двигались почти в полный рост. До них оставалось не более 100 метров.

- Ну теперь, друзья, ударим так, чтобы фашистам жарко стало, - сказал Николай своим номерам расчета Рокачу и Синкевичу. - Не жалеть огня!

Задрожал, затрясся в руках Рокача верный «максим», поливая врага огненными струями. Синкевич подавал ленту, а Ткаченко косил гитлеровцев из автомата. Их передние ряды падали, задние все лезли и лезли вперед.

- Дай-ка теперь я, - сказал старший сержант Рокачу, - а вы бейте по ним из автоматов.

Николай выпустил еще три ленты. На снегу распластались десятки вражеских солдат. Оставшиеся в живых сначала залегли, отстреливаясь, а потом повернули обратно. На левом фланге контратака противника тоже была отражена.

- Спасибо за помощь, - благодарили стрелки пулеметчиков.

На это Ткаченко отвечал:

- Всегда готовы поддержать вас в бою. Наш «максим» не подведет!

За этот подвиг Николай Ткаченко был удостоен высокой награды. К орденам Красной Звезды, Славы III степени, медали «За боевые заслуги» прибавился орден Красного Знамени.

А через некоторое время в дивизионной газете была напечатана статья старшего сержанта Ткаченко - «Слово пулеметчика».

«Меня иногда называют отчаянным пулеметчиком, - писал Николай. - Чем я заслужил такое, можно сказать, богатырское звание? Должно быть, тем, что в бою я стараюсь быть смелым. А смелости у меня прибавляется от умения воевать. В бою нельзя на рожон переть, требуются точный расчет, догадка и смекалка…»

В своей статье Ткаченко рассказал, как действует его расчет в бою, дал ряд советов молодым пулеметчикам. Статью читали в подразделениях, обсуждали на комсомольских собраниях. Упомянул о ней в своем докладе на совещании политработников дивизии и полковник Кузнецов, подчеркнув важность распространения передового опыта.

* * *

На этом совещании обсуждались очередные задачи по воспитанию личного состава. И докладчик, и выступавшие политработники, в том числе и Никандроз с Завьяловым, говорили о необходимости широкого распространения боевого опыта, о воспитании наступательного порыва у воинов, о мобилизации их усилий на скорейший и окончательный разгром курляндской группировки.

Когда совещание закончилось и все уже расходились, Завьялова окликнул дежурный и попросил к телефону. Звонил начальник штаба их полка. Он сообщил, что немцы произвели внезапный огневой налет по нашему переднему краю и по местам засад снайперов. Несколько снайперов убито, в том числе и Рогова…

Алексей Никандров подошел к помрачневшему другу.

- Что случилось, Григорий Михайлович?

Он видел, как Завьялов говорил по телефону, и почувствовал что-то недоброе. Опять спросил:

- Произошло что-нибудь?

Завьялов взял Никандрова за локоть и тихо промолвил:

- Выйдем. По дороге расскажу.

Когда зашагали тропкой к лесу, собрался с духом и произнес:

- Мужайся, Алеша! Сегодня погибла Аня…

- Как… погибла? - еле внятно прошептал Алексей, и лицо его покрылось мертвенной бледностью.

Григорий Михайлович передал ему все, что сообщил начальник штаба.

- Подробностей не сказали, - вздохнул Завьялов. - Пойдем в полк, на месте все узнаем.

Тот день в полку начался, как обычно. На переднем крае шла редкая перестрелка. Наша артиллерия подвергла обработке ближайшие тылы противника, где, по данным разведки, располагались минометные позиции. В ответ раздался скрежет немецких шестиствольных минометов, и тяжелые мины с шелестом полетели через наши траншеи. Методически, с равными интервалами били по нашим тылам вражеские дальнобойные орудия.

Еще до рассвета в засады вышли снайперы. Аня Рогова с Сашей Чистяковым выдвинулись на заранее подготовленную позицию впереди окопов боевого охранения и стали наблюдать. Ждать пришлось долго. Лишь поздним утром Рогова сняла выбежавшего из блиндажа гитлеровца, а час спустя Чистяков уничтожил зазевавшегося немецкого пулеметчика. В полдень снайперам особенно «повезло»: они обнаружили пробиравшихся по ходу сообщения трех солдат с термосами - те доставляли обед на передовую. Выстрелили почти одновременно. Двое фашистов упали, а третий стал уползать назад.

- Быстро переходим на запасную позицию, - сказала Аня.

Стараясь плотнее вжиматься в снег, они начали по-пластунски отползать в сторону. Но не успели. До запасной позиции оставалось еще метров тридцать, когда враг открыл беглый минометный огонь по нашему переднему краю и нейтральной полосе. Вокруг снайперов с треском рвались мины. Аня вдавила в снег голову и замерла. Укрыться было негде.

Взрыв, еще взрыв, кажется, совсем рядом… Что-то сильно ударило в плечо. Потом прямо перед глазами вспыхнула яркая молния, какая-то сила подхватила Аню, закружила, и она медленно, теряя сознание, стала проваливаться в пустоту…

Когда Никандров прибыл в полк, Рогову, еще двух снайперов и трех бойцов из боевого охранения уже вывезли в тылы батальона. Здесь погибших похоронили в братской могиле под высокой сосной.

Алексей стоял над могилой, потрясенный случившимся, и все повторял про себя: «Как же это, Аня? Ведь я же просил тебя беречься… Не убереглась…»

Завьялов еле увел его.

- Успокойся, Алеша, - говорил он ему. - Война есть война. Но мы отомстим гитлеровцам за смерть Ани.

И в этот момент, как бы вторя его словам, раздался артиллерийский залп, потом еще один. И вот заговорили десятки орудий. То был заранее спланированный налет по огневым точкам противника. А Алексей шел и твердил:

- Это вам за Аню… Это салют по Ане…

3

В последние дни марта в Прибалтике наступила распутица, а в начале апреля весна разгулялась по-настоящему. Пригреваемый солнцем снег быстро таял, вскрылись реки и вздулись болота. Дороги стали совсем непроезжими, не помогали даже жердевые настилы. Все это осложняло боевые действия. Но наши воины упорно преодолевали возникавшие препятствия.

Каждый день поступали радостные вести о великих победах Белорусских и Украинских фронтов: 9 апреля штурмом взят главный город Восточной Пруссии Кенигсберг, 13 апреля занята столица Австрии Вена. Наконец пришел день, когда наши войска завязали бои в пригородах Берлина!

В Курляндии в это время велась подготовка к активным действиям против прижатой к морю группировки противника. Производилась усиленная разведка. В лаконичных сводках Совинформбюро об этом сообщалось так: «На других участках фронта - поиски разведчиков и бои местного значения».

Разведчикам - полковым и дивизионным - в эти дни было много работы. Нашему командованию надо было знать, что предпринимает противник, каковы его намерения, моральный дух солдат и офицеров.

В полках разведчики действовали непрерывно. Особенно проявила себя группа во главе с младшим лейтенантом Петром Романовым.

Наметив участок для поиска, Романов с несколькими бойцами в течение трех суток внимательно наблюдал за передним краем противника. Подбирались вплотную к немецкой траншее. Тщательным наблюдением установили, что здесь находится до двадцати пяти гитлеровцев, которые размещались в трех землянках. Землянки соединены ходами сообщения, а на флангах установлены пулеметы.

Результаты наблюдения проанализировали, взвесили и решили осуществить поиск днем. Вряд ли немцы допускают возможность действия нашей разведки в дневное время, думал Романов. К тому же из собственного опыта он знал, что в лесистой местности, да еще в такую распутицу поиск днем вполне может быть удачным.

Тронулись в путь ровно в полдень. С исходного рубежа поползли, выбирая более сухие прогалины в кустарнике. Когда до вражеской траншеи осталось около 40 метров, Романов заметил солдата, стоявшего у пулемета. Но тот смотрел в противоположную сторону. Снова поползли. Романов держал пулеметчика на прицеле. Вдруг тот обернулся, увидел разведчиков и бросился к пулемету. Однако младший лейтенант успел дать очередь из автомата и сразил гитлеровца.

Выстрелы Романова послужили сигналом для группы захвата. Разведчики поднялись и устремились вперед, бросая на ходу гранаты. Кузнецов противотанковой гранатой поднял на воздух пулемет, находившийся на левом фланге, а Маркьянов уничтожил вторую огневую точку. Остальные бойцы побежали к землянкам. Гитлеровцы, застигнутые врасплох, начали разбегаться, но пули разведчиков настигали их. Один фашист хотел было бросить гранату, однако Кузнецов ловким ударом вышиб ее из рук немца и со всей силой навалился на него. Ему помог Кишко. Еще одного гитлеровца схватили Видусов и Григорьев.

Операция длилась не более пяти минут. Гитлеровцы не успели произвести ни одного выстрела. До двадцати фашистов было уничтожено и двое взято в плен.

Два дня спустя группа Петра Романова осуществила поиск ночью, поскольку действовать пришлось на открытой местности. Получив задачу захватить «языка», Романов провел тщательную подготовку: разведал место прохода, определил объект нападения, постарался наиболее целесообразно распределить силы. В группу захвата он назначил самых опытных разведчиков во главе с сержантом Корниенко. Были также выделены две группы прикрытия.

Саперы проделали для разведчиков проходы в минном поле и проволочном заграждении. После этого группа захвата начала ползком бесшумно пробираться к маскировочному забору, возвышавшемуся на полтора метра перед траншеей. Романов двигался с этой группой. Бросив в забор по гранате, что послужило сигналом для остальных, Романов и Корниенко поднялись и первыми преодолели забор. За ними устремилась вся группа. Подбежали к огневой точке, у которой находились два фашиста. Старший сержант Мельник схватил одного из них и скрутил ему руки. Второй гитлеровец бросился бежать, но его догнали Романов и Корниенко. Захватив двух «языков», разведчики без потерь возвратились в свое подразделение. Пленные на допросе сообщили ценные сведения.

Активно действовали и дивизионные разведчики. Вновь в эти дни отличилась группа старшины Удовенко.

Командир разведроты старший лейтенант Куприянов после получения задачи непосредственно у командира дивизии полковника Фомичева вызвал старшину Удовенко и сказал ему:

- Наше командование располагает данными об усиленных передвижениях в ближнем тылу противника. Возможно, немцы пытаются скрытно отвести свои войска. Необходимо уточнить это. Ваша задача: проникнуть в тыл противника, понаблюдать за движением на дорогах и захватить контрольного пленного.

Под покровом ночи группа Удовенко пересекла передний край и к утру проникла в тыл немцев на глубину до 10 километров. Остановились на опушке леса у хутора, через который проходила шоссейная дорога. Залегли и стали наблюдать.

По шоссе в обе стороны беспрерывно проносились автомашины с пехотой, боеприпасами. Прошла колонна танков и штурмовых орудий. Затем проследовало несколько артиллерийских батарей. По всему было видно, что немецкое командование перебрасывает войска. Но куда и с какой целью? Чтобы узнать это, нужен был «язык».

Подобрались ближе к дороге. Старшина разделил разведчиков на три группы: одну направил вправо вдоль дороги, другую влево, приказав им по его сигналу блокировать шоссе с обеих сторон, а сам остался с третьей группой. Дождались приближения очередной колонны. Она оказалась небольшой, всего пять автомашин. Удовенко швырнул гранату в кузов средней машины, и по этому сигналу все три группы ударили по колонне. Машины забросали гранатами, а по выскакивавшим из кузовов солдатам били из автоматов. Двух солдат и одного офицера разведчики захватили в плен.

Удовенко дал команду быстро отходить к лесу. Добежав до опушки, остановились, чтобы немного передохнуть. И тут старшина рассмотрел пленных. Офицер, с кляпом во рту и завязанными сзади руками, оказался обер-лейтенантом. Низкорослый, в грязной шинели, он недоуменно обводил глазами разведчиков и все еще, видимо, не мог прийти в себя от случившегося. Солдаты не выказывали ни страха, ни удивления. Видно было, что они давно приготовились к участи пленных.

Удовенко подал команду на обратный путь, пока немцы не спохватились после разгрома своей колонны и не устроили погоню. Двигались всю ночь, соблюдая осторожность и обходя немецкие позиции. К утру благополучно вернулись.

Днем в штабе дивизии состоялся допрос пленных. Из их показаний выяснилось, что гитлеровцы пытаются эвакуировать из Курляндии еще одну дивизию для использования ее в Германии, а эвакуированные части заменяют пополнением из фольксштурма.

- Наш батальон, - рассказал обер-лейтенант, - перебрасывался в порт Вентспилс, а оттуда морем нас должны были доставить на север Германии. Два дня назад из Либавы к нам прибыла рота фольксштурма. Но пополнение это неполноценное. Зеленые юнцы да старики. Военное дело знают плохо, с оружием как следует не умеют обращаться. Видно, и в самом деле неважно обстоят дела в рейхе, если там всех подчищают под метелку, - с грустью произнес он.

Как выяснилось, гитлеровцы все еще предпринимали попытки перебрасывать боеспособные части из Прибалтики в Германию, где уже шло сражение за Берлин, а взамен посылали тотальников. Кроме того, отрезанная группировка остро нуждалась в снабжении, особенно горючим и боеприпасами. Однако морские коммуникации постоянно находились под ударами авиации и кораблей Краснознаменного Балтийского флота.

Всего с 9 марта по 25 апреля 1945 года наша авиация нанесла двадцать четыре массированных удара по Пиллау, в результате которых были потоплены двадцать четыре транспорта и более тридцати боевых и вспомогательных кораблей. Только в течение 4 мая против боевых кораблей и транспортов, стоявших на рейде Свинемюнде, наша авиация произвела 135 самолето-вылетов, в результате которых были потоплены учебный линейный корабль «Шлезиен», вспомогательный крейсер «Орион», миноносец, четыре транспорта, сторожевой катер и два тральщика, повреждены два эскадренных миноносца и два транспорта.

Кроме авиации активно участвовали в борьбе против курляндской группировки немцев подводные лодки и торпедные катера. У Вентспилса, Лиепаи и южнее одновременно действовали по пять-шесть подводных лодок. 30 января подводная лодка С-13 под командованием капитана 3 ранга А. И. Маринеско потопила у Данцигской бухты немецкий лайнер «Вильгельм Густлов», а 9 февраля - транспорт «Генерал Штойбен». На этих транспортах погибло около 10 тысяч человек. В апреле лодка Щ-310 на подходах к Лиепае уничтожила два вражеских транспорта.

В ночь на 6 февраля, несмотря на шторм, в гавань Швентойи, недалеко от Паланги, перебазировался с острова Сааремаа дивизион торпедных катеров, который прошел у самого курляндского берега, занятого противником.

Другой дивизион был переброшен по железной дороге в Клайпеду, освобожденную 28 января. Сразу же катера начали действовать против немецких конвоев на подходах к Лиепае.

Поскольку вражеские конвои прибывали в Лиепаю обычно ночью, наши катера совершали ночные атаки. В ночь на 18 февраля они атаковали сильно охраняемый конвой противника и уничтожили два транспорта. А всего до конца февраля катера провели десять дерзких ночных атак.

26 марта наш самолет-разведчик обнаружил в открытом море крупный конвой противника, направлявшийся в Лиепаю. Сначала конвой атаковали штурмовики под прикрытием истребителей и потопили один транспорт, а часть кораблей повредили. Потом на врага ринулись наши торпедоносцы и бомбардировщики, потопившие танкер и два тральщика. Наконец, уже недалеко от Лиепаи три торпедоносца и два бомбардировщика обрушились на танкер «Засниц», который вез около 5 тысяч тонн горючего для войск группы армий «Курляндия», и потопили его.

Так громили зажатых в курляндских клещах гитлеровцев корабли и авиация Краснознаменного Балтийского флота. Они дополняли удары, обрушивавшиеся на врага по всему сухопутному участку фронта от Тукумса до Лиепаи.

Дни существования фашистской группировки в Курляндии были сочтены.

4

Окончательный разгром группы армий «Курляндия» планировался штабом Ленинградского фронта на начало второй декады мая. По решению Ставки 2-й Прибалтийский фронт был ликвидирован, а входившие в него войска с 1 апреля перешли в состав Ленинградского фронта. Но планировавшейся операции не суждено было осуществиться. События на главном театре военных действий - в центре Германии - опередили ее.

С большим подъемом, торжественно и радостно отметили наши воины праздник Первомая. В подразделениях и частях - всюду, где позволяла обстановка, были проведены митинги, беседы. Личному составу зачитали приказ Верховного Главнокомандующего, в котором говорилось: «Мировая война, развязанная германскими империалистами, подходит к концу. Крушение гитлеровской Германии - дело самого ближайшего будущего… Смертельно раненный фашистский зверь находится при последнем издыхании. Задача теперь сводится к одному - доконать фашистского зверя».

На следующий день поступило взволновавшее всех радостное известие: советскими войсками взят город Берлин - столица Германии, центр германского империализма и очаг фашистской агрессии.

В Прибалтике на всем участке фронта от Рижского залива до побережья Балтийского моря южнее Лиепаи в ночь на 3 мая был произведен короткий огневой налет по вражеским позициям. Тысячи орудий внезапно обрушили на противника сильный удар, после которого сразу наступила тишина. И в этой тишине через мощные репродукторы было передано сообщение советского командования о падении Берлина. Немцы выслушали его в молчании, а затем начали отвечать редким артиллерийско-минометным огнем.

В подразделениях царило необычайное оживление. Каждое утро бойцы с нетерпением ждали очередных сводок Совинформбюро. По всему чувствовалось, что война заканчивается, что разгромленная фашистская Германия вот-вот капитулирует. Однако, зная волчью повадку гитлеровцев, наши войска внимательно следили за противником.

Разведчики старшины Удовенко круглосуточно находились на переднем крае, наблюдая за врагом. Совершили несколько поисков и захватили «языков». Пленные сообщили, что многие из окруженных уже ни на что не надеются, дезертирство усилилось. По лесам разбрелось много солдат.

Но командование группы «Курляндия» не помышляло о капитуляции. В воззвании генерала Гильперта к личному составу 16-й и 18-й армий говорилось: «Война на Востоке продолжается. Офицеры и солдаты должны сохранить свою уверенность. Группа армий будет погружена и позже использована на Эльбе. План эвакуации остается в силе».

В ночь на 7 мая разведчики, как обычно, наблюдали за противником, выдвинувшись за окопы боевого охранения. Гитлеровцы методически обстреливали наш передний край из пулеметов, их артиллерия из глубины вела огонь по нашим позициям.