Часть 1 Дикая охота

– Правильно. Но лучше избегать заражения. Поэтому, борясь с грайвером, нельзя приближаться к поганцу вплотную. Надо всегда держать дистанцию, а удар наносить с наскока.

– Хм… А в какое место лучше всего его трахнуть?

– Не трахнуть, а треснуть. Теперь перейдём именно к этому.

Весемир, Цири

Глава 1 1916 год, 25 июня, Вена

Австро-венгерские войска капитулировали под Вероной 5 июня. Казалось бы – кризис настал. Садись за стол переговоров и заканчивай уже эту удивительно напряжённую войну. И центральные державы были готовы. Но во Франции посчитали иначе.

Сразу после капитуляции австро-венгерских войск на итальянском фронте Париж начал перебрасывать все свои силы с юга на север. К немцам, чья оборона была слабой и жидкой. Пока что стабильность и равновесие обеспечивал взаимный недостаток войск. Теперь же чаша весов энергично качнулась в сторону Франции. Ведь сначала немцы были вынуждены затыкать дыру на русском фронте, ослабляя остальные рубежи. А теперь Париж смог радикально поднять плотность войск переброской подкреплений с юга, оставляя итальянцев с Австро-Венгрией один на один. Формально-то на востоке Двуединую Империю подпирал и русский Юго-Западный фронт. Но именно оттуда Вена спешно снимала войска при полном попустительстве со стороны Брусилова, чтобы заткнуть «итальянскую дыру».


Рим, Париж и Лондон, конечно, высказали своё «фи». Но кому его адресовать? Император мёртв. Законного правителя в России нет. А Временному правительству в сложившейся обстановке было начхать на их акции протеста. Поэтому немцы вновь обрели надежду. Пусть и не на победу, но хотя бы на Белый мир. Да – плохо. Да – больно. Но Австро-Венгрия могла вполне успеть запереть фронт, остановив итальянское наступление. А они… сдержать натиск французов, жаждущих реванша.

Держаться за каждый клочок земли было бы глупо в этой обстановке. Ведь резервов не было, чтобы разменивать людей на территорию. Поэтому Берлин решил применить тактику конфедерации в годы Гражданской войны в США, разменивая территорию на людей. То есть «боши» начали изматывать противника оборонительными боями и отходить, выигрывая время для подготовки мощных оборонительных рубежей на непреодолимой для французов преграде – Рейне… А французы, пытаясь догнать супостатов и навязать им генеральное сражение, раз за разом умывались кровью, натыкаясь на ожесточённое, но непродолжительное сопротивление на новых рубежах. Натолкнулись. Попытались сковырнуть. Подтянули тяжёлую артиллерию. Начали «утюжить» позиции. А толку нет. Немцы оттуда уже снялись, оттянув последний заслон с началом артподготовки. И так раз за разом. Однако французы продвигались, освобождая свою территорию и стремясь принести войну на земли врага. Тем более что, не заняв вражеской территории, довольно глупо и жалко будет пытаться просить её во время мирных переговоров. А французы жаждали платы за свою кровь, страх и страдания. Большой платы. В частности, по всей Франции стал невероятно популярен лозунг отъёма у Германии Рейнского промышленного района. Чтобы лишить этого агрессора фабрик и заводов, защитив мир от его новых посягательств. И было бы справедливо, если бы французы, как наиболее пострадавшие в этой войне, получили этот район. Так что, несмотря на все усилия немцев, боевой дух французов был на высоте, и они продолжали давить и наступать. В то время как сами немцы – прежде всего пехотные части – этот самый боевой дух теряли с каждым днём боёв. Отступления – не мотивируют, знаете ли. Тем более что в целом обстановка на фронтах складывалась мрачная.

Максим нервно жевал соломинку и смотрел на карту. Значки и пометки на ней складывались в его голове в целые образы и даже кинематографические композиции. Вот маршевые колонны стремятся как можно скорее достигнуть назначенных им рубежей, надрываясь на марше. Вот корпусные склады и толпы мужчин, решающих весьма нетривиальные задачи снабжения. Вот редкие, жидкие перестрелки немногочисленных сил, время от времени происходящие в горах…

Общая обстановка и успехи Меншикова при Флоренции и Вероне убедили правительство Рима в правильности сделанного выбора. И на Меншикова увеличили ставку. Как в казино. То есть временное правительство Римской Империи присвоило нашему герою звание генерала, нарезало участок фронта и начало усиливать его, вводя в подчинение самые боеспособные роты и батальоны. Всё-таки сражение на французской границе с австро-венграми немало потрепало итальянскую армию, и далеко не все её подразделения были способны продолжать войну.

Собственных наград у новообразованной Римской Империи не было. Поэтому для придания пущего веса в глазах окружающих это дело хоть как-то компенсировал папа Римский. За битву при Флоренции он наградил Максима орденом Золотой шпоры, а за Верону – военным орденом Христа. То есть высшими наградами Святого престола. Что само по себе довольно уникально: ведь Меншиков не был католиком. Впрочем, эффект это дало весьма немалый, так как католиков хватало в самой Италии, и они оценили отношение Папы к этому иноземцу.

Когда Максим понял, что ему придётся руководить столь сложной операцией, то пришёл в шок, близкий к ужасу. Он и во время сражения под Вероной едва справлялся. А это была оборона, и войск под его началом находилось куда как меньше. Но, поняв, что это единственный шанс прорваться в Великое княжество Вендское с верными ему людьми без каких-либо значимых потерь – взялся за дело с особым энтузиазмом.

Прежде всего он начал загружать на грузовики полка людей и отправлять маршевыми колоннами к наиболее опасным участкам. Прежде всего – перевалам и высоткам, контроль над которыми мог бы привести к доминированию на наиболее ключевых направлениях. Само собой – при поддержке бронеавтомобилей, обеспечивающих необходимую устойчивость маршевых колонн.

Грузовики разгружались и возвращались. Но только для того, чтобы снова оказаться забитыми людьми под завязку и снова двинуться вперёд – на рубежи австрийской обороны. А иной раз не просто загружались, а ещё и прицепы захватывали с полезными грузами. Водители падали от усталости. Однако времени на отдых не было. Каждая секунда повышала шанс фиаско. Поэтому им скармливали «бодрящий белый порошок», чтобы поднять работоспособность и свежесть хотя бы ещё на несколько часов. И снова отправляли в рейс.

Жестокий и безнравственный поступок… на первый взгляд. Однако именно он позволил итальянским войскам под руководством Меншикова опередить в развёртывании на поле боя своих противников. Из-за чего «макаронники» смогли занять оборону прежде, чем австро-венгры – подойти. Следовательно, – успели окопаться и приняли «австрияков» плотным огнём с укреплённых позиций. Решительного перевеса сил у двуединой монархии на данном участке не было, да и взяться им было неоткуда. Поэтому у Вены начались проблемы, и её план по закрытию границы начал стремительно буксовать.

Максим же ждал. Нутром чуял: надо давить, прессовать и наступать. Но его полк был пуст. Боеприпасов практически не осталось. Да и с запчастями имелись проблемы, из-за чего уходить в продолжительный рейд было бы очень рискованной затеей.

Ещё 5 июня, поняв, что завис в Вероне надолго, он заказал доставку всего необходимого своим доверенным людям. Из России – через Швецию. Из Соединённых Штатов – по Атлантике. Заказал. И ждал, держа невозмутимый вид. Отчаянно боялся упустить момент. Чуть не стонал в голос от обуревающих его волнений, но держался и сохранял внешнее спокойствие.

И вот наконец пришёл железнодорожный состав из Франции. Хоботов загрузил шведский корабль и рискнул, отправив его сначала к берегам Швеции, а потом бочком-бочком и через датские проливы. Присутствие германского флота в Балтике было минимальным из-за потери практически всех баз. Русские ведь уже находились в Померании, контролируя и Кёнигсберг, и Данциг, и Штеттин. Однако определённые риски всё же оставались. Дальше было Северное море, но там безраздельно господствовал британский флот, так что прорыв транспорта в один из портов Франции был делом в целом безопасным.

Флот… да… В 1915 году Германия решила объединить свой ударный кулак с итальянским, чтобы гарантированно блокировать силы Антанты в Средиземном море. То есть Ютландского сражения не произошло. На какое-то время это дало свой эффект. Однако выходка Меншикова и переход Италии на сторону Антанты вынудили германский флот спешно покидать свои итальянские базы. А куда дальше? Прорываться на север мимо берегов Франции и через Ла-Манш? Прямо в объятия решительного генерального сражения с превосходящими силами англичан? Или отходить на восток – к османам, с риском оказаться запертыми там в смертельной ловушке? Ведь если они туда отойдут, Антанта сможет потихоньку накопить силы, сосредотачивая их на театре боевых действий. Как итог – Кайзермарине будут вынуждены иметь дело с ещё более превосходящими, нежели в Ла-Манше, силами англичан, подпёртыми их союзниками. И отступать или прорываться им окажется по сути некуда.

Поэтому, плюнув через левое плечо, прямо в лицо старшему помощнику капитана, адмирал Франц фон Хиппер повёл свои корабли в Гибралтар с тем, чтобы дать бой англичанам здесь и сейчас. Надеясь на то, что они не успеют подготовиться.

Все члены экипажей – от капитанов до матросов – знали, что идут, скорее всего, на верную смерть. И понимали, что альтернатива – хуже. То есть либо смерть после долгого и мучительного ожидания, либо позор капитуляции. Что и определило многое в развернувшемся у берегов Бретани сражении.

Англичане, имея преимущество в числе, водоизмещении и бортовом залпе – осторожничали. А вот немцы шли на прорыв с совершенно самоубийственной дерзостью и наглостью. Оказавшись в обстановке, близкой к той, в какой оказались русские при Цусиме, они смогли выйти из неё достойно и в целом – успешно.

Высокая выучка и мотивация личного состава вкупе с решительностью и тактической грамотностью командиров позволили немцам не только прорваться, но и нанести англичанам серьёзные потери. Потеряв два своих дредноута, они смогли потопить огнём основного калибра пять линейных кораблей «лайми», а также девять эсминцев и лёгких крейсеров. По большому счёту немцы и не надеялись на успех, желая продать свои жизни подороже. Однако англичане ретировались с поля боя, позволив германскому флоту пройти в Ла-Манш и далее – в Вильгемсхафен.

Джон Рашуорт Джеллико, командующий британским флотом в этом сражении, после его завершения и подведения итогов попросту застрелился. Позор от такого поражения, который лёг на него и весь Королевский флот, был нестерпим. Да и альтернатива – не так чтобы лучше: ведь его, судя по настроениям в Лондоне, ждал трибунал и, вероятно, расстрел. А так… хотя бы честь семьи сохранить получалось, избежав суда и публичного осуждения. Казалось бы, Великобритания – владычица морей. Но такой решительный провал… такая трагедия… такая оплеуха…

Впрочем, на контроле над Северным морем это никак не сказалось. Состояние выживших германских линкоров после этого сражения было довольно тяжёлым. Они требовали долгого и вдумчивого ремонта. На такой у немцев уже не было ни сил, ни времени. А у короля Англии кораблей хватало, равно как и моряков. Поэтому, несмотря на тяжёлое и позорное поражение, Великобритания продолжила контролировать Северное море. Из-за чего шведский грузовой корабль с боеприпасами и запчастями для лейб-гвардии механизированного полка проскочил без всяких проблем. Перегрузил в Дюнкерке боеприпасы и запчасти на железнодорожный состав. Тот и отправился через Францию к новому союзнику. Быстро. Экстренно. Придерживая все остальные составы, так как в Париже понимали ценность скорейшего восстановления боеспособности лейб-гвардии механизированного полка. А через сутки после прибытия железнодорожного состава под Верону пришла весточка из Генуи – туда пришёл корабль из Соединённых Штатов. Так что уже 25 июня 1916 года полк смог выступить в поход.

Невысокие горы отделяли равнинную часть Северной Италии от Люблянской котловины. Вот на этом направлении Максим и действовал, захватывая перевалы и высотки вверенными ему итальянцами. Туда он и отправился со своими молодцами, дабы пошуметь немного…

Очередная атака австро-венгерской пехоты захлебнулась. Но, к счастью, в этот раз удалось занять передовые позиции итальянцев. Здесь они располагались не очень удачно. Поэтому полковник Йозеф Шрёдер был доволен. Да, кровь. Да, тяжёлая победа, и далеко не с первого раза. Но она обнадёживала. Итальянцы ведь только подтягивали свои войска с западной границы. Расстроенные войска, как вопили все газеты наперебой, из-за тяжёлых боёв с героями получившие предательский удар ножом в спину. А значит, оставались шансы более-менее пристойно закрепиться. И, может быть, даже продвинуться вперёд – к более выгодным позициям.

– Господин полковник, – козырнув, подбежал его денщик Отто Швейк. – Беда, господин полковник!

– Беда? Какая беда? – с раздражением поинтересовался Йозеф, пытаясь сообразить, почему новость ему приносит денщик, а не кто-то из посыльных.

– Русские, господин полковник.

– Русские? Что ты мелешь?! Откуда здесь русские?

– Так слышите? Моторы гудят. Много. А там, под Вероной, как сказывают, русский полк колёсный не дал нашим отойти.

– Ты слушаешь слишком много баек! – рявкнул Йозеф Шрёдер, излишне побледнев. Потому что действительно – из-за холма слышалось много работающих двигателей. Откуда здесь такая концентрация автомобилей? Или это самолёты? Но они звучат иначе, наверное. Во всяком случае, полковник не мог сказать однозначно.

Понимая, что ничем хорошим этот звук не грозит, он бросился к войскам и начал приводить бойцов в чувство, готовить к отражению контратаки. И тут из-за пологого холма показался первый источник шума…

Тяжёлый бронеавтомобиль, собранный на платформе грузовика «Витязь». 30 мм катаной из марганцевой стали брони в лобовой проекции, 15 мм – в остальных. Мощное вооружение и очень хорошая проходимость трёхосной платформы, усиленной широкими колёсами низкого давления с развитым протектором.

Вот ещё один выкатился, появившись на гребне пологого холма. Ещё. И ещё. А у Шрёдера, как назло, нет ни одного средства для борьбы с такими гостями. Ни лёгких пехотных пушек, ни крепостных ружей, ни даже подходящей полевой артиллерии, что можно было бы поставить для огня прямой наводкой. Только гранаты разве что – но противопехотные, лёгкие. Да и тех – мало. Очень большой расход был во время штурма итальянских позиций.

Максим выдвинул вперёд все бронеавтомобили «Витязь», а за ними «Новики» и колёсные бронетранспортёры. Так что спустя минуты три весь пологий склон соседнего холма, откуда показались русские, оказался усыпан разного рода колёсной боевой техникой. И выглядело это очень впечатляюще.

Ещё пару минут спустя за автомобилями появилась итальянская пехота, бегущая рваными колоннами в атаку. Сама бы она не решилась. Отброшенная и деморализованная. Но появление такой поддержки очень сильно помогло и приободрило их.

– Спокойно! Спокойно! – кричал Йозеф Шрёдер. – У них нечем стрелять! Это просто устрашение! Спокойно!

Бах! Ударил 75‐мм «окурок» одного из «Витязей», подняв крупный фонтан грунта недалеко от полковника. Он был слишком заметен, выбравшись на бруствер.

Та-та-та. Заговорил крупнокалиберный пулемёт второго «Витязя», чиркнув по тому же участку. Одна из пуль попала в полковника, фактически оторвав ему часть левого плеча и предплечье. Он рухнул в траншею, где и затих. А пехотный полк двуединой монархии, занявший эти позиции, бесхитростно начал задирать руки «в гору». Отступать по полю от бронеавтомобилей с пушками и пулемётами – плохая затея. Да и морально он был слишком истощён…

А лейб-гвардии механизированный полк продолжил своё наступление, сдав пленных итальянцам. Перестроившись в походный ордер и подтянув грузовики тылов, Меншиков двинулся по дорогам Австрии на северо-восток. К Вене. Ведь Вена лежала совершенно беззащитной. Все войска, народные ополчения и даже сводные отряды городской полиции были переброшены к итальянской границе, дабы её запереть. Дабы смягчить поражение страны и удержать её в целостности. Ведь каждый в Вене уже знал: Меншиков пообещал итальянцам многие их земли, многие их богатства. Вот и двинулись на защиту родных пенатов. Все силы, какие можно было снять с чешской границы, – также были переброшены к границам Италии и засели в горах. Как и несколько дивизий, что перешли с русского фронта на итальянский. Всё. Финиш. Больше сил у двуединой монархии не было. Даже за порядком на улицах её столицы следили сводные дружины из военных инвалидов, безруких там или ещё каких, усиленных охочими из подростков и женщин, вооружённых по остаточному принципу. Иной раз и просто дубинками.

Поэтому Максим смело ринулся на Вену, сметая никчемные заслоны. Остановить крупную группу колёсной бронетехники все эти группы из десятка-двух стрелков не могли. Нечем. Подвижных соединений нет и сформировать их по эрзац-образцу тоже не представляется возможным. Совсем недавно, под Флоренцией, оказалась разгромлена сводная механизированная бригада, куда отправили все бронеавтомобили и доступные для мобилизации грузовики из Двуединой монархии.

Вена отдалась практически без боя… Вена… Вена…

Максим был мрачен и недоволен собой. Он вошёл в город, видя, как люди разбегаются перед его полком. Ужас охватывал прохожих. Никто не стрелял. Никто не сопротивлялся. Но все бежали от него и его людей. Словно он Атилла какой-то. Даже Император сбежал. Успел. И, в отличие от Виктора-Эммануэля, сделал это очень грамотно. Преследовать его, выдвигаясь в Венгрию, Меншиков не видел никакого смысла. Переправа через Дунай могла оказаться трагедией. Да и Будапешт в сложившейся обстановке выглядел куда более защищённым городом, чем Вена…

Здание Австро-Венгерского банка стояло в совершенно разгромленном виде. Небольшая охрана разбежалась при приближении русских. Золотого запаса не было никакого. Он и так-то был небольшой, не позволяя рассчитывать на большую добычу. Но так и его вывезли. По коридорам этого здания только бумажки валялись, вяло шевелимые ветерком из открытых окон.

Шёнбрунн – основная летняя резиденция Габсбургов в Вене – также стоял в запустении. Разве что слуги оставались на своих местах. Им было явно страшно. Но они оставались, хоть и не все. А вот из имущества ничего интересного не оставалось. Никаких документов или ценных вещей. Во всяком случае, таких, какие можно было бы прихватить с собой. Разве что шёлковые занавески на портянки распускать, хотя это так себе увлечение.

Пустой рейд.

Рим не был им разграблен в силу обстоятельств. А в Вене оказалось попросту нечего грабить. Вот так вот, чтобы с наскока. Так-то да, конечно, вывозить из города было много чего. Но на это требовались месяцы – если не годы – вдумчивой работы.

Прокрутив всё это в голове, Максим снова нахмурился. Отхлебнул прекрасный кофе из чашки и выглянул в окно. На площадь перед Шёнбрунном, заполненную бронеавтомобилями, грузовиками и людьми. Его людьми.

– И что дальше? – тихо произнёс женский голос по-немецки из-за спины.

Максим медленно обернулся и увидел перед собой молодую женщину в дорогом платье. Тонкое, довольно приятное лицо. Большие чуть миндалевидные глаза. Вьющиеся русые волосы, уложенные в практичную, но непростую прическу. В своей хрупкой ладошке она сжимала Parabellum.

– Добрый день. Кофе? Эклер? – произнёс Меншиков, свободно пройдя несколько шагов вперёд и усевшись на свой стул. – Слышал, что в Вене больше уважают вафли, но я предпочитаю хорошие эклеры.

– Вы… Вы… – начала говорить эта женщина, явно потерявшись от реакции Максима.

– Вы, я полагаю, сидели в этом шкафу с одеждой, – кивнул он на конструкцию у неё за спиной. – Дорогое платье в наши дни уже не показывает ничего. Учитывая то, что в Вашей руке пистолет, Вы могли его отнять у какой-нибудь менее удачливой особы. Но на служанку Вы не похожи. Слишком ухожены. И нет следов тяжёлого труда на ладонях. Нежная кожа рук выдаёт вас с головой. Может быть, представитесь?

– Эржи, – неуверенно произнесла она.

– Очень приятно. Эржи, в ногах правды нет. Садитесь к столу. Вы ведь в шкафу столько времени просидели. Так нельзя. Дайте ногам отдых. Да и по глазам вижу: давно не ели. Сколько так сидите-то?

Но она промолчала и не двинулась с места.

– Что с Вами, Эржи? Вы плохо себя чувствуете?

– Феанор… невероятно… – произнесла она и покачала головой. Кайзерин передала Габсбургам плоды своих изысканий и многие члены Августейшего дома были в курсе этой легенды. Вот Эржи и начиталась.

– Вы бредите? Вам плохо? – спросил Максим. Встал и спокойным шагом направился к ней.

– Нет! Не подходите! Нет!

– А то что?

– Я застрелю Вас!

– Стреляйте, – произнёс Меншиков и развёл руки в стороны, продолжая медленно приближаться.

Руки этой самой Эржи затряслись. И, когда наш герой упёрся грудью в ствол пистолета, она не выдержала. Она не смогла в него выстрелить и, нервно сглотнув, уронила оружие на пол.

– Вы убьёте меня?

– Зачем?

– Вы не узнали меня по имени? Я Эржи. Любимая внучка Франца-Иосифа. Дочь его сына. Всем известно, что Вы ненавидите Габсбургов. А я… кровь от крови…

– Почему Вы не уехали с ним?

– Меня забыли, – скривилась она. – Просто забыли. А потом было уже поздно. Я попыталась добраться до вокзала, но поезда никуда не шли. Вся Вена была охвачена паникой. Попыталась покинуть город на извозчике. Но мы вдали увидели вас… и спешно ретировались. Я не знала, куда мне идти. Я гостила во дворце. Подумала, что, узнав о бегстве деда, Вы за ним последуете. Вот тут и спряталась.

– Вас видели слуги?

– Нет. Войти сейчас тихо несложно. Слуг осталось очень мало, – она нервно сглотнула. – И что дальше?

Максим взглянул ей в глаза и понял, что у него катастрофически давно не было женщины. Так-то не очень давно. Но все эти потрясения вымотали и истощили его невероятно. Поэтому он взял её за плечи. Прижал к себе и, заглянув в глаза, поцеловал. Эржи не сопротивлялась, податливо уступая его желанию. Она была, видимо, слишком шокирована происходящим. А потом… было уже слишком поздно останавливаться. В конце концов, секс – неплохой способ снять напряжение… обоим…

Глава 2 1916 год, 29 июня, Штормград

Вену лейб-гвардии механизированный полк покинул через день. Отдохнувший и выспавшийся.

Вечер и ночь, проведенные с Эржи, остались их маленьким секретом. Ну как – их? Ещё слуги знали, да кое-кто из нижних чинов догадывался. Но не более. Татьяне Николаевне они вряд ли побегут об этом докладывать. А утром, ещё по заре, её осторожно вывели и помогли покинуть город. От греха подальше. Наш герой почему-то был уверен: после его ухода простой народ может броситься грабить оставленные особняки. И судьба миловидной молодой женщины явно аристократической наружности в таком случае может сложиться очень мрачно.

Зачем он ей помог? Сложный вопрос. Столкнувшись лицом к лицу с представительницей дома Габсбургов, он понял, что она, в общем-то, ни в чём не виновата. И убивать или как-то третировать её было глупо и странно. Франц-Иосиф – да, старый маразматик и мерзавец. Его окружение – безусловно те ещё мрази. Но эта женщина… она была явно другой. Во всяком случае, он себя тешил именно этой иллюзией.

Почему переспал? Вопрос, вообще не поддающийся объяснению. Тупое животное желание. Его умудрилась взвинтить и возбудить сама суть ситуации. Угроза смерти от рук достаточно красивой женщины. Определённая интимность обстановки. И… простое, как мычание, сексуальное желание. Его можно было бы сдержать. Но зачем? Тем более что дама была не против. Оставался только моральный аспект. Он ведь человек женатый. Но кто без греха? Тем более что ради Эржи он не собирался бросать свою супругу. Она хоть и милая дама, но Габсбург. А у тех с генами одна сплошная беда. Впрочем, у Романовых тоже не блеск. Близкородственные браки кого угодно до ручки доведут.

Возможно, это просто авантюристка, обманувшая его, не имея никакого отношения к Габсбургам. Но зачем она вообще в это ввязалась? И почему не выстрелила? Боялась, что не убежит после содеянного? Глупости. Полупустой дворец – прекрасное место, чтобы поиграть в прятки. А потом? Он ведь её не неволил. Даже предлагал ей уйти… сразу после первого поцелуя. Но она не ушла. Осталась. И не только осталась, но и проявляла немалую осведомлённость и активность в сексуальных утехах. Странно всё это выглядело… слишком странно и запутанно. Однако Максим не сильно ломал над этим вопросом голову. Он устал. Ему требовалось время, чтобы подумать и переварить события последних пары месяцев.

Он устал от всего. И от этой войны в частности. Глупо всё как-то выходило и непрофессионально. То тут, то там начинали голосить бесноватые идеалисты, призывая учинить какую-нибудь дичь. Те за то, эти – за это. А дремучее население заводилось. Дремучее насквозь – от верхов до самого донышка. Только на каждом ярусе одержимость и бредни свои были. И он устал от них. Просто устал. Видеть уже не мог и слышать. Смотреть на страх, глупость, жадность и мерзость людей, прикрывающихся красивыми лозунгами.

Его ждали новые бои. Но они ему надоели. Скучно. Что нового они несли? Да и ради чего всё это? Добраться бы до Штормграда и просто отдохнуть. Рыбку половить. В бане попариться… с девочками… массажистками. Хотя это, наверное, нет. Жена не допустит. Ну да и ладно. Мысли о жене заставили Максима улыбнуться. Их брак был одной сплошной авантюрой. Но он состоялся и, несмотря ни на что, складывался неплохо. В большинстве аристократических семей дела обстояли намного хуже. Поэтому, не желая более медлить и заниматься невразумительной ересью, он послал одному из австро-венгерских генералов на чешском фронте телеграмму о том, что он, Максим Иванович Меншиков, имеет честь атаковать его.

И сработало! Подействовало!

На этом участке фронта начались неразбериха и бардак. Узнав, что их с тыла скоро атакуют русские, австрийские и венгерские солдаты начали разбегаться. А смежники – разворачивать боевые порядки и укреплять фланговые позиции. Что сформировало тихий и относительно безопасный коридор для прохода его войск. Так что, обвешавшись российскими флагами, Максим прошёл линию фронта чуть ли не под музыку. А потом двинулся дальше – в Штормград. Благо из Чехии туда недалеко даже своим ходом – на колёсах.

За его спиной остался взбаламученный итало-австрийский фронт, где итальянцы продолжили наступление, а немцы и австро-венгры – общий отход. Прорыв в Вену и дальше в Чехию породил на этом участке чудовищный бардак, чем воспользовались итальянцы. Через коридор на чешской границе устремилась русская пехота, расширяя прорыв. Что в итоге привело к их встрече под Зальцбургом. Рассекая таким образом Центральные державы, лишая их единства и обеспечивая возможность прямого железнодорожного сообщения между основными союзниками по Антанте.

Сам Максим ещё в Вене послал в Рим телеграмму, прося отправить его в отпуск по состоянию здоровья. Дескать, командовать итальянскими войсками он больше не может. Формальность, но она была нужна. Пренебрегать Италией было неразумно. Он знал, что в Риме всё прекрасно понимали. И ставить их в безвыходную или неловкую ситуацию не хотел. Впрочем, за исключением этой малости, его мало заботило то, что осталось «за кормой его драккара». Он ехал домой. К Татьяне. В полном смятении и волнении. Так как не знал, чего от неё ждать. Как она на всё отреагирует. Столько ведь всего произошло…

И вот – Штормград.

Полк Максима входит в свой город пыльной, уставшей колонной. Машины прошли во время этого итальянского похода около четырёх тысяч километров. Что для техники тех лет – много. Очень много. Несмотря на своевременный ремонт и наличие запчастей – всё равно их состояние было тяжёлым. Всё-таки полевая походная мастерская и нормальные заводские условия – разные вещи. Требовался спокойный, вдумчивый ремонт. Много сварки. Переборка двигателей и коробок передач. Замена повреждённых элементов корпуса и броневой защиты. А кое-где и монтаж новых узлов и компонентов – взамен категорически изношенным.

Завод Stoewer, расположенный в Штормграде, заработал благодаря этому рейду прекрасную репутацию во всём мире. Мощные, тяжёлые и надёжные грузовики с прекрасной проходимостью. Пусть и созданные по эрзац-варианту по схеме «комиссионной винтовки»[1], но это и не важно. Главное – репутация. А значит, после войны будут заказы, что ценно и значимо. Если вообще это «после войны» наступит когда-нибудь…

Штормград встречал своего Великого князя овациями. Цветами. Радостью. Такая слава! Такой успех! Но ему было не до этого. Он стремился во дворец. К жене. Пытаясь прекратить уже свою нервозность от ожидания неизвестности.

Спешил. Но обрёл лишь печаль. Потому что Татьяна Николаевна хоть и вышла его встречать, но была предельно холодна и отстранённа. Словно вымученно выполняет положенный ритуал, а не рада возвращению любимого мужа. Вряд ли это из-за Эржи. Узнай она об измене – ярость бушевала бы дай боже, а из глаз сыпались молнии. Но что тогда? Неясно. Молчит ведь.

Дежурно обнялись и поцеловались. Отобедали, ведя совершенно заштатный разговор. Супруга нехотя задавала вопросы, Максим скупо и односложно отвечал. После чего, видя, что Татьяна морозится, отправился в свой кабинет, прихватив вина и фруктов. Где и засел за работу. Требовалось хотя бы пробежаться глазами по отчётам, что ему присылали. Их, конечно, супруга уже посмотрела и даже ответила от его имени. Но всё равно – нужно самому понять, что к чему. Всё-таки пусть и формальный, но глава государства. Маленького. Но в нём жили люди, которые ему доверились.

Вечерело.

Ему пришлось включить зелёную настольную лампу, чтобы не ломать глаза о мелкие буквы. Тишина. Вино кончилось. Принесли ещё. Вместе с сыром. А Максим мысленно отметил, что из-за нервозности стал слишком много и часто пить. Пусть не водку или иные крепкие напитки, но пить. Опасное дело. Нужно бы остановиться. Но вкус терпкого красного брюта подходил под ситуацию лучше всего. Ещё бы сигару… но он держался. Всё-таки обет, данный в соборе Святого Павла в Риме, – что-то да значит. Пусть и не перед богами, в которых Максим не верил, а перед собой.

Щёлкнул замок и едва слышно скрипнула дверь. Максим даже головы не поднял. Мимолётно отметил, что надо бы сказать персоналу о смазке. Не любил он скрипы. Несколько тихих шагов, лишённых даже намёка на шарканье. Таких знакомых и легко узнаваемых. Щелчок захлопываемой двери. И голос Татьяны:

– Не хочешь мне ничего рассказать?

– За столом ты дала понять, что тебя мало заботят мои рассказы. Что случилось? Почему ты меня так принимаешь?

– А ты не догадываешься?

– Ты так жаждешь каких-то оправданий с моей стороны? Так расскажи. Мне любопытно. Каких и за что?

– Оправданий?

– Да, оправданий. Как вот это всё понимать? Муж вернулся из похода. Перебинтованный. Раненый. С победой. А родная жена встречает его как врага. А теперь ещё и каких-то невнятных признаний в чём-то жаждет. Какая муха тебя укусила?

– Муха? – горько усмехнулась она. – А как это понимать? – спросила она и кинула на стол перед ним папку. Ту самую, что прислала ей Кайзерин.

– Что это?

– Почитай, – холодно поджав губы, произнесла она. После чего прошла в глубину кабинета и села в кресло. Так, чтобы не видеть Максима и смотреть в окно.

Меншиков развязал завязки на папке и вчитался. В полной тишине. Только часы-ходики тикали.

– И как это всё понимать? – наконец не выдержав в своём ожидании, спросила Татьяна Николаевна.

– Я ещё не дочитал.

– Какая разница?! Ты ведь и так всё это знаешь!

– Серьёзно?

– Это ведь правда?

– Это буквы, начертанные на бумаге.

– Очень смешно, – фыркнула Татьяна. А потом развернулась в кресле и, вперившись в Максима взглядом, спросила: – Почему ушли эльфы?

– Ты серьёзно?

– Да.

– Танюш, ты взрослая уже девочка. Ну какие эльфы? У старой кошёлки просто разыгралась фантазия. Ты ещё спроси, почему русалок в омуте не поймать сетью, а если напиться в синь, то иной раз они сами к тебе выныривают. Августейшая тётушка слишком много кушает кокаина и, вероятно, каких-то других расширяющих сознание веществ.

– Не смешно… совсем не смешно… – покачала головой Татьяна. – Я кое-что проверила. И… её фантазии подтвердились.

– Кое-что?

– Выборочно. То, до чего я могла дотянуться. И этих проверок оказалось достаточно, чтобы доверять её словам. Всё выглядит очень реалистично. Я перечитала всё, что нашла про эльфов. Старого. Вроде Старшей Эдды. Заказала научные изыскания и старые тексты из Англии и Франции. Они пока не пришли. Но… не думаю, что они ответят на мои вопросы. А я не понимаю, почему они ушли? Ведь они были сильны и могущественны. Странно.

– Милая, в правде августейшей тётушки слишком много игры слов. Как в той шутке про Тора и Иисуса. Не знаешь? Смотри. Иисус обещал избавить землю от плохих людей и от страданий. Тор обещал уничтожить всех ледяных великанов. И я что-то не вижу ледяных великанов. Не понимаешь?

– Нет. И не хочу. Почему ты мне всё не рассказал?

– Что рассказал? Что я должен был тебе рассказать? – нахмурился Максим. Рассказывать ей правду он не хотел. Видно было – не поймёт. А выдумывать легенду на ходу? Бред. Он и так уже заврался до последней крайности. Но другого выхода, по всей видимости, не оставалось.

– Что ты – не человек!

– Ты в себе, милая? Вот представь, встречаемся мы в коридоре госпиталя. Я подхожу к тебе и говорю: Татьяна Николаевна, Вы должны это знать – я эльф. Хотя нет. Лучше тролль. Да. Я – тролль. Это хотя бы смешно.

– Ты меня настолько не уважаешь? – спросила она, а её губы дрогнули и глаза намокли. – Зачем ты утрируешь? Всегда можно было найти способ. Или раз я человек, то и сказочкой обойдусь?

– Что ты несёшь?! Танюш – ты моя жена! И это – главное.

– Тогда расскажи!

– Что ты хочешь знать? – покачав головой, спросил Меншиков.

– Почему ушли эльфы?

– Откуда я знаю? Об этом известна только легенда… – после долгой паузы ответил Максим. – Просто легенда… – после чего встал. Взял гитару. Немного ею потренькал и начал играть «Балладу об Аскалхорне» от Валайбалалай. Чем не версия? – …И мы для защиты ко злу обратились, но сами при этом во зло превратились… – продолжал он петь, смотря прямо в глаза Татьяны. – …И все мы погибли тогда, но при этом вернули баланс между Тьмою и Светом. Зачем проклинать нас на нашей могиле? Мы кровью и смертью грехи искупили. Так вместе ж споём на кладбищенском дёрне о нашем прекрасном родном Аскалхорне… Аскалхорне…

– Это… это ужасно… – тихо произнесла Татьяна.

– Это просто легенда. Одна из многих.

– Да… да… А что было потом? Что с эльфами стало потом?

– А что бывает после смерти? Их тела истлели, а города пришли в запустение, развалившись под тяжестью лет. Годы… да, годы способны разрушить всё.

– Ты ведь говорил своим людям, что эльфы вольны по доброй воле возвращаться в мир живых.

– Это так, – неохотно кивнул Максим. – Говорил.

– И они живут среди нас? Почему же о них раньше ничего не было слышно?

– А кто тебе сказал, что они рвутся возрождаться в этом мире? Миров много. А этот… в нём нет магии, и он несёт им слишком много боли. Ради чего им рваться сюда? Чтобы возродиться людьми, из-за которых они были вынуждены пойти на страшное преступление? Я не уверен, что они жаждут этих встреч.

– Они? А ты?

– Я – человек, малыш.

– Ну да, конечно, – фыркнула Татьяна. – Чем же они теперь занимаются?

– Кто? Эльфы?

– Да.

– Разным.

– Это не ответ.

– А на мой взгляд, вполне ответ. Что ты хочешь услышать?

– Правду.

– Правда у каждого своя. Эльфы были одарены создателем. Но не справились с этим даром и несут сквозь вечность своё проклятье.

– Проклятье?

– Считай, что это ещё одна легенда. Они смогли вырваться из порочного круга и избавиться от влияния демонов. Но какой ценой?

– Какой?

– Хм, – фыркнул Максим. – Это только легенда.

– Спой!

– Нет… не все легенды облачены в стихи… – покачал головой Максим и начал тихо декламировать песню «Душа Дракона» группы Rage Titanium feat Max Lefler. Только чуть исказив, чтобы встроить в легенду. – К войне прикована душа. Моя судьба не решена. И только пламя может всё остановить. Но не согреет, не сожжёт. В душе моей дракон живёт. А за стенами только небо меня ждёт. Сдувает ветер пыль с груди. Рождается война внутри. И пожирает день за днём. Меня. Душа дракона рвётся ввысь. Себе кричу я вновь: «Держись!» Но пепел душит голос мой. Всегда. Я улетаю в небеса. Вместо доспехов – чешуя и меч свой я сменил на когти и огонь. Свой путь держу я в никуда. Межмирье – вот моя судьба, которую определила древняя война…

– Это какое-то безумие…

– За всё нужно платить. С того, кому много даётся, много и спрашивается. Что взять с блохи? Живёт-грызёт и испражняется. Много ли с такого существа спросить? Эльфам же было дано многое. И они не справились. Они слишком развратились в своём всевластии. Ослабли духом. Уступили лёгким решениям. Их души скисли и заплесневели. И только очищающий первозданный огонь в состоянии их от всего этого избавить. Но сколько веков нужно прокаливать души в этом пламени, чтобы избавить их от скверны? Этого никто не знает…

– Зря я этот разговор начала, – покачала головой Татьяна, с каким-то мистическим ужасом глядя на Максима. – Ты ведь, получается, убил много людей… хм… нет, не так… разумных. Так?

– Я бы не назвал всех, кого я убил, разумными, – криво усмехнулся наш герой, вспоминая религиозных фанатиков, с которыми сталкивался во время службы в ЧВК.

– И всё же. Ответь.

– Да. Я убил многих.

– Сколько?

– Танюш – хватит! – рявкнул Максим, вставая. – Чего ты добиваешься?!

– Я?! – воскликнула испугавшаяся Татьяна Николаевна, вжавшись в кресло. – Я… мне просто любопытно… что ты злишься? Я же твоя супруга…

– Прекрати этот балаган! Я остался здесь только ради тебя. Или ты принимаешь меня таким, какой я есть. Или я просто уйду и оставлю тебя саму разгребать те Авгиевы конюшни, что оставили после себя твои августейшие родственнички.

– Мои родственники?!

– Нет! Мои! Или, скажешь, смерть твоего отца не закономерный финал?! Для него всё было «слишком»! – Максим подошёл к ней и навис над креслом. – Посмотри на меня. Я – убийца. Карл Великий – тоже был убийца. Пётр Великий – убийца. Наполеон – убийца. Этот мир построен убийцами и принадлежит им. Тем, кто может. Тем, для кого это не «слишком». А он был жертвой. Мясом. Вкусной хрустящей августейшей овечкой, постной от скорбных мыслей. В нём не было огня. В нём не было жизни. Он не готов был драться за своё и своих. Он не готов был убивать всех, кто встанут у него на пути. И его отец был таким же. И дед. Николай Александрович умер. И это закономерно. Он должен был утащить с собой в могилу всех остальных. Не только твою мать, сестёр и брата, но и тебя… наших детей. И многих других. Или ты скажешь, что нет? Что я не прав?

– Не скажу… – тихо прошептала Татьяна Николаевна. А из её глаз побежали тоненькие струйки.

– Ну хватит! – раздражённо рявкнул Максим, которого стали бесить эти слёзы. – Приди в себя! Начиталась чуши и теперь бредишь! Подумай – зачем тебе дали эту папку. Кто и зачем? Какие цели преследовал?

– Сказать правду…

– Кому эта правда нужна? Тысячи лет люди прекрасно обходились ложью, а теперь правды захотелось! Ну что за вздор?! Цель этого послания – поссорить нас! Кому-то очень нужно, чтобы мы разругались. Не думаешь? Это же очевидно…

– Феанор…

– Максим, – с нажимом произнёс наш герой. – Меня зовут Максим.

– Хорошо, – нехотя кивнула Татьяна. – Я принимаю тебя таким, какой ты есть. Я… больше не буду расспрашивать тебя о прошлом. Ответь мне только на один вопрос. Это, – кивнула она на папку, – правда?

– Как я уже говорил – правда у всех своя. На твой вопрос невозможно ответить ни да, ни нет. Кроме того, я не дочитал всего, что там понаписали.

– Хорошо, – кивнула она после небольшой паузы. – Тогда другой вопрос. Один. Всего один вопрос. Прошу.

– Хорошенько подумай над ним, – произнёс Максим, немигающе смотря прямо в глаза супруге.

– В той папке написано, что они не смогли найти никаких следов твоего пребывания в мире живых до августа 1914 года. Всё выглядит так, словно ты появился сразу на поле боя, там, под Танненбергом. И до того тебя не было среди живых. Во всяком случае в обозримом прошлом. Это так?

– В мире живых?

– В нашем мире, – поправилась Татьяна, вспомнив оговорки мужа о том, что миров много и этот далеко не единственный.

– Да. Это так, – после долгой… очень долгой паузы произнёс Максим. Это ведь была правда. Он родился не до 1914‐го, а сильно позже. Больше чем на полвека позже.

Татьяна Николаевна вздрогнула так, будто её ударили током. Побледнела как полотно. Но сдержалась. Максим осторожно взял её за плечи. Поднял из кресла и нежно прижал к себе. А потом шепнул:

– Вижу, что хочешь ещё спросить. Но не нужно. Поверь… не нужно. Каждый ответ будет плодить новые вопросы. Ты утонешь. Ты просто не сможешь со всем этим справиться. Лучше постараться это всё забыть и жить дальше так, как мы жили. В конце концов – я люблю тебя. У нас дети. И было бы неплохо постараться обеспечить им счастливое будущее.

– Я постараюсь… – тихо шепнула Татьяна и уткнулась носом Максиму в плечо.

Но супругу не отпустило. Ну так, чуть-чуть… Поэтому она ещё долго не так, так эдак пыталась его расспрашивать и выпытывать. Даже когда они оказались обнажёнными в постели и Максим начал нежно и осторожно массировать её тело. В какой-то момент она нарушила привычный характер их сексуальных игр и постаралась взять всё в свои руки. Наш герой уступил, заинтригованный этим поступком. Но с удивлением заметил, что она, пользуясь случаем, просто изучает его тело. Выискивает какие-то необычности.

– Да человек я, человек! – со смехом воскликнул Меншиков.

– Серьёзно?

– Если бы я не был человеком, то как бы ты от меня родила? – спросил он, вновь роняя её на спину и беря инициативу в свои руки…

Глава 3 1916 год, 4 июля, Штормград

– Недолго музыка играла, недолго пел наш балаган… – с усмешкой произнёс Максим, выслушав донесение секретаря.

– Может быть, их просто вывезти за город и расстрелять в овраге? – холодно спросила Татьяна Николаевна. – Сунулись. Мерзавцы. И не испугались. Как им наглости хватило?

– Думаю, что среди них нет никого, кто принимает решение, – возразил Максим Иванович. – Там только те, кого они готовы потерять. Так что эта демонстративная казнь ничего не решит. Просто станет актом объявления войны.

– Войны? – удивилась Татьяна.

– Формально Великое княжество Вендское не является частью Российской Империи. Или ты забыла? Мы с тобой управляем совершенно независимым государством. Связь шла через мою вассальную клятву твоему отцу. Он умер – клятва потеряла смысл. Во всяком случае, до вступления на престол его наследника: он может предложить мне восстановить вассальные отношения с Российской Империей. Таким образом, эти люди – официальные представители сопредельного государства. Юридически. Посольство. И их казнь – повод для категорического обострения отношений. В былые годы и меньшего было достаточно для войны. А война с Россией – последнее, что нам сейчас нужно.

– Плохо… очень плохо… – покачала головой супруга. – Может, примешь их в подданство?

– Думаешь, они согласятся?

– Проклятье! Ну что за невезение…

– Судьба полна превратностей и курьёзов, – пожал плечами Максим. А потом, обратившись к секретарю, произнёс: – Проси.

– Вы примете их здесь?

– Почему нет? Короны у меня нет, как и тронного зала. Так что обойдутся и рабочим кабинетом. Их там ведь немного.

– Восемь человек.

– Вот и славно. Только перед тем, как пригласишь, попроси слуг вынести из моего кабинета вот эти три кресла и вот те стулья. Пускай стоят.

– Слушаюсь, – кивнул секретарь и засуетился, передавая распоряжения. Максим же продолжил тихо обсуждать с супругой её решения в области финансовой политики. Она в его отсутствие успела развернуться.

Минут через пятнадцать, как слуги управились и вынесли лишнюю мебель, зашла делегация Временного правительства во главе с Гучковым. Лихой парень. Бонапартист до мозга костей. Максим с ним и раньше пересекался, пытаясь сколотить партию, направленную на возрождение Империи, а не её разрушение. Однако теперь он оказался в делегации фактических врагов. Они встретились взглядом. И бинго! Гучков немного смутился и потупился. Он знал. Прекрасно знал, что натворили его новые соратники. И стеснялся этого. Однако не отказался от весьма рискованной, в общем-то, роли – отправиться во главе делегации Временного правительства в пасть к самому Меншикову.

Поговорили.

Пусто и глупо.

Делегация выразила своё соболезнование трагической гибелью Августейшей фамилии. И поинтересовалась здоровьем Татьяны Николаевны.

– Она жива, что уже неплохо, – холодно произнёс Максим.

– Я Вас не понимаю? – нахмурился и чуть побледнел Гучков.

– Как идёт расследование убийства?

– Семеро из преступников убиты при задержании. Ещё четверо скрылись в неизвестном направлении. Их ищет полиция.

– Это исполнители. А что с теми, кто заказал это убийство? Удалось их вычислить?

– Заказчики? – чуть охрипшим голосом поинтересовался Гучков и оглянулся на своих спутников.

– Заказчики. Вы ведь, я надеюсь, понимаете, что такое убийство без высокого покровительства и больших денег провернуть не удалось бы. Это большая и очень непростая спецоперация. Чай не кофр с нитроглицерином кинуть на улице. Как обстоят дела с их поиском? Полиции и жандармерии удалось выйти на их след?

– Максим Иванович, – вкрадчиво произнёс Гучков. – Мне ничего не известно о том, чтобы в этом деле фигурировали заказчики. Полиция ни о чём таком нас не извещала.

– Александр Иванович, Вы видите суслика?

– Суслика? – переспросил он и огляделся. – Нет. Я не вижу никакого суслика.

– И я не вижу. А он есть. Вы умный и опытный человек. И должны понимать: уличные психопаты так не действуют. Я изучил публичные сведения о произошедшем покушении и могу точно сказать: те клоуны, которых постреляла полиция, – простые исполнители. Тупые попки, не способные ни продумать, ни организовать такое непростое дело. Теми, кто заказал эти убийства, были задействованы связи при дворце, в жандармерии и полицейском управлении. Безусловно, кто-то потворствовал из высших чинов министерства Двора. Возможно, кто-то из приближённых лиц. Совершить то, что совершили эти балбесы, невозможно без высокого покровительства и обширной помощи деньгами да связями.

– Я… я не знаю, что сказать, – развёл руками Гучков.

Ещё немного поговорили. Но всё пусто и бессмысленно. Делегация Временного правительства пыталась выторговать сотрудничество – или хотя бы нейтралитет – Меншикова. Однако тот каждый их заход сводил к поиску виновных в убийстве Николая II и его семьи. С какой бы стороны ни подходили они к вопросу. Поэтому делегация взяла паузу и удалилась в отель, снятый ими на свои собственные деньги. Не солоно хлебавши, кроме Гучкова: он получил анонимную записку о приватной встрече в одном из ресторанов на восточной окраине Штормграда. Её как раз неплохо уже восстановили, да и от боёв она пострадала меньше всего…

Александр Иванович вошёл в это питейное заведение и огляделся.

– Добрый день, – поздоровался с ним распорядитель. – Вас ждут. Следуйте за мной.

Он сдал шляпу и трость сотруднику ресторана и пошёл следом за распорядителем. За небольшой декоративной перегородкой находился столик с видом на сцену и на вход. Однако вследствие того, что перегородка решётчатая в мелкую клетку, от входа разглядеть, кто там сидит, не представлялось возможным. Более того, не вполне понятно было – сидит ли вообще кто. А дверь, подёрнутая занавеской, позволяла покидать этот столик без лишней огласки.

– Удивили Вы меня, Александр Иванович, – произнёс Максим, аккуратно отрезая кусочек мяса. – Неприятно удивили. Впрочем, присаживайтесь.

– Мне казалось, что Вы хотите, чтобы я стоял.

– Вы – нет. Они – да.

Чуть помедлив, Гучков присел к столу, и официант споро поставил тарелку и стал раскладывать приборы. Заказывать было ничего не нужно: за него всё уже сделали, и ужин подали без лишних слов.

– Я, знаете, люблю, когда мясо с кровью. Если не по душе, только скажите.

– С кровью? – задумчиво переспросил Гучков, внимательно наблюдая за Максимом. – Зачем Вы пригласили меня на беседу? Почему не стали говорить открыто?

– Почему? – хмыкнул Меншиков и уставился на певицу, что пела со сцены. – Обратите внимание: певица Натали.

Гучков повернулся на аплодисменты и окинул взором невысокую женщину с несколько плотной, но прямо-таки точёной фигуркой и с хорошо уложенными длинными тёмными волосами.

– Всё равно года проходят чередою и становится короче жизни путь, – затянула она песню из кинофильма «Ликвидация». И неплохо так затянула… – Не пора ли мне с измученной душою на минуточку прилечь и отдохнуть? Всё, что было, всё, что ныло, всё давным-давно уплыло, истомились лаской губы и натешилась душа. Всё, что пело, всё, что млело, всё давным-давно истлело, только ты, моя гитара, прежним звоном хороша…

– Неплохо, – согласился Гучков, больше присматриваясь к прелестям певицы, чем прислушиваясь к её голосу. – И всё же, Максим Иванович, я Вас не понимаю. Зачем всё это?

– Зачем? Хочу обновить репертуар. Я здесь обкатываю новые песни и смотрю за реакцией людей.

– Я не об этом, – покачал головой Гучков и начал отрезать кусочек мяса.

– Скажите начистоту, Александр Иванович, Вы верите в Керенского?

– Верю? Странный вопрос.

– Зачем Вы с ним? Просто из-за того, что он предложил вам должность?

– Да, – долго и слишком тщательно прожевав мясо, ответил Гучков. – Император погиб. Ситуация вышла из-под контроля. Александр Фёдорович контролирует ситуацию, и он единственная сила, которая может сохранить целостность Империи.

– Формально – он государственный преступник. Вас это не смущает?

– Вы имеете в виду законное право престолонаследия?

– Да. Он не имел права присваивать себе власть и созывать Земский собор. Это всё незаконно.

– Вы знакомы с Дмитрием Павловичем? Это ещё большая амёба, чем Николай. Да, незаконно. Но он взял власть и держит её крепко.

– То есть Вы догадываетесь относительно заказчика?

– Да Бог мой! Об этом не догадывается только слепой и глухой. Во всяком случае в Петрограде. Но за Керенским власть. За ним армия.

– Вся ли?

– Юго-Западный фронт уж точно. С Ренненкампфом тоже идут переговоры. Ещё немного, и он сможет объединить рассыпающееся полотно Империи.

– Вы, я вижу, оптимист. Безудержный оптимист.

– Вы так не думаете?

– Я думаю, что в человеке всё должно быть прекрасно: погоны, кокарда, исподнее. Иначе это не человек, а млекопитающее, – хохотнув, произнёс наш герой и отхлебнул брюта.

– Что?

– Друг мой, Александр Фёдорович не обладает никакой реальной властью. Он мыльный пузырь. Кто за ним стоит? Часть крупных промышленников и купцов, часть военной аристократии и радикально настроенные маргиналы, анархисты там или эсеры. Его группа поддержки – противоестественна и возможна только в моменте. Потому что их интересы взаимно исключают друг друга. Но если купцы да промышленники ещё смогут как-то поладить с офицерами, то с маргиналами им точно не по пути. Очень скоро все эти эсеры и анархисты, вкупе с прочей шушерой бесноватой, начнут кристаллизироваться вокруг тех, кто пообещает им разрушить мир до основанья и уже завтра на его обломках построить Светлое будущее. Керенский уже мечется, пытаясь собрать воедино расползающееся лоскутное одеяло своих временных союзников. Я бы даже сказал – попутчиков.

– Но останется армия, – чуть нахмурившись, возразил Гучков.

– Часть армии. Не забывайте – заказчик слишком очевиден, поэтому войска, что были верны Императору, воспринимают Александра Фёдоровича крайне негативно. Ренненкампф не пойдёт на союз с ним. А значит – и Северный фронт. Юго-западный фронт также неоднороден. Там как Ноев ковчег: всякой твари по паре. По сути – просто неоднородная мешанина из разнообразных оппозиционно настроенных офицеров и генералов. Оппозиционно настроенных против Николая. Его смерть была большой ошибкой. Нужно было его как-то свергать и держать на даче как пугало. Но наши заговорщики поступили так, как смогли в силу своих куцых умственных способностей.

– Вы слишком мрачно настроены, – покачал головой Гучков.

– Отнюдь не мрачно, отнюдь. Просто реалистично. Помяните моё слово: через месяц-другой красные и анархисты попытаются устроить переворот. И за Александра Фёдоровича никто не заступится. В нём обманутся и разочаруются. Он всем чужой. Кому-то был, кому-то стал, кому-то только станет.

– Красные с анархистами?

– А разве не они оказались главной действующей силой этого бунта? Промышленники и купцы давали деньги. Армия не вмешивалась, будучи вне политики. Что стало важной поддержкой и надёжным тылом для заговорщиков… и они всё сделали сами. Те люди, что сейчас всплыли во Временном правительстве, – просто пена. Что Вы так на меня смотрите? Или Вы бегали и взрывали чиновников? Вы годами промывали мозги рабочим и крестьянам идеалистичными бреднями? Вы, наконец, полезли взрывать Царя? Нет. И все эти люди, что годами работали на переворот, не удовлетворены. Они хотят большего. Их интересы, их мечты и чаяния проигнорированы. А значит – что? Думаете, они просто так разойдутся по домам? Смешно. Наивно и смешно. Хуже того: Керенский не может дать им того, что они желают. Просто потому, что тогда против него повернутся армия и промышленники с купцами. Сейчас он в позиции обычного лавочника, который торгуется за лоток с несуществующими пирожками.

– Пока он успешно торгуется.

– Ключевое слово – «пока». И я, друг мой, делать ставку на политический труп не хочу. Николай, положив руку на сердце, был полным ничтожеством. Но за ним была власть. У него были преданные ему войска и чиновники. Народ, который видел в нём что-то, выдуманное самим же народом, но это что-то было светлым. Ведь далеко не все оказались в восторге от гибели Царя. А убийство его дочерей так и вообще посчитали редкой низостью. Взрывая юных дев, славы да доблести не стяжают. За Керенским нет ничего, кроме шаткого табурета, на котором он пытается устоять, и сомнительной славы. Ставить на него – плохая затея.

– Хорошо, допустим, – произнёс Гучков, прожевав очередной кусочек мяса. – Но на кого тогда ставить?

Максим глянул Александру Ивановичу в глаза, мягко улыбнулся и перевёл взгляд на сцену, где Натали продолжала петь, радуя публику песнями из будущего. Очередная композиция закончилась. Зрители захлопали. Натали стала кланяться, благосклонно принимая эти овации. Потом сошла со сцены и отправилась подкрепиться, приняв приглашение одного из столиков. Оркестр же продолжал играть что-то совершенно незнакомое Гучкову. Меншиков продолжал задумчиво смотреть на пустую сцену. В этом был какой-то особый символизм.

– Максим Иванович, – не выдержал этой затянувшейся паузы Гучков. – Так на кого, по-Вашему, ставить?

– Певица ушла, и сцена опустела. Да. Полагаете, что гардеробщик сможет её заменить?

– Это слишком общие слова. Вы предлагаете ждать?

– Мда… – покачал головой Максим. – Вы знаете, Александр Иванович, иногда я завидую рабам. Они всё знают заранее. У них твёрдые убеждения. Когда вставать. Куда идти. На кого ставить. В жизни нет ничего предопределённого. Разве что глупость, страх, низость, слабость. Этого добра так много, что можно определённо быть уверенным в том, что оно тебя окружает.

– Я Вас не понимаю, – хмуро произнёс Гучков.

– Как ясно солнце всходит снова, – нараспев начал проговаривать Меншиков фрагмент из песни «Князь» Пламенева, – так же извечна наша Русь. Князь, умирая, молвил слово: «Вернусь. Я вернусь…» И много лет с тех пор минуло. Кровь на Руси мешает грязь. Ждут воплощения Святого Духа. Кто ж князь? Кто же князь? Падали замертво их тела! Есть слово «Родина»! И честь одна! «Я умер, но я вернусь!»… – Меншиков выдержал большую паузу, а потом с вызовом спросил: – Антропология с тех пор одна: «Осталась и правит мразь! Ну где ты, Великий князь?!»

– Что это? Снова стихи… – покачал Александр Иванович головой. – Вы иногда просто невыносимы. – Николай II мёртв. Вы служите призракам.

– Ошибаетесь, Александр Иванович. Ошибаетесь, дружище. Я служу только себе.

– Себе? – неподдельно удивился Гучков. – Но это – безумие!

– «Самоубийца!» – слышу за спиной. Но знаете, на том, на этом свете ли, я не вступаю в безнадёжный бой. Там выход был, вы просто не заметили, – продекламировал Максим четверостишье песни Альвара «Безнадёжный бой». – Стратег? Ну да, возможно, я такой. Один клинок на сотню небожителей. Я не вступаю в безнадёжный бой. Я собираюсь выйти победителем.

– И как понимать? – напрягся Гучков, в чьей голове этот разговор стал складываться в очень неожиданную для него мозаику. А на лице его выступила лёгкая испарина, собравшаяся в капельки пота.

– Понимайте, как знаете, – улыбнулся Максим как можно более беззаботным образом. – Главное, не болтайте попусту и будьте осторожны. Керенский – политический труп. Петроград его усилиями довольно скоро окунётся в кровавую трясину. Прольётся кровь. Вероятно, много крови. И армия не придёт ему на помощь. Он сам её испугается. Будьте осторожны и помните: Империя жива до тех пор, пока жив хотя бы один её солдат.

– Это всё иллюзии… – покачал головой Гучков… – просто иллюзии… Ваше положение ещё призрачнее, чем позиции Керенского.

– Александр Иванович, Вы бы знали, сколько людей сами себе выдумывают иллюзий и живут, почитая их за реальность, – усмехнулся Меншиков. Встал. Кивнул на прощание и, пожелав приятного вечера, удалился через дверь за занавеской. Предавать огласке ужин с Гучковым было лишним. А тот ещё долго сидел в этом ресторане и думал над словами нашего героя, пытаясь понять, что ему самому делать. От осознания того, что он сейчас услышал и понял, его бросало то в жар, то в холод. Максим ведь ничего не сказал прямо. Но намёки… они были горячи и остры… ох как остры…

Глава 4 1916 год, 5 июля, Петроград

Практически параллельно с событиями в Штормграде в Петрограде руководство Временного правительства встречалось с министром иностранных дел Германии. Тот прибыл в Россию на шведском корабле по приглашению Керенского и был до крайности заинтригован. Официальная цель переговоров – перемирие. Но как-то так получилось, что представителей Австро-Венгрии и Османской Империи туда не пригласили. Как и французов с англичанами.

– Война до победного конца! – скандировал Керенский с трибуны. Но на деле не видел в продолжении этой войны смысла. Во всяком случае, в такой конфигурации.

Так уж получилось, что в этом варианте истории Северный фронт под руководством Ренненкампфа овеял себя неувядаемой славой. Именно здесь прошли самые успешные военные кампании и операции. Именно он смог занять обширные германские территории и захватить несколько крупных и хорошо укреплённых крепостей. В то время как Юго-Западный фронт, на чьё руководство опирался Керенский, выступил неудачно. Одна с трудом взятая крепость и очень скромные захваты территорий у австро-венгров, полученные очень дорогой ценой. Слишком дорогой ценой. Юго-Западный фронт обладал куда большей численностью и ресурсами, чем Северный, однако он умылся кровью совершенно кошмарно. Тупые лобовые атаки в начале войны дали о себе знать…

Конечно, кто-то начал говорить, что австрийцы – сильные солдаты. Но столкновение бойцов Северного фронта с этими самыми молодцами в районе Чехии и Словакии показали: ничего подобного. Заметно хуже немцев. Да и у французов было аналогичное мнение.

Поэтому Керенский был вынужден искать варианты удовлетворения своих союзников с одной стороны и ослабления практически неподконтрольного Северного фронта – с другой. В оригинальной истории такой необходимости не было из-за того, что оба фронта находились на стороне заговорщиков, да и какой-то особой славы они не стяжали. Им не в чем было конкурировать. А в этом варианте реальности условия изменились. Поэтому Керенский стремился заключить с Германией перемирие под каким-нибудь благовидным предлогом. Но только с Германией…

Берлин в таком развитии ситуации был заинтересован чрезвычайно и намного больше, чем глава Временного правительства. Ведь перемирие позволяло снять с восточной границы войска и бросить их против французов. То есть не только остановить их наступление, но и, возможно, даже отбросить назад. Все прекрасно понимали: «лягушатники» рвутся из последних сил. Обломи их – и всё, поплывут окончательно… Оставалось только обговорить цену, которую Берлин заплатит за возможность заключения Белого мира.

– Вы уверены, что Максим Иванович всё не испортит? – осторожно спросил посол, внимательно, может быть, даже слишком внимательно наблюдая за мимикой и жестикуляцией собеседника.

– Максим Иванович? – переспросил Керенский, старательно делая вид, что не понял, о ком речь.

– Меншиков, Максим Иванович Меншиков, – едва заметно улыбнувшись, уточнил посол. Игра в небрежение была слишком груба и топорна. Он отлично заметил, как Керенский едва заметно вздрогнул, как от оплеухи, услышав имя и отчество этого человека.

– Ах… этот полковник… – продолжая топорно играть в небрежение, протянул Керенский. – Как же он может нам навредить? Без приказа он никогда не атакует. Да и сил у него явно недостаточно.

– Вашего приказа? – уточнил посол, задав удивительно неудобный вопрос.

– Он полковник Российской Императорской армии и обязан подчиняться своему главнокомандующему. Не такой он человек, чтобы открыто нарушать приказы.

– И Вы можете гарантировать его невмешательство?

– Безусловно, – уверенно и энергично кивнул Керенский. На взгляд посла, это был слишком уж энергичный кивок, вызывающий больше подозрений. Этакий фиглярский кивок. – Будьте уверены, этот полковник вас не побеспокоит.

– А Великое княжество?

– Император Николай II мёртв. Вассальные отношения больше не связывают Великое княжество Вендское с Россией. И мы не намерены их заменять чем-то другим. России не нужна эта территория. Более того, если Германия подтвердит наши интересы в землях Австро-Венгрии и Черноморских проливах, то мы, в свою очередь, подтвердим ваши интересы в Великом княжестве Вендском. Как вы с ним станете поступать – не наше дело.

– Татьяна Николаевна может обратиться за помощью в Лондон.

– Может, – кивнул Керенский. – Но Лондон истощён войной. И если против сохранения княжества выступят и Россия, и Германия, они не рискнут перечить.

– Возможно… – задумчиво произнёс посол.

– Будьте уверены, всё так и будет! – убеждённо и порывисто произнёс Керенский.

– С Максимом Ивановичем никогда нельзя быть уверенным в чём-то. Он умеет удивлять.

– Что Вы заладили: Максим Иванович да Максим Иванович? Какое он вообще имеет значение? Повторяю: этот полковник не представляет угрозы.

– Юридически, – очень осторожно и вкрадчиво продолжил посол, – он – лейб-гвардии полковник Российской Императорской армии. Император – мёртв. Нового нет. Главнокомандующий, назначенный покойным Императором, отправлен на покой. Вами, – подчеркнул посол, намекая на незаконный захват власти, проведенный Временным правительством, и его крайне шаткое положение. Но тонко. Не явно. – А новый назначен Вами. Однако Вы – не Император и приказывать ему не можете. Как и главнокомандующий, назначенный Вами. Он Вам присяги не приносил, а старая на Вас не распространяется, так как повторюсь: Вы не Император.

– Что?! – взвился Керенский, которому фактически наступили на больную мозоль.

– Так-то да, Вы правы, – подчеркнул посол, примирительно подняв руки. – Но чисто юридически есть некоторые нюансы, порождающие простор для вариантов. Кроме того, он не только лейб-гвардии полковник Российской Императорской армии, но и полный генерал Римской Империи. Имеет высшие награды Святого престола. И правитель де-юре независимого государства, до сих пор держащий в плену Кайзера Германии. Что, как Вы понимаете, налагает определённые сложности и неудобства.

– Вы слишком высокого мнения о нём, – процедил изрядно раздражённый Керенский. – Да, он талантливый офицер и полевой командир. Но не более.

– Что же, воля Ваша, – развёл руками посол с мягкой, вежливой улыбкой. – Если Вы уверены, что сможете разрешить эту проблему, то кто я такой, чтобы возражать?

– Мне кажется, я чего-то не знаю, – после долгой паузы произнёс Керенский. – Чего-то очень важного. И Вы пытаетесь мне на это намекнуть? Ведь так?

– Так, – мягко улыбнувшись, произнёс посол и подвинул ему одну из трёх папок, принесённых им на переговоры. Красную. – Не стоит верить всему, что здесь написано. Я немало удивился полёту фантазии сотрудников нашего Генерального штаба и разведке. Но это очень интересное чтиво.

– Вы собрали о нём целую папку? – удивился Керенский, слегка уязвленный германским интересом к «какому-то там полковнику». – Он не столь важная птица, чтобы так переживать о нём.

– Александр Фёдорович, – перестав улыбаться, произнёс посол, – я понимаю Ваше недоумение. Но, сами понимаете, у нас были определённые резоны опасаться человека, который складывает курганы из отрезанных голов своих врагов. В наши дни это несколько… экстравагантно, что ли…

– Так это правда?! – подавшись вперёд, спросил Керенский. – Я думал, что германские и австрийские газеты врут и приукрашивают, пытаясь выставить этого полковника чудовищем.

– Фотокарточка в папке. Жутковатое зрелище. В центре кургана была воткнута жердь, на которую насадили голову коменданта лагеря военнопленных под Зальцбургом. Тот использовал военнопленных в качестве живого щита, надеясь на то, что Меншиков не решится атаковать. Он хотел избежать кровопролития. Избежать боя. Избежать лишних смертей. Но «этот полковник» и его солдаты перебили всех людей, что пришли на поле боя. Там творилось что-то жуткое. Отрезанные головы, собранные в курган, – это то, что на слуху. Тела некоторых солдат Австро-Венгрии буквально растерзаны, словно их рвали дикие звери. Вы уверены, что человеком, учинившим такое, можно пренебрегать?

Посол ушёл готовиться к официальному мероприятию по подписанию перемирия. Требовалось согласовать все нюансы с Берлином и получить подтверждение своих полномочий. А Керенский Александр Фёдорович развязал завязки папки. Откинул плотную картонную обложку. И погрузился в чтение, от которого очень быстро ошалел. Ведь перед ним находилась дополненная и расширенная версия «папки», что передавалась от имени Кайзерин её родственнице – Татьяне Николаевне. Проработанность в этот раз была выше, и появились многие интересные подробности итальянской кампании Меншикова, включая допросные листы командира его штурмовиков. А ещё туда были включены аналитические записки о роли нашего героя в снятии Сухомлинова и фатальном крахе команды Великого князя Николая Николаевича Младшего. Очень интересные, надо сказать, записки…

Глава 5 1916 год, 28 июля, Штормград

Ознакомившись с содержимым переданной ему папки и проверив выборочно сведения, Керенский не на шутку испугался. И начал действовать, стремясь как можно скорее ослабить и вывести нашего героя из игры. Практически любой ценой.

После славной итальянской кампании он не мог открыто выступить и уж тем более приказать арестовать Максима под надуманным обвинением. Если судить по материалам папки, обычные покушения также не работали. Он раз за разом выходил из самоубийственных предприятий если и не без потерь или ранений, то, безусловно, с выгодой для себя. А значит – что? Правильно. Нужно действовать проверенным веками методом. Не можешь наказать? Награждай. Но так, чтобы награды обернулись проблемами.

Прежде всего Керенский попытался вырвать Меншикова из его среды обитания и лишить командования полком. Но как это сделать так, чтобы он не посмел отказываться? Правильно. Повысить.

Формально полковник для лейб-гвардии полка – звание заниженное. Обычно командирами таких частей выступают генерал-майоры. В отдельных, особых случаях – полковники и генерал-лейтенанты. Поэтому рейд Максима разделили на три части – Берлинскую, Римскую и Венскую. Каждую обозвали отдельным рейдом и наградили повышением по званию. Что привело полковника в положение полного генерала. Командир такого ранга командовать полком, пусть даже и лейб-гвардии, не может. Это абсурд. Поэтому в связи с повышением Меншиков должен был в течение двух недель сдать командование и явиться в Петроград – в резерв чинов Ставки. Вакантных ведь должностей генеральского уровня не имелось…

Кроме обозначенных целей, Керенский стремился ещё и вызвать ненависть к Меншикову в генеральской среде. Чтобы они разозлились на выскочку, прыгнувшую через их головы в своих грязных сапогах.

Прорыв фронта при Штормграде был отмечен орденом Святого Георгия 2‐й степени. Захват Кайзера Германии – первым признаком[2] к только что выданному Георгию. Битва при Зальцбурге и освобождение лагеря военнопленных отметили третьим признаком к Анне 2‐й степени. Неаполитанскую операцию, сопряженную с захватом короля Италии – третьим признаком к Георгию 2‐й степени. Привлечение Италии – то есть новообразованной Римской Империи – на сторону Антанты – третьим признаком к Владимиру 3‐й степени. Битва при Флоренции добавила к Анне 2‐й степени последний, четвёртый признак. Битва при Вероне – добавила четвёртый признак к Георгию 2‐й степени, закрывая его. Иллирийская операция – украсила Станислава 2‐й степени третьим признаком. Захват Вены – дал четвёртый признак Владимиру 3‐й степени. Прорыв фронта в районе южной Чехии, с созданием условий для Австрийской наступательной операции, приведшей к соединению русских и итальянских сил, – завершал Станислава 2‐й степени четвёртым признаком.

Богато? Очень.

Меншикова осыпали наградами с головы до ног. Что, по мнению Керенского, также должно было добавить генералитету раздражения на этого выскочку.

Оставался определённый шанс отказа. Александр Фёдорович предполагал, что наш герой прекрасно поймёт задуманное и может соскочить. Например, через прошение об отставке по состоянию здоровья. Полк при этом останется там, где стоит, – в Штормграде. Как и Меншиков. Чтобы этого не произошло, во всех крупных газетах Российской Империи вышли совершенно роскошные статьи, повествующие о героических приключениях Максима Ивановича. Не только в 1916 году, но и ранее. Прямо с августа 1914‐го. Его подавали Суворовым наших дней. Человеком, который фактически выиграл войну с «германцем».

Этот шаг поставил нашего героя в тупик. Задумка была нехитрой. Однако как ей противостоять? Как выкрутиться и не попасть впросак? Если бы это произошло сразу после переворота – не вопрос. Кто он такой, чтобы подчиняться этому разбойнику? Но прошло время, и глава Временного правительства нашёл кое-какие очень интересные ходы. Например, с присягой. В оригинальной истории как было? Войска всех фронтов поддерживали заговорщиков, что позволило привести их к присяге Временному правительству практически сразу. В этом варианте истории так не получилось сделать хотя бы потому, что Северный фронт был очень прохладно настроен по отношению ко всему этому цирку с Земским собором. С какой стати его вообще нужно собирать, если есть законный наследник? И раздражение зрело день ото дня. Да и Юго-Западный фронт оказался не таким монолитным, как думали заговорщики. Если генералитет ещё выступал более-менее единым блоком, то офицеры ниже шли кто в лес, кто по дрова.

Так или иначе Керенскому пришлось «переобуваться в прыжке». Изначально Земский собор собирался для определения судьбы державы. Очень пространно, но с жирным намёком на возможный переход к республике. Теперь же, чтобы избежать открытого вооружённого выступления войск, пришлось говорить о неоднозначности в вопросе законного престолонаследия. Дескать, не вполне ясно, как трактовать казавшиеся ранее простыми прописные истины.

Как трактовалось престолонаследие раньше? Сначала должны править сыновья действующего монарха. Если они умрут, не оставив наследников мужского пола, то наследование престола переходило брату действующего монарха и его сыновьям и внукам. По пресечении этой ветви – к следующему брату. Когда братья монарха кончились, как и мужчины в их родах, то престолонаследие переходит к ближайшему дяде по мужской линии, и всё повторяется вновь. Когда же все мужчины в Августейшей фамилии пресеклись, престолонаследие переходит к особам женского пола в том же порядке. Просто, ясно и однозначно. А главное – никакой путаницы. Всегда ясно, кто будет наследовать. Однако в акте об Учреждении Императорской фамилии 1797 года оказалось написано всё не так однозначно – во всяком случае, при внимательном прочтении. И Земскому собору надлежало разобраться.

Присяга же… её не потребовалось давать Временному правительству: оно стало выступать как некий общественный институт аварийного управления. Никто не стал отменять Империю и старую символику-атрибутику. Керенский объявил, что присяга давалась войсками Императору как правителю России, а не как конкретному частному лицу. То есть повторно давать её не обязательно. Она остаётся в силе и после смерти конкретного монарха. Натяжка? Натяжка[3]. Но в целом она позволила стравить пар в стремительно закипающих войсках. Особенно на слишком близко расположенном Северном фронте.

Эти обстоятельства усугубили ситуацию с Максимом. Керенский с огромными допущениями мог награждать и повышать. И опереться на недовольство войск или широких масс в своём нежелании Меншиков не мог.

Что делать? Подчиниться? Значит – потерять верных ему людей, реальную власть и, вероятно, жизнь. Так как убить в сложившихся условиях его смогут очень быстро и просто. И совсем не обязательно – люди Керенского. Какая-нибудь банда анархистов или социалистов, коих на волне государственного переворота стало вылупляться как грибов после летнего дождика. Они-то уж точно не были удовлетворены всеми этими «переобуваниями» эсера Керенского. А значит, охотно постараются избавить Империю от её лучшего командира, явно находящегося с ними в непримиримой борьбе.

Отказаться? Значит, не подчиниться формально руководству страны. А идти на открытый бунт со всеми вытекающими последствиями Максиму было невыгодно. Во всяком случае, не сейчас и не в сложившихся обстоятельствах.

Можно, конечно, ещё подать в отставку, сославшись на здоровье, но тогда Керенский мог назначить командиром полка кого угодно. И перевести его куда угодно. Да и выглядело бы это в глазах окружающих мелко и трусливо. Чай, не дураки люди, всё прекрасно бы поняли. А репутация в сложившихся условиях стоила очень дорого. Слишком дорого, чтобы ею вот так разбрасываться.

Положение спас Ренненкампф…

– Пришли мне пособолезновать, Павел Карлович? – грустно улыбнулся Меншиков вместо приветствия.

– Отчего же, господин генерал? Напротив, пришёл поздравить.

– Это не очень удачная шутка, – покачал головой Максим.

– А это и не шутка.

– Вы разве не понимаете?

– Понимаю.

– Тогда я Вас не понимаю…

– Максим Иванович, – с лукавой улыбкой произнёс Ренненкампф. – Я, как командующий Северным фронтом, изучив опыт ваших рейдов в этом и прошлом году, принял решение о создании Ударного механизированного корпуса. Разворачивать его мыслю от Вашего полка, переводами наиболее боеспособных рот и батальонов ото всех частей и соединений фронта. Нужды же корпуса в автомобилях думаю закрыть переводом в него закупленных для фронта грузовиках. По моим подсчётам – их должно хватить. Чай с осени прошлого года при Вашем содействии покупаем. В том числе и «Витязи». Вас же, Максим Иванович, как полного генерала, находящегося в резерве чинов Ставки, прошу занять должность командира этого корпуса. Уверен, Ставка возражать не станет. Не посмеет.

– Оу… – только и смог выдавить из себя наш герой.

– Теперь понимаете?

– Павел Карлович, какой из меня командир корпуса? – горько усмехнулся Меншиков. – Смех один. И цирк да посмешище. Опыта-то нет.

– С Веронской оборонительной операцией и Иллирийским наступлением Вы вполне справились.

– Это не одно и то же.

– То есть Вы отказываетесь принять командование? – повёл бровью Ренненкампф, ехидно улыбнувшись.

– Нет, но… – после долгой паузы произнёс Максим.

– Что – «но»?

– Лейб-гвардии ударный механизированный корпус.

– Лейб-гвардии? Вы уверены? Корпуса никто так не называет. Кроме того, такой статус может присвоить только Император лично.

– А почему нет? Корпус личной Императорской гвардии. Механизированной. Если Керенский вправе распоряжаться вещами, на которые у него нет прав, – почему бы командованию Северного фронта не выступить с инициативой развёртывания лейб-гвардии механизированного полка в корпус? В этом случае можно будет трактовать вопрос не как присвоение статуса лейб-гвардии новому соединению, а как его наследование.

– Скользко.

– В наши дни каждый вздох скользкий, ибо воздух пропах изменой. Кроме того, это позволит вернуть Керенскому ответ в должной степени болезненный. И он не посмеет ему открыто противодействовать. Или, думаете, решится?

– Нет, – покачал головой Павел Карлович с озорной улыбкой. – Не посмеет…

Так и поступили.

Получили официальные документы из Петрограда. Выждали две недели. Провели торжественную, с помпой, сдачу полка одному из его штаб-офицеров. Дополнив всё это небольшой гулянкой. И на третий день после сдачи полка Ренненкампф собрал журналистов, чтобы объявить о создании лейб-гвардии ударного механизированного корпуса во главе с прославленным генералом Меншиковым. Он ведь всё равно в резерве чинов Ставки. Поэтому он, Павел Карлович, сделал ему предложение занять вакантную должность, в полной мере соответствующую его званию, личным качествам и способностям.

Это был фурор!

Керенский ведь всё время до сдачи дел вёл газетную кампанию, старательно рассказывая, какой Меншиков молодец и как он поможет России на новых генеральских постах. Да и вообще – негоже такому молодцу сидеть со столь скудными возможностями. Ему размах нужен, чтобы показать удаль молодецкую. Ну и так далее и тому подобное. Чуть ли не в дёсны его целовал фигурально. Взасос. А тут такой удар. С разбегу. По яйцам.

Нет, конечно, Главнокомандующий мог отменить приказ Ренненкампфа. Но просто не посмел. Да и никто бы не посмел, даже несмотря на определённые – весьма значимые – натяжки. Даже гвардия, чей личный состав в немалой степени сменился, восприняла эту новость терпимо. Были удивлены. Кое-кто ворчал. Но не более.

– Твою мать! – только и выдавил из себя Керенский, прочитав эту новость в газете. Рухнул в кресло и безвольно выронил газету из рук. Это было неожиданно. Это было больно. И это было страшно. Вспомнился посол Германии и его предостережения. Такие непонятные, такие потешные… тогда, не сейчас.

Немного посидев вот так, бесцельно смотря в окно, Керенский встал и направился к сейфу. Открыл его. Извлёк три красные папки с документами. И начал их изучать. Он не поверил немцам. Мало ли какие цели они преследовали, передавая столь одиозные сведения ему. Он начал их проверять. Какие мог. Из-за чего сначала папок стало две, а потом три. И чем больше фактов из германского досье подтверждалось, тем страшней ему становилось. В какой-то момент отпустило. Ведь Меншиков согласился сдать командование полком и явиться в Петроград, в резерв Ставки. Но сейчас Александра Фёдоровича вновь накрыло с ещё большей силой.

Часа четыре он ворошил эти бумажки, вчитываясь в почерки разных людей и машинописный текст. А потом, уже поздним вечером, ближе к полуночи, взял чистый лист бумаги и написал письмо Великому князю Вендскому, где поздравлял с назначением, высказывал свои самые наилучшие пожелания и напоминал, что, несмотря на дела военные, Меншикову всё равно надлежит прибыть в Петроград, пусть и на время.

«…Столица ждёт вас, Максим Иванович. Люди ждут. Они хотят увидеть своего героя. Да и награды вручить надобно. Не в посылке же столь ценные ордена посылать?»

Написал. Отправил с фельдъегерем. Написал записку секретарю, чтобы тот оповестил журналистов о прибытии в скором времени генерала Меншикова в столицу. А сам начал готовиться ко встрече. Максимально тёплой и нежной.

Глава 6 1916 год, 3 августа, Петроград

Максим с отчаянным рвением ухватился за идею Ренненкампфа – и очень скоро дополнил её весьма разумным предложением. Ведь он не хотел оказаться в положении, аналогичном тому, в каком оказалась сводная механизированная бригада Центральных держав. Нет, конечно, можно действовать и так. Но времени на формирование и утряску новых полков и дивизий корпуса просто не было. Вообще. Ситуация развивалась слишком быстро, и новое соединение могло потребоваться в самом скором времени. Поэтому он предложил укомплектовать задуманное Ренненкампфом соединение из уже существующих полков, зарекомендовавших себя самым лучшим образом. Желательно гвардейских, но там как карта ляжет. И уже их насыщать автотранспортом и новым вооружением.

Павел Карлович эту идею поддержал. И уже через день корпус был готов. Во всяком случае, на бумаге. Теперь всем войскам надлежало собраться в одном месте дислокации, получить необходимое вооружение и снаряжение и начать притираться друг к другу в ходе слаживания. Возможно, и через какие манёвры или учения совместные, что вряд ли. Но вдруг получится? Само собой – всё это должно было происходить на территории Великого княжества Вендского под фактическим контролем Меншикова и вдали от ловких щупальцев его неприятелей.

Дел было много. Поэтому Максим бегал с первых часов нового проекта так, что жопа в мыле. И нисколько не рвался в Петроград даже в качестве гостя. Тут дела. Тут верные или хотя бы лояльные люди. Тут жизнь и перспектива. А там? Петроград и при жизни Николая II был не самым спокойным местечком. Сейчас же, после его смерти, там стало совсем печально. Распустил блаженный суверен всех вокруг. Распустил. Правил повозкой, отпустив вожжи и перебравшись на пассажирское сиденье. Вот и приехали чёрт знает куда. Чего стоили одни только банды уголовников и экстремистов, заполонивших столицу и не отличавшихся порой между собой совершенно. Как там было в кинофильме «Свадьба в Малиновке»?

– Я хотел спросил у тебя, пан-атаман Грициан…

– Таврический.

– Ага. Врический. Есть ли у тебя, как говорится, какая ни на есть программа?

– Ну а как же можно без программы? Ну что я вам, бандюга с большой дороги? Я же атаман идейный! И все мои ребята, как один…

– Стоят за свободную личность.

– Значит, будут грабить.

В общем, Максим Иванович разницы между ними не видел. Что эти с тебя сапоги пытаются снять, что те. А честные они люди, стремящиеся к светлому будущему, или обычные проходимцы – разницы, в сущности, никакой. Так-то оно, конечно, понятно, что Меншиков и сам своё состояние заработал грабежами. Но он-то грабил на войне и врагов. А тут свои и в родимом доме. В общем – мерзкие ребята. Недолюбливал их Максим. Недолюбливал. И встреч не искал.

Хуже того, было совершенно очевидно, что в сложившейся ситуации у Керенского остаётся только один ход для его нейтрализации – убийство. И как он будет действовать, тоже несложно догадаться. Официально арестовать и расстрелять не посмеет. Даже по подложному обвинению. Значит, будет работать через этих общественных аскарид. Так что в столицу если и можно Меншикову ехать, то только с толпой до зубов вооружённых мужчин. Но, увы, Максима приглашали без корпуса. И даже без полка. А лично. И максимум, что он мог прихватить, – это несколько человек сопровождения. Так что всё вырисовывалось слишком очевидно…

Ну вот какой для него смысл ехать в город, кишащий общественными паразитами, в который его приглашал «любимый» враг? Правильно, никакого, если без войск. Ведь, как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят… если только у тебя нет должного количества солдат для наведения «конституционного порядка». А вот их-то как раз брать было и нельзя. Ведь это станет открытым выступлением против Керенского. Чего пока что допускать не имело смысла. Игра-то шла по правилам. Умные люди, конечно, всё прекрасно понимали, но основная масса обывателей – нет. В их глазах тот, кто ошибётся и первым нарушит правила игры, станет главным злодеем и мерзавцем, потеряв общественное уважение и поддержку толпы. Кроме того, кое-какие промахи Александра Фёдоровича были Максиму даже на руку. Выступи он против него, так что – отказываться от звания генерала и командира корпуса? Очень плохая идея. Очень. Так что пришлось ехать.

Проиграв первый раунд, Керенский пытался отыграться во втором. Сменив оружие, тактику и поле боя…

Петроград был обычным для лета. Смесь жара, идущего от камней, со свежим морским воздухом. Удивительный контраст, грозящий опасными сквозняками и топлением от пота и духоты.

Вокзал. Оркестр. Ревущая радостно толпа. Цветы. Ничего неожиданного. Всё предсказуемо. Кроме автомобилей. Их не было. Меншикову и его людям подали извозчиков. Шутка? Или злой умысел? Сложно понять. Во всяком случае, с таким транспортом он словно стреноженный. На нём быстро не разгонишься. Да и пулю он держит так себе. Особенно волосатый двигатель, время от времени «стравливающий лишнее давление» прямо в лицо пассажирам.

С вокзала поехали они прямиком в Зимний дворец. Да-да. Именно туда. После гибели Императорской семьи он пустовал… несколько часов. Поэтому Временное правительство «без всякого зазрения совести» заняло его для своих нужд и «во славу будущей демократии». Поначалу ведь всё шло по плану заговорщиков. И никто не знал, что Северный фронт откажется приносить им присягу. А потом, когда пришлось переобуваться в прыжке, отступать из Зимнего дворца уже было поздно и как-то неправильно…

Награждение прошло пресно, скучно и тошно.

Глава Временного правительства зачитал приказ о награждении. Лично. Пожал руку Меншикову. Вручил приказ. И всё. Награды нашему герою надлежало заказать самостоятельно, за свой счёт: чай, не бедствует и чин генеральский по правилам 1915 года не давал права на государственное изготовление наград. Вопрос же Максима о награждении личного состава полка был отклонён как несвоевременный. Мерзко. Очень мерзко.

Банкета не устраивали по экономическим соображениям. Война же. Поэтому вместо него дали приём, где присутствовали только сторонники Керенского. Даже его бойцов сопровождения не пустили. Из-за чего Максим чувствовал себя категорически неуютно. Да, играла какая-то музыка. Да, все вокруг говорили ему льстивые слова. Но аромат фальши был такой, что казалось: он попросту задохнётся. Страх и ненависть, обращённые к нему, чувствовались кожей так, словно они были чем-то материальным, осязаемым и до тошноты приторным.

Наконец Керенский не выдержал и пригласил Максима для приватного разговора в кабинет. По странному стечению обстоятельств, им оказалось то самое помещение, где Меншиков первый раз беседовал с Николаем II и его супругой по поводу беременности Татьяны Николаевны. Что всплыло в голове у молодого генерала очень ярко и сразу, навеяв разные воспоминания, вызвав немало раздражающие ассоциации. Дескать, Керенский в курсе и на что-то намекает.

– Присаживайтесь, – нейтрально произнёс Александр Фёдорович, указывая на стул рядом со столом. Словно посетителю. Максим же демонстративно не подчинился и сел на роскошный, но небольшой диванчик. Тот самый, где тогда сидели монарх с супругой. Керенский едва заметно вспыхнул, но сдержал себя в руках. – Утомительный приём. Не так ли?

– Вам не нравятся эти люди? – шутливо поинтересовался Максим.

– Отчего же? Нет. Хорошие люди. С ними очень приятно работать.

– Да? Странно. Мне показалось, что Вы на некоторых из них смотрите с отвращением. Или слово «хорошие» у Вас значит что-то большее, чем принято?

– Не важно, – нахмурился Керенский, недовольный и уязвленный словами собеседника. Он не думал, что его отвращение к ряду коллег, с которыми он вынужден работать, так очевидно окружающим.

– А что важно?

– Что? Хм. Максим Иванович, мне нужен Ваш совет. Недавно мне попалась фраза на одном древнем языке, и я хотел бы найти её перевод. Очень уж любопытно. Знающие люди сказали, что Вы в курсе.

– Эти люди были хорошими?

– Безусловно, – ответил Керенский, нервно дёрнув подбородком.

– Насколько мне известно, Александр Фёдорович, я не лингвист и вряд ли Вам помогу.

– Аш назг дурбатулюк… – начал говорить Керенский, озвучив формулу кольца Всевластья. – Вы, насколько я знаю, однажды употребили эту фразу, сказав, что это древнее проклятье. Что оно значит?

– Полагаю, Вас не устроит версия: «Я всё придумал по пьяни?» – с довольно мерзкой ухмылкой поинтересовался Меншиков, которому этот разговор совсем не нравился.

– Не устроит, – холодно и с явно проскакивающим раздражением ответил Керенский. Прошёл к шкафу. Открыл его. Достал бутылку виски и стакан. Один. Себе. Кое-как выдернул пробку и чуть трясущимися руками, постукивая по бортику стакана, налил «живительной влаги». С четверть ёмкости. А потом одним махом влил в себя.

– Занюхивать будете? – со всё тем же полным отвращения выражением на лице спросил Максим, отмечая отсутствие в кабинете закусок. Керенский дёрнулся, как от оплеухи, и слегка осоловевшими глазами уставился на нашего героя.

– Как эта фраза переводится?

– Как Вам угодно. Хотите так, а хотите – этак.

– Не юродствуйте! Вы же знаете смысл этих слов! Почему Вы не хотите их перевести? Они несут какую-то угрозу? Или как это понимать? – взвился Керенский.

– У древних высказываний много вариантов перевода. Далеко не всё из того, что имел в виду автор фразы, могут услышать и понять окружающие. И тем более – далёкие потомки. Такие фразы как ребус, головоломка. Их истинный смысл открывается лишь тогда, когда становится уже слишком поздно.

– И всё же я прошу Вас удовлетворить моё любопытство.

Максим как можно более приторно улыбнулся и произнёс:

– Одно кольцо – чтобы всех отыскать, воедино созвать и единой волей сковать.

– И что это значит? – как-то опешил Керенский. – Это совсем не похоже на проклятье.

– Не похоже. Но этот перевод краткий и лишён многих смыслов. Древний язык полон образов и сложных смыслов, которым не подобрать аналогов в русском языке. А если долго и подробно описывать, то нормальный перевод требует пояснения в виде лекции. И её не уложить меньше, чем в пару часов, что, как Вы понимаете, даст понимание очень смутное и приблизительное. Там один контекст произнесения достоин многих дней повествования. А без него смысл фразы просто не понять, даже если я Вам переведу каждое слово и дам исчерпывающую картину смыслов, несомых им как вообще, так и в текущей ситуации.

– Допустим… допустим, – покачав головой, произнёс Керенский. – Но к чему Вы произнесли это проклятье?

– Просто так, – пожав плечами, произнёс Меншиков. – Вспомнилось отчего-то. Это просто старая легенда. Я вообще не понимаю, чем правителя России – пусть и временного – заинтересовала эта мелочь.

– Что это за легенда? – с нажимом произнёс Александр Фёдорович.

– Обычная. Таких сотни, если не тысячи. В стародавние времена один… хм… человек захотел власти. Ради чего разрушил мир и единство в целой стране. Стравил брата с братом, подло убив их отца. И, пользуясь этим раздором, добился своего.

– На что Вы намекаете? – напрягся глава Временного правительства.

– Я просто кратко пересказываю вам легенду, – нагло скалясь в лицо Керенскому, ответил Максим. – Вы же сами просили.

– И чем всё закончилось? – недовольно пробурчал его собеседник.

– Он победил. Почти. Но в самый последний момент всё пошло не так. Вступая в это противостояние, он просто не знал, что у него нет ни единого шанса. Но разве это что меняло и кого-то оправдывало?

– Максим Иванович! – воскликнул Керенский, вскинувшись, прекрасно понимая, что его собеседник намекает ему на него самого. Во всяком случае, эксцентричность Керенского не позволяла смотреть на вопрос отвлечённо.

– А что Вам не нравится, Александр Фёдорович? Вы хотели получить ответы, а получили новые загадки. С прошлым всегда так. Поясню. В любой игре всегда есть хищник – и всегда есть жертва. Вся хитрость – вовремя осознать, что ты стал вторым, и сделаться первым. Тот деятель прошлого в какой-то момент слишком уверился в своём превосходстве. Потерял чувство реальности. И закончилось всё это очень печально. Для него. Он, конечно, смог сбежать, но потерял всех своих союзников, воинов, земли и даже тело…

– Как можно сбежать, лишившись тела?! – перебил Максима Керенский. – Впрочем, не важно… Древние легенды слишком поросли мхом. Не стоило их ворошить. Я Вас больше не задерживаю. Я благодарен Вам, что Вы утолили моё любопытство.

– Надеюсь, и Вы утолите моё.

– Максим Иванович, я ужасно устал, – демонстративно глянув на часы, стоявшие в комнате, произнёс Александр Фёдорович. – Давайте продолжим разговор позже, завтра, – нервно буркнул глава Временного правительства и, видя, что Меншиков не собирается вставать и уходить, вышел сам. Просто вылетел из кабинета.

Немного помедлив, Максим встал и медленно, никуда не спеша, покинул эту комнату. Керенского нигде не было видно. Он исчез. Как сквозь землю провалился. Поэтому наш герой поехал к себе на Елагин остров. Зря, что ли, ему там старый дворец ещё Николай II подарил?

Ему было очевидно из их разговора, что Керенский принимал решение: как лучше поступить. Он колебался. Он надеялся на то, что с Меншиковым, возможно, удастся договориться. Но не смог этого сделать. Поэтому решился на ожидаемый поступок. На покушение. И совершенно очевидно, что оно должно случиться в самое ближайшее время, иначе бы Керенский не обещал продолжить разговор завтра. Поэтому наш герой проложил до Елагина острова наиболее неожиданный маршрут, заехав туда с Выборгской стороны. На всякий случай. Вдруг засада? Это вряд ли что-то поменяло бы, но даже в такой малости напакостить своему супостату было приятно.

Глава 7 1916 год, 4—5 августа, Петроград

Раннее утро.

– Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город… – тихо произнёс Меншиков и отхлебнул ещё вина. Ночь приближалась к концу, а Керенский ещё не сделал своего хода. Странно.

Желание покурить стало нестерпимым. Но попадаться на нарушении обета очень не хотелось. Поэтому, прихватив пачку папирос, спички и ещё одну непочатую бутылку красного брюта, Меншиков отправился в лесопарк, что раскинулся на острове. Дикий и неухоженный. Но тем лучше. Меньше глаз.

Одеваться не требовалось, так как Максим сидел в мундире после приёма. Только пуговицы расстегнул. Переодеваться было лень. Поэтому он накинул дождевик с большим, глубоким капюшоном. Погасил свет. И тихонько вышел. Так, чтобы не попасться на глаза слугам, – направившись через чёрный ход. Проскользнув мимо возможных взглядов, он вышел на свежий воздух. Такой желанный. Такой благостный. Балтийское море порадовало его приятным морским бризом, что для человека подшофе всегда в радость.

Но только Максим удалился в гущу леса, как во дворце прогремел взрыв. А потом начался пожар. Удивительно сильный. Слишком сильный для того, чтобы быть естественным. Там явно что-то крайне горючее и, вероятно, жидкое полыхнуло. Керосин, или бензин, или что-то подобное. Всё выглядело так, будто заговорщики ждали, когда Меншиков погасит свет и уснёт. Опасались что-то делать при нём бодрствующем. Он слишком часто выходил живым из, казалось бы, безнадёжных ситуаций. Так что рисковать они не решились.

Наш же герой аккуратно подошёл к опушке леса и стал наблюдать за суетой. Вот забегали люди, выжившие при взрыве. Вот приехала пожарная команда. Хотя зачем она тут при таком пожаре в одиноко стоящем здании? Потушить огонь они явно не в состоянии. Но не суть. Главное – приехала. А потом ещё одна. И ещё. Следом прибыла полиция, жандармы, журналисты. Часа не прошло, как вокруг дома была уже целая толпа людей – как состоящих на службе, так и зевак и любопытствующих.

Понимая, что скоро тут от людей станет не протолкнуться, Максим натянул пониже капюшон и тихонько покинул остров. Благо люди шныряли туда-сюда по мосту и творилась удивительная неразбериха. В том числе и в дождевиках, так как полчаса назад закончился дождик. Почему Максим так поступил? Вышел бы к людям, и вся недолга. Облом для Керенского выходил всё одно – крайне неудобный. Но ему почему-то захотелось подождать и посмотреть, как из этой ситуации станет выкручиваться его оппонент. Ну и природная любовь к глупой шутке взяла верх.

Наш герой спокойно прогулялся до небольшой конспиративной квартиры. Крохотной. На чердаке. Где и засел в ожидании. Максим её в своё время купил для оперативных нужд, потому что отсюда открывался прекрасный вид на подъезд к Елагину острову со стороны Каменного острова. И пока он не перебрался в Штормград – держал в этой точке наблюдателя круглосуточно. Теперь же это просто осталось резервом. Очень своевременным.

Тихо и спокойно дошёл пешком, держась тени. Зашёл в парадную. Поднялся по лестнице. Достал ключ из тайного места. Вошёл. Прикрыл за собой дверь. И выдохнул.

Здесь был небольшой джентльменский набор, необходимый для выполнения работы. Запас продовольствия в виде непортящихся продуктов. Вода. Поганое ведро. Мощный морской бинокль и подзорная труба. Небольшой запас денег. Пара пистолетов. Запас патронов. Большая аптечка. Запасная одежда. И прочее.

Свой брют Меншиков допил ещё в парке, пока наблюдал за пожаром в доме. Поэтому испытал немалое сожаление, что не прихватил ещё. Скучно время коротать на воде и сухом пайке. Впрочем, выпил он к тому времени уже немало. Так что, чуть поворчав, завалился спать. Вырубился. Слишком перенервничал.

Проснулся уже днём. Умылся. Открыл маленькое окошко под самой крышей, что вечно находилось в тени. Принюхался. С Елагина острова несло гарью. Звонили колокола. Слишком много. Видимо, его посчитали убитым. Это было неплохо. Очень неплохо. Прекрасное начало для интересной комбинации.

К обеду начал накрапывать дождик, постепенно усиливаясь и разгоняя людей с улицы. Питер даже после его переименования в Петроград не стал солнечным Сочи, регулярно радуя своих жителей пасмурной погодой. И этот день не стал исключением.

Подождав, пока все окончательно уберутся с улиц, Максим вышел погулять. Тут и ведро поганое нужно было вынести, и определиться с происходящим. Новости требовались как воздух. Ну и вина ещё купить не помешало бы. Без него было скучно сидеть.

Надвинув капюшон дождевика пониже, он вышел из домика и побрёл по мокрым улочкам. Подошёл к жмущимся под навес крыши мальчишкам, что торговали свежими газетами вразнос. Взял у них всё, чем они торговали, и пошёл обратно, не став закупать алкоголя. Дождь несколько освежил его мысли. Он не хотел брать ни водки, ни настоек, ни пива, ни бормотухи. А хорошее вино продавалось только в приличных заведениях, куда его в текущем виде никто не пустил бы. Без раскрытия инкогнито. Да и газеты требовалось прочесть с трезвым умом и ясным рассудком. Насколько это вообще было возможно.

Вернувшись к себе на чердак, он затопил небольшую печку-буржуйку. Очень уж продрог и промок. Благо до звона просушенные дрова тут имелись. И начал читать.

Как Максим и предполагал – его признали погибшим в результате теракта. Керенский выступил с пламенной речью, сказав, что смерть Меншикова – великая утрата для России. И так далее, и тому подобное. Не менее красочно выступали и другие сообщники главы Временного правительства. Ожидаемо. Настолько, что Максим лишь желваками поиграл от злости. Но самым интересным оказалось другое. Гражданская панихида с Меншиковым должна состояться в храме Спаса на Крови, известном также как собор Воскресения Христова на Крови. Гроб будет закрыт из-за сильно обгоревшего и изуродованного тела.

– Очень интересно… очень… – тихо проговорил Максим, откладывая газету и многозначительно улыбаясь.

Дождаться темноты оказалось очень непросто. Нервно. Максима сильно распирало от переполнявших его эмоций и жажды действий. Но он справился. Усидел.

Вышел, правда, ещё в сумерках. Ему было нужно понять: не скопилась ли перед храмом толпа. Поэтому к Екатерининскому каналу он шёл с особым волнением.

Оцепление, как и ожидалось, было развёрнуто. Поэтому пришлось искать варианты максимально анонимного проникновения на объект. Заглянув в ближайшую питейную, Максим купил водки и направился к Русскому музею Императора Александра III. К нему не прошёл, но нашёл дворницкую перед оцеплением. Зашёл туда и без лишнего стеснения предложил местному обитателю выпить с ним за упокой души славного человека.

Да не на словах, а поставив перед ним на стол штоф водки. Целый штоф! Дворник, будучи и без того навеселе, охотно принял предложенное угощение и, накатив стоя, не чокаясь, стакан, опал, как озимые, прямо на пол.

Этого Максиму и требовалось. Прикрыв входную дверь на задвижку, он пошёл искать варианты. Это было не точно, но он предполагал наличие ещё одной двери, ведущей в Михайловский сад. Чай, дворник не только улицу мёл, но и помогал за парком присматривать. Грабли да вилы с тачками у него и хранились. Поэтому, проверив, что дверь нормально открывается и можно свободно выйти, Максим уселся и начал ждать, пока окончательно стемнеет.

Один раз дворника пришлось даже успокоить поленом, когда тот попытался встать. Осторожно. Чтобы не убить. И переложить на спину, чтобы по пробуждении он подумал о неудачном падении. В остальном же всё прошло тихо и спокойно.

Но вот наконец наступила ночь. Максим аккуратно вышел из укрытия и осмотрелся. Тучи и в целом пасмурная погода давали неплохую темноту, совсем не типичную для лета. Михайловский сад словно вымер. Лишь вдали были видны и слышны люди, подсвеченные огнями. Это продолжали собираться желающие проститься с ним.

Медленно и осторожно, стараясь держаться в самых густых тенях, Максим подошёл к храму. У дверей был всего один сторож. Да и тот – пьяный. Дальние кордоны надёжно перекрывали подходы к храму и позволяли избежать ненужных эксцессов. Поэтому этот «постовой» здесь был больше для порядка. Старый солдат. По выправке даже в подвыпившем состоянии это хорошо заметно. Явно из тех времён, когда ещё считали порочным кланяться пулям. Вон, едва на ногах стоит, а спина такая, словно лом проглотил.

Тихо подойдя к сторожу с подветренной стороны, Максим откинул капюшон и осторожно похлопал его по плечу. Тот охнул, просыпаясь. Протёр глаза. И, нервно икнув, потерял сознание, осев безвольным кулём на землю. Его психика оказалась совершенно не готова встретиться с мертвецом вот так – лицом к лицу.

Двери в храм были не заперты. Поэтому, открыв их, Меншиков прошёл внутрь.

Здесь было пусто, душно и смердело жжёным мясом. Им и возле храма пахло заметно, но тут – совсем невыносимо. Словно несколько мангалов поставили рядом, «зарядили» шашлыком и бросили на произвол судьбы. Горело много свечей. Воскуривался ладан. Тлели огоньки лампадок. Но это всё не сильно помогало, лишь выжигая кислород и добавляя удушливости.

Недолго думая, Меншиков прошёл к стоящему на постаменте богатому гробу из полированного дерева и откинул крышку. Там лежал сильно обгорелый труп его роста. Примерно. Сказать точнее не представлялось возможным. Причём, что занятно, без одежды. Каким нашли, таким и швырнули в гроб, не сильно по этому поводу переживая. Даже в мундир не одели. Да и зачем? Всё равно гражданская панихида будет при закрытой крышке.

Сняв с себя дождевик и постелив рядом с гробом, Максим бесхитростно вытряхнул жильца «на улицу». И завернув в дождевик, взвалил на плечо. Ему тут явно было не место.

Сторож всё так же лежал без сознания. Поэтому, пройдя всего пару десятков шагов до Екатерининского канала, наш герой аккуратно столкнул труп в воду. Предварительно завязав дождевик получше и подгрузив пятёркой камней из мостовой, не очень прочно в ней державшихся. Так, чтобы труп не всплывал по возможности. Нехорошо. Дыра может в глаза броситься. Но всплывший труп был намного худшим бедствием, ведущим к массе ненужных подозрений. И да, пузо он этому бедолаге обгорелому также вспорол, чтобы при разложении не раздувался пузырём от распиравших его газов.

Вернулся. Отряхнулся. Вернул на место гроб, напрочь лишённый внутренней отделки. Затушил все свечи, ладанки и лампадки, кроме той большой свечи, что горела рядом с гробом. Оставил открытой нараспашку входную дверь. Открыл таким же манером алтарные ворота. И, забравшись в гроб, накрылся тяжёлой крышкой. С трудом. А чтобы не задохнуться, пробил местным инвентарём, что лежал в ящиках для служек, небольшое отверстие под декоративным украшением на крышке гроба. Вроде не видно снаружи, так как над ним венок, а воздух свежий хоть немного да поступал. Что уже неплохо.

Загрузка...