Генералиссимус князь Суворов

20. Суворов и его дочь. 1784-1795.

Расставшись с женой в 1784, Суворов поместил 9-летнюю дочь в Петербурге, в надежные руки Софьи Ивановны де Лафон, начальницы Смольного монастыря. Началась его переписка с любимой Наташей, но первые письма не сохранились. Потом он был в Петербурге, и лишь в конце 1786 разлучился с ней на долгий срок. К 1787 относится начало дошедшей до нас переписки Суворова с Суворочкой, переписки, так хорошо очерчивающей отца и сделавшей дочь известностью.

Суворов постоянно делился с дочерью известиями о победах, беседовал с ней и о других предметах, подделываясь, даже слишком, к уровню ребяческого понимания Наташи. В своих недлинных письмах он любил рассыпать нравоучительные сентенции и разного рода наставления. О жене, Наташиной матери, не упоминал никогда. После кинбурнской победы, оправившись от ран, он пишет: "Будь благочестива, благонравна, почитай свою матушку, Софью Ивановну, или она тебе выдерет уши да посадит за сухарик с водицей...... У нас драки были сильнее, нежели вы деретесь за волосы; а как вправду потанцовали, - в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили; насилу часов через восемь отпустили с театра в камеру... Как же весело на Черном море, на лимане: везде поют лебеди, утки, кулики, по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерляди, осетры - пропасть!" В следующем письме читаем: "Милая моя Суворочка, письмо твое получил, ты меня так утешила, что я по обычаю моему от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу... Куда бы я, матушка, посмотрел теперь тебя в белом платье! Как-то ты растешь? Как увидимся, не забудь мне рассказать какую-нибудь приятную историю о твоих великих мужах древности. Поклонись от меня сестрицам (монастыркам); Божие благословение с тобою". К исторической теме, которую как видно затрагивала Суворочка, писавшая вообще складно (несомненно под диктовку), Суворов возвращается и в следующих письмах. "Рад я с тобою говорить о старых и новых героях; лишь научи меня, чтоб я им последовал. Ай-да Суворочка, здравствуй душа моя в белом платье (в старшем классе), носи на здоровье, рости велика. Уж теперь-то, Наташа, какой у них (турок) по ночам вой: собачки воют волками, коровы охают, волки блеют, козы ревут... Они так около нас, очень много, на таких превеликих лодках, шесты большие к облакам, полотны на них на версту. На иной лодке их больше, чем у вас во всем Смольном мух - красненькие, зелененькие, синенькие, серенькие; ружья у них такие большие, как камера, где ты спишь с сестрицами". Продолжая угощать свою Суворочку или сестрицу, как он ее называл, подобными детскими описаниями, в 1788 году ей сообщает: "В Ильин и на другой день мы были в refectoire с турками; ай-да ох, как же мы подчивались! Играли, бросали свинцовым большим горохом да железными кеглями в твою голову величины; у нас были такие длинные булавки да ножницы кривые и прямые, рука не попадайся, тотчас отрежут, хоть и голову... Кончилось иллюминацией, фейерверком... Турки ушли ой далеко, Богу молиться по своему; больше нет ничего. Прости душа моя, Христос Спаситель с тобою".

Суворов продолжал переписку с дочерью всю вторую Турецкую войну, то по-русски, то по-французски, изредка писал и по-немецки. Он рекомендует ей любить С И. де Лафон как мать, напоминает правила нравственности, долг послушания, благочестие; не вдаваясь в подробности, пишет про результаты побед, высчитывая добытые трофеи, урон неприятеля, свои потери. Посылая ей письмо с поля сражения при Рымнике, он начинает его так: "В этот самый день победил я Огинского". Иногда в незамысловатых посланиях его к дочери проскакивают мелкие блики, освещающие исторически описываемый предмет. Письма его к Суворочке приобретают известность в Петербурге, их иногда цитирует сама Императрица. После рымникской победы пожалованный в графы и русской, и Священной Римской империи, Суворов с гордостью начинает свое письмо словами: "comtesse de deux empires", говорит, что чуть не умер от радости, будучи осыпан милостями Императрицы - "Скажи Софье Ивановне и сестрицам, у меня горячка в мозгу, да кто и выдержит!... Вот каков твой папенька за доброе сердце". Но настоящим перлом этих писем следует признать горячее, нежное чувство отца к дочери, которое сквозит в каждой строке и прорывается в безыскусственных, трогательных выражениях. "Мне очень тошно, я уж от тебя и не помню когда писем не видал. Мне теперь досуг, я бы их читать стал. Знаешь, что ты мне мила; полетел бы в Смольный на тебя посмотреть, да крыльев нет. Куды право какая, еще тебя ждать 16 месяцев". Через месяц пишет: "Бог даст, как пройдет 15 месяцев, то ты поедешь домой, а мне будет очень весело. Через год я буду эти дни по арифметике считать... Дела наши приостановились, иначе я не читал бы твоих писем, ибо они бы мне помешали, ради моей нежности к тебе".

После недружелюбного объяснения с Потемкиным в Яссах Суворов приехал в Петербург незадолго до выпуска дочери из Смольного монастыря. Это время было тяжелым вследствие несбывшихся надежд, и даже такое радостное событие, как окончание дочерью курса не на много умерило горечь его положения. С другой стороны оно породило новые тревоги. Выпущенная из института 3 марта и пожалованная впоследствии во фрейлины, дочь Суворова была помещена сначала во дворце, около Императрицы. Этот знак особой милости и внимания Екатерины к её знаменитому полководцу, произвел на него не то действие, на которое рассчитывали. Под разными предлогами, которые сводились к желанию отца видеть около себя дочь после давней разлуки, Наташа через некоторое время перешла в родительский дом. Государыня конечно не стала настаивать на своем, уступила, но этот поступок Суворова не мог не затронуть её щекотливость, тем более, что задевал вообще придворные круги, выказывая к ним пренебрежение. За соответственными внушениями не стало дело, и многочисленные недоброжелатели Суворова постарались придать его поступку самое невыгодное освещение.

Что же заставило Суворова поступать так нерасчетливо и бестактно? Сильная антипатия ко всему придворному, разжигаемая опасениями на счет дочери. По натуре Суворов не был придворным, и в последствии говорил, что в домашней жизни бывал ранен гораздо больше, чем на войне, а при дворе еще чаще, чем дома. Не избегая двора из честолюбия, но не находя ничего с ним общего, он вооружился сарказмом и сатирою и щедро расплачивался ими за наносимые ему удары, нимало не скрывая антипатии к своим зложелателям и их среде.

Жизнеописания Суворова полны его выходками против двора и придворных, из числа которых конечно многие созданы современной молвой и сочинены впоследствии. Его саркастическое антипридворное настроение особенно развилось в последние 10 лет жизни. Перед производством в генерал-аншефы, он однажды стал почтительно раскланиваться с дворцовым истопником, и когда ему заметили, что это служитель низшего разряда, Суворов отвечал, что будучи новичком при дворе, считает полезным приобрести себе на всякий случай благоприятелей, и что сегодняшний истопник может быть завтра Бог знает чем. Он называл придворных угодников "антишамбристами", говорил, что генералы бывают двух категорий: одни генералами родятся, другие делаются. Первые - в пороховом дыму на полях сражений, последние - на паркете перед кабинетом, в качестве полотеров. "А мундир на тех и других одинаковый".

Из двух его племянников, князей Горчаковых, старший, Алексей, был военным, пройдя под руководством дяди практическую школу; младший, Андрей, поступил на придворную службу камер-юнкером. Князь Горчаков-отец так описывает сыну Андрею впечатление, произведенное этим известием на Суворова. "Он начал рассказывать, как Алешу учил казаком, солдатом, капралом, сержантом, офицером в пехотном и кавалерийском полку и егерском батальоне служить, и похвалял, что он скоро понял и прошел все должности с усердием, и так-де теперь сам командует с похвалою. А потом, о тебе не упоминая ни слова, рассказывал критики о придворных, вход, походки, поклоны, речи льстивые, улыбки безмолвные, взгляды надменности, умствования и прочее... Из сего ясно, что ему неблагоугодно, и потому он о тебе ко мне ни слова не писал". Про генералов, вращающихся при дворе, Суворов говорил, что для них военное дарование есть талант побочный.

"Для двора потребны три качества - смелость, гибкость и вероломство", говорил он Хвостову.

Тогдашние придворные не могли похвастать строгими нравами в жизни и во взаимных отношениях полов. Суворов был в этом безукоризненных правил. Легко понять, как строги были его взгляды к дочери, которая оставила монастырь 16 лет от роду. Хотя она не блистала ни красотой, ни умом, ни другими видными качествами, это было яснее посторонним, чем отцу. Он называл двор Цитерою и опасался распущенности нравов Потемкина. Сначала он думал отправить дочь в Москву, к своей сестре княгине Горчаковой, но потом передумал, не желая с Наташею расстаться или избегая жены, там же проживавшей, или же опасаясь поступить слишком резко против воли Государыни. Он выписал в Петербург другую свою сестру, Олешеву, и поместил ее с Наташей в своем доме. Потом в августе попечительство перешло к Хвостову, мужу Наташиной кузины, Аграфены Ивановны, а надзор в качестве гувернера по указанию Хвостова еще раньше был поручен женатому подполковнику Петру Григорьевичу Корицкому, давнему сослуживцу и подчиненному Суворова, которого он не раз употреблял по своим частным делам. Олешева оставалась тут же довольно долгое время.

Когда он выехал в Финляндию, отстранить Наташу от двора стало невозможно; всякие к тому резоны представлялись странными и даже оскорбительными. Суворову писал об этом Сакен, сослуживец его во вторую Турецкую войну, говоря, что надо поступать с осторожностью и непременно представить дочь ко двору в тот день, как Государыня вернется в конце лета в Петербург. Убеждая Суворова в невозможности иного решения, Сакен успокаивал его тем, что главная причина опасений не существует, что Потемкин уехал в армию. Не боясь навлечь на себя гнев Суворова за советы, Сакен указывает ему между прочим, что графиня Наталья Александровна не так удобно помещена: дом, где она живет, отличается величайшей нечистотой и проч. Суворов действительно был недоволен некоторыми из указаний Сакена, назвал его в письме к Хвостову прозвищем "дипломат", но должен был последовать его совету хоть отчасти, тем более, что и Хвостов настаивал на том же.

Он приказал Хвостову всех вразумлять, что Наташа еще дитя и года 2-3 не будет ничьей невестой. Во-вторых, изложил целую систему надзора, не зная меры в подозрениях и опасениях. Он говорит, что придётся отдать дочь баронессе Мальтиц (гофмейстерине) "без шуму, как казнили в Бастилии"; советует стеречься такой-то дамы, сын которой лазил через потолок к горничной Маше; опасаться "просвещения" другой; третья по слухам способна "заповедным товаром промышлять"; не велит верить "ни Грациям, ни Меркуриям". Истопника Суворов приказывает посадить на пенсию, камер-лакея задарить, другому дать двойное жалованье; горничной Маше тоже, коли не подозрительна, иначе заменить ее другою, сообщив кем именно; девушек баронессы Мальтиц одарить. Корицкому тоже нельзя доверять: "Я вас об этом предупреждал, но вы сами настояли. Он непостижимого леноумия и дальше четырех стен постигнуть не в состоянии". Со сжимающимся сердцем приказывает Суворов готовить Наташу к дежурству, к балам, к спектаклям в эрмитаже: "бедная Наташа, не обольстись утехами!" Хвостова он просит найти в баронессе Мальтиц слабую сторону, на которую и действовать. "Для любопытства ничем из Жан-Жака не просвещать, на всякий соблазн иметь бдительное око. Из любомудрия и морали просветите благовременно в тленной заразе сует, гиблющих нравы и благосостояние". Никого из молодежи ей у себя не принимать, кто подойдет к руке, - полтора шага назад. Проводить время в благочестии и благонравии, отчуждаясь от людского шума и суеты, занимаясь чтением, рукоделием, играть, бегать, резвиться.

Вследствие обычной бережливости и по ненависти к роскоши и её растлевающему влиянию Суворов определил на содержание дочери немного, 600 руб. в год, да на подарки ей к праздникам 400. Впрочем, он не держался педантически этой мерки, ибо встречаются по счетам большие расходы; на одну карету было истрачено 1,000 руб., на платье подарено 300 руб., на шаль назначено 100 руб.

Суворов наставлял дочь, напутствуя собственным примером: "Будь непререкаемо верна великой Монархине. Я её солдат, я умираю за отечество; чем выше возводит меня её милость, тем слаще мне пожертвовать собою для нее. Смелым шагом приближаюсь я к могиле, совесть моя не запятнана, мне 60 лет, тело мое изувечено ранами, и Бог оставляет меня жить для блага государства". "Помни, что дозволение свободно обращаться с собою, порождает пренебрежение; берегись этого. Приучайся к естественной вежливости, избегай людей, любящих блистать остроумием: по большей части это люди извращенных нравов. Будь сурова с мужчинами и говори с ними немного, а когда они станут с тобой заговаривать, отвечай на похвалы их скромным молчанием... Когда будешь в придворных собраниях, и если случится, что тебя обступят старики, показывай вид, что хочешь поцеловать у них руку, но своей не давай".

В Финляндии он продолжал беседы с дочерью, как прежде, с гиперболами и детскими сравнениями, но оттенок серьезности проглядывает больше. 7 сентября он шлет письмо: "Сего числа в темнейшую ночь выступил я к Рымнику, отчего и ты, Наташа, Рымникская. Я весьма благодарствую, что ты твоему бедному офицеру отдала для гостинца; ежели и после будешь так думать и делать, то Бог станет тебе давать два гостинца". Нежность отца не слабеет. Едва приехав в Финляндию, он уже пишет, что соскучился,о месяц за год тянется, и спрашивает Хвостова, сколько у нее прибавилось роста. Письма испещрены такими задушевными выражениями: "Помни меня, как я тебя помню; я везде буду тебя за глаза целовать; как будто мое сердце я у тебя покинул; смерть моя для отечества, жизнь моя для Наташи".

Дочь писала часто, но очень понемногу, обычно приписками на письмах Хвостова. Прежних писем, какие посылались из Смольного, почти не видать: новое доказательство, что они писались с помощью других лиц. Тема писем по-прежнему узкая, с малыми изменениями повторяется фраза: "Милостивый государь батюшка, я слава Богу здорова, целую ваши ручки и остаюсь ваша послушнейшая дочь Г. Н. С. P." Иногда прибавляет о посылке апельсинов, бергамот, кошелька или рисунка своей работы, или же говорит о получении от отца рябиновой пастилы, мамуры и проч. Отец обыкновенно надписывал: "Благодарствую, Христос с тобою", или что-нибудь подобное; против понравившейся дочери рябиновой пастилы написал: "Берегись, Наташа, брюхо заболит". На тех же письмах встречается приписка Анны Васильевны Олешевой. Она благодарит за присылку чего-нибудь, или сама посылает, называет Суворова "батюшка-братец, Александр Васильевич", желает здоровья, целует ручки и остается покорною и благодарною сестрой. Суворов обыкновенно надписывал: "благодарствую"; против целования ручек прибавлял: "и я тоже твои"; раз тут же приписал: "по секрету".

Постоянные заботы о дочери, вечная тревога утомили Суворова и натолкнули на мысль о женихе, хотя он сам назначил Хвостову 2-3 года, раньше которых Наташа не выйдет замуж. Сознавая свою старость и возможность близкого конца, он в феврале 1792 составил и подписал духовное завещание, которым отказал дочери все благоприобретенные имения с 834 душ мужского пола, а из денег что на лицо останется. Если графиня Наталья Александровна выйдет замуж при жизни отца, ей предоставляется право получить все завещанные деревни и деньги и вступить во владение без всякого со стороны отца прекословия. Эти 834 души (а если считать оба пола то свыше 1,500) составляли в то время 20-25% его состояния. Денег у него на лицо не было никогда, кроме небольшой суммы на прожиток, потому что все они уходили в основном на покупку земель и населенных имений.

Прежде чем Суворов решил пристроить дочь, появились женихи. Первым был сын графа Н. И. Салтыкова, управлявшего военным департаментом, когда Наталье не исполнилось и 16 лет. По положению графа Николая Ивановича, жених был подходящий, и союз этот представлял для честолюбивого Суворова большие служебные выгоды, но в его расчеты это не входило. Он считал, что свойство с Салтыковым связало бы его. Кроме того, жених был слишком молод и неказист. Суворов называет его то слепым, то кривым, говорит, что не желает "вязать себе на шею мальчика для воспитания"; пеняет Хвостову, что первые подходы к сватовству не были сразу отклонены. Графу Салтыкову-отцу Суворов ответил, что не думает о женихах, потому что замуж выходить ей еще рано. Однако отказ не прекратил попыток. Суворов был три раза бомбардирован "жалуемым Наташе подслепым женихом". Такой исход повлиял на отношения Суворова и Салтыкова. Если припомним, какие неприятности перенес Суворов за время службы в Финляндии, то станут понятны слова его, что не состоявшемуся сватовству он обязан "тьмою и положением своим", и что граф Салтыков "за кривого жениха топчет достоинство титлов и старшинства", хотя, зная характер Суворова, это надо признать преувеличением.

В следующем 1792 молодой князь Сергей Николаевич Долгоруков "по склонности к военной науке" захотел осмотреть финские крепости и укрепления и явился к Суворову. Он был принят ласково, объехал границу, перед возвращением в Петербург был несколько раз у Суворова, начинал было комплименты графине Наталье Александровне, но это принято холодно. Суворову он понравился, но Хвостов пишет ему, что жених и его родня конечно радехоньки, но графине он не пара и к тому же беден. Кончая словами, что не дерзость, а усердие руководит его замечаниями, Хвостов втирает в свое письмо, как бы мимоходом, замечание, что искатель приходится правнучатым племянником графу Н. П. Салтыкову.

Суворов не знал про это родство, нашел, что Хвостов судит благоразумно и согласился "дать времени играть". Но затем Хвостов получает новое письмо, где приводятся доводы в пользу Долгорукова. Суворов говорит, что эти Долгоруковы с другими "не очень смежны", что "мать его из Строгоновых, а сии все не горды, семейство это хороших нравов." "Наташу пора с рук, выдать замуж, не глотать звезды, довольно ей кн. С. Н. Долгорукова: не богат - не мот, молод - чиновен, ряб - благонравен; что ж еще, скажите. Мне он кажется лучше других; сродники не мешают, бедности пособлю службою, поелику здравствую; благоприобретенное уже ей отделено... Сам я и без того сыт". Он прилагает к письму записку: "Князь Сергий Николаевич, моя Наташа ваша невеста, коли вы хотите, матушка ж ваша и Нестор вас благословят. Нет, - довольно сего слова; да, - покажите после их письма для скорых мероположений. Sapienti sat".

Хвостов при своём мнении: "Графиня не может быть вам бременем и препоною... большое бремя, сохрани Боже, ее несчастие. Я доказал вам, что он низок жених; сверх того - не мое правило чернить никого - извольте узнать его поведение, благонравие; вера к Богу - первейшее всего - знает ли он ее?" Суворов пометил сбоку: "Что ж за чорт он или чертенок". Этим кончилась переписка, а с нею видимо и само дело. Год спустя, трактуя с Хвостовых о других женихах, Суворов сказал о князе Долгорукове, что пороком его, разрушившим дело, были не рябины или ветроверие, а свойство с нежелаемыми людьми.

Был еще намек на нового претендента в конце 1791. В одном из писем Суворова значилось: "Дивитесь мечте: царевич Мариамн Грузинский жених Н. (очень тайно); Курис мне сказывал, что он в Петербурге". Суворов прибавляет, что царевич "благонравен, но недостаток один - они дики". Потом он снова упоминает вскользь про царевича, опровергая мнение Хвостова, но этим все кончается.

По перемещении Суворова в конце 1792 из Финляндии на юг, дочь его продолжала жить у Хвостова. Она являлась ко двору, но не часто, посещая только балы, спектакли и проч. Императрица была к ней милостива и пожаловала ей свой вензель. Заметной при дворе графиня Наталья не была, что впрочем соответствовало взглядам отца: "Наташе недостает светского, то научит муж по своему вкусу".

Он начал чувствовать себя связанным; был трудно решиться на смелые шаги, вроде отставки или заграничной службы, на все то, что он называл переходом через Рубикон: "Наташа правит моею судьбою. Скорее замуж, дотоле левая моя сторона вскрыта". Правда, доверие Хвостову было так велико, что он оставлял дочь без опасений. В Херсоне он до того озабочен будущим Наташи, что решил написать Зубову: "Милое дитя мешает службе, я ж на 64 году". Другой раз он сообщает, что решил выдать её замуж в 20 лет: "Я ей отец, желаю ее при моей жизни пристроить. По службе заниматься мне недосуг; не юную невесту Рабнер играет в лотерею".

Проживая у Хвостова, она и ему служила обузой, что видно из его переписки с Курисом. Радетельный племянник, хотя этого дяде не высказывал, но был недоволен служебным положением и отсутствием продвижения и как бы намекал, что услуга требует услуги. Недовольство Хвостов показал Суворову еще в Финляндии, собираясь выйти в отставку. В последнюю войну с Польшей, из Петербурга высылали армейских офицеров к своим полкам. Обер-полицмейстер прислал повестку и Хвостову. Тот послал Суворову прошение об увольнении от службы, но Суворов прошения не принял, приказал Хвостову перечислиться в войска на юг, под его начало и не слушать подстрекательств жены. Суворов написал Зубову о переводе Хвостова, с оставлением его при Наташе до её замужества; просил всесильного фаворита "воздвигнуть" пожилого Хвостова, которого "судьба осадила против сверстников"; заодно просил и о переводе племянника, Олешева, в гвардию. Курис писал Хвостову, что старался внушить Суворову о справедливости его претензий но ему за это досталось, с внушением, что он, Суворов, никогда племянника не оставит, но надо ждать времени.

Замужество Натальи сделалось для отца в Херсоне основной темой для писем и разговоров с близкими. Навертывались новые женихи. Первое место меж ними занимал молодой полковник граф Эльмпт. Суворов познакомился с ним в марте 1793 и тогда же писал Хвостову: "Дмитрий Иванович, не сей ли наш судебный (назначенный судьбою)? Коли старики (родители) своенравны, то отец его разве в пункте благородного почтения и послушания, мать добродушна и по экономии скупа. Тем они богатее, кроме германского владения. Юноша тихого портрета, больше со скрытными достоинствами и воспитанием; лица и обращения не противного, в службе беспорочен и по полку без порицания; в немецкой земле лучше нашего князя, в России полковник, деревни под Ригой и деньги. Вера - он христианин, не мешает иной вере, и дети христиане. Далее по сему мне судить не можно, при сестрице вы". Эльмпта рекомендовал П. П. Турчанинов, женатый на его сестре; Суворов написал Турчанинову, что он не прочь, да и домашние его того же мнения, только жаль, что у молодого человека рука не здорова, и он плохо ею владеет. Суворов пригласил Эльмпта к себе погостить. Обнаружилось, что больная рука его после дуэли, из-за которой он должен был выехать из Петербурга. Но это не повредило ему в мнении Суворова, он продолжал гостить и нравился все больше.

Летом 1793 представился еще князь А. Трубецкой, 21 года от роду, единственный сын отставного генерал-поручика, владельца 7,000 душ. Суворов говорит, что он "собою хорош, порядочных поступков и воспитания, премьер-майор; он очень мне показался и лучший жених". То же написал Хвостову и Курис, называя Трубецкого молодцом и отдавая ему предпочтение пред Эльмптом. Но это розовое освещение скоро изменилось. Через два месяца Суворов писал: "Князь А. Трубецкой пьет, его отец пьет и в долгах, родня строптивая, но паче мать его родная - тетка Наташе двоюродная". Дело прервалось, и Суворов был доволен, что "с ним ни малой пропозиции не было, лишь на воздухе". "Граф Эльмпт мне лучший, я его не упускаю и вам тож; судебный он". Молодой Эльмпт, видя, что его первые шаги приняты благосклонно, написал отцу, в Ригу. Генерал-аншеф граф Эльмпт пишет Суворову по-французски весьма любезное письмо. Он дает сыну дозволение на брак с дочерью Суворова и выражает искреннее удовольствие по случаю сделанного им выбора. Все свидетельствует в пользу такого решения, вместе с обоюдным сочувствием двух молодых сердец. Радость его увеличивается тем, что он делается родственником старого друга (они были знакомы давно), который своими блестящими качествами приобрел бессмертную репутацию и уважение всей Европы.

Дело зашло далеко, но тут Хвостов, обойденный ли Турчаниновым, или признавший вместе с женой затеянное дело выгодным, стал выдвигать препятствия. Он поступал так, потому что желал добра Суворову, и поэтому подыскивал для его дочери наиболее выгодную партию. Не подлежит сомнению, что вместе с тем работал и на себя. Он начал с того, что указал Суворову на довольно большую семью Эльмпта; Суворов нашел, что это ничему не мешает. Он выставил на вид больную руку жениха; Суворов сказал, что "слаборукий не кривой". Он указал более выгодного кандидата, князя Щербатова. Суворов отвечал: "Князь Щербатов должен быть богат, да и только; взрачность не мудрая, но паче непостоянен и ветрен, чего последнего отнюдь в Эльмпте не примечается, и никакой охулки я здесь на него не слыхал". Написано было старику Эльмпту и Турчанинову. Турчанинов дал совет испросить соизволение Императрицы, "яко матери и вашей и ее", что совершенно необходимо по существующим правилам. Эльмпт-отец поблагодарил Суворова за доброту к сыну и за согласие на союз детей, удостоверяя, что ему очень лестно породниться с "русским Тюренем". Молодой Эльмпт поехал в Петербург; свадьба получила огласку, и в свете стали говорить о ней как о деле решенном. Но Суворов не мог отлучиться с места службы и лично все покончить.

Потянулась бесконечная переписка с Хвостовым. Напрасно Суворов в досаде спрашивал у него: "скажите мне хоть наугад, кто ваш жених первой черты?" Есть основание думать, что невеста не была расположена к избранному отцом жениху и это побуждало Хвостова затягивать дело, хотя не ясно, было ли нерасположение невесты самостоятельное или внушенное Хвостовым. Послушание отцу было одним из её свойств, и потому последнее возможно, тем более, что жена Хвостова, недовольная молодостью жениха, возмущалась сверх того его неправославием и все это конечно внушала дочери Суворова. Как ни склонен был Суворов следовать указаниям Хвостова, но в настоящем случае не отступался от своего взгляда и начал терять терпение. В апреле 1794 он пишет: "С осени выдавайте Наташу за Эльмпта; где же лучший жених? Лучший - Чернышев, но там гнездо сибаритово, где душевного спокойствия нет. Эльмпта жена живет (т.е. будет жить) с мужем от родителей (его) далеко; он спокоен, не роскошен и не забияка; больше застенчив по строгому воспитанию, но умен и достоин; только по наружности стоит иногда фертом по немецкому". Он обращается к жене Хвостова: "Груша не дури, вера его христианская; Наташа и я уже из протекции фамильной выжили; года его зрело-молодые, не ветрогонные". В середине лета Суворов снова подтверждает свою волю: "Граф Филипп Иванович Эльмпт лучший жених Наташе; я в нем никаких пороков не нахожу, сколько ни стараюсь, и еще (будет) верный муж. Как ни балансируйте, затеи Груши уничтожьте, вообще всем семейством приуготовляйте Наташу к браку... Эльмпт поедет на зиму в Петербург". Затем через два дня опять письмо, категоричнее прежнего: "В настоящую осень отправится граф Ф. И. Эльмпт в Петербург; моя дочь его невеста, я ей отец, он ей жених; подготовляйте брак". Несколько спустя Суворов посылает письма по этому предмету к дочери, к Турчанинову и к графу Платону Зубову. Последнему он пишет: "Принимаю смелость поручить в вашу милость полковника Эльмпта, избранного мною в женихи моей дочери".

Наталья Александровна отвечала, что "она без отрицания исполнит волю отца купно с волею Императрицы", т.е. дала согласие не безусловное, так как волю Государыни еще не знала. Граф Зубов написал в своем ответе, что Екатерине может показаться необычайным и даже неприличным, что дочь знаменитого русского полководца, слывущего столь привязанным к вере и отечеству, - дочь, отличенная именем (вензелем) и покровительством Государыни, выдается за иностранного иноверца. Графиня молода; она найдет себе партию более подходящую. В заключение Зубов просит Суворова верить, что излагая эти мысли, он руководится единственно чувством доброжелательства.

Зубов писал это письмо конечно с ведома Императрицы, до того оно категорично, если не по форме, то по смыслу. Дальнейшей переписки по этому предмету не найдено, да ее вероятно и не было; сватовство графа Эльмпта кончилось.

Едва ли причиной расторгнутого сватовства было его протестантское исповедание. Екатерина, хотя к старости и изменилась к худшему, но такой узостью взглядов все-таки не отличалась. Генерал-аншеф граф Эльмпт был человек благородного характера, честных взглядов и правил, но чрезвычайно заносчив, самолюбив и горяч, и отличался злым и острым языком, который не умел и не хотел сдерживать. Екатерина Эльмпта недолюбливала. Но этой причины все-таки недостаточно, чтобы расторгнуть решенный родителями и оглашенный брак. Настоящую причину надо искать в связи со следующим женихом, а затем и мужем дочери Суворова - графом Николаем Зубовым. Дело сложилось после выступления Суворова в польский поход и послужило естественным поводом к отказу графу Эльмпту.

Мысль об этом браке навеяна извне, вероятно с ведома Императрицы. Она пишет к Гримму в апреле 1795: "Суворов пригласил к себе Николая Зубова и сказал ему: "Вы человек порядочный и честный; сделайте мне удовольствие, женитесь на моей дочери. Зубов согласился". Екатерина в своих письмах к Гримму увлекается остроумием, шутливостью и пикантностью сообщаемых слухов. Суворов не мог сделать подобного предложения Н. Зубову потому что увиделся с ним только через несколько месяцев после свадьбы. В этом деле Государыня не была безучастным зрителем; недаром она прибавляет Гримму, что лучшей пары, как Зубов и Суворова, не видывала.

Граф Николай Зубов, человек ординарный, был попроще своих братьев, особенно Платона. Суворову он был известен ещё когда брат его, Платон, не вошел еще в фавор. Н. Зубов нес службу добросовестно и усердно.

Как именно все произошло, мы не знаем. Суворов был занят войной с Польшей, а потом умиротворением края, и у него хватало времени лишь на деловую переписку, и последующее время до свадьбы, освещено недостаточно.

В приданое, Суворов назначил дочери кое-что из своих брильянтовых вещей, денег же, надо думать не давал или дал мало. Переговоры о приданом велись через Хвостова, так как и он и жених находились в Петербурге, а Суворов в Варшаве. Дело шло порядочно и прилично, но Н. Зубов дал понять, что недвижимость за невестой слишком скромна и что это легко устранить, прибегнув к милости и щедротам Императрицы. Суворов отказался наотрез, написав Хвостову, что этого "общего правила" он никогда не держался; что Наташе 1500 душ довольно, а если мало, то для него, Суворова, легче добавить, когда удастся приобрести новые имения. Но попытки возобновлялись, и Курис по его поручению написал Хвостову, что пожалование в воле монаршей, а выпрашивать он решительно не согласен, и никогда этого не делал. Суворов мог бы указать будущему зятю другой путь: обращение к Государыне через его брата, графа Платона. Но Платон Зубов не любил утруждать Императрицу просьбами за других, даже за родных братьев. Впрочем, эти переговоры не были торгом, вымогательством или непременным условием.

В пятницу, на масляной 1795, совершилось торжественное обручение в Таврическом дворце. Суворов писал: "Благословение Божие Наташе и здравие с графом Николаем Александровичем; ай-да, куда как мне это утешно". 29 апреля, в отсутствие Суворова, все еще находившегося в Варшаве, они были обвенчаны.