- Вместе поедем, Илья.
- Вместе, Захар, - в тон ему отозвался Кушнарев.
Он понимал состояние своего друга. Хотелось сказать многое, но подходящие слова в эту минуту куда-то разлетелись.
Метя полами широких бурок снег, они неторопливой, вразвалочку, кавалерийской походкой, плотно, плечом к плечу, пошли к поджидавшим их коням.
Подав команду, Кушнарев вывел эскадрон за околицу. Конница мерной поступью двинулась к ближайшему лесу. В непрекращающемся гуле отдаленной артиллерийской канонады ракетные вспышки бросали в небо голубоватые отсветы. Впереди слышался грозный шум, скрежет танковых гусениц сливался с грохотом выстрелов, криками солдат, стуком топоров, топотом конских копыт и с треском падающих деревьев.
- Ты говоришь, Захар, что вам было тяжело расставаться? - спросил Кушнарев Торбу, когда они днем остановились кормить лошадей. Друзья сидели в лесной землянке в ожидании дальнейших приказаний и грелись около походной железной печки.
- Слов нет, як тяжело. О себе я даже мало, Илья, думаю...
- А ты когда-нибудь о смерти думал?
- После того як придушил немецкого полковника и видел, як они издевались над Оксаной, я зараз перестал думать о смерти. Нет, хотя, пожалуй, думаю, но та друга думка.
- Какая же это думка?
Торба подбросил в печку несколько чурок и со стуком закрыл дверку.
- А така, щоб не бояться смерти, щоб это было - тьфу! Когда этого человек достигнет, он долго будет жить.
- Ну, это не совсем так. Гибнут и храбрецы, - возразил Кушнарев.
- Не спорю, но храбрые и после смерти живут. Помнишь, що сказал на партийном собрании генерал Доватор? Храбрость - это ответственность за то, что тебе поручено делать.
- Это верно, Захар. Вот ты вспомнил, как немецкий полковник издевался над тобой и Оксаной. Она мне об этом рассказала. Я тебя считаю не только другом, братом, но и настоящим человеком. А я вот сомневаюсь, правильный я человек или нет.
- Ты, Илья? Ты - правильный! За таких, як ты, я готов голову в кусты кинуть. Ты говоришь, що я настоящий. Нет. Я хочу им быть, а сам думаю, ще у меня на хребту щетины колючей богато, подпалить надо трошки.
- Подожди, Захар. А я о себе хочу сказать. Меня тоже червячок гложет. Мне стыдно перед тобой.
- Что ты, смеешься, что ли?
Захар удивленно сдвинул густые брови и неморгающе посмотрел на Илью. Кушнарев как-то виновато и загадочно улыбнулся.
- Верно говорю. Я ведь тебе много не рассказал...
- Что ж ты не рассказал?
- Я ведь люблю Оксану. Ты знаешь это?
- Нет, не знаю, но скажу только одно: такую девушку нельзя не любить. Що ж тут такого, и почему ты молчал?
- Потому, что плохо думал о тебе и о ней... Мне казалось, что когда вы были вместе в тылу...
- Стой, Илья! - перебил Захар и, склонившись к Кушнареву, горячо, взволнованно сказал: - Эта девушка для меня дороже родной сестры, понял? И кто о ней думает плохо, тому, Илья, надо отрубить башку!
- Руби мне первому, - коротко и покорно сказал Кушнарев.
Он только сейчас понял, как незаслуженно обидел друга.
- Как ты мог подумать, Илья?
Торба укоризненно покачал головой.
- Тебе кто-нибудь говорил?
- Салазкин болтал.
- Дурак он после этого! - мрачно сказал Торба. - Ты и сейчас так думаешь?
- Нет. Вот ты послушай...
И рассказал Кушнарев, как, возвращаясь с задания, партизаны подобрали его неподалеку от Витебска...
Во время боя его ранило в голову и засыпало землей. Когда он пришел в сознание, часть уже отошла. Свыше двадцати суток он брел по лесам Белоруссии и наконец встретил партизан. От потери крови и от голода он так ослабел, что замертво свалился на обочину лесной дороги.
Очнулся он в шалаше. Перед ним сидела девушка в зеленой фланелевой кофточке. Она крошила в миску с куриным бульоном сухари.
- А мы думали, что вы совсем не проснетесь, - певуче сказала девушка. - Уж будила, будила. Спит, як умерший. Доктор сказал, что это здоровый сон, крепкий. Болит тут? - осторожно касаясь его головы, спросила девушка.
- Немножко.
- Вылечим. Я тоже лекарь, вы не думайте. Мы недавно одного кавалериста вылечили. С ним в рейде были. Генерал Доватор нас водил... А этот кавалерист жизнь мне спас, полковника немецкого задушил! Геройский казак. Он тоже тогда двое суток меня все во сне кликал: Оксана да Оксана! А я тут рядом сижу. Позовет, позовет, я ему руку на голову положу, и он снова спит, как маленький ребенок. А вы какую-то другую девушку кликали, чи Наташу, чи Дашу...
Лицо Оксаны осветилось ласковой улыбкой.
В ответ на простодушные слова Оксаны Кушнарев отрицательно покачал забинтованной головой и тоже улыбнулся. Потрогав рукой повязку, он догадался, что она чистая и свежая, пахнущая лекарством.
Лежал он в просторном шалаше, на мягкой подстилке. В отверстие шалаша был виден лес. За спиной Оксаны на сучке толстой ели висел вещевой мешок и оружие. Неподалеку слышались разговор и смех. По кустам стлался дым, пахло мясным варевом, луком и печеным хлебом.
Кушнарев почувствовал, что страшно голоден. Покосившись на миску, он нетерпеливо облизал губы и закрыл глаза.
- Будем сейчас кушать, - угадав его мысли, проговорила Оксана и, не выпуская из рук миски, сделала несколько смешных и неловких движений на коленях, чтобы подвинуться к раненому; оправив завернувшуюся сзади синюю юбку, она села на пятки.
- Ну, открывайте рот, Илья Петрович, - зачерпнув ложку, она поднесла ее к его губам.
- Да я и сам могу, - смущенно сказал Кушнарев, приподнимаясь на локте.
- Не шевелитесь, - упрямо и настойчиво возразила Оксана. - Доктор велел лежать спокойно, и я так хочу...
Кушнарев вынужден был повиноваться. Все для него казалось странным и новым. Есть из чужих рук было неловко и неудобно. Но зато как все нравилось ему! Особенно вкусным казался бульон и размоченные в нем сухари. А главное - было приятно ощущать разлившуюся по телу теплоту и чувствовать заботливое прикосновение рук девушки, вытиравшей ему марлевым лоскутком губы.
- А оброс-то... колючий.
Оксана весело шутила, лукаво прищуривая глаза, и смеялась.
- Сейчас Федьку позову, он тебя побреет.
- Спасибо, - кивая головой, отозвался Илья. Заглянув в миску, он обнаружил, что бульон и сухари уже кончились. А есть хотелось пуще прежнего. - Ксаночка, положи еще немного.
- Нельзя много. Надо помаленечку.
- А хлебца нету? - умоляюще глядя на Оксану, спросил Илья, теряя всякое терпенье.
- Дам трохи. И курочки кусочек.
Оксана на четвереньках выползла из шалаша, достала из висевшего на дереве мешка краюху хлеба, отрезала ломтик и отломила до обидного маленький, как показалось Илье, кусочек курятины.
- Да ты меня кормишь, как годовалого ребенка, - проговорил он, морщась от досады.
- Ты не ребенок, а хворый. Капризничать нехорошо, миленький, настойчиво уговаривала его Оксана. - Поправишься, целую курочку приготовлю. Хоть две. А сейчас чаю дам с медом. Батько на заданье ходил и принес для тебя. И курочку тоже.
- А сейчас где твой батько?
- Спит. Они ночью эшелон под откос кувыркнули и "полицаев" еще забили. К нам скоро аэроплан прилетит.
- Фронт далеко? - спросил Илья.
- Очень. Немцы в Ростов зашли. Наши отступили.
- Немцы заняли Ростов?
Кушнарев порывисто сел, опираясь на руки, и, повернув голову, впился в Оксану глазами.
- Отступили, говоришь?
- Ну да, миленький. По радио сообщили. А зачем ты вскакиваешь? Ложись сейчас же!
Она помогла ему лечь, поправила сбившуюся на голове повязку.
Сообщение Оксаны поразило Илью.
Лицо его помрачнело, глаза тоскливо смотрели на полутемный скат шалаша, точно искали кривую кавказскую шашку. Вскочить бы сейчас на коня, разобрать поводья, впаять горячую руку в эфес клинка, врубиться в самую гущу крикливой свастики - за Кубань, за Дон, за поруганную Украину, за объятую пожаром Смоленщину. Защемило в груди больно, горячо. Хотелось застонать... Но вместо этого, сверкнув на Оксану черными, затуманенными влагой глазами, он тревожно спросил:
- А кавалеристы-доваторцы, что в рейде были? Они где? Ты ведь с ними была?
- Да.
Заметив настороженный, пытливый взгляд Ильи, Оксана добавила:
- Фашистов бьют. А Лев Михайлович уже генерал. Генерал! - протяжно повторила Оксана. - По радио сообщили.
Илья, поймав руку Оксаны, крепко сжал ее. Оксана вскрикнула:
- Тише! Хворый, а силища ой-ой!
Кушнарев, не выпуская руку девушки, взволнованно шептал:
- А я знал, что этот полковник будет генералом. Боевой! Как мне хотелось к нему добраться! Эх! Я бы за него, Ксана, жизнь отдал. Все равно я буду с ним воевать, буду!
В шалаш вместе с легким дуновением ветерка ворвался тепловатый запах лесной прели, напоминавший запах чернозема, и, казалось, влил во все тело радостное ощущение физической силы. Илья повеселел. Повеселела и Оксана.
...Так шли дни. Оксана варила суп, поила Илью молоком. Он поправлялся и набирался сил. Однажды Оксана принесла ведро теплой воды и, не обращая внимания на протесты Кушнарева, вымыла его до пояса. Он стыдился, дрожал от холода, но вынужден был покориться ее безоговорочному требованию.
Просыпаясь по утрам, он видел, как Оксана, свернувшись клубком, спала у входа в шалаш. Ее сон был спокоен и крепок. Отдохнувшее лицо розовело. Правильный, прямой, с тонкими ноздрями нос, казалось, делался тоньше и заостренней. Губы она складывала так, словно они желали чего-то радостного, неизведанного.
Илья подолгу смотрел на ее лицо и ждал той минуты, когда она проснется и, улыбнувшись по обыкновению, скажет самой себе: "Ах ты, засоня, ах ты, лентяйка! Как кочерыжка замерзла и все спишь, бесстыдница". Илье очень нравилась эта милая и шутливая брань.
Илья прислушивался к ее ровному дыханию. Порой ему казалось, что ее черные ресницы закрыты неплотно, а на щеках вдруг начинает розоветь яркий румянец.
Тогда Илью охватывало необъяснимое беспокойство. Чтобы скрыть его, он начинал ворочаться с боку на бок и громко кашлять. Иногда среди ночи Оксана, натягивая на голову бараний тулуп, спрашивала:
- Замерз или не совсем?
Ночи стояли холодные, осенние. К утру уже появлялись легкие заморозки.
- Мне-то тепло, а ты спишь снаружи, - рассеянно глядя в потолок шалаша, отвечал Кушнарев и принимался равнодушно зевать. - У меня же два одеяла...
- Я люблю спать на воздухе, - полусонно говорила ему Оксана. - У меня шуба теплая. Когда совсем будет холодно, тогда в шалаше лягу.
- Конечно, - равнодушно подтверждал Илья.
После того принудительного купания он почувствовал себя почти совсем здоровым. С вечера уснул крепко. Ему приснилось лицо Оксаны. Оно было необыкновенным. Исчезло с него суровое выражение, а губы были открыты, девушка горячо дышала ему в щеку. Он проснулся. Оксана спала на своем обычном месте с прежним суровым выражением на лице. Илье до обиды было жаль улетевшего сна.
Весь этот день Кушнарев был молчалив.
- Почему ты надутый? - спросила Оксана.
- Так, скучно, - в замешательстве ответил Илья.
- А отчего скучно? - допытывалась Оксана, пристально вглядываясь в его лицо.
Кушнарев почувствовал, что начинает терять власть над собой. Отвернувшись к стене, он молчал. С момента его появления в партизанском отряде прошло уже десять дней. Илья набирался сил. Раны быстро заживали.
Заботы Оксаны волновали его, побуждали как-то отблагодарить девушку. Опасности, совместные тяготы войны, родственность судьбы сближали их.
- Ты славная девушка, - вскинув глаза на Оксану, быстро проговорил Кушнарев.
- Не девушка, а вдова.
Оксана, склонив голову, поймала его взгляд и густо покраснела.
Он продолжал следить за ней глазами с нескрываемым волнением, словно увидел ее первый раз в жизни. Подавляя вздох, он задумчиво произнес:
- Теперь много вдов будет.
- А разве мне от этого легче? Я-то знаю... - звонко выкрикнула Оксана и, не договорив какие-то слова, едва сдерживая слезы, отвернулась в сторону.
- Ты не сердись, Ксана. Я ведь так сказал. К слову пришлось, смущенно проговорил Илья Кушнарев. В этот день они больше ни о чем не говорили до самого вечера.
К ночи сильно похолодало. С неба посыпалась ледяная крупа, подул резкий ветер, тревожа на деревьях не успевшие опасть листья. Лес гудел шумно и протяжно, точно сердился за нарушенный покой.
Еще до ужина Оксана завесила отверстие шалаша плащ-палаткой, выкопала посредине шалаша ямку и, наломав сухого орешника, разожгла камелек. Ужинали молча. Но оба чувствовали внутреннее напряжение. Оба сознавали неловкость и неестественность положения. Сучья, потрескивая, горели весело и ярко. Подбросив несколько толстых сухих палок, Оксана заговорила первая. Ослабевшее пламя скрывало выражение ее лица. Кушнарев слушал молча и внимательно. Оксана рассказала ему всю свою недолгую, но богатую житейскими радостями и невзгодами жизнь.
Слушая ее, Илья все больше и больше начинал волноваться. Она отзывалась на все наболевшие в его душе вопросы с подкупающей прямотой. Ее голос звучал тихо и задушевно. Казалось, не было в мире роднее этого чудесного бархатистого голоса.
Через несколько дней в расположение партизанского отряда прилетел самолет. Он забрал с собой Кушнарева на Большую землю.
Когда самолет делал над лагерем прощальный круг, на опушке леса стояла группа партизан. Они приветливо махали руками. Среди них в зеленой фланелевой кофточке, с карабином в руке Кушнарев увидел Оксану...
- Если тебя, Илья, любит такая дивчина, як Оксана, ты счастливый человек! Больше ничего сказать не могу, - заявил Торба, когда Кушнарев закончил свой рассказ.
Ч А С Т Ь Ч Е Т В Е Р Т А Я
ГЛАВА 1
16 ноября 1941 года предполагалось третье по счету генеральное наступление немцев на Москву. На волоколамском направлении противник напрягал все усилия, чтобы пробиться к столице. Он стремился отбросить группу Доватора и дивизию Панфилова с магистрали и обеспечить захват коммуникационных линий в районе Истринского водохранилища. В боях за Москву наступил один из самых напряженных моментов.
Против далеко не полного по составу соединения Доватора и дивизии Панфилова германское командование бросило две пехотные, две танковые дивизии и другие части и соединения. Массированным ударом генерал Хюпнер предполагал отвлечь наши воинские части с флангов и тем самым ослабить их. Одновременно он хотел двумя мощными подвижными группами охватить правый фланг нашей армии с севера, а левый - с юга.
Получив данные разведки, командарм Дмитриев немедленно приступил к перегруппировке частей своей армии. На правое крыло были подтянуты армейские резервы, дивизии переформированы и получили пополнение.
За несколько дней до начала немецкого наступления в штабе армии было назначено совещание. Перед совещанием у командующего Доватор встретился с Панфиловым.
- Здравствуй, кавалерия, - Панфилов дружески протянул Доватору руку.
- Ура "царице полей" - пехоте! - весело приветствовал Панфилова Доватор и, не освобождая своей руки из его жесткой ладони, отвел генерала в сторону и начал горячо благодарить за поддержку: - Орлы у тебя люди, Иван Васильевич! Богатыри!
- А твои разве плохи?
- Ну, мои тоже ребята неплохие!
- А здорово мы немцев пошерстили, а? Хорошо-о!
Панфилов весело засмеялся и, щуря узкие глаза, продолжал:
- Генерал Хюпнер - вояка коварный. Зол на нас с тобой, очень зол! Подтянул две танковые дивизии, чуешь?
- Эх, нам танков бы побольше, танков! Тогда мы по-другому будем с Хюпнером разговаривать.
- Мы еще с ним поговорим, - твердо ответил Панфилов.
К беседующим подходил Суздалев, высокий молодой комдив, сосед Панфилова на правом фланге. Отчеканивая каждое слово, он шумно поздоровался.
- Думал, опоздаю, задержался на просеке.
Серые круглые глаза Суздалева быстро перескакивали с предмета на предмет. Он был красив, статен, гладко выбрит. Вся его фигура дышала здоровьем, силой и самоуверенностью.
- Встретил сейчас танковую колонну, - продолжал он. - Новые мощные КВ. Заполучить бы таких десятка три. Я тогда не беспокоил бы генерала Панфилова. Посматриваете, Иван Васильевич, на мой левый фланг?
- И даже очень бдительно, - подтвердил Панфилов.
- Не беспокойтесь, не подведу, - заверил Суздалев.
- Надо не Панфилова беспокоить, а противника, - с усмешкой заметил Доватор. Ему не понравилась самоуверенность Суздалева.
- Мы и противника беспокоим. Пока на мой участок не особенно нажимал, значит, побаивается. Сегодня ночью разведчики обнаружили крупное передвижение танков, пехоты. Что-то затевается.
- Ясно, что затевается. Гитлеровцы подтянули танковые соединения, разумеется, не для маневренных переездов, - заключил Панфилов и вдруг, повернувшись к Суздалеву, спросил в упор: - Значит, мне не беспокоиться?
- Абсолютно! Конечно, при условии, что я получу дополнительные резервы, - подтвердил Суздалев.
- А все-таки я беспокоюсь. Вы меня извините, но я и командарму так скажу. За вас беспокоюсь, за Доватора и за себя.
Лев Михайлович, не отрываясь, смотрел на Панфилова. Не только любовь внушал ему этот умный широкоплечий генерал с простым русским лицом, но и глубокое уважение.
На совещании присутствовали генералы, полковники, командиры и комиссары армейских корпусов, дивизий. Вокруг длинного стола, покрытого зеленым сукном, сидели военачальники, державшие в своих руках судьбы многих тысяч людей и, самое главное, судьбу советской Отчизны. Некоторые из них были еще совсем молодые, но с поседевшими висками. Самым молодым выглядел Доватор. Облокотившись левой рукой на стол, резко повернув голову, он напряженно смотрел на командарма.
Командарм Дмитриев стоял в конце стола, перед расцвеченной картой. В центре ее крупными буквами была обозначена Москва. Высокий, подтянутый и стройный генерал говорил мягким, негромким голосом. Спокойные, но строгие глаза его говорили о твердом характере и большой силе.
- Товарищи командиры и комиссары, сегодня я был приглашен на важное совещание, где присутствовали руководители нащей партии и государства. Всякая возможность разгромить врага должна быть использована и будет использована. Всякая возможность сдачи врагу столицы абсолютно исключена. Подобная мысль не только недопустима, но и преступна. Категорически преступна! - Последние слова командарм произнес медленно, четким ударением на каждом слоге, придавая им особенную убедительность и значение.
Все присутствующие понимали, в какой страшной опасности находится Родина. Понимал это и весь народ. По призыву партии он был готов на крайние жертвы. На полководцах лежала задача - обеспечить победу, и они верили в нее, потому что за ними шел могущественный народ, вооруженный не только пушками, но и несокрушимым духом советского патриотизма.
Панфилов, опираясь о стол крепко сжатыми в кулак руками, решительно встал и раздельно сказал:
- Мы оправдаем доверие Родины!
- Оправдаем! - горячо поддержал его Доватор.
Это было единодушие. Это был ответ за всех... Генералы и офицеры встали.
- Благодарю, товарищи командиры!
Командарм подал рукой знак садиться и, круто повернувшись лицом к карте, приступил к анализу создавшейся на фронте обстановки.
Положение обороняющихся армий к тому времени было исключительно тяжелым. Армия генерала Дмитриева, являясь правым крылом Западного фронта, имела перед собой сильнейшего противника, а именно: 5-й и 41-й танковые корпуса и 56-й и 27-й армейские, входящие в состав третьей танковой группы генерала Гоота, и 40-й и 46-й танковые и 90-й армейский корпуса четвертой танковой группы генерала Хюпнера. С воздуха наступление врага поддерживалось вторым авиационным корпусом, имеющим в своем наличии 800 самолетов. Если общее соотношение сил по пехоте уравновешивалось один к одному, то по танкам гитлеровцы имели почти тройное превосходство, а в авиации - полуторное.
После овладения Волоколамском танковые группы генералов Гоота и Хюпнера имели перед собой задачу: коротким ударом севернее Московского моря отбросить наши части за Волгу, тем самым обеспечить левый фланг своей клинско-солнечногорской группировки. Последняя ударом главных сил в направлении Клин - Солнечногорск - Истра должна была разбить противостоящие войска Красной Армии и обойти правый фланг фронта с северо-востока, перерезав важнейшую железнодорожную магистраль Москва Урал - Дальний Восток, основную артерию, питающую фронт. Общая стратегическая цель - выход к Москве.
Над столицей нависла смертельная опасность. Армии правого крыла Западного фронта было приказано: не допустить прорыва противника, наносить ему чувствительные потери, истребляя живую силу и технику, преследуя общестратегическую цель: выиграть время для сосредоточения резервов. Имелся в виду подход новых ударных армий.
Командарм сидел в конце стола. Рядом с ним по правую сторону был член Военного совета Лобачев, теперь уже дивизионный комиссар, по левую начальник штаба армии генерал Лобачевский.
Докладывал сосед Панфилова, генерал Суздалев. Ему было предоставлено слово одному из первых. Обрисовав границы оборонительных районов, он подробно перечислил силы противника на переднем крае и в тылу. Доклад был точный и обстоятельный. По его выводам, оборона дивизии была прочной и устойчивой. При наличии дополнительных резервов с соответствующим количеством артиллерии он рассчитывал, несомненно, удержать занимаемый рубеж.
- Получите резервы! - крикнул ему командарм, переглянувшись с членом Военного совета. Тот понимающе улыбнулся. Оба отлично знали, что столько, сколько требует Суздалев, они ему дать не могут, так же как и не может Суздалев удержать своими войсками ту лавину, которую противник готовился бросить на участок его обороны.
Суздалев был осведомлен о передвижении противника и тревожился. Но он не знал и не мог знать смысла этого передвижения. Зато об этом знал командарм, ибо в его руках находились все многочисленные и могущественные рычаги военной разведывательной машины. Ему раньше, чем кому-либо из присутствующих здесь командиров, было известно, что противник намерен прорвать фронт в центре армии - именно в полосе обороны дивизии Суздалева. Вот почему командарм внимательно прислушивался к каждому слову генерала Суздалева, стараясь уловить хотя бы крупицу того, насколько твердо и верно расценивал он свое положение.
Казалось, что сообщения генерала были умны, дельны и пунктуально обоснованы, особенно в той части, где речь шла о потребности в людях, пушках и снарядах. Суздалев был способный генерал. Казалось, он справедливо говорил, что германские войска, наткнувшись на хорошо укрепленные линии обороны, на плотный огонь наших пулеметов и пушек, должны непременно замешкаться. Тогда можно будет взять инициативу в свои руки и в зависимости от обстановки действовать наступательно.
- Значит, если вы сейчас получите подкрепление, то сможете удержать занимаемый рубеж? - спросил член Военного совета Лобачев.
- Непременно, - подтвердил Суздалев.
Однако Лобачев недоверчиво усмехнулся и, повернувшись к командарму, что-то тихо сказал ему. Дмитриев утвердительно кивнул головой.
Доватор, все время наблюдавший за командармом, понимал, что командующий не удовлетворен сообщением Суздалева, как не удовлетворен был и он сам. Тонким, безошибочным чутьем талантливого полководца Лев Михайлович уловил из доклада командующего, что длительное применение оборонительной тактики может привести к трагическим последствиям. Просиживая над картой долгие ночи, Лев Михайлович детально изучил сложившуюся обстановку в полосе обороны своей армии. Он проводил с противником десятки воображаемых сражений. Используя практический опыт всех проведенных боев, он и сам пришел к выводу, что длительная оборона неминуемо приводит к большим потерям. Командуя подвижными частями, Доватор был сторонником наступательной тактики. Однако ему было ясно, что для этого нужны колоссальные материальные средства.
Доватор понимал и не мог не понимать невысказанные мысли командарма, которые тревожили и его. Командарм думал не только о превосходящих силах противника, но и о состоянии своих дивизий с их огромными вспомогательными подразделениями: интендантского снабжения, медицинского обслуживания, строительством оборонительных укреплений, непрерывными потоками раненых и множеством всяких больших и малых дел.
Вся эта многочисленная масса людей нуждалась не только в распоряжениях, но требовала прежде всего, не говоря уже о снарядах, обмундирования и питания.
Всю эту громаднейшую военную машину должен был обслуживать транспорт.
"Транспорт" - этим словом командарм исчертил весь лист бумаги, лежавший перед ним. Из Сибири, с Урала, с Волги к Москве шел беспрерывный поток поездов. Гигант-фронт требовал сотни тысяч тонн продуктов, боеприпасов и разного оборудования.
Невероятным было, как в эти тяжелые дни транспорт мог справляться с возложенными на него задачами. Главнейшие железнодорожные магистрали Московского узла в то время были перерезаны противником. Оставшиеся в действии магистрали, питавшие весь фронт, подвергались жестокой бомбардировке с воздуха. Они также находились под угрозой захвата.
Сражение под Москвой должно было решить весь дальнейший ход военных действий, имеющих значение не только для Советского государства, но и для всего мира, ибо исход его предопределял дальнейший ход исторических событий.
Помимо всех многочисленных забот, отягощающих командарма, он должен был прежде всего думать о коварном противнике, правильно оценивать его способности, уметь превосходить его при решении всех задач, для того чтобы проще, вернее и остроумнее победить его.
Доватор знал это правило и не оставлял противника в покое ни на минуту. Сейчас, оторвавшись от карты, он бросил на командарма многозначительный взгляд. Ему не терпелось высказать свою точку зрения. Командарм видел это нетерпение и легким кивком головы дал понять, что можно говорить.
Коротко изложив обстановку в полосе обороны своих дивизий, Доватор с неожиданной решительностью заявил:
- При этом соотношении сил выводы генерала Суздалева об устойчивости обороны считаю неосновательными.
Суздалев встретил острый взгляд Доватора и пожал плечами. Панфилов, откашлявшись, склонился к столу; медленно помешивая чай, старался ложечкой придавить лимон к стенке стакана.
- Продолжайте, генерал Доватор, - с интересом посматривая на него, проговорил командарм.
- Неосновательными потому, что армия в целом, - продолжал Доватор, не может больше принимать на себя концентрированных ударов противника. От обороны армия должна перейти к наступательным действиям. Противник сейчас увлечен успехом. Аппетит гитлеровцев разожжен близостью Москвы, близостью грабежа и наживы. Противник полагает, что мы не в состоянии проявить наступательной инициативы.
Предложение Доватора было поддержано большинством генералов.
Для командарма начался именно тот разговор, который определил нужное направление мыслей присутствующих. Командарм имел уже приказ командующего Западным фронтом остановить наступление противника и нанести ему встречный удар, но с объявлением его медлил, прислушиваясь к мнению командиров и начальников.
- Мы не исключаем даже лобового контрнаступления, - сказал он, излагая сущность приказа. - Мощной артиллерийской подготовкой мы должны ослабить наступательный порыв противника. Внезапный удар нарушит оперативные планы германского командования. При наличии свободных резервов мы сможем захватить инициативу в свои руки и постараемся ее в дальнейшем не выпустить.
Удар было решено нанести правым флангом армии в северо-западном направлении. По намеченному плану генерал Суздалев обязан был подтянуть к правому флангу дивизии Панфилова два батальона и активными действиями сковать противника, способствуя наступлению Панфилова и Доватора. Суздалев выговорил себе право действовать активно лишь в том случае, если явно определится успех. Дивизия его подкреплялась батальоном пехоты. Дивизии Панфилова придавались танковые подразделения. Группа Доватора никаких подкреплений не получила, но Лев Михайлович все еще надеялся на пополнение.
- Разумеется, генерал Доватор тоже рассчитывает пополнить свои кавалерийские полки? - как бы угадав его мысли, спросил член Военного совета.
- Жду и надеюсь, товарищ дивизионный комиссар, - сказал Доватор.
- Да, да, пожалуй, следует, - медленно произнес Дмитриев, о чем-то задумываясь.
Доватору казалось, что командарм упустил какое-то очень важное решение. Напряженно всматриваясь в лежащий перед ним лист бумаги с длинным столбцом цифр, он улыбнулся и передал его Лобачеву. Доватор с нетерпением ждал. Обещающая улыбка командарма и уверенный жест его руки подтверждали, что на этот раз все будет в порядке. По выражению лица дивизионного комиссара Лев Михайлович понял, что Лобачев знал, чем следует его обрадовать. Казалось, член Военного совета не только ведает секретом успеха сложной военно-политической работы, но и знает горячие порывы души Доватора.
- Я понимаю, - говорил он, улыбаясь, - понимаю генерала Доватора. Ему бы сейчас еще одну кадровую кавалерийскую дивизию. Не отказался бы, Лев Михайлович?
- Что и говорить! - воскликнул Доватор, с волнением посматривая на трепетавшую в руках Лобачева бумагу, напечатанную на бланке Генерального штаба.
- Думаешь, шучу? - темные брови дивизионного комиссара сдвинулись к переносице, умные голубые глаза заискрились улыбкой.
Панфилов пододвинул Доватору стакан чаю, положил туда кружочек лимона и утопил его ложечкой. Он был рад за своего боевого соседа и ухаживал за ним с заботливым отеческим вниманием.
Все сомнения у Льва Михайловича исчезли. Что-то хорошее, радостное было в пытливом взгляде члена Военного совета. "Целая дивизия! - мелькнуло в голове Доватора. - Да тогда моя кавгруппа превратится в корпус! Вот погулял бы по тылам! Эх, развернулся бы!"
- Вообрази себе, генерал Доватор, кадровую кавалерийскую дивизию! продолжал Лобачев. - Каждый эскадрон имеет отдельную масть коней: гнедые, вороные, серые... Сам понимаешь, кадровая!
- Какая дивизия? Я все дивизии знаю.
Лев Михайлович поднялся, неторопливо одергивая полы кителя, и засыпал командарма вопросами:
- Где она сейчас? Где стояла? Как идет?
- В пути, скоро будет, вот документ.
Лобачев с гордым видом потряс уведомлением о движении дивизии из района Средней Азии.
- Следует по своему назначению... Получишь полностью, непременно получишь... А сейчас нужно обходиться тем, что есть, - сказал серьезно и медленно командарм Дмитриев.
- Но ведь кавалерия должна наступать сейчас, - проговорил Доватор глухим, прерывающимся голосом.
"Гнедые, серые, рыжие..." В горячем воображении Доватора уже шли где-то эти кони, дразнящие, покачивая вьюками. Но где они и скоро ли будут?
- Наступать, я должен наступать! - нетерпеливо и горячо произнес он.
- Да, наступать, - веско подтвердил Лобачев.
Участников совещания командарм пригласил на обед. Коньяк освежил Доватора, но настроение у него было неважное. Лобачев, точно нарочно, сел рядом и, с шутками и прибаутками положив ему в тарелку внушительный кусок гусятины, сказал:
- Съешь гуся и не обижайся. - Налив коньяку, он перемигнулся с командиром, чокнулся с Доватором и опрокинул рюмку.
Аппетитно закусывая, Лобачев ласково посматривал на хмурившегося Доватора с примирительным добродушием, а потом, неожиданно склонившись, тихо спросил:
- В рейд по тылам противника собираешься?
- Собираюсь.
- Вот и хорошо! В недалеком будущем пойдешь километров на сто пятьдесят и побольше, - приказывающим, исключающим всякую шутку шепотом произнес он и веско добавил: - Будешь готовить весь корпус.
- Есть все-таки дивизия, товарищ бригадный комиссар?
- Будет, раз я говорю. На этот раз задача будет еще серьезней. Погонишь немцев далеко на запад.
После ужина Доватор шумно вышел в сени и быстро спустился по лестнице. Окрыленный неожиданной радостью, он вскочил в седло и, разбирая поводья, весело спросил подъехавшего Шаповаленко:
- Замерз, старик?
- Да який же я старик? Вы меня, товарищ генерал, обижаете.
- Держи голову выше! Скоро гитлеровцев на запад погоним! Вышвырнем их с нашей земли! А потом вернемся в Москву.
- В Москву... - задумчиво повторил Филипп Афанасьевич и, сбивая приставший к сапогу снег, спросил: - А вот, товарищ генерал, в Москве была сельскохозяйственная выставка. Як она зараз?
- Выставка... - озабоченно проговорил Доватор. Он и сам не знал, что с выставкой. Видя, что Шаповаленко заинтересован ею, успокоительно добавил: - Закончится война, обязательно побываем. До войны-то бывал?
- Ого! Да у меня там Унтер оставлен! Такой разбродяга, не дай боже.
- Сослуживец, что ли?
- Да нет, товарищ генерал, Унтер - это наш колхозный кабан.
Ехавшие сзади казаки, уткнувшись головами в конские гривы, корчились от хохота. Не утерпев, расхохотался и сам Доватор.
Почувствовав веселое расположение генерала, Филипп Афанасьевич, расправив бороду, с нарочитой в голосе обидой продолжал:
- Всегда так, товарищ генерал. Не успеешь себя за ус дернуть або моргнуть бровью, гоготать начинають, як глупые гусаки. Им бы только хохотнуть... Не дають слова молвить, га, га, га!.. Не понимают дурни, що Унтер той историчный, общественный...
- А почему - Унтер? - сдержанно, еще смеясь, спросил Доватор.
- Да дуже вин був похож на унтера, - подъезжая вровень с Доватором, продолжал Шаповаленко. - До войны работал я на конюшне. Прихожу рано утречком, намочил коням отрубей, поклал в кормушку и бачу, как той свинячий голова забежал на двор, пристроился к корыту и жрет. Спиймав я его за ухи и прогнал. Бить, конечно, не стал. Свинья, она и есть свинья, кроме сала взять с нее нема чего. На другой день, бачу, знова пожаловал. Увидал меня и остановился. Морда така курноса, шельмовата и усики врастопырку. Лупит на меня глазищи, як будто спросить хочет: "Жрать дашь, черт старый, або знова за ухи дергать будешь?" Насыпал ему трошки. На третий - еще притащился и уже мордой о голенище трется, похрюкивает: давай, дескать, угощай! Накормил. С той поры почал он являться, як на солдатскую кухню унтер, - каждый день. Да так привык - от коней никуда. Мы на водопой, а он следом. Начинаем их купать, щетками моем и его заодно выкупаем. Вы знаете, такой выкормился кабанище, пудов на пятнадцать. Мы тогда коней в Москву на выставку готовили, и он вместе с ними поехал, да еще первый приз взял. Вот який был Унтер! А им га-га... - уже с искренним огорчением закончил рассказ Филипп Афанасьевич.
Покачиваясь в седле в такт конскому шагу, он добавил:
- А за коней нашего колхоза мне Семен Михайлович Буденный руку жал. Грамоту с золотыми буквами вручил.
Приближались сумерки. По обеим сторонам дороги заснеженное ржаное жнивье взбороздили танковые гусеницы, в темных вмятинах застывала голубая вода. Над видневшимся вдалеке лесом поднимался дым и лениво падал на верхушки деревьев.
- А кони на выставке остались? - оглянувшись на притихших казаков, спросил Доватор.
- Кони на войну пошли...
На Волоколамском шоссе Доватора догнал на машине генерал Панфилов.
- Кавалерия, спешивайся! - крикнул Панфилов, открывая дверку. Садись ко мне, подвезу.
Молодой конь Доватора Казбек, косясь на гудевшую машину, сердито всхрапывал. Доватор слез с коня и сел в машину.
Шофер дал газ.
ГЛАВА 2
14 ноября 1941 года, за день до всеобщего наступления германских войск на Москву, на волоколамском направлении с утра начал перекатываться мощный гул артиллерийской подготовки. Армия Дмитриева своим правым флангом внезапно нанесла противнику упреждающий удар. Советские танкисты, прорвав фронт юго-восточнее Волоколамска, вышли в тыл врагу и начали громить главное сосредоточение немецких сил. За сутки дивизия генерала Панфилова и кавгруппа генерала Доватора, захватив при поддержке танковых частей несколько деревень, глубоко вклинилась в оборону противника.
Панфилов с группой штабных командиров стоял на земляной насыпи блиндажа и, поглядывая на аккуратно сложенную карту, приказывал:
- Пошлите офицера связи к Суздалеву, уточните обстановку.
Еще ночью разведчики Панфилова донесли, что против левого фланга дивизии Суздалева противник, опомнившись после удара, начал сосредоточивать крупные силы танков. Суздалев, обеспокоенный передвижением немецких частей, прекратил наступление и перешел к обороне. Доватор и Панфилов продолжали со своими полками продвигаться вперед. В стыках между дивизиями в момент наступления, естественно, образовалась брешь.
Обнаружив значительное скопление немцев против своей дивизии, Суздалев подготовил к обороне и танки.
Действуя вяло и пассивно, он все-таки приготовился к отражению атак. Но противник учел, что атаковать этот участок - значит встретить упорное сопротивление сильной, подкрепленной танками дивизии. Поэтому, совершив обходное движение, немцы силами двух полков - пехотным 75-й дивизии и танковым 5-й дивизии - перешли в наступление в стыке двух дивизий. Но и здесь расчеты их оказались ошибочными. Панфиловцы, перейдя к обороне, не пропустили немецких танков. В этом неравном бою 28 героев-панфиловцев покрыли себя вечным ореолом бессмертной славы и доблести. К исходу этого незабываемого дня командный пункт Доватора находился на Язвищенских высотах. С утра, одновременно с атаками на дивизию Панфилова, противник силами 35-й пехотной дивизии и 2-й танковой перешел в наступление на кавгруппу Доватора.
От горящих немецких танков в небо ползли черные клубы дыма, по деревенским крышам гуляло пламя. Сквозь дым и едкий смрад на дивизии Доватора лезли все новые и новые танковые колонны. От взрывов содрогалась земля, и казалось, все оглохло от неумолкаемой артиллерийской и пулеметной канонады. Положение обороняющихся дивизий с каждой минутой усложнялось. Прислушиваясь к грохотавшей машине боя, Доватор по перемещению звуков угадывал, что левофланговые соседи начали отходить к магистрали.
Прискакавший из штаба дивизии офицер связи старший лейтенант Поворотиев сообщил, что противник обходит полки Атланова. На левом фланге дивизии Медникова немцами прорвана линия фронта в направлении Ново-Петровское. На правом фланге связи с дивизией Панфилова нет.
На наблюдательном пункте Доватора шла напряженная работа. Из блиндажа то и дело выскакивали телефонисты с красными от бессонницы глазами и подавали начальнику штаба полковнику Карпенкову тревожные донесения. Перечитывая их, Карпенков подзывал оперативного дежурного и отдавал какие-то приказания. Дежурный, придерживая на бедре шашку, бежал исполнять их. Почти через каждые пять минут начштаба вызывали к телефону. Пригнувшись, он быстро вылезал из блиндажа, подходил к Доватору и докладывал:
- Командиры просят снарядов.
- Послать, - коротко приказывал Доватор.
- Есть! Я уже распорядился. Командующий выслал танковый батальон. Я думаю, надо подкрепить Атланова. У него положение, видно, серьезное.
- Подождем. Когда прибудут, будет еще виднее.
- Убит командир Н-ского полка... - продолжал начштаба.
Доватор вскинул на него как-то сразу отяжелевшие глаза, а потом медленно отвел их и приглушенно проговорил:
- Написать семье. Для детей что-нибудь сделать, помочь.
Только что вернулся находившийся при дивизии Медникова комиссар Шубин. Отряхивая с полушубка снег, подошел к Доватору.
- Ну как? - настороженно спросил Доватор.
- По совести говоря, неважные дела, Лев Михайлович. Нажимают сильно. Переправили через реку танки. Насели на соседнюю дивизию, отбрасывают ее к шоссе. Люди дерутся крепко. Противник начал было охватывать левый фланг Медникова. Медников двумя полками пошел в контратаку. Отсек пехоту, сжег девять танков... Но держаться ему трудно. Что у Атланова с Панфиловым?
- У Атланова примерно тоже такое положение. С Панфиловым связи нет. Судя по непрерывному гулу, там жарко.
На северо-западе, в расположении дивизии Панфилова, неумолкающе гудела скованная морозом земля. Над лесом густо лопались шрапнельные вспышки.
На командный пункт прискакал взволнованный Шаповаленко. Доватор посылал его с приказанием в штаб дивизии.
- Разрешите, товарищ генерал, доложить?
- Да, да, только покороче...
Доватор, с усмешкой посматривая на встревоженные под лохматыми бровями глаза казака, приготовился слушать.
- Фриц пре, ну ни як терпеть не можно...
- Не пугай... Тише... Неужели правда? - делая нарочито изумленное лицо, спросил Доватор.
- Не пужаю, товарищ генерал. Танки зовсим недалече скрыпять. Беда!
- Да ну-у? Страшно?
- Не так, щоб дуже, но трохи е...
- Давай коней, мы немцам покажем хвост, только нас и видели...
Предчувствуя в словах генерала подвох, Шаповаленко сконфуженно замолчал.
- Значит, не можно терпеть? - напористо допытывался Доватор. - А помнишь, как ты бранил меня за отступление из Смоленщины? Партизанить собирался. Забыл?
- Обидно было, товарищ генерал. Народу богато, а бою самый пустяк.
- А сейчас не обидно? - спросил Шубин. - Смотри, какая идет горячая схватка! Не ожидал я от тебя, Филипп Афанасьевич. Оказывается, ты не очень храбр...
- Товарищ бригадный комиссар! Да я хоть зараз до смерти рубаться пойду. Нам бы трохи танков, стукнуть им в лоб, а потом в сабли!
- Скачи быстро к командиру дивизии, - приказал Доватор, - и передай, что сейчас будут танки. Кого встретишь, всем говори: идут танки. Понял?
- Так точно, товарищ генерал, понял.
Шаповаленко, круто повернувшись, побежал к коню. Через минуту он уже был в седле. Стегнув Чалого, помчался навстречу посвистывающим пулям. Над боевыми порядками обороняющихся дивизий, утробно завывая моторами, неожиданно появились немецкие бомбардировщики. Свирепо тычась остроконечными мордами, они пикировали на лес. Из блиндажей на бруствер вылезли с пулеметами охранявшие командный пункт Доватора разведчики.
Бруствер встряхивали чудовищные взрывы. Бойцы, тяжело дыша, молча наблюдали. Доватор, прислонившись к дереву, гневно сжав челюсти, выщипывал из бурки шерстинки. Шубин стоял рядом и что-то быстро писал в блокноте. Карпенков, склонившись над телефонным аппаратом, вызывал истребителей.
Бомбардировщики, выворачивая серые с темными крестами плоскости, уходя от зенитного огня, кружились над лесом, набирали высоту и скрывались за дымный западный горизонт. На одном вспыхнуло пламя. Через минуту от него оторвалось хвостовое оперение и вместе с моторной группой упало вниз. Второй, снижаясь, вычерчивал на небе густую полосу черного дыма.
- Так, так! - повторял Доватор возбужденно.
От Чесминского леса, мощно сотрясая землю, к Язвищенским высотам подходила колонна танков Т-34. Их было двенадцать. Доватор, взяв с собой лейтенанта Поворотиева, пошел им навстречу. Головной, заметив приближающегося генерала, остановился. Из люка вылез капитан в синем комбинезоне. Доватор поздоровался и назвал себя. Капитан, отдав честь, назвался Борисовым.
- Восемь машин в распоряжение генерала Атланова, поведет вас старший лейтенант, офицер связи, - показывая на Поворотиева, сказал Доватор. Задача, капитан Борисов, трудноватая, - коротко изложив обстановку, продолжал Лев Михайлович, - отбросить противника из села Иванцово и выйти на рубежи, обороняемые дивизией Панфилова. Знаете такого?
- Так точно, товарищ генерал.
- У него очень тяжелое положение. Надо помочь. Я знаю, что такое наши советские танкисты, и надеюсь, что вы не подведете. Обещаю прикрыть вашу атаку дивизионом противотанковой артиллерии и, если будет нужно, брошу конницу. В подробностях задачу получите от командира дивизии.
Поворотиев пристроился сзади башни. Танки, вспахивая снег, двинулись дальше. Четыре из них Доватор оставил у себя в резерве. После бомбардировки с воздуха противник снова начал яростно атаковать дивизию Атланова, введя в дело до шестидесяти танков.
Восемь танков капитана Борисова при поддержке артиллерии и спешенных кавалеристов, приняв бой, сожгли свыше двадцати немецких машин, несколько вражеских танков подорвались на минах, остальные отошли на Шитьково. Но, подтянув свежие силы, противник снова пошел в атаку по всему участку фронта. Шестнадцать немецких танков прорвались в тыл и начали разворачиваться для атаки на Язвищенские высоты, где находился командный пункт Доватора.
Лев Михайлович выставил против них пушки дивизионной артиллерии. Положение становилось критическим. Кто-то предложил Доватору отойти на Федюково.
- Мы никуда не уйдем, - насупив брови, твердо произнес Доватор. - Я никому не позволю сделать назад хотя бы шаг. Мы пережили с нашим народом немало тяжелых невзгод в рейде, в Жарковских болотах, на Ржевском большаке, здесь, под Москвой. А теперь, в момент опасности, все бросить, да? Приготовить гранаты!
На командный пункт прибежал бледный, с трясущимся подбородком один из командиров дивизионной батареи.
- Танки, товарищ генерал. Уходить надо, они уже на окраине Язвищ...
- А пушки твои где? - круто повернувшись к нему, жестко спросил Доватор.
- Смяли... раздавили... Танки... Комиссар убит...
- А почему ты цел? Где автомашины, которые возили твои пушки? Кто будет подбирать раненых, которых ты бросил? Фашисты?
Командир растерянно молчал. Доватор приказал его арестовать. Неожиданно к командному пункту, грузно давя мерзлые глыбы земли, подошел тяжелый танк КВ. Из люка показалась голова танкиста в ребристом шлеме с черномазым молодым лицом.
- Товарищи, - закричал он, - где штаб генерала Доватора?
- Я Доватор. В чем дело?
- Приехал выручать, товарищ генерал. Приказал командарм.
- Кого выручать?
- Вас, товарищ генерал, и штаб.
- Молодец! Вот спасибо... Как фамилия?
- Младший лейтенант Голубев.
- Знаешь что, голубчик... Мы себя сами выручим, а ты скорым ходом помоги своим товарищам - танкистам. Они вчетвером отбивают атаки шестнадцати немецких танков. Четыре уже подбили, а ты возьми четыре на себя.
- Есть, товарищ генерал, подбить четыре!
Танкист захлопнул люк. Рванувшись с места, могучая машина, ломая мелкий кустарник, вышла на поле. Через несколько минут орудийный хобот ее, сверкнув огненным языком, выплюнул тяжелый бронебойный снаряд. С ползущего к селу немецкого танка сорвало башню и отбросило в сторону.
- Молодец! - не отрываясь от бинокля, крикнул Доватор.
Другие танкисты, увидев поддержку, смело пошли в атаку. Справа ударили дивизионные пушки. Шесть уцелевших немецких танков начали поворачивать назад, но там их встретили батарейцы Ченцова и подожгли.
Доватор повеселел, но с появлением Кушнарева лицо его снова омрачилось.
- В дивизионной батарее одна пушка подбита, остальные три целы. Комиссар погиб, - быстро доложил Кушнарев. - Я их нашел, товарищ генерал, в лесу. Потеряв комиссара, они решили сменить позиции, передвинуть пушки глубже в лес. Когда я пришел с разведчиками, сержант из трех орудий открыл огонь и сразу же подбил два танка. Куда исчез командир, они не знают.
- Что будем делать, Михаил Павлович? - сумрачно спросил Доватор у Шубина, прислушиваясь: приближался шум мотоцикла.
- Военный трибунал разберет. А как ты полагаешь, Лев Михайлович?
- Согласен, - сурово и резко сказал Доватор.
Подъехал мотоциклист. Из коляски вылез начальник политотдела Уваров. За рулем сидел высокий командир. Это был офицер связи штаба армии.
Уваров быстрыми шагами направился к Доватору. Поздоровался за руку. Он был сильно чем-то взволнован и не мог говорить. Красивое побледневшее лицо полкового комиссара осунулось, резче обозначились морщины, но большие голубые глаза блестели молодо, остро и ярко.
Заглушив мотор, офицер связи подошел к Доватору и вручил ему пакет.
Командарм приказывал немедленно перебросить группу в район Истра Горки. Из короткой армейской сводки было видно, что левый фланг армии отходит в направлении Истра, а правый продолжает успешное наступление. Доватору было приказано не допустить противника к Истринскому водохранилищу. В этом же приказе рассказывалось о героическом подвиге 28 панфиловцев.
В конце было самое удручающее сообщение.
Прочитав его, Доватор не сразу понял все случившееся. Его рука, готовая передать бумагу Шубину, вдруг дрогнула и исчезла под буркой. Внезапно, круто повернувшись, он отошел к ближайшему дереву. Лежавшие на бруствере разведчики видели, как генерал сломал несколько веток, отшвырнул их далеко в сторону и быстро вернулся обратно.
Взглянув на сидевшего комиссара, он хотел было что-то сказать, но спазма сжала горло. Он чувствовал, как разум его никак не мог воспринять столь неожиданное и ошеломляющее известие.
- Как же это могло случиться? - не сказал, а выдавил из себя Доватор и, склонившись к Шубину, горячо дыша ему в лицо, добавил: - Как это произошло?
- Что, Лев Михайлович?
Лицо Доватора было искажено страшной болью.
- Панфилов...
- Что Панфилов?
- Погиб генерал. Несколько часов тому назад убит...
- Да, - подтвердил Уваров, - я только что оттуда. Видел генерала... За полчаса перед этим он был в деревне Гусенево, поговорил со своей дочерью и поехал на командный пункт дивизии. Вскоре его привезли мертвого...
Уваров замолчал и отвернулся в сторону, вспоминая, как оцепенели лица бойцов и командиров, которые безотрывно смотрели на бездыханное тело генерала.
Где-то неподалеку прогремел залп гвардейских минометов. Ему яростно вторили пулеметы. Все молчали и как будто не слышали грохотавшего вокруг боя.
Доватору стоило больших усилий осознать, что его боевого соседа и друга уже нет. Перед ним стоял живой, добродушный, улыбчивый Иван Васильевич Панфилов, всего несколько дней назад подаривший ему, Доватору, перчатки. Медленно подняв голову и посмотрев на Уварова, Лев Михайлович с тягостным принуждением, срывающимся голосом спросил:
- Дочь, говорите, родная? Да-а... Знаю. Валентина. Рассказывал он... Я еще ему завидовал, что вместе с дочерью воюет. - Лев Михайлович, все время ходивший от блиндажа к дереву и обратно, вдруг остановился и, глядя себе под ноги, стал притаптывать валеным сапогом жесткий снег. Михаил Павлович Шубин, о чем-то думая, стучал по планшетке большим красным карандашом. Уваров, перечитав в блокноте записи, не отрываясь, смотрел на пестрые лохмотья разбитых снарядами елей, на разбросанные в беспорядке сучья, поваленные стволы деревьев, исковерканные немецкие танки с торчащими вверх надульниками... Обыкновенная картина только что закончившегося боя. Еще не успели собрать трофеи и похоронить погибших...
Уваров, как и Доватор и военком Шубин, напрягая волю, старался представить героическое сражение панфиловцев с полсотней танков противника. Сегодня утром он специально поехал в политотдел панфиловской дивизии, чтобы узнать подробности этого подвига. Там ему сообщили, что на горстку людей, которыми командовал политрук Василий Георгиевич Клочков, противник сначала бросил двадцать танков. Мужественные советские люди вступили в неравный бой. Они уничтожали танки гранатами, жгли бутылками с горючей смесью. На месте боя осталось четырнадцать обгорелых машин.
К вечеру фашисты перегруппировались, получили свежее подкрепление и бросили на позиции панфиловцев тридцать танков. Истекая кровью, красноармейцы дрались, как богатыри, и не отступили ни на шаг. Большинство из них погибло, но герои-панфиловцы остались победителями!
В глубоком душевном расстройстве Доватор, подозвав начштаба, отдал распоряжение снимать дивизии и выводить на новые оборонительные рубежи.
- А кто нас будет подменять, товарищ генерал? - нерешительно спросил начштаба.
- Пока, очевидно, пехота, - с горечью ответил Доватор.
Поздно ночью Волоколамскую магистраль пересекали кавалерийские полки генерала Атланова. Слева в четыре колонны вытягивалась дивизия Медникова. Доватор и Атланов пропускали конницу на развилке дорог.
- Почему, Лев Михайлович, отходим? - настойчиво спрашивал Атланов, наблюдая, как по Волоколамскому шоссе к Москве беспрерывно двигалось огромное количество танков.
- Мы не отходим, а занимаем новый рубеж. Получена новая задача, сухо отвечал Доватор. Ему хотелось сообщить о Панфилове, но, видя горячую взволнованность комдива, он умолчал.
- Новая задача - это другое, - упорствовал комдив, - но мой участок заняла пехота, растянув цепи жиденьким кордоном. Ей же не выдержать атак, она вымоталась за эти дни.
- Неужели тебе не ясно? - сказал Доватор. - Завтра противник бросит все силы, чтобы захватить водохранилище. Это диктует обстановка. Неудача врага на правом фланге заставляет его больше туда не лезть. Ему известно о сосредоточении в районе Московского моря наших частей. Внезапный удар нашего правого фланга провалил все его расчеты. А сегодня генерал Гоот бросился в центр и, потеряв больше ста танков, тоже ничего не добился. Поэтому вся выгодность захвата Истринского водохранилища налицо. Наш ослабленный левый фланг, как это предполагает противник, центральная магистраль - самое близкое расстояние до Москвы. А Москва - их главная не только военная, но и политическая задача. Кроме того, генерал Гоот знает, что наши танковые соединения и мы, конница, прикрываем центр армии и ее правый фланг. Сейчас он скрипит зубами, чтобы скорей навалиться всеми силами на левый фланг, разбить его и заставить откатиться за Истру.
Немного помолчав, Доватор добавил:
- Вот почему мы передвигаемся на новые рубежи. Как видишь, наше командование тоже не дремлет. Чуешь, как закручено?
- Закручено умно. - Атланов, скомкав в руке перчатку, взмахнул ею и продолжал: - Выходит, он и там встретит неожиданный сюрприз?
- Еще какой!
В направлении деревни Сычи снова рявкнули пушки, вслед за ними по лесу рассыпалась надсадная пулеметная дробь. Ряды двигающейся конницы ломко всколыхнулись. Всадники, покачиваясь в седлах, тревожно вглядывались в темноту.
Последним двигался полк Осипова. Антон Петрович, обгоняя на галопе колонну, подскакал к комдиву и, увидев Доватора, резко осадил Легенду. Взяв под козырек, он взволнованно попросил разрешения обратиться к командиру дивизии.
- У меня, товарищ генерал, чрезвычайное происшествие. Противник отрезал полковую батарею.
- Как это могло случиться?
Атланов глубоко затянулся папиросой, резко отмахнул перчаткой от лица дым. Сообщение командира полка его покоробило. Нахмурился и Доватор.
- Коней побило. Послал запасных, не дошли. Немцы, почувствовав смену частей, начали бить из орудий и бросили в атаку танки. Пехота отошла в лес, а немцы захватили просеку. Пушки стояли еще на позициях. Ну и остались...
- Сумели пушки бросить, теперь выручайте. Как вы это сделаете, я не знаю, - выслушав сообщение Осипова, сказал комдив.
Ему представился изуродованный снарядами лес, расщепленные деревья, трупы коней и люди - героические батарейцы, на которых он только сегодня подписал наградные листы.
- Разрешите мне завернуть эскадрон. Я попытаюсь пробиться, сдерживая танцующую Легенду, проговорил Осипов.
- Этого нельзя разрешить, - вмешался Доватор. - Бессмысленная затея. Одним эскадроном ничего не сделаете.
- Но нельзя же оставить...
Осипов устало согнул плечи и опустил голову. Он и сам понимал, что не только одним эскадроном, но и целым полком трудно будет выручать попавших в беду людей.
Доватор медленно проехал к шоссе, где скопившаяся конница пропускала танковую колонну. Постоял там минут пять, потом повернул коня и послал Шаповаленко за разведчиками. Вскоре на конях подъехали Кушнарев и Торба.
- Прогуляться не желаете, друзья-разведчики? - спросил Доватор, пытаясь замаскировать свою тревогу шуткой. - Дело одно есть.
- Я вас слушаю, товарищ генерал!
Кушнарев с четкостью кадровика бросил ладонь к кубанке. По выражению лица генерала и по его тону он понял, что "прогулка" будет нелегкая.
- В Шишковском лесу остались раненые бойцы и командиры. Надо их доставить сюда. С ними находятся три пушки, их надо тоже выручить. Но там нет упряжек. Придется вести коней с хомутами. А самое главное, как обмануть заставы противника?
- Значит, они за линией фронта? - спросил Кушнарев.
- Да. Они находятся там, где вы на днях захватили немецкого капитана. В том же лесу. Поведет вас офицер связи старший лейтенант Поворотиев. Вот такая предстоит вам прогулочка. Вы, наверное, думаете - мудреную задачу ставит генерал, да?
- Думаю, товарищ генерал...
- Это очень хорошо, что вы так думаете... Попытка опасная, что и говорить. Но помните, что там остались наши советские мужественные люди артиллеристы. Они сегодня сражение выиграли, понимаете? Раненые, кровь пролили - и остались без помощи.
- Понимаю, товарищ генерал. Разрешите выполнять?
- Нет, подождите. Хорошо подумайте, старший лейтенант, хорошо! Отвоевать у гитлеровцев своих товарищей - высокая честь.
Слушая генерала, Кушнарев чувствовал, как им начинает овладевать глубокое чувство внутреннего удовлетворения. Его увлекали не слова генерала, а то чувство, с которым Доватор их говорил. Это было высокое сознание ответственности. Оно невольно передавалось Кушнареву, и он готов был сейчас выполнить любую задачу, как бы трудна она ни была.
- Мне кажется, - продолжал Доватор, - нахрапом взять нельзя. Топот полутора дюжин коней демаскирует вас.
- Разрешите мне сказать, товарищ генерал!
Торба качнулся в седле всем корпусом к голове коня.
- Говори, товарищ Торба, говори. Надо вместе обдумать.
- У меня такой план. Надо сначала пешком пробраться, разведать все, а там видно, как и что можно сработать.
- Правильный план. Как вы находите, старший лейтенант?
Доватор оживился и, подойдя к Кушнареву вплотную, погладил ладонью его коня.
- Я думаю, правильно. Малой группой в два человека можно пройти где угодно.
- Да, да, сейчас сплошной обороны нет, - подтвердил Доватор. - Если нельзя будет взять пушки, их надо повредить и оставить. Вот и все. Немного поговорили, и план приличный составили. Желаю успешно его выполнить. Я думаю, можно надеяться, товарищ Кушнарев?
- Да, можно, - немного подумав, твердо ответил Кушнарев.
ГЛАВА 3
Влажная от болотных испарений ночь стлала по лесу плотные полосы тумана. Луценко, держа в руке автомат, ходил от дерева к дереву и, прислушиваясь, жевал недоваренный кусок мяса. Около потухшего костра под плащ-палаткой тихо стонал Ченцов. Тут же вповалку лежали остальные бойцы. Дойдя до отдельно стоявшей кудрявой елки, Луценко останавливался и смотрел на недвижимо торчавшие из-под веток ноги в валенках... По ту сторону дерева, скрежеща лопатой о мерзлую землю, Новиков копал могилу. Постояв над убитым, Луценко подошел к товарищу и, остановившись над черной ямой, лаконично спросил:
- Поддается?
- Идет понемногу.
Новиков, ссутулясь, нажимал на лопату и неторопливо выкидывал комья мерзлой земли. Земля, казалось, пахла огуречной кожурой и прелым коровьим навозом.
- Сколько у нас осталось снарядов?
- В десятый раз отвечаю - тринадцать!
Новиков раздраженно отбросил землю далеко в сторону. Разогнувшись, он потуже подтянул на полушубке ремень.
- Поганая цифра, - швыряя в кусты обглоданную кость, сказал Луценко и, помолчав, добавил: - У тебя дети есть?
- Трое.
- И у меня трое. Поровну, значит. Если нас обоих убьют, как раз шестеро сирот останется.
- Пошел ты к черту! Меня не убьют.
- Да и меня тоже. Это ж я шутя. Я хочу еще троих нажить. Война кончится, думаю организовать кузнечную бригаду из Луценков. Нас четыре братана, и все ковали. Деды ковали были, и сыны ковалями будут. Вот оно якое дело! Возьми-ка автомат, покарауль, а я трошки покопаю... к утру, может, ще для себя сгодится... Надо местечко покраще подобрать...
- Не беспокойся, для твоей милости я отдельно выкопаю. Тебя вместе нельзя класть: никому спокою не дашь.
- Ух ты, скаженный! - Луценко, плюнув на руки, взял лопату и, копая, добавил: - Сколько сюда наших товарищей покладем! Даю слово, в десять раз больше фашистов уничтожу. Ты с завтрашнего дня записывай, бухгалтерию заведем.
Новиков вскинул на плечо автомат и медленно пошел к потухающему костру. Там были раненые: Ковалев, Ченцов, Алексеев и Нина. Это все, что осталось от трех орудийных расчетов.
- Попить никому не нужно, товарищи? - присаживаясь на корточки, тихо спросил Новиков.
Ночь тянется медленно, беспокойно. Лес освещается вспышками ракет и гудит длинными пулеметными очередями. Задремавший немецкий солдат, стукнувшись каской о пулеметную пяту, хотел было по привычке нажать на спуск, но руки его вдруг вяло и безжизненно свисли в окоп. Кавказский кинжал глубоко вошел под левую лопатку. Торба, сдерживая шумное дыхание, бьет еще раз. Так верней.
С еле преодолимой брезгливостью Захар снимает с фашиста каску и надевает себе на голову. Оттащив труп в сторону, он садится к пулемету. Тишина разрывается продолжительной очередью, ярко чертят темноту светящиеся строчки трассирующих пуль. Через каждые тридцать минут немец давал очередь - знак того, что на посту все в порядке. Торба стреляет точно, минута в минуту. Недаром он наблюдал за этим постом в течение двух часов.
С другими гитлеровцами разделываются Буслов, Павлюк и Савва Голенищев. Последний, чуть не вдвое согнув свою высокую неуклюжую фигуру, подбежал к Торбе и, горячо дыша в ухо, прошептал:
- Порядок!
Торба, кивнув головой, крепко сжимает ручки пулемета, вглядываясь в темноту. Савва бесшумно отползает к группе прикрытия. Теперь надо ждать. Гитлеровцы расположили пулеметный пост на перекрестке лесных дорог. Он прикрывает подход с востока, с юга и с запада. Поверяющие приходят только с севера. Немецкий офицер в сопровождении двух солдат является каждый час. Видимо, он не особенно доверяет своим солдатам. Изучив поведение противника, разведчики действуют наверняка.
С северной стороны поверяющих ожидает засада, с юга - Буслов и Павлюк с двумя пулеметами составляют группу прикрытия. С запада должен появиться с пушками и ранеными Кушнарев. Он давно уже прогнал туда длинный караван артиллерийских упряжек. Тяжелые битюги, разгребая мохнатыми ногами сыпучий снег, прошли почти бесшумно. Кольца постромок, трензеля и другие звенящие части упряжек были обмотаны тряпками. Торба посмотрел на светящийся циферблат часов. Кажется, что стрелки бегут вперед лихорадочно быстро. Скоро уже тридцать минут, как он "дежурит" за немецким пулеметом. Приближается время давать очередь "бодрости". От непривычной обязанности его охватывает нервная дрожь. Неприятно и жутко сигналить из вражеского пулемета. Он осторожно проверяет ленту. Все в порядке, только к пальцам прилипла пахнущая какой-то гадостью смазка.
Торба, жмуря глаза, второй раз нажимает спусковой рычаг. Пулемет покорно выхлестывает продолжительную очередь. В ушах стоит звон, едкие пороховые газы щиплют глаза и лезут в нос. Ему хочется стрелять все время, чтобы только скорей прошли эти минуты томительного, напряженного ожидания.
Вдруг до его слуха доносится гулкий шум громыхающих орудийных ящиков и колес. Торбе кажется, что по лесу грохочет беспощадное эхо. Оно заставляет его повернуть пулемет на север. Там вспыхивает каскад желтых и синих ракет. Лесная дорога ярко освещается. Видно, как темно-гнедые битюги, цокая подковами, спокойно тянут пушки, точно идут на новые недалекие позиции.
Дробный, металлический перекат дегтяревского пулемета вспарывает притихшие было заснеженные кусты. Где-то недалеко слышны непонятные выкрики. Торба заглушает истошный галдеж на чужом языке огненным веером трассирующих пуль.
Пулемет дрожит, словно хочет вырваться из рук. Бусловский "дегтярь" стучит еще громче. Пушечные колеса, быстро разбрасывая грязный снег, грохочут мимо Торбы. Верхом на стволах полковых гаубиц, обнимая их, едут люди в прокопченных полушубках.
Битюги, подхлестнутые выстрелами, бухая тяжелыми копытами, спешат грузной взбодренной рысью.
Торба, Буслов, Голенищев, Павлюк, расстреляв все патроны, тащат за собой пулеметы. Вот батарея скрылась за поворотом. Навстречу разведчикам коноводы на галопе подают лошадей.
...Через час Кушнарев с Торбой ужинали на квартире у подполковника Осипова.
- Хочешь, старший лейтенант, - наливая в стаканы, возбужденно говорил Антон Петрович, - ко мне заместителем по строевой? А?
- Да я же разведчик, товарищ подполковник! - улыбается Кушнарев.
- Тогда помначштаба по разведке? Капитана дам!
- А я его и так получу...
- Ничем, брат, тебя не возьмешь. Ну, а ты, Торба, командиром полковой разведки пойдешь? Выпрошу у Доватора.
- Нет, товарищ подполковник. От генерала Доватора не уйду до смерти! - гордо ответил Захар.
- Любите, черти, Доватора, знаю... А я, думаете, не люблю? Да нельзя его не любить.
ГЛАВА 4
К исходу 20 ноября Доватор сосредоточил свои части в районе Истринского водохранилища и завязал тяжелые бои на рубежах Поспелиха Надеждино. Атаки противника следовали одна за другой, но, наталкиваясь на упорное сопротивление, захлебывались.
Противник, напрягая последние усилия, начал охватывать левый фланг Доватора и пытался отбросить его дивизии на северо-восток, стремился обеспечить продвижение своих частей вдоль Волоколамской магистрали. Однако Доватор не только упорно отбивался, но замышлял нанести немцам внезапный удар во фланг.
Зимний короткий день заволокла черная ночь. На квартиру, где поместился Доватор, Шаповаленко притащил охапку дров и затопил печку. Уже второй день генерал прихварывает от усталости, бессонных ночей, сырой, холодной погоды и нечеловечески напряженного труда. Глаза Льва Михайловича воспаленно блестят. Перед генералом на столе, заваленном картами, газетами, схемами, лежит папка с очередными донесениями. Вялым движением руки он отодвигает ее в сторону. По телу пробегает неприятный озноб. Потом, пересилив себя, Доватор снова протягивает руку и открывает папку.
"Противник занял Новый Иерусалим, - гласит армейская сводка. - После ожесточенных боев части Красной Армии оставили Яхрому, Рогачев, Федоровку, Ольгово". А ведь несколько дней назад в Ольгове были расположены тыловые подразделения его соединения.
Лев Михайлович глубоко задумался, посмотрел на карту и с чувством горькой досады снова начал читать.
Донесения, рапорты, письма, разведсводки... Целая пачка, и ничего утешительного. Вдруг генерал узнал круглый четкий почерк Кушнарева.
"Штаб Д. Карта 100 000. Добрино. Высота 183,6. Разведгруппа No 2. Горки прибыл заслон пр-ка - слабый, до взвода. Один миномет, два пульпоста (см. схему). В Добрино батальон егерей пр-ка рассредоточен по хатам. Готовят пищу. Пульпостов четыре (см. схему). Автомашины, 26 орудий, семь на прицепах. Замаскированы ржаными снопами. По деревне редкие патрули. Смена пулеметных постов частая".
Подчеркнув последнее слово донесения, Лев Михайлович написал сбоку: "Мерзнут".
"Свободно проник на южную окраину, - читает он дальше, - веду наблюдение из отдельного сарая (см. схему).
Выводы: противник, отогреваясь на печках, трет ушибленные места, собирается жрать двух убитых на моих глазах коров. Имеется возможность нарушить этот пир и предложить другой... За обеспечение внезапности удара несу полную ответственность. Жду дальнейших приказаний".
Вездесущий умница Кушнарев своим донесением сразу отогнал от генерала хворь. Вот подходящий момент для флангового удара, о котором он размышлял в течение последних двух дней, забрасывая в расположение противника до тридцати разведывательных групп ежедневно.
Просмотрев кушнаревскую схему, Доватор быстрыми движениями руки нанес на карту обстановку. В комнате тихо. В печке весело потрескивают дрова, дремлет, разморившись от тепла, Шаповаленко.
За окном метет вьюга. Протяжно завывая, она скрадывает гул выстрелов. Торопливый маятник загнал обе стрелки ходиков на цифру "12". Доватор взял телефонную трубку, вызвав начальника штаба, отдал предварительный боевой приказ: "Генералу Атланову выделить в мой резерв один кавалерийский полк. Самого немедленно вызвать в штаб". И снова сосредоточенно углубился в схему, изучая ее и сверяя с картой.
Схема набросана Кушнаревым с фронтовой торопливостью, но точно, грамотно, со всеми необходимыми топографическими деталями. Добрино, как и большинство подмосковных сел, окружено лесной чащей. Для внезапного удара лучшего и не придумать.
- Молодцы разведчики! - произнес Доватор.
Шаповаленко вздрогнул.
- Уснул, батько? - весело подмигнул ему Лев Михайлович. Ему очень хочется подзадорить казака.
- Да який же я батько? Мне всего пятьдесят годов.
Филипп Афанасьевич не любит, когда его называют стариком.
Доватор, подметив это, нарочно величает его "папашей", "батько", "старичком". Шаповаленко начинает хорохориться и сердито подкручивает ус.
- Конечно, батько. Внуки же есть?
- Що ж внуки! Я молодых за пояс заткнуть можу.
- Ох, какой герой! Хочешь, поедем в Добрино фашистов рубить? Посмотрим, какой ты герой. Иди готовь коней.
- Вам не можно ехать никуда. Вы хворый.
- Ты мне брось - хворый. Вот поедем в Добрино ужинать. Скажи Сергею, чтоб седлал. Поедем в Добрино ужинать, - повторил Доватор.
Шаповаленко недоуменно посмотрел на генерала, как бы соображая: то ли он шутит, то ли впрямь серьезно заболел.
Вечером от Торбы он и сам слышал, что в Добрино прибыло много немцев, а генерал вдруг туда ужинать собрался.
- Значит, правду коней готовить? А врач? - нерешительно спросил Филипп Афанасьевич.
- Я сам себе доктор. Шагом марш к Сережке! А то и ужинать не возьму.
Доватор, не обращая внимания на удивленного Шаповаленко, снова взял трубку и вызвал к себе начштаба.
Через несколько минут они сидели за столом и, низко склонившись над схемой, разрабатывали детали операции.
План в основном был готов, однако было существенное "но". Маловато людей. Когда начштаба показал последнюю сводку о потерях, Лев Михайлович сумрачно уперся глазами куда-то в угол. Такая блестящая возможность, и вдруг все срывается из-за нехватки нескольких сот бойцов. Доватор, соединившись со штабом армии, вызвал командарма. Его не было в штабе. Наштарм, одобрив замысел, предложил Доватору осуществить его имеющимися в наличии силами.
- А где же обещанное? - иронически спросил Доватор.
Наштарм упорно молчит в трубку, как будто речь идет о каком-то пустяке.
Доватор продолжает просить: хотя бы один батальон пехоты, одну роту! Ну, одну "девушку Катю"! Опять отказ, а затем вежливое пожелание успеха. Разговор окончен.
Доватор, заложив руку за борт кителя, прошелся по комнате.
- Кадровая дивизия!.. - произнес он гневным охрипшим голосом. - Как она сейчас нужна мне, черт побери, а они даже роты не дают! - Остро глянув на Карпенкова воспаленными глазами, Доватор добавил: - Если мы упустим возможность нанести встречный удар, то больше двух дней нам здесь, на этом рубеже, не удержаться. Ты понимаешь?
- Понимаю, Лев Михайлович.
- Значит, отступать! Куда дальше отступать? Куда, я тебя спрашиваю?
Никогда еще Карпенков не видел генерала в таком гневе.
- Отступать мы не можем. Бить, крепче бить! Короткими ударами надо выбрасываться вперед. В данной обстановке это лучшее средство обороны. Наступление обескуражит противника, а в народе поднимет боевой дух и укрепит веру в победу.
В эту минуту вошел Атланов.
- Вы меня, Лев Михайлович, хотите совсем обезоружить, - подавая Доватору руку, проговорил с улыбкой комдив.
Доватор отвел в сторону глаза. Сердце его сдавила горькая, незаслуженная обида. Напрягая все усилия, чтобы говорить спокойно и обдуманно и не обидеть зря комдива вспышкой раздражительности, он сказал:
- Я не для спора вызвал тебя, Иосиф Александрович. У меня бремя не легче твоего... Мы тебя хотим "обезоружить"?
Он сел на кровать и продолжал:
- Ты что же думаешь: генерал Доватор выпил утром коньяку, проглотил ломтик лимона, закурил, уперся глазами в карту, как бык в ручей, и, увидев свою глубокомысленную физиономию, решил, что ему надо командовать? Прочертил красную стрелу, изображающую атаку дивизии Атланова, потом взял лист бумаги и тем же карандашом написал: "Завершая удар на деревню, мы создаем противнику катастрофическую угрозу". Потом нарисовал другую стрелу, должную изображать своей закорюкой фланговый удар дивизии генерала Медникова. "Таким образом, в тесном взаимодействии двух массированных ударов, при поддержке подвижного резерва развиваем успех в направлении Козлики". Начальник штаба, разумеется, в восторге от гениального плана, моментально стряпает приказ, отхватывает в резерв полк. Ему наплевать, что Атланов растянул жиденькую оборону на десять километров и держится на "фу-фу", лишь бы документ был отработан по всей форме штабного искусства, а там как хочешь, так и выкручивайся - на то и генерал... Может быть, так мы командуем, генерал Атланов?
- Да что с вами, Лев Михайлович?
Ошеломленный комдив быстро снял с головы папаху, обнажив морщинистый, вспотевший лоб.
- Могу ли я так думать? - спросил он с удивлением.
- А почему же ты мне с этакой улыбочкой говоришь, что я тебя обезоруживаю?
- У меня положение такое...
- Вот почему мне и нужен полк, чтобы вывести тебя из этого положения.
Доватор наклонился к столу, взял донесение и схему Кушнарева и подал Атланову. Тот, пробежав по бумагам глазами, на мгновенье задумался. Он сразу оценил всю важность предстоящего дела и, поняв причину вспышки Доватора, мысленно осудил себя за необдуманные, обидные слова.
- Ну, что скажешь? - в упор спросил Доватор.
- Такой случай упускать нельзя.
У многих людей с сильной волей и большим жизненным опытом есть золотое правило: откровенно признавать свой промах, быстро исправлять его и находить выход из любого затруднительного положения. Таким был и генерал Атланов. Глядя на Доватора загоревшимися глазами, комдив проговорил:
- Я сейчас же отдам приказ высвободить людей из числа коноводов, оставлю по одному человеку на десять лошадей. Штабных писарей, лишних ординарцев, поваров, кладовщиков, музыкантов - в строй. Наберем людей, Лев Михайлович. Эту операцию надо проводить немедленно! А за то, что обидел тебя, прости. Разреши мне на деле исправить ошибку. Я не так, конечно, думал, как это тебе представилось, а, откровенно говоря, подозревал, что на этот раз ты ошибаешься. Но вышло наоборот. Брани, принимаю.
Вскоре план предстоящей операции был еще раз совместно продуман и уточнен во всех деталях. Штабной аппарат Карпенкова работал согласованно, четко и быстро. Через час приказ был разослан в дивизии. Он гласил: "Комдиву 1 создать подвижную группу и нанести фланговый удар в районе Добрино, комдиву 2 силами двух полков способствовать развитию успеха атаками в направлении Горки - Борино".
Завершением этой операции замысел противника обойти кавгруппу Доватора с юга сводился на нет. Атака была назначена на шесть часов утра.
Доватор не спал. В ожидании офицера связи он тревожно прислушивался к каждому шороху. Перебирая на столе бумаги, он незаметно углубился в сводную строевую записку.
Лицо Доватора омрачилось. После непродолжительного раздумья он взял чистый лист бумаги и написал было командарму подробную объяснительную записку. Но, вспомнив, что фронт растянулся от Балтики до Черного моря, он разорвал наполовину исписанный лист и бросил его в печь. Усталость и недомогание ломают все тело, но он не может лежать. Подойдя к двери, он негромко окликнул задремавшего адъютанта - капитана Курганова - и приказал прислать к нему Шаповаленко.
Филипп Афанасьевич не замедлил прибыть.
- Кони готовы? - спросил Доватор.
- Да они всегда готовы. Только Сергей спрашивает, какого подавать и далеко ли будем ехать. Ежели далеко, то Сокола. - Зная, что генерал болен и ему ехать нельзя, Шаповаленко, откровенно говоря, тянул волынку. - А ежели близко, то Казбека.
- Поедем в Добрино.
- Да разве воно наше, товарищ генерал?
- Оно всегда было наше, - устремив на казака усталые глаза, ответил Доватор.
- Да там же немцы!
- И я знаю, что немцы. Потому и еду.
Такой ответ привел Шаповаленко в полное замешательство: "Уж не бредит ли генерал от высокой температуры?"
- Вам бы надо, товарищ генерал, трохи отдохнуть. Цей самый грипп така проклятуща хвороба... - ласково, с тревожной озабоченностью сказал Филипп Афанасьевич и пустился в несвойственное ему медицинское рассуждение о теплых припарках и горчичниках. Сам он при лечении пользовался всегда одним и тем же средством - стопкой горилки, приправленной чудовищной порцией перца.
- Ты, дед, с каких это пор в милосердных братьях-то состоишь? огорошил его Доватор. - Я твою "профилактику" знаю. Тоже мне гомеопат нашелся!
"Совсем занедужил генерал, - решил Шаповаленко, - и слова-то якись непотребные".
- Отвечай, чего молчишь? Есть такая наука, профилактика называется, слыхал?
- Слыхал.
- А хирургию знаешь?
- Это що живым ноги отрубают? Така лехция мне известна...
- Вот-вот, правильно. Ступай, веди коней. Поедем в Добрино. Мы там сегодня устроим фашистам "лехцию". Внушим им "профилактически", что ни одно совершенное преступление безнаказанным не остается, и хирургически докажем на саблях. Понял?
- Понял.
На самом деле Шаповаленко все понял по-своему. Вместо того чтобы привести коней, он побежал в медчасть и поднял на ноги всех врачей. По дороге он шепнул об этом и дежурному по штабу, а тот по телефону передал в штаб армии.
- Очень сильно заболел. Собирается ехать к немцам и делать им хирургическую операцию.
По пути из медчасти Филипп Афанасьевич завернул к Шубину.
- С генералом плохо, товарищ комиссар.
- Что такое? - встревоженно спросил Шубин.
- Занедужил. Ой, як занедужил, беда! Говорит всякие несуразности. Собирается ехать к немцам на лехцию. А у самого глаза горят, як два угля.
- Врача вызвали?
- Так точно, побудку сделал усем...
- Да, плохо дело.
Шубин, быстро накинув на плечи бурку, вышел вслед за Шаповаленко.
На квартиру они пришли одновременно с врачом и тихонько открыли дверь. Курганов, сидевший в передней, предупредил их, что генерал спит.
В ожидании коня Лев Михайлович, одетый в теплую бекешу и бурку, присел на кровать и уснул. Голова его в низко надвинутой на лоб кубанке лежала на подушке, ноги в белых валяных сапогах были опущены на пол. Шубин осторожно поднял их и бережно положил на кровать. Выйдя из комнаты, он категорически запретил кому бы то ни было будить генерала.
Но Льва Михайловича все-таки разбудили. В одиннадцатом часу утра он сквозь сон услышал шум. С протяжным звуком скрипнула дверь.
Доватор открыл глаза.
В комнату с запахом морозной свежести вошли командарм Дмитриев, член Военного совета Лобачев и Шубин. Последним через порог перешагнул незнакомый полковник в шинели с синими кавалерийскими петлицами. На боку его чеканным серебром поблескивала кавказская шашка. Полковник был смугл, худощав, с черными вразлет бровями.
Доватор вскочил и растерянно, точно провинившийся курсант, взял под козырек.
- Да он совсем молодцом выглядит! - весело крикнул Лобачев. - Человек отдыхает, при полном боевом, а вы толкуете, что болен! Ну, как себя чувствуешь, генерал Доватор?
- Спасибо, товарищ дивизионный комиссар. Я себя хорошо чувствую. Так заснул крепко, что, кажется, все на свете проспал... - укоризненно посматривая на Шубина, ответил Доватор.
Михаил Павлович с какой-то особенной радостью успокоительно кивнул ему головой, давая этим понять, что с ночной операцией все обстоит благополучно; потом, улыбнувшись, он сделал рукой такой жест, как будто говорил, что произошли необыкновенные и удивительные события.
Доватор настороженно и растерянно смотрел то на улыбающегося Шубина, то на командарма.
- Ты действительно проспал, гвардеец. Все проспал. Скажи ему, генерал. - Лобачев шумно сел на стул, жалобно заскрипевший под его могучей фигурой.
Откинувшись на спинку, он загадочно посмотрел на Доватора.
- Скажем по чести, проспал, - подтвердил командарм. - Первое поздравление получил твой комиссар Михаил Павлович Шубин.
- С чем вы нас поздравляете? - все еще ничего не понимая и с удивлением глядя на торжественные лица военачальников, спросил Доватор.
- С блестяще проведенной этой ночью операцией - раз! С гвардейскими дивизиями - два! Разрешите вручить приказ и поздравить вас, товарищ гвардии генерал-майор. Ваша кавгруппа переименована в гвардейский корпус, - проговорил Дмитриев.
- Служу Советскому Союзу!
Произнося эти торжественные слова, Доватор, все еще не понимая, что произошло, сел на кровать. Но когда присутствующие засмеялись, он вскочил, бросившись к командарму, трижды поцеловал его и, не находя слов, долго жал ему руку.
- Ты с полковником-то познакомься. Он ведь тебе кадровую дивизию привел. Ты понимаешь, кадровая!.. - Лобачев поднял указательный палец. - А ты, наверное, думал, что я тебя надул? Признайся, думал?
- Нет, товарищ дивизионный комиссар, я думал совсем другое, - подходя к новому комдиву, ответил Доватор.
- Товарищ гвардии генерал-майор, полковник Тавлиев с вверенной мне ордена Красного Знамени дивизией прибыл в ваше распоряжение, - четко доложил комдив.
- Ух ты! - радостно пожимая Тавлиеву руку, сказал Доватор. - Значит, будем воевать вместе? Хорошо будем воевать!
Лев Михайлович чувствовал, что командарм приехал не случайно. Он привез с собой не только заслуженную гордую радость, но и большую новую ответственность.
Вчитываясь после отъезда гостей в текст приказа о присвоении дивизиям звания гвардейских, Доватор только теперь во всей полноте осознал, как высоко оценило правительство заслуги его бойцов и командиров. Он задумался: какими знаниями, какой высокой культурой должен обладать военачальник, чтобы быть достойным советским полководцем?
Талант полководца, как принято считать, - это умение руководить войсками, искусно маневрировать ими и хитро обманывать противника. А разве немецкие генералы плохо маневрируют?
Почему же он, молодой советский генерал, бьет профессиональных военных мастеров школы Шлиффена, Людендорфа, Браухича, Гудериана? Потому, что он, генерал Доватор, бывший крестьянский парень из белорусской деревни, имеет за плечами большевистскую школу. Он бьет противника не только силою оружия и знания, но и великой силой, которую ему дала Коммунистическая партия.
Еще и еще раз перечитывает Доватор приказ, и глубокое волнение охватывает его. Подписывая первый боевой приказ по гвардейскому корпусу, он ощутил в себе силу и уверенность опытного полководца, а ясность предстоящих задач еще выше подняла его дух и волю к борьбе и победе.
ГЛАВА 5
По приказу командования корпус Доватора был временно выведен в резерв. Весть о присвоении дивизиям гвардейского звания быстро облетела все подразделения. Над лесом, где были построены полки, вихрилась снежная пыль. Раскачивались на ветру вершины могучих, потемневших от старости сосен. На прокопченных полушубках, шапках-ушанках кудрявится морозный иней, новенькие еще, но уже захватанные руками автоматы сверкают сталью.
- "...За проявленную в боях с немецкими захватчиками доблесть и геройство присвоить звание гвардейских", - разносится звучный бас члена Военного совета Лобачева, читающего приказ.
В заснеженном лесу далеко раздается мощное тысячеголосое "ура". Его слышат тысячи людей. Одетые в белые маскировочные халаты, они идут бесконечными колоннами. Скрипит снег под новыми добротными валенками, слышится короткий звон минометных плит и густой звук патронов, бренчащих в пулеметных дисках. На салазках темнеют станковые пулеметы.
Вдруг неподалеку ухнул артиллерийский залп. Над лесом вспыхивает хвостатое пламя. Где-то рванулась скованная беспощадным морозом земля. Где-то взвихрились первые черные смерчи. А потом, беспрерывно гудя, задымили длинноствольными жерлами тысячи горластых пушек. Танкисты заводили моторы...
Началось утро 6 декабря 1941 года.
В этот день Красная Армия остановила и погнала фашистские полчища с подмосковных рубежей на запад. Советские люди в этот день круто повернули колесо истории. Они сказали: "Не быть врагу под Москвой!"
На другой день Доватор был вызван к командующему войсками армии.
Прибыв в штаб, Доватор тотчас же явился к командарму. Увидев входящего комкора, Дмитриев, вставая из-за стола, приветливо кивнул головой и протянул Доватору руку.
- Поджидал. С нетерпением поджидал. А ты, как всегда, вовремя и в отличном расположении духа. Люблю, когда у людей бодрое настроение. Во мне крепнет убеждение, что в войсках все нарастает боевое воодушевление. Я побывал в сибирских дивизиях, какой народище! Даже в словечках, брошенных невзначай, чувствуется сила, уверенность! "Ты, Семен, - подслушал я сегодня ночью у костра, - барахлишко-то лишнее из мешков выкинь да насыпь туда патронов поболее. Видать, далеко вперед шагнем, пока догонит обоз-то, пригодятся". Вот какие разговорчики! Хорошо!
Командарм сощурил ясно улыбающиеся глаза, на его тонкие, плотно сжатые губы набежала улыбка.
- Как твое новое пополнение?
- Боевой народ! Как песню грянут, с деревьев снег сыплется. Рвутся в бой.
Доватор нетерпеливо похлопывал ладонью по колену.
- Есть, Лев Михайлович, и для твоих конников дело.
Дмитриев подошел к висевшей на стене карте и жестом пригласил за собой Доватора.
Вглядываясь в карту, Лев Михайлович искал расположение своего корпуса. Но на том месте, где должен был находиться корпус, его не оказалось. Доватор нашел его совсем в другом месте: район Кубинка был обведен кружком и заштрихован предполагаемым сосредоточением конницы и танковой бригады. В центре его был воткнут флажок. От него стрела, начерченная пунктиром, пронизывая расположение противника, далеко уходила во вражеский тыл.
Доватору без слов стало ясно, что для его гвардии пришла желанная пора большого, ответственного дела. Ему захотелось свистнуть от радости, но он сдержал озорную мысль и тут же почувствовал, как голова его начинает работать с напряженной, трезвой ясностью. "Перехватывать магистрали, срывать планомерность отхода противника", - мысленно формулирует он предстоящую задачу.
- Вы должны приготовиться к большой рейдовой операции, - продолжал командарм. - Придерживаясь своей излюбленной магистральной тактики, немцы готовятся к организованному бегству на запад. Сейчас они имеют намерение из района Руза пробиться на Волоколамск, соединить свою юго-западную группировку с северо-восточной, выйти на основную магистраль и, создав мощный клубок, покатить его на запад. Одновременно гитлеровское командование питает надежду сохранить силы и удержать как трамплин для прыжка на Москву город Можайск. В задачу корпуса входит: разрушить замыслы противника, перерезать в глубоком тылу все пути отхода, загонять его в подмосковные леса, вышибать из теплых домов на мороз, сталкивать с магистрали и уничтожать самым беспощадным образом. Вот какая, генерал Доватор, предстоит работа. Я думаю, что это по душе тебе и твоим гвардейцам!
- По душе, Василий Васильевич, - ответил Доватор, внимательно выслушавший речь командарма.
- И еще новость. В связи с предстоящей операцией корпус придается 5-й армии, - сказал Дмитриев.
Разговор был прерван телефонным звонком. Командарм снял трубку. После нескольких приветственных слов красивое, еще совсем молодое лицо его изменилось. Строго поджав тонкие губы, перебирая пальцами лежащие на столе папиросы, он коротко отвечал кому-то:
- Да... Непременно!.. Доложу лично. Да, да, здесь... Все закончено!.. Будет исполнено!.. Немедленно! Есть!..
Командарм положил трубку. Взглянув на Доватора, он сдержанно улыбнулся и заговорил с мягкими интонациями в голосе:
- Тебя, дорогой Лев Михайлович, и старший командный состав корпуса, командарм назвал несколько фамилий, - хочет видеть командующий войсками фронта...
- Командующий? - медленно приподнимаясь со стула и не спуская с Дмитриева светлых удивленных глаз, спросил Доватор.
- Да, - подтвердил командарм, тоже вставая со стула и пододвигая к краю стола один из телефонных аппаратов. - Быстро свяжись со своим штабом и распорядись, чтобы выезжали. Их встретит офицер связи. Мы тронемся сейчас же.
Командарм, оправив безукоризненно сидевший на нем китель, положил в карман коробку папирос и, обдав Доватора ободряющей, тепло светившейся в его больших выразительных глазах улыбкой, ушел.
Окончив телефонный разговор, Лев Михайлович вышел следом за ним.
На улице он глубоко вдохнул в себя свежий морозный воздух.
Взволнованность не исчезла, и не отхлынули тревожные думы. Доватор шагал по хрустевшему снегу рядом с высоким в серой папахе командармом и старался добросовестно разобраться, что же творится в его душе... За последнее время в его судьбу внезапно и бурно вторгались все новые события. Участие в параде на Красной площади 7 ноября 1941 года оставило в его душе неизгладимое впечатление. Вслед за этим кавалерийская группа была переименована в гвардейский корпус. И наконец, блестящее наступление наших войск под Москвой...
Но в то же время и чувство тревоги не покидало его ни на минуту. Только в машине он позволил себе спросить у командарма, чем объясняется вызов командующего фронтом.
Генерал Дмитриев прямого ответа на этот вопрос не дал.
- Ты с ним когда-нибудь встречался? - спросил он.
- Был представлен на одном из приемов. Суровый, говорят, человек, ответил Доватор, припоминая высоколобого, с нахмуренными бровями генерала армии.
- Скажем прямо, строговат... Мы часто еще склонны принимать требовательность за суровость, а это большая разница... Во время разговора советую учесть, что командующий не выносит фальши. С ним надо говорить только начистоту. Иногда человек сомневается в чем-то, но старается прикрыть это излишней самонадеянностью. Имей в виду - от него это не укроется. Держись просто и говори, что думаешь.
Доватор улыбнулся и промолчал. Отвернувшись, смотрел через стекло на бежавшую рядом белую полосу реки Москвы, изогнувшуюся широкой кривой лентой. На противоположном берегу, в зелени притихших елей, уютно гнездились не тронутые войной дачные, с заснеженными крышами домики. От встречного потока переполненных грузами машин по обочинам шоссейной дороги вихорьками кружились хлопья снега. Ежеминутно в морозном воздухе раздаются густые суровые гудки тяжело урчащих грузовиков.
Покрывая металлический лязг гусениц и свист кованых колес, поют идущие вдоль магистрали солдаты в краснозвездных касках.
"Пройдут месяцы, годы, - думают сидящие в машине люди, - растопит горячее солнце сугробы, побегут по полям и протоптанным войной лесным тропкам бурные веселые ручейки, наполнятся студеной водой окопы с разваленными краями, блиндажи и артиллерийские капониры. На брустверах оживет тогда свеженакопанная земля, и в разгаре весны, из-под кучи стреляных гильз, выскочит кустик ромашки, раскроет свой желтый глазок... И детишки из ближайшего пионерского лагеря наполнят карманы позеленевшими гильзами, нарвут цветов и прикрепят венок к пятиконечной звездочке, огороженной тесовым заборцем... А потом возьмутся за руки и, наполняя лес звонкими голосами, запоют песню, которую сложит неизвестный еще поэт... Может быть, это будет песня про порхающего на дороге чибиса или про красного снегиря, а может, про геройского солдата".
А сейчас поют солдаты, гудят гудки, призывно гудят!
Звуки несутся к расчищенному от туч ясному зеленоватому небу, где яркое полуденное солнце раскинуло над широкой землей свои радостные лучи, горячие, как человеческое сердце.
Машина въехала в просторный, обнесенный высоким забором двор.
Полковник с подстриженными над верхней губой усиками провел генералов в большую светлую комнату, где уже собрались вызванные Доватором военком Шубин, генерал Атланов, начальник политотдела Уваров, командиры полков Бойков и Осипов.
Поздоровавшись с ними, о чем-то переговорив со встретившимся знакомым генералом, Дмитриев прошел в другую комнату.
Доватор остался со своими командирами. По выражению их лиц Лев Михайлович понял, что они ожидали его с нетерпением, но расспрашивать сразу не решались.
В комнате стояла выжидательная тишина.
В углу около телефонных аппаратов сидел молоденький лейтенант, беспрерывно прижимавший к уху телефонную трубку. В то же время он приглаживал и без того аккуратно причесанные волосы.
- Что-нибудь расскажешь, Лев Михайлович, или нет? - подставляя Доватору стул и придвигая свой, спросил Шубин.
- Новости есть, Михаил Павлович, да еще какие! - задорно подмигнув командирам, ответил Доватор.
Генерал Атланов, позванивая шпорами, подошел к Шубину и стал рядом с его стулом. Подошли ближе Уваров и Бойков. Только подполковник Осипов, сутуля плечи, примостился на подоконнике и зло косился на лейтенанта, вежливо запретившего ему курить.
- Первая новость - это, конечно, гайки подкрутят, - проговорил Осипов мрачно, предполагая, что раз вызвало высокое начальство, значит, без нахлобучки не обойдется...
- А что, у тебя ослабли? - оборачиваясь к подполковнику, спросил Доватор.
- Мы это можем и без больших начальников сделать, - заметил Шубин.
- Да на себе я этого не чувствую. Но, как говорится, был бы гвоздик, а куда его вбить - место всегда найдется, - полушутливо, полусерьезно ответил Осипов.
- Ясней говори, ясней! - допытывался Доватор.
- Он у меня, знаете, кое-чем недоволен, - улыбаясь и стараясь не глядеть на Осипова, заметил Атланов.
- Чем именно? - спросил Шубин.
- Недоволен темпами наступления...
- Скажи пожалуйста! - пряча улыбку, сокрушенно покачал головой Шубин.
- Ему подавай большую рейдовую операцию, без задержки прямо до Берлина...
- Лихо! - улыбнулся Доватор.
- А что? В Берлин не в Берлин, а вот снова в Смоленщину, на широкий простор! Как бы я там развернулся! - Осипов соскочил с подоконника и увлеченно продолжал: - Каждую ночь мы спокойненько могли бы ликвидировать не меньше пяти гарнизонов, эшелоны - под откос, штабишки - на воздух, диверсии на большаках, глубокая разведка... Партизаны там большой опыт накопили! Вместе с ними действовать можно смело! Что, не правда? Скажите, товарищ бригадный комиссар.
- Согласен. А вы скажите об этом командующему, - предложил Шубин, - а мы поддержим.
- И скажу! - горячился Осипов. - Начинается новый этап войны.
- Очевидно, до командования дошли слухи о вашем стратегическом плане, поэтому и вызвали, посоветоваться хотят... - неожиданно ввернул гладко причесанный лейтенант, невзлюбивший Осипова за его, как ему казалось, вольное поведение в присутствии генералов.
На секунду наступила тишина.
Открылась дверь. Из комнаты вышел полковник и пропустил мимо себя немецкого офицера с черной повязкой на глазу. Вслед за ним вышел рослый смуглолицый человек. Это был один из знаменитых разведчиков фронта. Он отвел гитлеровца в противоположный угол комнаты и, кивнув своей крупной головой на стул, коротко бросил:
- Садитесь, курите.
Вынув из кармана пачку сигарет, он протянул их гитлеровскому офицеру. Сам же достал кисет и набил небольшую, короткую трубочку.
Присутствующие с любопытством рассматривали разведчика и его "подшефного".
- Из далеких краев птичка? - спросил Доватор.
- Господин Прайс, генеральский адъютант, - охотно ответил разведчик. - Мы с ним недавно немного "попутешествовали" вместе... И кажется, поладили, вот видите, покуриваем...
Это был действительно капитан Прайс, адъютант генерала Штрумфа. Прижимая к тонким, сморщенным губам сигарету, он молча рассматривал советских генералов и думал о могучей силе русских, которые даже в это трудное для них время могут так весело смеяться. Откуда они черпают эту силу? Он уже давно забыл, когда сам смеялся, и не помнит, чтобы на лице его начальника, генерала Штрумфа, появилась когда-нибудь такая же, как у этих людей, улыбка. И Прайс вспомнил, как несколько дней назад, во время бомбежки штаба армейской группы, генерал Штрумф, находясь в бомбоубежище, послал его в другой бункер за какими-то документами. У входа капитана встретили очень спокойные советские воины, завели его в какой-то пустующий бункер, приставили к виску пистолет, завязали какой-то тряпкой последний глаз и приказали садиться в машину.
Воспользовавшись паникой во время налета советской авиации на расположение штаба, они неизвестно каким путем проникли туда и увезли капитана Прайса к русским позициям.
Прайс жадно курит и все время зверовато косится на угрюмого вида подполковника, крепко зажавшего в большом кулаке полукруглый эфес кривой кавказской шашки.
Осипову становится трудно дышать. Ловя скользящий взгляд одноглазого фашиста, он начинает сердито кряхтеть и покашливать. Хрипловатым заикающимся голосом спрашивает:
- Кто глазок-то ему попортил?
- Дефект у него старый. Французы вышибли... - ответил разведчик с усмешкой и, кивнув одноглазому, увел его.
В небольшой горнице с двумя широкими, выходящими в сад окнами, куда вошел с командирами Доватор, за столом, накрытым белой скатертью, кроме командарма сидели еще два генерала. Одного из них Доватор узнал по портретам и, остановившись, отдал рапорт.
Коренастый, с коротко остриженной головой, со звездочкой Героя Советского Союза, генерал армии поднялся с места. Протягивая Доватору руку, проговорил:
- Рад видеть гостей! Присаживайтесь, товарищи, присаживайтесь.
Генерал приветливо пожимал руку каждому.
"Гости" рассаживались за двумя сдвинутыми столами, приготовленными заранее.
- Чем вас угощать? Чаем? Вы у себя каждый день пьете. Водкой вас, я думаю, тоже не удивишь. Вот если бы пива московского... Соскучились, а?
Антон Петрович не выдержал, кашлянув в кулак, улыбнулся широкой, довольной улыбкой, которая без слов говорила: "Ну, кто в таких условиях может отказаться от пива!.."
- Начнем, подполковник, с вас, вы здесь младший, - угадав мысли подполковника, сказал командующий.
Осипов, польщенный вниманием, продолжал добродушно улыбаться, только широко развел руками, но ничего не сказал.
- Хорошо. Начнем с вас, - с едва уловимой суровостью в голосе продолжал генерал армии. - Сколько, товарищ подполковник, у вас в полку сержантского состава и сколько не хватает?
Этот неожиданный вопрос всех явно застал врасплох. Повернув головы к растерявшемуся Осипову, начальники его застыли на месте.
Подполковник вскочил, шевеля над бровями вздувшимися морщинами, щелкал застежкой полевой сумки, подыскивая в мыслях подходящий ответ. Сколько у него сержантского состава, он забыл и не знал точно, есть ли такие сведения в полевой сумке. Роясь, он перепутал все бумаги и ничего не находил.
- Такую "мелочь", конечно, можно и не помнить, - говорил командующий с нескрываемой иронией, - но не помнить этого - значит мелко думать! Младший командир - это начало управления войсками, первая командная ступень, и очень важная! Как можно забывать военачальнику об этой ступени?
- Я их, товарищ генерал армии, почти всех помню по фамилиям, попробовал возразить Осипов.
- То, что вы помните их по фамилиям, это хорошо. Но мы сомневаемся, что вы знаете качества каждого из них. Нам известно, как назначаются младшие командиры. Вышел из строя сержант - его должен заменить хороший рядовой. Ранили командира взвода - на его место назначается сержант. Мы присваиваем им соответствующее звание и на этом успокаиваемся, перестаем ими заниматься, не учим их, как нужно по-настоящему командовать в бою! Верно это или нет?
- Верно, - глухо подтвердил Осипов, - не всегда позволяет обстановка.
- Вот это уж совсем неверно. Учить командный состав нужно и должно в любой обстановке, а главное - в бою. Это самая лучшая обстановка. Ну, а сколько у вас в полку больных лошадей?
Осипов снова полез было в полевую сумку, но командующий остановил его и, наклонившись, сам закрыл сумку со словами:
- Знаю, дорогой, что у вас есть строевая записка, знаю. У меня вон тоже на столе лежит.
Командующий прошел к столу, сел и стал рассказывать о новом распоряжении об организации школ сержантского состава.
Потом, повернувшись, задумчиво поглядел в окно. На отдаленном пригорке в оголенном саду виднелись засыпанные снегом, окрашенные желтой краской улья. Между ними со снопами соломы в руках ходил старик и к чему-то присматривался.
- Дело, конечно, не только в "мелочах", о которых я напомнил. Идет жесточайшая война, какой не знала на протяжении веков история. Стоит вопрос о существовании нашего социалистического государства. На нас напал враг сильный, оснащенный современной техникой. Чтобы побеждать его, надо овладеть стратегией и тактикой, уметь вовремя применить ее. Главное учить и воспитывать бойцов и командиров. Никогда не надо забывать, что, чем больше разумности в действиях наших военачальников, больших и малых, тем успешней будут наши действия. А для этого надо много знать, иметь железную волю и крепкую память.
Командующий снова встал; пристально посмотрев на каждого, тихим, но внятным голосом продолжал:
- Я вас вызвал для того, чтобы поблагодарить вас... Мы вам будем помогать всем, чем сможем. Вам нужно было пополнить боевой состав? Мы вам дали кадровую дивизию. Оценивая ваши заслуги перед Родиной, партия и советское правительство вручили вам гвардейское знамя! Цените его как символ чести и доблести!.. Для предстоящей большой рейдовой операции вам нужна боевая техника. Мы придаем вам танковую бригаду и авиацию! Командование уверено, что вы используете эту боевую технику с наибольшим эффектом.
Командующий взял со стола большого масштаба схему и шумно развернул ее. Не касаясь карандашом бумаги, словно играя, он провел по предлагаемому маршруту движения конницы черту и севернее города Рузы нарисовал красную звездочку.
- На этом месте должно завершиться выполнение задачи рейдовой операции. Главное - быстро продвинуться в тыл врага и внезапно начать захватывать все шоссейные и грунтовые дороги. Не дать противнику увезти при отступлении технику и живую силу... Пленный офицер показал, что гитлеровцы еще думают напасть на Москву и во что бы то ни стало попытаются сохранить свою технику. Но на этот раз противник просчитался. Он всюду отходит. Наша задача - добивать его.
Командующий, давая присутствующим глубже осмыслить сказанное, некоторое время помолчал и остановил взгляд на подполковнике Осипове. Заметно было, что этот приземистый человек взволнован словами командующего до предела.
- Ну как, подполковник, задача выполнимая? - спросил генерал армии.
Осипов встал, проглатывая от волнения концы слов, отрывисто заговорил:
- Все время, товарищ генерал армии, предлагал я провести такую операцию, а надо мной подтрунивали, в партизанщине обвиняли...
Шубин, не сгоняя со своего обветренного лица поощрительной улыбки, сказал:
- Вы подробней объясните, подробней!
- Да что тут объяснять! Мои мысли, товарищ генерал армии, сошлись с вашими...
- Нет, вы раскройте свой большой план похода на Берлин. Это на самом деле интересно! - настаивал Доватор, не без гордости посматривая на своего командира.
- Большой план, - поблескивая сузившимися глазами, сказал Осипов, этот план само сердце подсказывает.
- А вы берегите свой план, он пригодится на будущее, - грозя в пространство карандашом, подсказал командующий, словно наперед зная, что спустя три года он будет ставить задачу о продвижении к пригородам Берлина именно этому подполковнику, у которого тогда будут поблескивать на плечах полковничьи погоны. - Раз сердце подсказывает, то думайте над своим планом, думайте!.. Противник сейчас тоже планирует отступление, а мы его заставим просто бежать. Для этого у нас сейчас есть силы и средства. Мы должны освободить нашу землю от захватчиков. Если мы этого не сделаем, то потомки наши не простят нам позора никогда!
В напряженной тишине жестко прозвучали последние слова командующего. Каждый из присутствующих понимал, чего ждет мужественный советский народ от воинов Советской Армии.
В ушах командиров еще звучал твердый, пониженный до шепота голос командующего, а за окном ритмично, как заведенная машина, бурлила жизнь. Что-то крича, подбрасывая вверх варежки, пронзительно свистели мальчишки. Оглянувшись на них, бородатый старик пчеловод, деловито взмахнул ржаными снопами, заботливо приставил их к желтому пчелиному домику.
- Вот теперь на дорожку можете и пива выпить, - сказал командующий.
Капитан Кушнарев приехал за Зиной на легковой машине. Садясь в нее, она увидела еще одного пассажира. Он был в белом полушубке и мохнатой шапке, которая упиралась в потолок машины. Зина поняла, что пассажир непомерно высок.
- Вам удобно? - отодвигаясь к стенке, спросил он густым басом.
- Спасибо, мне хорошо, - пристраивая на коленях вещевой мешок, ответила Зина.
Машина, подпрыгивая на выбоинах, выкатилась на окраину села.
- Вот и поехали... - протяжно и многозначительно проговорил сосед. Извините, товарищ, вы меня, наверное, не узнали. Я Савва Голенищев, радист. Помните, под Шишковом я вам шифровку вручал для доставки в штаб полка?
- Помню. Вы сейчас... - Взглянув на ящик, Зина умолкла. Она хотела спросить, куда он направляется, но тут же догадалась, что ей для работы полагается напарник. Никогда не думала она, что это будет малознакомый, посторонний мужчина.
- Я сейчас, видите ли, еду в экипаже со всеми удобствами, а под каким кустиком застряну потом, пока и сам не ведаю... - шутил Савва. - По секрету скажу, пристегивают меня к одной хорошей девушке. Сдается мне, что это будете вы-с... Да?
- А если вы ошибаетесь? - улыбнувшись, тихо сказала Зина.
- Вряд ли, - ответил Голенищев. - Если говорить правду, то знаю наверняка и не особенно радуюсь... Простите за откровенность, иначе не могу.
- Короче говоря, вам не нравится моя кандидатура? Но ведь вы меня совсем не знаете.
- Не в этом дело, товарищ. Женщина хорошо справится с работой лишь в теплой радиокомнатке. А на морозе она будет дуть на пальчики.
- Ну уж извините, - обидчиво заявила Зина.
- В зимних условиях эта эфирная помеха, - не обращая внимания на возражение Зины, продолжал Голенищев, - совершенно закономерна. Прежде всего радистку надо будет жалеть, потому что женщины весьма уважают, когда их жалеют, а долг мужчины...
- У вас, дорогой товарищ, допотопное понятие о женщине! - резко перебила его Зина. - Женщина все может делать наравне с вами!
Зина только что собиралась сказать, что будет работать не хуже любого мужчины, как спор пришлось прекратить. Машина остановилась у штаба корпуса.
- Повторяю еще раз, - перебирая на столе карты, говорил Доватор Зине и Голенищеву, - расположение противника в районе прифронтовой полосы нас не интересует. Здесь все ясно. Ваша задача - разведка глубокого тыла, населенных пунктов, точно указанных в маршруте. Северо-восточнее Рузы, в районе Волыново, должен находиться партизанский отряд, но с ним утеряна связь. Разыскать его обязательно - это облегчит вашу работу.
В течение двух часов Лев Михайлович Доватор объяснял разведчикам, как надо действовать в тылу противника, как соблюдать конспирацию, как составлять радиограммы, как исследовать лесные дороги, чтобы выяснить их проходимость.
В эту же ночь самолет высадил Голенищева и Зину далеко за линией фронта.
ГЛАВА 6
С первых же дней декабря начал лютовать мороз. Стояла напряженная, грозная тишина. Гитлеровцы даже прекратили свою обычную безалаберную стрельбу.
Вдруг буйный грохот гвардейских минометов взметнул яркое пламя. Над верхушками освещенных деревьев со свистом горячего ветра ураганно пронеслись огненные метеориты. Следом мощным раскатом ударили пушки.
На широкой просеке дрогнули беспорядочно наваленные кучи молодого ельника, обнажая темные корпуса замаскированных танковых башен. Танкисты, гремя ключами, поспешно заводили моторы. Лес ожил могучим рокотом.
Командир бригады подполковник Иртышев обошел танковую колонну и отдал последние приказания. В это время с конца просеки послышался неясный шум. Иртышев обернулся. От леса отделились черные тени. Подполковник различил группу всадников. Передний, в широкой бурке, низко пригнувшись к луке, шел забористой чеканной рысью.
- Здравствуйте, танкисты!
Молодой конь Казбек, гордо вскидывая голову, перекатывая в зубах трензеля, жарко дышал горячими ноздрями. Доватор, ловко спрыгнув с седла, бросил повод подскочившему Сергею. Взбодренные скачкой и орудийными залпами, кони храпят и не стоят на месте. Даже смирнейший Чалый упрямо дергает повод, выкидывает передними ногами лихой перескок и никак не дает Филиппу Афанасьевичу сорвать с усов приставшие льдинки.
- Танковая бригада вышла на исходное положение и приготовилась к атаке, - доложил комбриг Иртышев.
- Добре, вижу, все в порядке. Как настроение людей? - Доватор отвел Иртышева в сторону. Ему хотелось сказать подполковнику перед боем хорошее, теплое слово.
- Отличное, товарищ генерал. Людям не терпится. Хотят настоящего дела.
- Пришла пора, пришла! - горячо подхватил Доватор. - Объявите народу, что наши войска ведут наступление на Клин и Волоколамск. Сегодня ночью фашистов вышвырнули из Рогачева, Солнечногорска и Яхромы. Еще скажите, что на этой можайской земле сто двадцать девять дет тому назад русские люди в Бородинском сражении разгромили армию Наполеона. Напомните им, что на постаменте памятника Кутузову начертаны великие слова: "Стойте, как часовые. Позади Москва..." И добавьте: "Грязные руки фашистов прочь от Москвы!"
Мягкий свет луны освещал суровое лицо Доватора.
К рассвету советская артиллерия умолкла. Лес загудел скрежетом стальных гусениц, и земля дрогнула от мощного передвижения танков и артиллерии. В морозной хмари раннего утра вслед за танками стремительно прошла в прорыв кавалерия. Пар валил от разгоряченных конских крупов. Мороз цепко схватывал лошадиную шерсть, украшал мускулистые груди коней инеем. Всадники в белых полушубках, с поседевшими от инея бровями, грозно сверкая клинками, шли в новый глубокий рейд.
Полки конной гвардии с полным комплектом грозных тачанок и артиллерийских батарей, а также и танковую бригаду повел в тыл врага генерал Доватор.
13 декабря в районе Улитино - Рязань эта мощная лавина, разорвав стыки 78-й и 87-й немецких дивизий, сметая на пути вражеские гарнизоны, двинулась на запад.
Командир немецкого армейского корпуса генерал Гютнер в это утро находился в штабе 78-й пехотной дивизии. Самоуверенный пруссак, он не верил в поражение германской армии. Успех красных он считал временным, случайным, относя его за счет крепкого русского мороза, к которому не привыкли немецкие солдаты.
- Скоро мы получим теплое обмундирование - и положение изменится, успокаивал он командира дивизии полковника Готцендорфа.
- Однако русские подтягивают свежие танковые части. Я имею точные данные разведки, - возразил тот.
- У большевиков нет больших танковых резервов. Армия Говорова имеет всего-навсего три танковых бригады. - Гютнер скептически пожал плечами.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги