Жан-Люк и Жан-Клод

В нескольких метрах над ней бушует шторм. Она хотела бы нырнуть глубже, чтобы перебраться в более спокойные воды, и эта случайная встреча должна была бы усилить ее стремление уплыть отсюда, но она прерывает свое беспорядочное движение, желая провести еще какое-то время рядом с этим медленно падающим телом.

Она гребет и покачивается, медлит и крутится вокруг загадочного существа, у которого, похоже, нет сил шевелиться.

Оно слишком крупное — за таким не угонишься, и притом слишком инертное, однако она узнала его очертания, потому что уже не раз видела подобных существ, исполнявших на земле шумные, замысловатые сарабанды. Она всегда наблюдала за ними издалека и знает, что их смертоносных па и ужасающего грохота винтов следует остерегаться.

Сколько она ни касалась этого создания плавниками, оно упорно не реагировало. Она недоумевает, почему оно прекратило плавать. Это ведь так просто — снова начать сокращать мышцы, снова начать лавировать, уворачиваться от обломков, которые вспарывают кожу волн и могут в любую секунду оглушить или подцепить, как на крючок.

Рассчитывая силы для следующих погружений, она замедляется, и теперь сердце бьется редко-редко, каждым ударом напоминая, что она осталась одна и что она понятия не имеет, куда уплыли остальные и куда ей теперь деваться.

Внезапная остановка посреди сумятицы действует на нее успокаивающе. Существо плавно опускается ко дну, и это, кажется, никак не прекратить.

— Хочу есть, — говорит она.

Никакой реакции.

— Мне страшно, — говорит она.

Существо поворачивается на четверть оборота. Со всех сторон, прочерчивая морские глубины, идут ко дну обрывки тросов, обломки ящиков, искореженные листы металла. Миллионы пузырьков с простодушным шипением обволакивают их острые края.

Время на исходе. Скоро ей понадобится подняться на поверхность, чтобы набрать воздуха в легкие, но она не знает, где это безопасно сделать. Она заплыла неимоверно далеко от привычного берега. Кроме того, она умирает от голода, ведь за несколько часов, проведенных в текучем хаосе, ей не удалось поймать ни единого малька.

— Хочу есть, — настойчиво повторяет она и тычется носом в его бесстрастную грудь.

У нее заканчивается кислород. Существу явно нет до этого никакого дела, и на подталкивание оно не отвечает. Его расстегнутая водонепроницаемая куртка распускается куполом над плечами и головой.

Из-под куртки показывается аппетитный мерлан, который, очевидно, прятался там до этой минуты. Волна радости пробегает по ее усам. Плавным рывком она приближается к рыбе и хватает ее зубами.

Она хотела бы поблагодарить таинственное существо, но оно продолжает тонуть, безжизненное и бесстрашное. Светоотражающие полоски на куртке тускло поблескивают, в то время как сила тяжести заставляет его опускаться все глубже в воду. Она наблюдает, как эти странные переливы постепенно исчезают из виду.

1

— Ну, до понедельника, мадам Бодье.

— До понедельника, — откликается она, стоя на крыльце и глядя, как медсестра открывает дверцу своего «Клио».

Дождь прекратился, последние капли прокладывают короткие холодные дорожки по ромбикам забора. На улице градусов девять, но она накинула теплый кардиган, чтобы подышать свежим воздухом. Взрослые сейчас на работе, дети в школе или в садике, в кафе напротив нет ни души, по дороге изредка проезжает машина-другая… Она позволит себе немного пройтись, прежде чем «опять заняться всякой белибердой», как она говорит дочери по телефону.

Скоро придет пора переводить часы на летнее время.

Переход на зимнее время всегда дается ей тяжело. По ее выражению, у нее и у коров дела идут неважно в этот день, когда незадолго до праздника всех святых у них отнимают целый час жизни. Это ежегодное обкрадывание изрядно утомляет ее. «Кажется, где-то писали, что из-за жалоб европейцев с будущего года перевод часов отменят. Дожить бы до того дня», — думает она.

Что касается прихода весны, она уже и не понимает, как он на ней сказывается.

Возвращаться домой она не спешит, ей хочется напитаться этим сероватым светом, наполнить душу мерцанием луж и ручейков.

В окне кафе через дорогу она замечает Жаклин — та заканчивает подметать пол, приветственно машет рукой, завидев ее, и возвращается за стойку.

Неподалеку от кафе притормаживает темно-синий автомобильчик. Из салона доносятся басы. От ее взгляда не ускользает ни дверца с вмятинами, ни окошко, процарапанное стеклоочистителем в плотном слое присохшей к лобовому стеклу грязи, с которой не справился недавний ливень.

Она всматривается в загадочный текст на широкой наклейке в нижней части заднего стекла: «Herbalife. Я теперь в форме. Спросите меня как». «Надо же, а вот если меня спросить, я и не соображу как», — усмехается она.

Стук мотора и гул музыки затихают, из машины выходит молодой человек с очень светлыми волосами, на нем кроссовки с изображением экзотической птицы, рубашка поло и легкая куртка с надписью «Адидас» на рукавах, груди и спине.

Разгар рабочего дня, а парень заезжает в кафе. Не похоже, что спешит домой со службы, даже если теперь он и вправду в форме. Впрочем, так ли это на самом деле? Времена для молодых нынче непростые, и потом они чрезмерно привязались… к чему именно? Она задумывается. То ли к телефонам, то ли к кроссовкам, то ли к питанию на бегу. Стать бабушкой ей пока не посчастливилось, так что она может только строить догадки. Как бы то ни было, эти светлые волосы смотрятся весьма привлекательно.

Она разворачивается, идет обратно к дому. Разглядывает ветви розовых кустов, усеянные каплями дождя. Обрезая розы осенью, она чуть-чуть перестаралась. Хорошо ли они будут расти в этом году?

Вспомнив о пеларгониях, она улыбается и предвкушает, как они вновь станут благоухать на кухонном подоконнике. Главное — вытащить их из подвала, а это та еще задачка. Она вытирает ноги сперва о решетку, затем о коврик на крыльце.

Пока у человека есть возможность дышать возле своего порога, он остается свободным. Даже не так: он остается самостоятельным, автономным, независимым, а прочее не имеет значения. Чувствовать, как воздух благоухает после дождя. Быть независимым. Вот что поистине бесценно.

2

Кофе с молоком обжигающе горячий, сразу его лучше не пить.

Новостная строка на экране телевизора, висящего на стене в дальней от входа части зала, сообщает, что объявлен оранжевый уровень погодной опасности. Улицы подтоплены, машины буквально плавают в воде. Ситуация в районе Виллер-ле-По и Авандьер по-прежнему затруднительная, представители местных властей делают все возможное для минимизации ущерба, автомагистраль в районе Жанлиньи перекрыта. Крупным планом показывают синоптическую карту.

Он откусывает заусеницу на указательном пальце. Ему разрешили включить мобильный телефон в розетку, и тот сейчас заряжается. Хозяйка заведения приносит бутерброд с паштетом. Двери распахиваются, она восклицает: «Добрый день, господа!» — и возвращается за стойку. Может, перестанет наконец на него пялиться…

Порог переступают двое. Первый, щуплый человечек в белом пуховике с воротником, поднятым до ушей, направляется к барной стойке и садится. Второй, повыше ростом и пошире в плечах, встает подле него. Заваливаются медведь и крыса в бистро — а что, отличное начало для анекдота.

Они никуда не торопятся и могли бы занять столик, но за стойкой Жан-Клоду нравится больше — это напоминает ему о бурных возлияниях в Абвиле. В те вечера он никогда не садился за столик.

— Ну ничего себе, уже четверг! Быстро неделя пролетела! Что желаете отведать сегодня? — улыбается хозяйка.

Он переводит взгляд на экран, ставит локти на стол, берет бутерброд и впивается в него зубами. Он молод, с завтрака минуло порядочно времени, в желудке пусто, он голоден. Это нормально. Оставим его в покое на некоторое время.

Заказ всегда делает Жан-Люк — так у них повелось. Маршрут они определяют заранее. Выбор зависит от погоды и от того, какой дорогой они шли неделей раньше. Жан-Люк помнит об этом за двоих, потому что память Жан-Клода подобных вещей не удерживает. Насчет сегодняшних напитков тоже условились: Жан-Клод опять хотел купить колу, но Жан-Люк уговорил его взять «Оранжину лайт», ведь у Жан-Клода бессонница и диабет. Кристина тысячу раз ему твердила: «Аккуратнее с сахаром, Жан-Клод», но проку было ноль. А вот Жан-Люк об этом не забывает.

— Ему «Оранжину лайт», пожалуйста, а мне горячий шоколад.

Говорил тот, что в пуховике. Ни малейшего жеста, ни кивка, ни взгляда в сторону хозяйки. Выпалил фразу на одном дыхании. Голос — трясущийся студень из гнусавых звуков. Он не разобрал ни слова из того, что прогундосил этот тип, только в конце различил «шо-ко-ла-ад…», зато она, по-видимому, все поняла.

— Сейчас приготовлю. Хотите послушать музыку? Если, конечно, молодой человек не против. Вы не против?

«Молодой человек» — это он. Это к нему она обращается. Он кладет бутерброд на салфетку и качает головой.

— Нет, я не против.

Она включает радио «Ностальжи». Он пьет кофе с молоком. Доедает бутерброд, идет в туалет.

Возвращаясь в зал, он видит, как тип в пуховике, прикрыв глаза, мотает головой вправо-влево и шевелит губами.

Второй приклеился взглядом к телеэкрану и начисто забыл про «Оранжину лайт», стакан с которой красуется перед ним на барной стойке.

Ложка в руке Жан-Люка снимает молочную пенку. Эту песню он знает наизусть.

Проглядывающая из-под слоя пенки ровная поверхность горячего шоколада навевает мысли о памятных историях, связанных с этой музыкой. Тоже хороших.

Гитарные аккорды грубые и свирепые, дын-дын, голос Жан-Жака Гольдмана срывается на высоких нотах.

Тепло напитка разливается под кожей. Синие буквы на фалангах пальцев барабанят по цинку. Сегодня четверг.

Жан-Жак Г. и Жан-Люк, мы вместе, по-настоящему вместе. Я не забыл слова этой песни: «Хороша, хороша, хороша». Я пью дымящийся шоколад жадными большими глотками, будто загнанная лошадь. Я пришел сюда, чтобы восстановить душевное равновесие. Завтра я наклоню голову, подставлю шею, мне сделают укол длительного действия. Завтра вторая пятница месяца, день обретения покоя, я постараюсь обуздать тревогу и нетерпение, которые вытаптывают темную землю, будто дикие скакуны. Постараюсь справиться с волной, которая с глухим грохотом поднимается из-за горизонта, мои глаза не должны закатываться, у меня есть друг Жан-Клод — он никогда не предаст, у меня есть музыка и горячий шоколад — они помогут мне дожить до половины одиннадцатого утра второй пятницы месяца.

В кадре появляется широкая река и мост, на котором крутятся аварийные мигалки. Камера делает оборот, показывая затопленные поля; в правом нижнем углу экрана, приложив одну руку ко лбу, а другой вцепившись в микрофон с маркировкой «Франс 3 Регион», взволнованно тараторит журналистка. По низу бежит полоска с текстом то черным, то красным шрифтом, она движется слишком быстро. Ничего не разобрать.

— Дождя налило будь здоров, — комментирует Жаклин, кивая в сторону телевизора.

Жан-Клод улыбается и в притворном изумлении вытаращивает на нее глаза с очень яркими белками и очень голубыми радужками. Он прекрасно знает, что дождя налило будь здоров, — смотрел телевизор утром в интернате. Но ему все равно нравится демонстрировать удивление и высоко поднимать брови, глядя на Жаклин. Да уж, дождя налило будь здоров, но им объяснили, что это произошло далеко отсюда. Бояться нечего — так считают все в интернате. Подтопление случилось не здесь, а в районе залива. Тем не менее следует быть осторожными, ведь объявлен оранжевый уровень погодной опасности.

— Да-да, оранжевый! Поэтому вы и заказали сегодня «Оранжину», — шутит Жаклин.

Он улыбается еще шире.

— «Оранжину лайт»! За триста девяносто девять евро!

— Ну, если бы я продавала напитки по таким ценам, давно уже купила бы дом на колесах и жила припеваючи.

— Да-да, дом на колесах за триста девяносто девять тысяч евро!

— Ох, Жан-Клод, думаю, на эту сумму я приобрела бы дом на колесах премиум-класса.

— Я выиграю в лотерею. А потом выкуплю ваше кафе за пятьдесят семь тысяч восемьсот девяносто девять евро. — Он смеется и снова вперяется глазами в экран.

Перед жилыми автофургонами с разбитыми окнами стоит человек и о чем-то рассказывает. Вид у него серьезный и усталый, дождь струится по куртке и капюшону, человек отходит в сторону и показывает ствол дерева, упавшего на крышу туалета в кемпинге. Он еще что-то объясняет, а уже в следующем кадре сидит в кабинете за столом, заваленным бумагами. Он говорит по телефону, на его лице нет и тени улыбки. Картинка опять меняется, на экране возникает журналистка, но не та с большим микрофоном, которая вела репортаж с улицы, — у этой аккуратный макияж, губы переливаются жемчужно-розовым, над ясными глазами — сине-зеленые линии. Очевидно, дикторша. За ее спиной огромные волны разбиваются о дамбу. Дикторша исчезает, теперь в кадре — дама в резиновых сапогах, белой блузке и просторном свитере. Она открывает ворота, камера берет крупным планом щит, на нем виднеются силуэты чайки и тюленя.

Жан-Клод замирает.

Дама в блузке шагает сперва по дорожке, затем по коридору и попадает в комнату с белыми кафельными стенами. Останавливается перед кушеткой, на которой лежит тюлень. Парень в резиновых перчатках аккуратно обтирает животное влажной губкой.

— Тюлени! — Восклицание друга выводит Жан-Люка из задумчивости. — Я хочу послушать про тюленей, Жаклин.

Та выключает радио и прибавляет звук телевизора.

— Ох, ничего себе! Ты смотришь, Жан-Люк?

Да, он смотрит. Серая зыбь и пенные брызги возвращают его в реальность. Под запястьями он ощущает прохладу цинка. По словам дикторши, для тюленей сегодняшний шторм представляет серьезную опасность. Недалеко от залива терпит бедствие сухогруз, столкнувшийся с рыболовецким траулером, двое членов экипажа сухогруза пропали без вести, а часть химикатов, которые везли на его борту, вылилась в море. На экране мелькает буксир, приближающийся к грузовому судну, следом демонстрируют карту побережья с изображением крохотной лодки, желтый пунктирный треугольник отделяется от нее и рывками продвигается в сторону двух заштрихованных участков береговой линии. В этих местах, поясняет голос за кадром, обитает колония тюленей, жизни которых могут оказаться под угрозой из-за загрязнения вод.

Шоколад остывает.

— Беда… — цокает языком Жаклин. — Но вы не принимайте это близко к сердцу, Жан-Клод, у тюленей шкура толстая, да и неглупые они, наверняка уже перебрались куда-нибудь, сами знаете, тюлени и их сородичи шустро плавают. Этот ролик крутят бесконечно, вам такие новости точно не на пользу. Давайте-ка снова послушаем музыку. — Она щелкает пультом от телевизора и опять врубает радио.

Молочная пенка с поверхности горячего шоколада съедена, кони разбежались, но громыхание вдали не утихло. Дрожь земли под копытами скакунов передалась пальцам Жан-Люка, проникла под его обглоданные ногти. Когда он берет чашку, руки трясутся. Жан-Люк встает рядом с Жан-Клодом. Он догадывается: если не переключить внимание друга, мысли о страдающих тюленях будут терзать его до поздней ночи.

Жан-Люк берет со стойки кусок рафинада и снимает с него обертку. «В виде исключения», — увещевает он самого себя.

— Сахарку не желаешь?

Он доел бутерброд и решил попросить еще кофе. Пока его варят, пока он пьет, телефон как раз подзарядится.

— Второй кофе с молоком, пожалуйста!

Не «принесите мне».

Не «то же самое».

Он сказал «второй» — на случай, если она не посчитала; он сказал «кофе с молоком» — на случай, если она забыла, что он заказывал; он добавил «пожалуйста», не переводя дыхания. Он уважает правила, его уважают как клиента.

— Я люблю кофе с молоком, но мне его нельзя — потом не могу успокоиться, — ни с того ни с сего заявляет тот, что взял «Оранжину».

В разговор вклинивается хозяйка, хлопочущая возле шипящей кофемашины:

— Все верно, Жан-Клод, вам кофе ни к чему! — Эту фразу она произносит громким грудным голосом, четко проговаривая каждое слово.

Она положила на край блюдца два кусочка сахара, а ему хочется еще и третий. Он встает и чувствует, как щеки начинают розоветь снизу вверх. Чтобы добраться до стальной сахарницы на барной стойке, придется пройти между двумя чудаковатыми посетителями.

— С сахаром ему тоже надо быть аккуратнее, — многозначительно изрекает Жан-Люк.

— Вот как. — Румянец ползет к скулам, точно чернила по промокашке.

— Да, у меня диабет, — подтверждает Жан-Клод, хватая его за предплечье.

Он сжимает челюсти. Взгляд этих голубых глаз вкупе с носом-картошкой вызывает ассоциации с этикеткой на упаковке камамбера. Жан-Клод доверительно шепчет ему на ухо:

— Я не перебарщиваю.

— Совсем без сладкого тоже нельзя — гипогликемия, — вставляет Жан-Люк.

Будто не слыша этих разъяснений, он возвращается за столик и сластит кофе. По радио передают песню Рианны, но музыка уже не интересует двоих друзей — им важнее пообщаться с незнакомцем. Голос у второго мягкий и гнусавый, да к тому же заикающийся, собеседник улавливает максимум одно слово из четырех. Тем не менее он понимает, что — от греха подальше — разговор придется поддержать, поскольку у приятелей явно не все дома, а хозяйка заведения с какой-то стати их привечает.

Жан-Люк осторожно подходит к столику и зондирует почву для дальнейшей беседы:

— У Жан-Клода еще и бессонница, кофе для него вообще под запретом. Даже с молоком. Мне кофе можно, но после шести вечера я его не пью.

Он впервые видит этого молодого блондина и не может разобраться, настроен ли тот на диалог. Если да, почему продолжает хлебать кофе и молчит? Надо попытаться еще раз.

— Меня зовут Жан-Люк. А вы откуда?

— Из Абвиля.

Из Абвиля. Так сказал этот парень. Он родом из Абвиля.

Переваривая сразу две новости, Жан-Люк слышит за спиной торопливые шаги Жан-Клода и ощущает его волнение.

— О-о, Абвиль, о-о, знаю. Я там жил с отчимом.

— Мы с Жан-Люком знаем Абвиль! — поддакивает Жан-Клод. — Мы вместе были в Абвиле, а потом я попал в больницу. Недурно мы там веселились, верно, Жан-Люк? — Туманное воспоминание о попойках в Абвиле освещает его круглое, как луна, лицо.

Жан-Люк улыбается.

Парень вполголоса хмыкает, улыбка Жан-Люка становится смелее и шире. Собеседник невольно замечает, что у него во рту полно гнилых зубов. На лице Жан-Люка залегли длинные мешки, которые образуют впадины под глазами и поднимаются к вискам студенистыми складками, когда он разражается хриплым смехом. Внезапно Жан-Люк вытаскивает из кармана пуховика небольшой прямоугольный бумажник, сосредоточенно расстегивает молнию, достает несколько сложенных двадцатиевровых банкнот, разворачивает их и вручает одну хозяйке:

— Плачу за всех!

— Вы уверены, Жан-Люк? — Она хмурит брови и поочередно смотрит то на Жан-Люка, то на молодого посетителя.

Последний реагирует мгновенно. Ему проблемы не нужны.

— Нет-нет, за себя я сам заплачу. — Он поворачивается к спинке стула и роется в кармане куртки. Кладет на стол десятку, придавливает банкноту ладонью.

Жан-Люк не сдается:

— Все нормально, я могу купить ему кофе с молоком, если хочу.

— Нет-нет, спасибо, не нужно. — Блондин встает из-за столика, идет к стойке.

— Это мои деньги, Эммануэль не возражает. Я делаю с ними что пожелаю. Эммануэль — мой куратор.

Жан-Люк переминается с ноги на ногу перед столиком, за которым еще недавно сидел парень; он произносит фразы с усилием, будто рубя дрова, но удары несуществующего топора получаются слабыми, взгляд Жан-Люка устремлен в пустоту, плечи опущены, изо рта летит слюна. Оценив положение, хозяйка мигом капитулирует:

— Пожалуйста, Жан-Люк, не сердитесь, — тембр ее голоса резко меняется на испуганный фальцет. — Я просто подумала… Я не возражаю, распоряжайтесь своими деньгами, как вам заблагорассудится. Если вы желаете купить этому молодому человеку кофе с молоком, не стану вас отговаривать.

Ощущая себя последним идиотом, блондин с купюрой в руке замирает перед барной стойкой и пялится на владелицу кафе. Та мотает головой и, раздраженно махнув полотенцем, отправляет посетителя обратно за столик.

— У меня тоже есть двадцать евро.

Жан-Клод снимает куртку, из-под которой показывается черно-синяя фланелевая рубашка в крупную клетку. Достает из нагрудного кармана сложенную банкноту и вертит ее между большим и указательным пальцами. Поверх рубашки на красном шнурке висит брелок с ключом и перочинным ножиком.

— Это мой ключ. Нож настоящий. — Он сует брелок под нос парню, тот разглядывает его, кивает и опять садится.

— Брелок — удобная вещь. С ним ключ не потеряется.

Надо допить кофе и уносить отсюда ноги. Еще несколько минут, и мобильный зарядится до двадцати пяти процентов. Должно хватить.

— Это ключ от его комнаты. Мы живем в интернате. Я тоже такой ношу. — Жан-Люк вынимает из кармана пуховика красный шнурок. — Мы делаем что хотим. — У него уже нет сил улыбаться — кони несутся галопом, стук копыт оглушает.

— Интернат стоит четыреста девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять евро, я выиграю в лотерею и куплю его, — ликует Жан-Клод, размахивая двадцаткой, шнурком и курткой. — Если захочу, возьму еще билет и выиграю тысячу четыреста двадцать девять евро. — Он подбегает к Жаклин и требует: — Два билета — для меня и для него!

— Нет-нет, Жан-Клод. — Стараясь говорить невозмутимо, она бросает на парня красноречивый взгляд. — Билеты покупают только себе. Правило действует для всех, мы с вами уже обсуждали этот вопрос.

Жан-Клод будто не слышит. Широко улыбаясь, он протягивает Жаклин деньги, та с неловким смешком отводит его руку и вполголоса напоминает:

— Мнение ваших социальных педагогов для нас закон. Никаких игр. Никакой лотереи.

Растерянный Жан-Клод поворачивается к Жан-Люку, который по-прежнему стоит с двадцаткой в руке. В уголке его рта белеет крошечное пятнышко.

Жаклин за стойкой напряглась как струна и не сводит глаз с Жан-Люка. Тот выходит из оцепенения, аккуратно складывает банкноты, убирает их в бумажник, а бумажник — в карман пуховика. Оттуда высовывается красный шнурок, Жан-Люк наматывает его на указательный палец. Блондин, вернувшийся за столик, смотрит на этот плотно обмотанный палец и на четыре других, которые вцепляются в край рукава. Телефон зарядился на двадцать три процента. Еще пять минут, и можно уходить.

Заботиться о благосостоянии посетителей Жаклин, само собой, не обязана, однако, будучи хозяйкой кафе, понимает, что в подобных случаях без строгости не обойтись. Продолжая вразумлять Жан-Клода, она переходит на более серьезный и сосредоточенный тон, точно опускает голову, чтобы пройти через низкую дверь, ведущую в подвал.

— Педагоги будут недовольны, если я скажу им, что продала вам лотерейные билеты. Это запрещено. Кроме того, ваши деньги — только ваши. Вы согласны?

Она пытается говорить твердо, но голос начинает дрожать, когда она встречается взглядом с Жан-Люком, который, похоже, хочет спуститься в подвал вслед за ней, однако размахивает руками в рукавах белого пуховика, напоминающими крылья механической чайки, столь интенсивно, что того и гляди столкнет Жаклин с лестницы; ей не по себе, он еле слышно бормочет невнятицу, та застревает в горле комками гнева; Жаклин переключается на Жан-Клода и опять терпит неудачу, слова наслаиваются друг на друга, аргументы свертываются: они имеют право играть, Жан-Клод имеет право играть в лотерею, он это любит; фразы вязко стекают с языка: они сыграют где-нибудь еще, да хотя бы в ПМЮ[2] в Сен-Суфле, это их деньги; его голос клокочет и затихает.

Жан-Люк опускает руки, говорит себе, что с Жаклин нужно быть осторожным, и решает, что они с Жан-Клодом заглянут в ПМЮ в субботу утром, когда вместе с социальными педагогами отправятся за покупками в «Интермарше». Он изможден, его гнев выдохся.

— Возвращайтесь в интернат, пока снова дождь не зарядил, — рекомендует Жаклин.

Жан-Клод тоже убрал деньги, но не намерен покидать нового знакомого из Абвиля, не сообщив ему о важном:

— У меня есть сбережения на отпуск, и вообще деньги у меня водятся.

— Молодого человека это не касается, — встревает Жаклин.

Узел раздражения стягивает челюсти блондина. К чему эта ремарка? Он ведь не задал им ни единого вопроса!

Жан-Люк молча застегивает молнию на пуховике, подает куртку другу. Жан-Клод послушно одевается.

— Благополучно вам добраться, господа. До встречи! — певучим голосом прощается хозяйка.

Почти двадцать пять процентов.

3

Может, следовало потянуть время, рассуждает он, а может, это ничего не изменило бы. Зря, наверное, он попросил второй кофе с молоком, ушел бы сразу, как только выпил первую чашку, но кто же знал, что начнется такая катавасия.

HERBALIFE. Отраженные на лобовом стекле латинские буквы выглядят как кириллица, он раньше не замечал этого. Так или иначе, эти русские символы, да и самих русских, по-видимому, тоже, что-то держит на месте — может, большая территория, может, снег, а может, и алфавит. Что до него самого, его больше ничто не держит.

Она повела себя бестактно — вот как он охарактеризовал бы ее поступок в беседе с гипотетическим собеседником. Те двое тоже хороши, но с них спрос невелик. На ее месте…

Она не выгнала его на улицу, а он не стал дожидаться, когда она это сделает, он вышел из игры, и усилия, которые на это потребовались, поглотили всю оставшуюся у него смелость.

Двадцать пять процентов. Этого хватит?

Дворники вздрагивают, затем принимаются чистить стекло.

Он увидел их метрах в ста от кафе, они брели под проливным дождем, втянув головы в плечи. Облезлый пес и тощий крысеныш. Он подобрал их. Жан-Клод сел сзади, Жан-Люк впереди.

Сначала мы привязываемся к голосу, к неповторимой плотности тела, затем появляется коврик, который позволяет себя приручить, все приходит и уходит, приходит и уходит, но мы нашли местечко на полке под раковиной, нашли кого-то, кто хотя бы разок-другой прислушивался к нашему сонному дыханию, а значит, жизнь продолжается. Правда, как выяснилось, трещины на стекле этой истории просто ждали толчка, чтобы стать шире и глубже, ждали прикосновения к коже другого парня, чтобы в конечном счете превратить историю в груду осколков.

Дворники расшвыривают его мысли, сбрасывают ошметки на обочину дороги. Их движение убаюкивает и в то же время царапает душу. Брызги разочарования разлетаются от колес во все стороны. Бензин надо экономить, и он сбавляет скорость до минимума. Его практически ничто не удерживает. С этой минуты он будет вести себя, точно охотничий пес в засаде.

Двое пассажиров хранят молчание. Они возвращаются к себе в интернат.

Ему требуется тугая перевязка, потому что в груди словно разверзлась дыра, через которую вытекает то, что еще недавно составляло его завтрашний день. Необходимо остановить эту утечку, наложить жгут.

Необходимо делать то, что делают люди, которых что-то держит, которым что-то небезразлично, будь то русские или кто-то другой: защищать территорию, тренироваться, сохранять хладнокровие и гордость, здороваться с соседями, гладить дворняг, веселиться в пятницу вечером. Но где они, эти люди? Как до них добраться? Что нужно сделать, чтобы тебя любили?

Сейчас рядом с ним только двое недотеп, вымокших с головы до ног. Он крутанул регулятор печки, чтобы в салоне стало потеплее.

Что ты собираешься делать дальше?

4

Жан-Клод смотрит на дорогу. Он рад, что находится в сухом месте, в салоне машины, позади Жан-Люка и парня, парня из Абвиля, который любезно предложил подвезти их в Сен-Суфле — там, в офисе ПМЮ рядом с «Интермарше», они купят лотерейные билеты и тут же узнают, какой куш сорвали.

Жаклин не согласилась им помочь. Придется добывать билеты где-то еще. Жаклин на разные лады объясняла Жан-Клоду причины отказа, но не убедила его. Он купит билет себе и этому парню, а потом они все вместе отправятся за покупками.

Жан-Люк молчит. В его мыслях путаница. Жаклин намерена поговорить с социальными педагогами? О чем? Почему она так с ними обошлась? В сознании вспыхивает оскорбление. Крепкое словцо, которое беспокоит его, будто мозоль. Вслух такое лучше не произносить…

— Сука! — Жан-Люк скрежещет зубами, не отводя взгляда от бардачка.

На душе становится легче, но вскоре его одолевает новая забота. До Сен-Суфле еще ехать и ехать. Вернуться в интернат нужно к пяти часам, а план сопровождения, разработанный для Жан-Люка, не допускает поездок на чужой машине в другой город. В плане Жан-Клода, несомненно, такая возможность тоже не предусмотрена. Как ни странно, вид у Жан-Клода весьма довольный. Ну и ладно. Салон автомобиля дарит им комфорт, делает скорость желанной, а побег дозволенным. Ехать навстречу тому, что грохочет и вздымается, приближать наступающую пятницу. Следовало бы вернуться в интернат к пяти и поместить Жан-Клода под присмотр. К последнему, очевидно, возвращается хорошее настроение. Он болтает без умолку:

— Ты правда из Абвиля? А живешь где? Мы там с Жан-Люком столько раз напивались, я жил на бульваре Президента Вильсона, мы только и делали, что пили. Сейчас в интернате я больше не пью, но Абвиль люблю. Здорово мы там кутили, верно, Жан-Люк?

Жан-Люк не отвечает. Его рот приоткрыт, зрачки черные-черные. Он наблюдает, как парень ведет машину. Жан-Люка зачаровывает то, насколько уверенно он рулит, переключает передачи, настраивает радио, проезжает перекрестки с круговым движением, совершенно не задумываясь, куда поворачивать. На парне легкая куртка, она нравится Жан-Люку. Парень так молод, он похож на футболиста-чемпиона, которого недавно показывали по телевизору.

— Приятель у тебя какой-то невеселый. Воды, что ли, в рот набрал? — Он бросает взгляд на Жан-Клода в зеркало заднего вида.

— Кто, Жан-Люк? Что ты, он очень веселый, верно, Жан-Люк? — Тот не отвечает, и Жан-Клод поясняет новому знакомому: — Не обращай внимания — иногда на него находит.

Жан-Люк выныривает из омута своих мыслей и вступает в беседу:

— Твоя машина хорошо едет. Давно она у тебя? Куда ты направляешься?

Да, он веселый. И никакой воды в рот не набирал.

— Куртка у тебя красивая.

А парень славный, Жан-Люку симпатичен этот необычайно светловолосый парень.

— Мне нравятся твои волосы, — шепчет Жан-Люк, наклоняясь к нему.

«Это что за педерастическая фигня?» — ужасается Флоран.

В машине жарко, Жан-Люк кладет пуховик на заднее сиденье и закатывает рукава толстовки выше локтей.

И тут блондин говорит:

— Эге, а я думал, ты весь жиром заплыл и он тебя душит, а у тебя, оказывается, руки как спички.

Жан-Люк не реагирует. Его душит не жир и не желание язвительно ответить.

— Еще и татуировки эти поносные. Просто детский сад.

Жан-Клод прыскает со смеху. Спички. Детский сад.

Злоба лопнула у него во рту, будто маленький стручок, слетела с губ и запачкала двоих дурачков, которых он решил спасти от проливного дождя. Когда все вокруг тебя заливает водой, от собственного смрада деваться некуда. Стыд сковывает его руки, лежащие на руле. Он повел себя как мелкий хищник, который, силясь не утонуть, хватается за более нежную шкуру того, кто похвалил светлый оттенок его гривы, и терзает жертву, полагая, что это поможет ему не пойти ко дну. Он сосредоточивается на дороге, до «Интермарше» три километра. «Я теперь в форме. Спросите меня как».

Это была шутка. Жан-Люк почти уверен в этом. Достойного ответа он так и не нашел.

Жан-Клод продолжает болтать, но Жан-Люк не слушает. Он слышит, как его друг смеется и крутится на сиденье, он видит, как парень смотрит в зеркала и прибавляет звук радио, он ощущает, что от попутчиков его отделяет бескрайняя пустыня.

Галоп убыстряется. Пятница уже завтра.

5

Сейчас дождя нет, но, судя по набегающим тучам, скоро с неба опять польет. Воспользовавшись затишьем, Иоланда Бодье с мусорным ведром в руках выходит на тротуар перед домом. Чуть дальше по улице паркует машину директриса интерната. Иоланда наблюдает, как та вытаскивает свое большое тело из маленького седана.

Директриса довольно молодая особа, хорошо сложенная, с очень короткой стрижкой. Родом не из этих мест.

Иоланда узнала о ее приезде прошлой весной, но встретила впервые только на рождественской ярмарке. У интерната был красиво оформленный киоск, там продавались выпечка и брелоки, изготовленные постояльцами. По-видимому, директриса работает не жалея сил.

Говорят, она не замужем, но какое это имеет значение в современном мире, где никто не носит обручальных колец? Секретарша мэрии обмолвилась, что новая директриса проживает в Сен-Реми, а значит, тратит на дорогу где-то полчаса. Временами задерживается допоздна, иногда приезжает по воскресеньям и даже по ночам, поделилась секретарша. Должно быть, в интернате у нее забот невпроворот. Пчелка-труженица.

Трудно предположить, с чем связана та поспешность, с которой директриса закинула на плечо ремешок, отчего пальто натянулось и стала видна бретелька небесно-голубого лифчика.

Есть в ней какая-то энергия, жизнерадостность и напор, отмечает Иоланда. Подобная смесь качеств, возможно, отталкивает тех, кто, соблазнившись энтузиазмом директрисы, желал бы познакомиться с ней ближе. Она стремится успеть тысячу дел одновременно, и люди боятся, что не угонятся за ней. Собственная кипучая натура регулярно играет с директрисой злую шутку, но она этого не осознает. Она жужжит.

Широко распахнутая бесформенная сумка директрисы — из числа тех, перебирать содержимое которых можно лишь крайне сосредоточенно, почти свирепо, будто гиена, вгрызающаяся в тушу антилопы гну, да и руки для копания в этом содержимом нужны большие, с ловкими пальцами и без наращенных ногтей, — бьется о ее бедро, когда она стремительно шагает по тротуару.

Дойдя до дома Иоланды, она приветствует ту кивком и поворачивается, чтобы перейти улицу. Полы пальто развеваются, открывая взору красивые икры. «Резвая кобылка», — мысленно комментирует мадам Бодье. Так выражались во времена ее молодости, характеризуя женщину с быстрой походкой, ладной фигурой и длинными ногами, которая ведет себя так, будто не подозревает о собственной привлекательности. Не успев сделать и трех шагов по переходу, директриса подворачивает лодыжку. Недоуменно фыркнув, идет дальше и вскоре форсирует тротуар волнообразным движением эквилибриста, удерживающего стопку тарелок на бамбуковой трости. Директриса толкает дверь кафе, пояс пальто, выскочивший из петли, ласкает лодыжку. «Да нет, пожалуй, странная она какая-то», — размышляет Иоланда.

Едва директриса исчезает за дверью, Жаклин выглядывает в окно и призывно машет рукой. Иоланда запирает калитку, переходит дорогу и тоже переступает порог кафе.

— Мадам разыскивает Жан-Клода и Жан-Люка. Они не вернулись в интернат.

— Джоанна Дебекер, — представляется директриса Иоланде.

— Мадам Дебекер заведует интернатом, — поясняет Жаклин, хотя прекрасно понимает, что Иоланда в курсе, кто перед ней. — Четверть часа назад мне позвонила ее подчиненная. Спрашивала, не знаю ли я, куда они запропастились. — Она переводит взгляд на Джоанну: — Я могу вам что-нибудь предложить? — Не дожидаясь ответа, Жаклин идет к стойке.

— Нет, спасибо, ничего не нужно.

Джоанне хотелось бы заняться более неотложными делами.

— А тебе, Иоланда?

Иоланда мотает головой:

— Спасибо.

— Уверена? Даже кофейку не хочешь?

— Ох, сейчас уже точно нет. На часы посмотри, Жаклин.

— Вот прямо-таки совсем ничего? — воркует та, выходя из-за стойки. — Что ж, присаживайтесь. — Она указывает на столик, со скрипом пододвигает к нему по плитке три стула. — Из кафе они ушли довольно давно, примерно в половине четвертого. Буквально за несколько минут до того, как снова зарядил дождь.

Не сводя взгляда с Жаклин, Джоанна садится, кладет сумку на колени. Она хочет знать все. А Жаклин хочет все рассказать.

— Попросили «Оранжину лайт» и чашку горячего шоколада, заказывал Жан-Люк, он всегда заботится о Жан-Клоде, берет ему напитки без сахара. А себе, значит, взял шоколад. По просьбе Жан-Клода я включила звук телевизора, мы посмотрели репортаж про наводнение. Я заметила, что он разволновался, и потому выслушала все его шуточки, он по традиции бахвалился, что купит у меня кафе за девятьсот девяносто девять с чем-то тысяч евро. Разговоры Жан-Клода обычно крутятся вокруг покупки домов и заведений, а цены непременно с девятками на конце, я давно сообразила, что это у него заскок такой, но в беседе поддакиваю — мне не сложно, а ему приятно. — Жаклин переводит дыхание и продолжает: — Речь зашла о лотерее, и разговор перестал клеиться. Жан-Клод начал выступать, мол, хочу сыграть, мол, продайте билет… Как ребенок, право слово, но ведь в определенном смысле он и есть ребенок, не так ли? — Она бросает взгляд на директрису и, дождавшись ее кивка, выпаливает: — Мне, если честно, неудобно говорить им «нет», но я знаю, что лотерея для них под запретом, да и мозгов у обоих кот наплакал, особенно у Жан-Клода, который только и делает, что считает и пересчитывает все вокруг.

Понизив голос, Жаклин признается, что особенно ее насторожило поведение Жан-Люка — тот заикался и явно был чрезвычайно взвинчен.

Она добавляет, что, по ее мнению, позволить таким, как они, распоряжаться своими деньгами — не самая удачная идея. Безусловно, это не ее ума дело, и тем не менее… Вопрос весьма щекотливый. Жаклин смущается. Конечно, они взрослые люди. Некоторые даже на выборах голосуют. Но их все равно надо защищать. В городе полно проходимцев, которые могут воспользоваться их наивностью и облапошить. Кафе, где бывает много народу, особенно опасно для таких, как Жан-Клод и Жан-Люк. Им только волю дай, сразу начнут хвастаться деньгами и бряцать ключами, вот и сегодня Жаклин пришлось урезонивать их, чтобы не выболтали тому парню лишнего. А теперь их нигде нет. Остается надеяться, что они укрылись где-нибудь от дождя…

— Парню? Какому парню? — перебивает Джоанна.

— Посетителю. Ты же видела, как он подъехал, Иоланда? Твоя медсестра в тот момент уезжала.

Иоланда кивает, вспоминая молодого человека в немытой машине. «Я теперь в форме. Спросите меня как», — вспыхивает в памяти загадочная надпись. Как он выглядел? Она задумывается. Лет двадцати. Рост средний, телосложение среднее. Волосы очень светлые, коротко стриженные. Иоланда ничего не рассказывает об упрямом профиле парня, который увидела в окно машины, сотрясаемой пошлыми выкриками о больших городах и больших деньгах, начисто лишающих молодежь здравого смысла.

— Одет он был в спортивном стиле, а его куртка пестрела марками.

— Марками?

Названиями брендов, как на майках велосипедистов. На ногах были яркие кроссовки, зеленые с оранжевым, я хорошо их запомнила.

Она умалчивает об экзотических птицах, которые, несмотря на кричащие цвета кроссовок, казалось, еще не были готовы к полету, хоть и мечтали поскорее перебраться в другие края. Летать птицы пока не научились, но из гнезда уже выпорхнули, дома у них нет, но и задерживаться они нигде не намерены. Дверца громко хлопает. «Я теперь в форме».

— Да, ничего особенного, парень как парень, — подхватывает Жаклин. — Меня, правда, изрядно озадачило, что он взял кофе с молоком, во второй половине дня его редко заказывают. В то же время, попроси он двойной виски, это озадачило бы меня куда сильнее. Блондин. Не особенно разговорчивый, но Жан-Люк и Жан-Клод исполнили для него один из своих коронных номеров, едва узнали, что он из Абвиля.

— Вот как? — Джоанна достает из сумки мобильный, разблокирует его и проверяет, не пропустила ли срочное сообщение или звонок. — Из Абвиля?

— Ну да. Они же оба оттуда. Надоели мне до чертиков россказнями про свой Абвиль. Подозреваю, они были завсегдатаями местных баров и от души попьянствовали, прежде чем оказались в вашем учреждении. Даже думать не хочу, кто и как там пытался их облапошить…

Жаклин встает — ей нужно подвигаться. Она предлагает Иоланде и Джоанне по чашечке кофе без кофеина, те соглашаются. Хлопоча за стойкой, Жаклин размышляет о человеческой глупости. Она не допустит, чтобы в ее заведении какие-то мерзавцы спаивали и обирали простаков. Безусловно, управляющей кафе важно мыслить широко, но всему есть предел.

— Они ушли перед самым дождем, — повторяет она, ставя чашки на поднос, — а парень — минут через пять после них. Может, ваши и вправду где-то пережидают непогоду? Ливень потом припустил нешуточный. Но, если бы они зашли к кому-то домой, в интернат наверняка уже позвонили бы.

Три собеседницы молчат, перебирая самые скверные варианты. «Неужели у цыпленка лисье нутро?» — гадает Иоланда Бодье.

Наконец она решается рассказать о наклейке Herbalife. Иоланда произносит странное слово по частям: herbe — «трава», life — «жизнь». Ни одна из дам не знает, что это за Herbalife, который приводит желающих в форму, — спортивный клуб, арабский травяной чай, еще что-нибудь? Джоанна открывает в телефоне поисковик. Наблюдая за ее действиями, Иоланда говорит себе, что интернет — штука весьма полезная. Жаклин, не в силах усидеть на месте, строит догадки: команда? тотализатор? лотерея?

— Так-с, нашла. Herbalife… У них есть интернет-магазин, глянем.

Иоланда и Жаклин наклоняются к экранчику, на котором большими буквами на белом фоне написан вопрос:

Под ним идет название на английском, украшенное логотипом из трех зеленых листков, напоминающих кошачью мяту или коноплю, — Herbalife Nutrition. Еще ниже открывается окошко с формой для заказа напитка, три порции в наборе. Диетическое питание. Совершенно не за что уцепиться.

Жаклин хмурит брови и говорит:

— Я вот о чем подумала… Учитывая, в каком взбудораженном состоянии был Жан-Люк, не удивлюсь, если они с Жан-Клодом отправились в Сен-Суфле. — Встретив изумленный взгляд директрисы, она поясняет: — В ПМЮ. Продавать Жан-Клоду лотерейные билеты я отказалась, и тогда Жан-Люк заявил, что они могут купить их в Сен-Суфле. Бывали в тамошнем «Интермарше»? Возле него есть контора ПМЮ. А выглядел Жан-Люк совсем плохо, таким я его никогда прежде не видела.

— То есть парень или кто-нибудь другой мог отвезти их туда на машине? — испуганно ахает Джоанна. — Я звоню в жандармерию.

6

Он смотрит на часы и понимает, что сглупил.

Он всего лишь оказал им ответную любезность. Они сами пожелали оплатить его заказ в кафе, это их деньги, они делают с ними что хотят.

Тот, что в пуховике, кривил лицо и обгрызал кожу вокруг ногтей. Флоран припарковался у входа в «Интермарше» и помчался под дождем, чтобы купить для них напитки.

Когда тот, что в куртке, отрыгнул после первого глотка колы, они втроем рассмеялись.

— Жан-Клод, где твои манеры? — воскликнул его приятель, обернувшись на заднее сиденье.

Голос Жан-Люка дрожал от восхищения, и его тощие плечи еще долго — слишком долго — тряслись от беззвучного смеха, от которого Флорану сделалось не по себе.

Наконец дождь прекратился, и они вышли на улицу размять ноги.

Народу на парковке немного, машин от силы десятка полтора. К соседнему автомобилю приближается дама. Бежевый платок на голове не позволяет определить, сколько ей лет; скорее всего, она уже в летах тех тетушек, что вечно судачат на лавочках в парке, некая абстрактная персона, которая закончила покупки и сейчас будет складывать их в багажник. Рядом с ней девочка лет десяти. Подкатив к машине тележку, она облокачивается на ее ручку, прижимается щекой к монетоприемнику и замирает.

Дама достает из тележки купленные продукты и проворно убирает их в багажник. Флоран мысленно перечисляет: сначала твердое и тяжелое, консервы, пакеты с молоком, все по уму, охлажденные продукты в специальных упаковках…

— Сорая, ты мне помогаешь или спишь? — выговаривает дама девочке.

Сорая просыпается, протягивает ей круглую банку какао-порошка и две большие пачки творога, Флоран мог бы занять место девочки и аккуратно передать даме соль, мешки для мусора и коробку с дюжиной яиц. Он опускает взгляд в багажник, который эти ловкие руки неопределенного возраста столь аккуратно заполнили провизией.

От раздумий его отвлекают крики двоих друзей. Те уже оббежали три заведения с пожелтевшими вывесками, расположившиеся по соседству с супермаркетом, — аптеку, отделение банка «Креди Агриколь» и «ПМЮ, табак, пресса». За белой витриной четвертого строения когда-то стригли собак, но, по-видимому, проработал салон недолго.

Небо мрачнеет, снова надвигается гроза. Жан-Клод восторженно машет Флорану, приглашая его тоже заскочить в ПМЮ, Жан-Люк радостно стучит банкой из-под лимонада по металлическому рекламному щиту лотереи «Ля Франсез де жё».

Флоран жадно вдыхает воздух, такой свежий и чистый после дождя. В голове свербит: «И зачем я в это ввязался?»

Из аптеки выходит пожилая пара. Он осторожно ставит трость на крыльцо, она ждет, пока он застегнет пальто и поправит кепку.

Флоран смотрит, как они медленно бредут вдоль витрин. Вжимая голову в плечи и опасливо переступая, муж под конвоем жены приближается к ним.

Дама заметно напрягается при виде оживленно жестикулирующих Жан-Люка и Жан-Клода. Флоран знаком подзывает их к себе. По небу проносится порыв холодного ветра, отчего сквозь плотные серые облака проступают длинные нежно-голубые полосы.

Громко топоча, Жан-Клод подбегает к Флорану и восклицает:

— Сейчас наконец сыграешь в лотерею!

Жан-Люк за его спиной улыбается, поднимает банку пива и осушает ее одним глотком.

Девочка, вернувшаяся к машине после того, как откатила тележку для покупок, замирает и таращится на них.

— Сорая, садись в машину, пожалуйста.

От Флорана не ускользает ни тревога в голосе дамы, ни враждебный взгляд, который она бросает на них через открытую дверцу. Девочка залезает на сиденье, машина заводится и уезжает. Флоран чувствует, что частичка его души укатила вместе с ними, возможно, притаилась где-то между шоколадками и стиральным порошком.

Стараясь не поддаться искушению рвануть следом и бросить тут этих… этих двоих непонятно кого, он улыбается Жан-Люку и, дабы стереть из памяти нового знакомого свою неудачную шутку насчет татуировок, говорит:

— Шикарный у тебя пуховик.

Лицо Жан-Люка тотчас проясняется.

— Тебе нравится? — В его голосе столько надежды, что это даже пугает. — Как тебя зовут?

— Флоран.

Надо ехать дальше. Он не нанимался заботиться о двух пятидесятилетних недоумках.

Жан-Люк хватает Флорана за рукав. Тот с трудом подавляет желание отпрянуть.

— Мне нравится твоя куртка. Мне нравится «Адидас». Хорошая куртка, верно, Жан-Клод?

Из супермаркета выходят седеющий мужчина и рыжеволосая девушка, одетые в красные безрукавки с надписью «Интермарше». Очевидно, это сотрудники магазина, у них сейчас перерыв.

— Примерь мой пуховик, я примерю твою куртку.

Работники супермаркета заворачивают за угол.

Девушка заправляет прядь волос за ухо, берет из пачки сигарету. Ее коллега жадно затягивается вейпом. Он смеется и что-то говорит, она улыбается и кивает — вероятно, шутка ее рассмешила.

Жан-Люк ставит на асфальт пакет с банками, снимает пуховик и протягивает его Флорану. Глаза Жан Люка сияют.

— Давай, меряй!

Начинает накрапывать. Взгляд Флорана задерживается на девичьем ушке, тлеющем огоньке и пальцах, сжимающих сигарету. Жан-Люк не отстает:

— На, меряй, а мне свою куртку отдай!

Вот придурок. Простудится же.

— Застегнись.

Жан-Люк качает головой и вытаскивает из пакета еще банку пива.

— Приятель, лучше не надо. По-моему, спиртное тебе не на пользу.

— Что хочу, то и делаю! — брызжет слюной Жан-Люк, размахивая тощей рукой с пакетом.

Девушка смотрит в их сторону, встречается глазами с Флораном, тот читает на ее лице презрение, отворачивается и берется за ручку дверцы. Жан-Люк судорожно вскрикивает, хватает Флорана за локоть, затем впивается пальцами в воротник его куртки и с мольбой восклицает:

— Ты ведь не уезжаешь? Ты ведь мне ее одолжишь?

Капли падают все чаще и чаще. Девушка тушит окурок и возвращается в магазин.

Флоран решает не спорить и снимает куртку.

— Валяй, наряжайся, если охота задрогнуть до смерти, — вздыхает он.

Жан-Люк всучивает ему пуховик, спешно облачается в куртку, выпрямляет перед собой руки, упоенно любуется логотипами, не обращая внимания на усиливающийся дождь.

— «Адидас» — это класс! «Адидас» — это класс! — напевает Жан-Люк, пританцовывая.

Он отбегает к Жан-Клоду, перебравшемуся под навес для тележек, и они вместе устремляются к ПМЮ. На полпути счастливый Жан-Люк оборачивается:

— Флоран, ты идешь?

Жан-Люк выглядывает из окна ПМЮ, но не видит на парковке ни блондина, ни автомобиля, которым тот так ловко управляет. Но ведь он был здесь только что, буквально минуту назад… Этот новый друг, который отдал ему свою куртку и которого зовут Флоран. Солнце, показавшееся из-за туч, разбрасывает по мокрому черному асфальту серые пятна.

Галоп ускоряется. Пятница уже завтра.

7

Красный пластиковый наконечник отчаянно раскачивается на конце длинной толстой хромированной цепи, с упорством маленькой птички бьется о сетчатую стенку тележки для покупок, которую Жан-Клод толкает через лужи по парковке.

Прочие пустые тележки, слипшись мордами и крупами, ждут, когда их выведут из стойла и позволят погарцевать среди стеллажей.

Жан-Люк наблюдает за хаотичными перемещениями тележки по асфальту и беззвучно смеется. Жан-Клод искоса взглядывает на развеселившегося друга, и его голубые глаза светятся от счастья. Он делает вид, будто сейчас протаранит безучастную вереницу тележек, и останавливается в последний миг.

— Все как в Абвиле, все точь-в-точь как в Абвиле, мы отлично проводим время, Жан-Люк!

Тот салютует банкой «Баварии», а затем подносит ее ко рту и жадно пьет, открывая кадык ледяному ветру.

Без пуховика холодно. Куртка на Жан-Люке, слишком короткая и легкая для нынешней погоды, вся пестрит надписями «Адидас». Он недоумевает, почему оказался здесь, посреди парковки, без теплого белого конверта, который еще недавно так хорошо согревал его. Куртка нормально не застегивается, ветер продувает ее насквозь.

Раскрасневшийся Жан-Клод стоит перед навесом со стреноженными тележками. Дергает за кольцо второй банки с колой. Первая, которую он успел осушить, лежит у его ног. Жан-Люк вспоминает, что должен кое о чем предупредить друга.

— Осторожнее, не забывай про диабет, — мямлит он.

Из-под полиэтилена, застилающего участок парковки, видны пучки густой травы. Пошатываясь, Жан-Люк устремляется к Жан-Клоду, топчет прозрачные полиэтиленовые бугры. Он спотыкается, и Жан-Клод раскатисто хохочет:

— Ты пьян, Жан-Люк! Ты пьян в стельку!

Жан-Люк обиженно хмурит брови и уже открывает рот, чтобы гневно возразить, но губы сами собой растягиваются в улыбке, обнажая немногочисленные зубы, желтые и изношенные, которые заменят новыми имплантами месяца через два-три, это уже согласовано с его куратором, осталось дождаться, когда на счете накопится нужная сумма. Если человек ощущает себя сильным, обидам в его душе нет места, а Жан-Люк ощущает силу и радость, их подарило ему пиво, выпитое на этой холодной, серой, омытой дождем парковке. Смех поднимается из его груди, будто из артезианского колодца, булькает, царапает трахею и выплескивается никотиновыми брызгами, на языке возникает кислый привкус табака, грудь резонирует, будто старая потрепанная гитара «Добро».

— Да, дружище, я пьян.

Признание снимает с его души груз сегодняшнего дня, омраченного незадавшейся дружбой с парнем, слишком молодым и слишком светловолосым. Им с Жан-Клодом пора двигаться дальше, в сторону моря, — туда, куда указывает большой знак на развязке Сен-Валери, Порт-де-ла-Бэ. В центре этого знака, водруженного над строением из пористых бетонных блоков, расположился тюлень. Опираясь на тусклый стальной ласт и выпячивая широкую грудь в направлении моря, он держит второй ласт поднятым и, кажется, обещает незабываемые приключения.

Вспотевший Жан-Клод проследил за взглядом Жан-Люка и теперь тоже с интересом всматривается в знак. Над тюленем, темная спина которого усеяна белесыми звездочками, пролетают две чайки. Одна присаживается на его металлические усы и хрипло вскрикивает.

— Холодно им, наверное.

— Пойдем к тюленям?

— А пойдем!

— Устроим пикник.

— Да-да, пикник. — Помолчав, Жан-Клод добавляет: — Сейчас оранжевый уровень. Как думаешь, с ними все хорошо?

Налетает сильный порыв ветра.

— Ты простынешь, — тревожится Жан-Люк, — идем лучше в магазин.

Жан-Клод берет две смятые банки из-под колы и догоняет друга, который шагает к входу в супермаркет.

— Давай сюда твою банку.

Жан-Люк запрокидывает голову, допивает «Баварию» и вручает банку Жан-Клоду. Тот бежит к трехсекционному мусорному контейнеру, табличка на котором напоминает покупателям о важности раздельного сбора отходов. Жан-Клод привык сортировать мусор. В интернате он каждое утро наводит порядок у себя в комнате, и МОП (младший обслуживающий персонал, в обиходе их все называют сокращенно, МОП, а в личной беседе, конечно же, обращаются по именам) хвалят его, особенно Кристель, на днях заявившая: «Да тут можно прямо с пола есть!» Жан-Клод просиял от счастья и гордости, и они с Кристель не раз вспоминали эту историю, хотя сама идея о том, чтобы есть с пола, Жан-Клоду не по нутру. Еще в интернате проводят разные семинары и мастер-классы, и на одном из них постояльцы вместе с социальными педагогами изготовили и поместили у мусорных баков таблички, поясняющие, куда складировать пищевые отходы, предназначенные на корм курам и козам месье Риго, куда — макулатуру (в большую картонную коробку с прорезью), куда — стекло (в объемистый бак с крышкой)… На стене у двери в столовую висит прозрачный пакет, туда складывают крышечки и колпачки — их передают какой-то ассоциации, которая изготавливает для каких-то африканских стран то ли инвалидные коляски, то ли флисовые пледы, он запамятовал, главное, что от крышечек и колпачков есть польза, а вообще они такие яркие и разноцветные, что похожи на гору конфет.

Жан-Клод любит протирать столы, широким и точным жестом проводить по ним салфеткой и заново проживать моменты закончившейся трапезы — смахнуть слезинку абрикосового джема, стереть кружок от кофейной чашки, промокнуть следы маленького инцидента, связанного с пролитым чаем, стряхнуть сухарные крошки или несколько капель молока, упавших на стол в интервале между семью сорока пятью и восемью сорока пятью…

Жан-Люк подобного не замечает. Он не слышит историй, которые рассказывают эти крошки и капли, не понимает, как важно своевременно убрать их, чтобы восстановить порядок и освободить пространство для новых событий. Бывают дни, когда Жан-Люк замыкается в себе и не видит ровным счетом ничего, и тогда хаос постепенно прорастает в нем бурьяном. Если Жан-Люк делается молчаливым и мрачным, Жан-Клод первым обращает внимание, что друг даже не улыбнулся шутке, оставил недоеденный йогурт на столе, забыл куртку на спинке стула в комнате для занятий, не закрыл дверь в свою комнату, заправил кровать кое-как, бросил носки на пол, не убрал на место фломастеры и не отнес в контейнер крошки для кур.

В такие дни Жан-Люк весь какой-то скособоченный, бледный и хрупкий, точно сахарная костяшка домино на краю блюдца. Не желая допустить, чтобы друг развалился на кусочки, Жан-Клод быстро протирает губкой все поверхности в его комнате и ловко возвращает на места вещи. Жан-Люк в эти минуты не говорит ни слова, он безучастен ко всему, под его глазами темнеют круги, руки безвольно висят вдоль тела. Жан-Клод складывает то, что может помяться, выбрасывает то, что может испортиться, а затем идет предупредить медсестру.

Очутившись в супермаркете, друзья ходят вдоль первых рядов стеллажей и не отваживаются заглянуть за прозрачную перегородку в середине зала, за которой начинаются ряды холодильных и морозильных шкафов. К покупателям тоже стараются не приближаться.

Никогда прежде они не оказывались одни перед лабиринтом полок, а даже если и оказывались, это было в других жизнях, давно заросших сорняками и колючей ежевикой. В «Интермарше» они наведываются регулярно: двое воспитателей катят каждый по тележке, четверо постояльцев интерната шагают рядом. Достаточно следовать указателям, чтобы без труда найти ингредиенты для праздничной трапезы или, в зависимости от сезона, новый ассортимент рождественских украшений, фруктов и цветов, тыковок и свечей. Изредка они заглядывают в отдел средств личной гигиены, и головы кружатся от вида сине-золотой мозаики гелей для душа, фруктовой свежести или завораживающего пламени дезодорантов, но длится это недолго, потому что в итоге они кладут в тележку то же, что покупали в предыдущий раз, а если замешкаются, Карин или Рашид с готовностью спешат на помощь: «Ванильный бурбон? Думаю, он покажется вам слишком сладким, Жан-Клод… — И предлагают другой вариант: — А как насчет цветов хлопка? Сейчас я отвинчу колпачки, сравним запахи».

Несмело пройдя вдоль стеллажей с закусками, друзья берут две пачки чипсов, после чего направляются к прилавкам-островкам возле касс.

Безграничность выбора давит на Жан-Клода, точно низкий потолок. Он рассматривает толпу шоколадных кроликов, которые в своих целлофановых пакетах уже не ждут от Пасхи ничего хорошего. Посмеивающийся Жан-Люк нетвердым шагом подходит к нему и, глядя на красные рекламные наклейки, спрашивает:

— Нравится? Давай купим тебе одного. — Эйфория от пива так велика, что он напрочь забывает о диабете друга.

На кассе события развиваются стремительно. Сначала Жан-Люк ни с того ни с сего хватает маленькую бутылку рома и ставит ее на ленту рядом с чипсами и кроликом. Когда приходит время платить, он сует руку в карман пуховика и… стоп. Это не его пуховик. Это вообще не пуховик. Куда делся бумажник с деньгами, который лежал в кармане пуховика? Кассирша пока сохраняет спокойствие, а на глазах Жан-Люка сквозь туман «Баварии» проступают слезы. Кто рассчитывался за пиво и кока-колу? Где тот блондин, в чьей куртке сейчас Жан-Люк? И где его пуховик, где?

Они стоят за коробками с крупногабаритными товарами по сниженным ценам — офисное кресло «Оксфорд» за сорок девять евро, этажерка «Бали» из натурального бамбука и так далее. Названия, выведенные черным маркером на желтой бумаге, придают листовкам ярмарочный вид. Сейчас выгодно покупать канистры с маслом для обогревателей, а еще действуют хорошие скидки на барбекю.

Из неловкой ситуации на кассе друга выручил Жан-Клод, с готовностью вытащивший из кармана рубашки купюру в двадцать евро. Мрачный Жан-Люк опирается на копировальный аппарат самообслуживания. Тюлень на щите все так же указывает на залив.

— Когда пойдем смотреть на тюленей? — спрашивает Жан-Клод. Не дождавшись ответа, он протягивает другу пакетик с шоколадным кроликом. — На, можешь съесть уши, если хочешь.

— Я не голоден, — буркает Жан-Люк.

Тележки дребезжат на ветру.

8

— Прошу прощения.

Никакой реакции.

— Извините…

И снова молчание.

— Извините!

Выдержав многозначительную паузу, девушка быстрым решительным движением подталкивает тележку к копировальному аппарату. На миг поднимает взгляд к потолку торгового зала, словно выискивая там утраченное самообладание.

Жан-Люк чувствует, как край тележки упирается ему в бедро, и наконец поднимает взгляд. У девушки в ушах белые наушники, на голове черная коническая шапка с меховым помпоном. Шапка наползает на брови, которые изгибаются, точно пушистые спинки двух очаровательных котят, и Жан-Люк не может понять, шапка ли так удачно подобрана к бровям или же брови к шапке. Как бы то ни было, вместе все смотрится очень мило.

Он смотрит на эту шапку и эти тонкие, ровно уложенные брови, между которыми образуется складка нетерпения.

— Вы сейчас что-то копируете?

Ей приходится прервать разговор по мобильному телефону. Складка между бровями становится глубже. В голосе звучит досада. Очевидно, девушка из тех, кто раздражается по любому поводу.

Наконец до Жан-Люка доходит, что она просит его посторониться. Он делает шаг назад. Вероятно, недостаточно далеко и, разумеется, ужасно поздно.

Подъем ключиц. Вздох. Пауза. Выражение на лице почти мученическое. Довольствуясь пространством, которое удалось отвоевать, девушка возобновляет телефонный разговор и достает из рюкзачка с плюшевым мини-брелоком папку, а из нее извлекает какие-то документы.

Нет, места явно недостаточно. Жан-Люк стоит совсем близко, прислонясь к столику, специально поставленному здесь для того, чтобы желающим сделать ксерокопии было куда положить свои вещи. Девушка понимает, что намеками и иносказаниями не обойтись, и ее напудренное личико кривится. Она прикладывает два пальца с перламутровыми ногтями к динамику своей гарнитуры.

— Простите, не могли бы вы немного подвинуться?

Больше она ничего не добавляет. Если продолжить в том же духе, этот непонятливый, чего доброго, расценит ее просьбу как оскорбление, а оскорблять людей не в ее привычках, хотя слово «оскорбление» ей нравится, она часто употребляет его в речи, характеризуя чьи-нибудь поступки. Люди слишком многое себе позволяют. Это выводит ее из равновесия. К счастью, в конце концов он отступает от столика, и она тотчас кладет туда рюкзак.

Она могла бы подождать, подождать и оставить его в покое. Но, конечно, в этой чужой куртке Жан-Люк ни от чего не застрахован, и непременно найдутся те, кто захочет этим воспользоваться. Он проворонил ее появление, и теперь она перекладывает рядом с ним бумаги, которые вытащила из рюкзака. Это настораживает. Он чувствует, что она начала контролировать его действия. Возможно, кто-то дает ей указания через наушники.

Жан-Люк достает из кармана бутылочку рома в блистерной упаковке, отдирает картонную подложку, бросает обертку на кафельный пол, отвинчивает крышечку и подносит горлышко к губам. Жан-Клод в тот же миг подбирает разорванную упаковку, которую его друг и не думает поднимать. Жан-Клод выкидывает ее в мусорное ведро рядом со стойкой администратора, куда люди то и дело подходят на что-нибудь пожаловаться, и направляется к выходу из магазина, разворачивая кроличьи уши. Он надеется, что Жан-Люк последует за ним. Жан-Клоду уже не холодно, наоборот, он вспотел. Ему хочется подышать свежим воздухом и полюбоваться кружением чаек над статуей тюленя, хочется помечтать о поездке к заливу, которую они могли бы совершить вместе с остальными постояльцами интерната. Он оглядывается на друга и гадает, почему тот уронил упаковку на пол и даже не заметил, что намусорил.

Жан-Люк по-прежнему стоит рядом с копировальным аппаратом как столб. Пальцы его правой руки сжимают маленькую бутылку.

— Ты идешь?

У Жан-Клода заканчиваются силы, его голова опустошена, а вот мочевой пузырь, напротив, полон.

Жан-Люк не двигается, его взгляд прикован к девушке, суетящейся у копира.

— …ои… овки… ные…

Жан-Клод замирает, глядя на помпон, который, кажется, сканирует его друга.

— Что-то случилось? — осведомляется помпон.

— Мои татуировки не поносные.

Высказанная вслух обида открыла узкий проток, и в него тонкой струйкой полились невнятные фразы. Детский сад, сопля, спички. Поток змеится и просачивается все глубже в темную даль бессвязности, где все опутано сплошными «не». Слушать. Пить. Не быть. Оставить в покое. Их нет. Мы не. Они не. Не поносные. Не сопля. Кажется, он что-то потерял. Или получил. Выпивка. Плевать.

Струйка приближается к девушке. Лижет ее сапожки. Она снимает наушник.

— Вы ко мне обращаетесь?

— Мои татуировки не поносные.

Девушка возвращает наушник в свое маленькое ушко. Она не поняла ни слова из того, что сказал Жан-Люк, и, предпочтя неловкости враждебность, молча повернулась к нему спиной. Ее ногам тепло в этих замшевых сапожках на овчинной подкладке. Она возобновляет разговор по мобильному, с подчеркнутым безразличием кладя листок на стекло копира.

Она о чем-то рассказывает собеседнику, ее рот недовольно кривится. Затем слушает, понимающе кивает и прыскает от смеха. Говорит: «Ага, все ясно». И действительно, с ней все ясно — она терпеть не может помех. «Все ясно». Ее взгляд скользит в сторону бубнящего бедолаги, одетого в куртку, которая явно не с его плеча. Неожиданно он перестает бубнить. Девушка понижает голос, прикрывая рот рукой. Снова смеется. Прилежно копирует документы один за другим. Телефонный разговор завершается. Она снимает наушники, роняет их в складки шарфа, кокетливо обернутого вокруг шеи, и тщательно разворачивает листок за листком, прижимая каждый ладонью к стеклу, чтобы копия получилась без искажений; она серьезна и сосредоточена, а этот тормознутый действует ей на нервы. Возможно, документы относятся к погашению долга, просрочке платежа или еще чему-то не менее важному; ставки, похоже, высоки, а белые шарики ее наушников болтаются на концах проводков с лилипутской тревогой.

— Я должен получить свой пуховик назад. — Жан-Люк повышает голос и касается плеча девушки.

Та отшатывается от него.

— Вы о чем? — Ее грудь вздымается от удивления. — Какой еще пуховик? — Голос скрипит, разъедаемый ржавчиной сильного отвращения, которое сметает остатки спокойствия. — Я-то тут при чем? Нет, в самом деле! Почему он ко мне привязался? — вопрошает она, вертя головой в поисках поддержки.

Типы вроде него — хладнокровные оскорбители. Набрасываются, когда ты меньше всего ожидаешь, и доводят до истерики на ровном месте, как будто у тебя своих проблем мало, причем не в больной башке, а в реальной жизни. Что за история с пуховиком? С какой стати этот псих к ней пристает? С какой стати он ее лапает?

— Вам лучше успокоиться.

Воздух перед кассами сгущается, считыватели на мгновение умолкают. Жан-Люк отвинчивает крышечку, подносит бутылку к губам. Запрокидывает голову, отхлебывает, опускает голову. Широко раскрытые глаза, не мигая, смотрят на светящиеся неоновые огни супермаркета.

— Ты успокоишься, а иначе… Тебе лучше успокоиться, сопля, а иначе я опять тебя ударю. Стой прямо, сволочь.

Одним глотком он выпивает почти все содержимое бутылки и бросает ее на пол.

Остатки рома выплескиваются на кафель, змейками подползают к испуганным носкам замшевых сапожек. Девушка в ужасе зажимает рот рукой. Растерянность с французским маникюром.

— Вы в своем уме?!

— Месье, вам лучше покинуть помещение, — дрожащим голосом произносит сотрудница магазина, закованная в тесную блузку с логотипом.

— Не трогайте меня, я уже ухожу.

Стой прямо, сопля. Тебе нужно успокоиться.

— У меня забрали пуховик. Все нормально, нормально, я ухожу. Мои руки не спички.

Жан-Клод бежит за ним и причитает:

— Жан-Люк, нам пора домой. Жан-Люк, я устал.

Жан-Люк огрызается:

— Отвали, придурок! Оставь меня в покое! Слышишь! Отстаньте все от меня, я вам не сопля.

Он пробегает через парковку, выскакивает на круговую, визг тормозов, гудки клаксонов, взмахи рук, ругань со всех сторон. Он выбегает на дорогу, ведущую к мосту через канал. В направлении, которое указывает тюлень.

Жан-Клод присел на бетонный блок на краю парковки, лицом к круговому перекрестку. У него болит мочевой пузырь, его всего трясет. Он проследил взглядом за Жан-Люком и принялся есть кролика.

Шоколадка пустотелая, кролик разваливается; после трех укусов не остается ничего, кроме сладкой лавы, которая окутывает нёбо и смешивается на языке с солеными потоками переполняющих Жан-Клода рыданий.

Пойти посмотреть на тюленей, увидеть, как они плавают, выдувают воду через странные ноздри, наблюдать, как они скрываются в волнах, поражаться их длинным усам и похожим на ноги ластам, представлять, как играешь с ними, плаваешь среди пенных волн вместе с ними, держаться на воде так же уверенно и не тонуть, ловить их равнодушные взгляды, примоститься на каменистом берегу рядом с ними, вместе переводить дыхание, вместе отфыркиваться и стряхивать песок с боков. Дурачиться, играть в дикарей.

Пойти посмотреть на тюленей, присоединиться к ним, быть с ними заодно, все еще немного побаиваться, ловить отблески воды в их глазах, кататься на одних волнах, держаться на воде так же уверенно и не тонуть, плескаться в той же грязи, скользить среди них, дрожать вместе с ними, лениво отгонять мух, ощущать в теле мышечные сокращения.

Пропитываться сильным запахом тюленей, ласкать их толстую, водонепроницаемую шкуру, стать плаванием, стать галопом, озвереть, цепляться за их бока, за их гривы, никогда не отпускать их и становиться с ними единым целым, тереться о гривы лбом, кружиться в их потоке, любить их сильносильно, самозабвенно шуметь, кувыркаться, как дурак, как дикарь. Растворяться.

9

Ой-ой, закройте скорее дверь, сейчас все бланки на улицу вылетят!

…

Да, прошу прощения… Примерно в половине четвертого? Во сколько именно они должны были вернуться?

…

Погодите-погодите. В пять или в половине четвертого?

…

Сирил, да закрой ты уже эту дверь!

…

Нет-нет, все в порядке, я вас слушаю.

…

По правде сказать, мадам, я не очень понимаю, почему вы звоните нам в шесть часов.

…

Прошу прощения, мне нужно ответить на второй вызов. Подождите буквально минуту.

…

Жандармерия Сен-Суфле. Одну минуту, пожалуйста… перевожу звонок.

…

Позвольте, я резюмирую услышанное. Два человека должны были вернуться домой к половине шестого, а сейчас четырнадцать минут седьмого. Простите за прямоту, но вы уверены, что звонить нам в этот час так уж целесообразно? На мой взгляд, ваша тревога несколько преждевременна…

…

Хорошо. Да… Да, понимаю, они уязвимы.

…

Хм, двадцать девять? Вы не совсем связно объясняете, мадам. О скольких именно людях мы говорим, о двадцати девяти или о двоих?

…

A-а, постояльцы, так понятнее.

…

Народ, да в самом же деле! Как еще на вас гаркнуть, чтобы вы закрыли дверь!

…

Уверяю, я вас внимательно слушаю, извините.

…

Учитывая непогоду, они наверняка где-нибудь укрылись. У кого-то из знакомых. Вы звонили их друзьям?

…

Мне-то откуда знать такие подробности, мадам? То, что они живут в интернате, не означает… я имею в виду… я не…

…

Не горячитесь так, мадам, я понимаю, они под усиленной опекой. Поверьте, они не первые люди, находящиеся под юридической защитой, у которых имеются знакомые и приятели…

…

Хорошо, хорошо. Все в порядке, я понимаю, но если вы продолжите разговаривать со мной в подобном тоне, далеко мы не продвинемся, мадам, у нас и так работы невпроворот из-за разгула стихии. Давайте по порядку и по делу.

…

Да, но…

…

Боже милостивый, это невозможно! Сирил, ты что, нарочно? Кому сказано — двенадцать, не пятнадцать.

…

Прошу прощения. А родственники? Им вы уже позвонили? Поставили в известность?

…

Нет, мадам, я не указываю вам, как делать вашу работу, хотя, знаете, иногда бывают случаи, похожие на мнимую поломку компьютера. Если он почему-то не работает, проверить, включен ли компьютер в розетку, — совершенно нормальное дело… Нет, я… да нет же, я… Буквально пару секунд подождите, я схожу закрою дверь.

…

Даю слово — того, кто следующим не закроет дверь, я заставлю съесть ключи от патрульной машины!

…

Так вот. Да… Интернат, понимаю… Не-е-ет, я не преуменьшаю, мадам, наша работа состоит не в том, чтобы преуменьшать. Вы не единственная, у кого…

…

Послушайте, мы расследуем дела о побегах из домов престарелых, так что имеем некоторое представление. Болезнь Альцгеймера и все такое.

Могу вам сказать, что мы вообще не шутим насчет побегов из домов престарелых, мадам. У них нет Альцгеймера?.. Хорошо. Тогда… Нет, я не пытаюсь вас оскорбить, мадам. Я лишь объясняю, что мы знаем свою рабо…

…

Окей. Хорошо. Теперь понятнее. Назовите их имена. Две «р», так… Возраст?.. Жан-Клод. Произнесите по буквам, пожалуйста. Ага… Особые приметы?

…

Какого роста?.. Угу… Татуировки… на правой и на левой, окей… Как пишется?

…

Белый, марки «Норт фейс», да, я знаю, как пишется… Ценный? В каком смысле?.. Ого, ничего себе, четыреста пятьдесят, ну да, за бренд ведь тоже приходится доплачивать… Принято.

…

Нет-нет, мадам, будем благоразумны, мы не сможем выслать патруль на их поиски. Слишком много более серьезных вызовов. Все из-за шторма.

…

Я сейчас… Позвольте… Позвольте мне договорить, пожалуйста. Я сейчас разошлю по другим участкам описание примет. Готово…

…

Нет, мадам, это все, что мы можем сделать в данный момент. Не горячитесь, пожалуйста. Нет причин для такой паники. Я стараюсь рассуждать логически, рационально. Любой мой коллега поступил бы аналогично, поверьте. Почти все офицеры сейчас на вызовах, нам непрерывно приходят сообщения о новых ЧП. Поскольку есть вероятность, что ваши подопечные пережидают непогоду где-нибудь в тепле, мы применим обычную процедуру и подождем до утра.

…

Нет. Разу… разумеется, нет… Разумеется, нет, мадам. Мы все получили соответствующее образование и знаем правила. Если ваши подопечные не объявятся, приезжайте утром в участок и пишите заявление, мы занесем их в базу разыскиваемых.

…

Послушайте, нам пора заканчивать этот разговор, потому что таким образом мы ни к чему не придем.

…

Нет, мадам, я не собираюсь бросать трубку… Ох-хо-хо. Успокойтесь, прошу. От того, что вы так себя накручиваете, быстрее они не возвратятся…

…

Что значит «другие причины для беспокойства»?

…

Так с этого и надо было начать! Вы ведь в жандармерию звоните, а не ясновидящему, откуда мне было догадаться? Итак?

…

Молодой человек? Гм… Молодой человек в кафе… Знаете, мадам, фразы «молодой человек в кафе» тоже маловато для запуска проверки. Насколько молодой?

…

Дадите более точное описание автомобиля? Марка? Модель?

…

Это нам не особенно поможет, мадам.

…

Герба… и что? Как английское «лайф»? Буква «и краткое», буква «эф», да, я записываю… Ну-ну, не рыдайте. Честно говоря, не удивлюсь, если ваши двое беглецов завалятся в интернат вечером мокрые насквозь.

…

Да. Да. Ну да. Так оно обычно и бывает. В девяноста пяти процентах случаев.

…

Пожалуй, мы можем так поступить. Перезвоните около девяти вечера, я передам информацию коллегам из ночной смены… Ну же, не волнуйтесь, все образуется.

…

Да, мадам… да. Пожалуйста… И вам тоже. Хорошего вечера, мадам.

…

Ох, черт возьми, да вы меня сума сведете с этой треклятой дверью!

10

Иоланда Бодье вернулась домой, ее любопытство притупилось. Пришло время смотреть телеигру и варить суп, а для него еще ничего не подготовлено, остаток дня обещает быть хлопотным.

Она достает из холодильника пластиковый контейнер, в котором хранит шайбочки лука-порея: одного стебля Иоланде хватает на неделю, и она считает, что практичнее нарезать его заранее, организованность — залог экономии, да и в герметичной емкости порей пролежит дольше. Когда Катрин раз в две недели ездит в супермаркет за покупками, по возвращении она сваливает продукты в холодильник как попало. Добрую половину можно было бы хранить в подвале, но дочь не хочет, чтобы Иоланда лишний раз спускалась и поднималась по трем маленьким ступеням подвальной лестницы, и потому убирает все в холодильник: «Так будет лучше, мама»; Иоланда не настаивает, не видит смысла беспокоить дочь, пусть пообедает и уедет, она сама разложит покупки, дочь та еще упрямица, но такая заботливая и внимательная, что у Иоланды язык не поворачивается ее критиковать.

Она берет половину картофелины и маленькую морковку, начинает чистить. Руки слегка дрожат. Скоро переводить часы на летнее время.

Обычно она радуется приближению тепла и с нетерпением ждет, когда из земли нахально выскочат крошечные первоцветы. Однако сегодня на душе у нее муторно.

Иоланда проводит овощечисткой по морковке. Оранжевая кожура падает мягко, почти изящно. В ладони распускается ощущение детства, которое пульсирует, будто кроличья мордочка.

Украдкой надергать моркови в дальнем углу сада, обжигая лодыжки крапивой. Помыть и схрумкать прямо так, с кожурой. Где это было? Сколько лет минуло с той поры? Неужели одного взгляда на светловолосого парня, заскочившего на их улицу между двумя ливнями, достаточно, чтобы пробудить вкус теплой весны?

Она замирает в ошеломлении, положив локоть на стол и разжав пальцы. Мысли блуждают в зеленом кружеве ботвы, выбираются на мокрую дорогу. По дороге катит грязная машинка, за рулем сидит ершистый паренек. Уходящий день омрачен сомнениями.

Иоланда убирает овощечистку в сторону. Она дышит. Она выжидает. Это пройдет. Это всегда проходит.

Телефонный звонок прерывает погружение в меланхолию. Стряхивая оцепенение, Иоланда берет трубку и здоровается с дочерью. Рассказывая той, как прошел день, она не упоминает о кратком уходе в пустоту. У Катрин своих забот хватает: постоянный стресс на работе, вечные боли в спине… Не желая волновать или раздражать дочь, Иоланда ограничивается кратким отчетом о визите в кафе и о поисках двоих постояльцев интерната. Катрин сочувствует директрисе, на долю которой выпала такая нервотрепка. О парне Иоланда не упоминает. Разговор переходит на повседневные дела, мать передает дочери, что к понедельнику медсестра просила приготовить ампулу с лекарством. «Да-да, — отвечает Катрин, — я не забыла. Ты мне об этом уже говорила, мама, вчера я отнесла рецепт в аптеку».

— А, и еще: представляешь, мне опять приснился один из тех снов. Сама удивляюсь, откуда такое вообще приходит в голову. Во сне я плавала. Плавала в заливе, и вода была оранжевая, понимаешь, оранжевая.

— Любопытно.

— Причем я не тонула, нисколечко, я плыла, я держалась на воде. Я с открытыми глазами находилась под водой и озиралась по сторонам. Все вокруг было оранжевым.

— Надо же, — комментирует дочь. — Как в бокале с коктейлем, в котором намешана куча химии.

— Катрин, помнишь ту песню Ги Беара? — Иоланда напевает: — «Я хотел бы изменить краски времени, изменить краски мира»… Она мне нравилась. Сейчас Ги Беара, наверное, никто не слушает.

— Завтра пятница, — перебивает Катрин. — Ты не забыла про «Интермарше»? Я заеду за тобой в час.

Только во сне пожилая дама и может плавать так беззаботно. Кому еще понять это счастье и эту опасность? Она вытянулась, и течение тотчас подхватило ее.

Огромное тело медленно извивалось в тяжелой соленой воде. Скользнув под сверкающую гладь, она ощутила едва уловимое прикосновение рыбы к своему боку. Длинные усы, чутко улавливающие самые незначительные колебания, доносили до нее грохот разлетающихся винтов, но он раздавался слишком далеко.

Чувствуя дремотное тепло, она погрузилась в поток оранжевых всполохов.

Взаимозаменяемость счастья и опасности.

Окунуться в краски времени, чтобы уснуть на дне. Ничто не прервет этого сна. Восемь-десять минут апноэ.

11

Флоран едет уже более получаса, и тут уровень бензина в баке падает, без предупреждения опускается ниже четверти. Вплоть до этой минуты неподвижность красной стрелочки заглушала его тревогу, и он нарочно не проверял ее положение на шкале с отметками половины, четверти, восьмой части, пока она наконец не оказалась на самой жирной линии, подчеркивающей невозможность дальнейшего движения.

Пока стрелка стояла на месте, он тоже оставался между двумя отметками, хотя прекрасно знал, что она неизбежно пойдет вниз, и потому напрягался, словно каждый километр пути приближал его к цели и в то же время ставил под угрозу шансы достичь ее. Он включил радио, надеясь отвлечься, но понимает, что пора всерьез заняться поисками АЗС. Сколько денег понадобится? Пятерки будет достаточно? Вроде бы должно хватить.

В салоне дико воняет. Ради тех недотеп он включил печку на полную мощность, а сейчас вырубает, чтобы экономить бензин. Окна наполовину открыты, но вонь не выветривается, белый пуховик защищает от холода, однако движения воздуха мало, чтобы избавиться от тошнотворного запаха чужих подмышек.

Флорана воротит от потных мужиков, от чрезмерно закутанных теток, которые стоят в очередях в магазине и даже не задумываются, что куртку неплохо бы расстегнуть; его воротит от кислятины, въедающейся в ткань футболок и рубашек. Он жить не может без душа и дезодоранта. Ему несложно поголодать, если надо, но остаться во вчерашней футболке для него немыслимо. Не будь он сейчас так сосредоточен и напряжен, запросто поддался бы рвотному позыву.

У въезда в какой-то поселок он переключается на третью передачу и сбрасывает ход, катя мимо жилых комплексов, где не видно ни одной живой души. Качели на маленькой лужайке пустуют. Собака высовывает голову из конуры и лениво лает ему вслед.

Он не хочет попасться на глаза жандармам или в объектив камеры контроля скорости, а потому проезд по территории с ограничением до тридцати километров в час кажется ему вечностью. Дорога с лежачими полицейскими и круговыми перекрестками отбивает всякое желание срезать путь. Даже туи стоят настолько плотным строем, что окон домов не разглядеть. Сплошное издевательство, а не улицы.

Чем дальше, тем тягомотнее. Он потратил три евро сорок центов на две порции кофе с молоком и три пятьдесят на сэндвич. Потом это недоразумение в «Интермарше». У него еще есть пятерка и несколько монет. Маловато.

Когда Флоран выезжает из поселка, ветер врывается в машину, проносится насквозь и бросается в атаку на строй тополей, увитых омелой. Магистраль RN39 пересекает департаментскую дорогу в самой высокой точке плато. На краю поля, обнесенного металлическим частоколом, вздымаются и отчаянно щелкают флуоресцентно-желтые заградительные ленты. Остановившись у знака «Стоп», далеко внизу он видит автостраду А16, рассекающую ландшафт бесшумно и мягко, будто скат манта. Магистраль вьется между затопленными сельхозугодьями, оставляет позади глухие стены складских комплексов и мокрые шахматные доски парковок, устремляется к побережью, не обращая внимания на дорожные тарифы (три евро сорок на четырнадцатом выезде, двенадцать на девятнадцатом) и колебания цен на бензин.

Солнечные лучи пронзают облака и под углом падают на развязку Леше. Возможность срезать путь, которая сэкономила бы ему двадцать миль, вспыхивает и тотчас заслоняется тенью облака, а затем главная дорога расчищается, он поворачивает налево, в сторону от автострады. Он знает, что чуть ниже она мощным взмахом плавника обогнет факелы нефтеперерабатывающего завода и их коралловое зарево.

Придется петлять по узким дорогам, проезжать через деревушки и ускользать от контроля. Ехать прямо нельзя, ехать прямо нельзя ни в коем случае, если у тебя нет денег.

Он опускает стекло чуть ниже, холодный воздух явно идет ему на пользу.

Солнце скрылось за бескрайней серой грядой облаков, нависающих над окрестными лугами. У обочины дрожат яблоньки. В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит: снаружи до того влажно, что краски поздней зимы сползают длинными бордовыми полосами по древесной коре и ложатся размытыми пятнами сепии на еще голые перелески.

Какое-то время он едет за дребезжащим трактором, мерное вращение оранжевого маячка убаюкивает его. Сумеречный час, когда пастух не может отличить собаку от волка. Он не сделал ничего плохого. В глазах рябит, несмотря на свежий воздух.

В перерывах между атаками ветра напитанные дождем луга и склоны переводят дыхание и готовятся отражать новое нападение. Ветер возвращается и бесцеремонно треплет уцелевшие за зиму клочки травы и заросли оцепеневшей ежевики. Он напорист, ему хочется кусаться, измученная природа съеживается, когда он вгрызается в ее лохматую шерсть. В конце концов он остановится, в конце концов он уйдет. Голова кружится. У него не было никакого дурного умысла, он не сделал ничего плохого, он даже вел себя с ними вполне приветливо. Ветер стихает.

Трактор поворачивает направо. В ивовых кустах, раскиданных вдоль тропы, идет сокодвижение, анисово-золотые искорки мерцают, точно полузакрытые глаза фермерской собаки, забытой на улице в непогоду, точно осколки сновидения.

Черт, чуть не раздавил какое-то животное! Он едва успевает вильнуть вправо и объехать комок рыжевато-коричневой шерсти, напоминающий кровавую запятую. Воображение рисует ему картину того, как это существо, выписав зигзаг, скатывается в канаву. Неужто он и впрямь наехал на мокрую кошку или драную лису, которая, возможно, теперь ползет по асфальту, истекая кровью?..

Дорога была мокрой, но Флоран ехал медленно, и его одолевала дремота, вот он и не заметил зверя на пути. Сейчас сон будто рукой сняло, Флорана бьет дрожь. Проехав несколько сотен метров, он встает у обочины на въезде в очередной поселок. Рядом — бетонная автобусная остановка, пестрящая обрывками плакатов с последних выборов в законодательные органы, результаты которых, впрочем, не слишком влияют на рост покупательной способности и снижение инфляции. Краснозеленый щит под незажженным уличным фонарем приглашает посетить супермаркет в нескольких километрах отсюда — мол, цены там просто загляденье. Флоран выключает зажигание. На счетчик он даже не посмотрел. Сунув руку в карман пуховика, ищет там свой сотовый, но нашаривает бумажник Жан-Люка. Пальцы судорожно сжимаются. Флоран выплевывает ругательство и левой ладонью хлопает по рулю. Ох уж эти приятели-недоумки!.. Флоран с прерывистым вздохом откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. Он думал спасти их от дождя. Никакого дурного умысла у него не было и в помине.

Он стучит зубами, хотя на нем пуховик. Тот окутал его теплом, которое вдруг сделалось невыносимым. Чужая одежда пропитывает его чужим запахом, это отвратительно, он снимает пуховик и бросает его на пассажирское сиденье, где тот сворачивается полым коконом. Флоран в ярости крутит одну оконную ручку, затем другую. Окна закрываются. Он смотрит на экран мобильного, проверяет, сколько сейчас времени. Нужно успокоиться. Нужно вздремнуть.

12

Человек на плакате одет в куртку с бахромой. Ветер развевает его длинные волосы, прядь которых наполовину закрывает глаз с блеклой коричневой радужкой. Скулу очерчивает суровая тень. Медведь на полке не замечает его — он повернулся к человеку спиной и устраивает свой объемистый зад на доске. Ни шерстинки не колышется на лоснящейся шкуре. Медведь намерен хорошенько поспать.

На столе несколько фломастеров без колпачков. Бокс-сет компакт-дисков Жан-Жака Гольдмана распахнут. В шкафу такой бардак, что взгляду Джоанны совершенно не за что уцепиться. Впрочем, что именно она ищет? Признаки беспорядка? В них как раз недостатка нет, но в интернате всем очевидно, что последние две-три недели состояние Жан-Люка ухудшается. Прием в медико-психологическом центре назначен на завтра. Джоанна вздыхает, выходя из комнаты. На двери, выкрашенной в оттенок голубой лагуны, висит ламинированная фотография. Лицо на снимке хмурое и неулыбчивое.

На двери напротив блестящими чернилами выведено имя Жан-Клода. Его жизнерадостный портрет на снимке любезно приглашает посетителя переступить порог тщательно убранной комнаты. Понимая, что никто не ответит, Джоанна почему-то стучится и только после этого отпирает дверь своим пропуском. Едва слышный щелчок усиливает ее тревогу. Она и так знает, что ничего не найдет. Джоанна обводит взглядом коллекцию игрушечных спортивных автомобилей и висящий над кроватью шарф футбольного клуба «Абвиль», не осмеливается нарушить почти идеальную симметрию рекламных буклетов, сложенных ровной стопкой на прикроватной тумбочке. Выгодные предложения, копии чеков и заранее разрезанные почтово-рекламные марки не сообщают ей ничего нового.

Джоанна уведомила о произошедшем службу юридической опеки. Всего год, как Жан-Люк находится на попечении, а Жан-Клод — под наблюдением. Коллегам пришлось постараться, чтобы уговорить их переехать в интернат.

Бумаги она заполнила. Какие еще меры принять, чтобы убедить других и себя, что она не напортачила и никоим образом не нарушила должностные обязанности? Взор Джоанны приковывается к фотографии, сделанной у залива Соммы, куда постояльцев вывозили на пикник. Жан-Клод и Жан-Люк, прищурившись, сидят бок о бок. Море за их спинами, кажется, тоже позирует — застывшие волны чем-то напоминают улыбку.

С безутешным шипением перед дверью останавливается инвалидная коляска. В ней сидит Катрин, которой завтра исполнится семьдесят лет.

— Жан-Клод уже здесь?

— Он скоро вернется, — заверяет Джоанна.

Уже восьмой час, ужин закончился, постояльцы возвращаются в свои комнаты, чтобы выпить чашку травяного чая, умыться и переодеться ко сну.

Скоро девять из одиннадцати лягут спать, но двое пропали, и их отсутствие, будто лопата, вкопает в плоть общих привычек семена оцепенения.

Даже если она ничего не скажет тем, кто обычно молчит, и успокоит тех, кто вечно задает вопросы, Ванесса помрачнеет, Катрин повернет голову к подголовнику коляски и вцепится пальцами в лацкан халата, а Жереми вскоре увязнет в смоле тяжелых сновидений.

Двери грустно смотрят друг на друга.

13

Они покинули берег Соммы и остановились перед полем.

Иногда пейзаж приобретает странные черты, словно превращается в замедленную съемку события, которое никогда не случится наяву.

Как долго они шли? Свет померк.

На противоположной стороне поля темнеет куртина сосен. На краю — несколько пони, окутанных туманной дымкой. Позади виднеется море.

Жан-Клод по-прежнему то и дело останавливается помочиться, и это уже изрядно тяготит. От слишком обильных и слишком частых струй его трясет. Тяжело дыша, он прислоняется к стволу граба на обочине. Из последних сил сосредоточивается на последовательности беспощадно точных движений: крепко зажать язычок молнии большим и указательным пальцами, чуть распрямить спину, чтобы надеть штаны обратно, потянуть молнию вверх, чтобы застегнуть ширинку. Он весь в поту. Капли холодного дождя падают с ветвей и разбиваются о его голову, нос и широкую тыльную сторону ладоней.

Жан-Люк рядом с ним стучит зубами от холода. Ему не хватает пуховой подкладки. Оторвавшись от созерцания пони, он внимательно смотрит на покрытый испариной лоб Жан-Клода. Тревога Жан-Люка вялая, как та клешня ярмарочного автомата, которую мы осторожно подводим к желанной игрушке и которая уже поднимается вместе с нашей добычей, но вдруг ослабляет захват, и игрушка соскальзывает обратно на дно автомата. Клешня тревоги тормошит Жан-Люка, ничего не зацепляет и возвращается пустой, чтобы затаиться в утомительном мигании лампочек до тех пор, пока кто-нибудь не положит монету-другую и попытается понять, чем вызвана эта тревога и чем замутнен этот разум. Что-то происходит, с Жан-Клодом что-то происходит, а Жан-Люк пьян.

Он ковыляет по краю этого поля, которому, кажется, нет конца. Пивная пена стерла следы, дорогу назад не найти. Потребность в уколе длительного действия просачивается под кожу и вызывает дрожь.

Ноги Жан-Клода словно ватные. Спина скользит по стволу граба. Жан-Клод оседает на землю. Его друг изо всех сил старается не допустить беды, повторяет: «Жан-Клод, Жан-Клод, не падай, ты падаешь, не падай», но он так слаб, голубые глаза Жан-Клода закатываются, по подбородку стекает слюна, и Жан-Люк действительно ничем не может помочь другу, ведь его руки и впрямь хилые и тонкие, будто спички.

Он плачет от собственной беспомощности. Рука тянется в карман чужой куртки, которая совершенно не греет, и нашаривает там остатки чипсов. Ему нужно съесть что-то сладкое, ему нужно съесть что-то сладкое, у него диабет, в голове Жан-Люка звучат взволнованные голоса воспитателей, Джослин, скорее принеси варенье, Беатрис совсем нехорошо, сладкого у Жан-Люка при себе нет, он надеется, что и соленое сгодится, но рот Жан-Клода остается закрытым, зубы стиснуты так крепко, что слезы текут сильнее прежнего, а крошки падают на подбородок.

Присев на корточки у подножия дерева, Жан-Люк придерживает склоненную большую голову друга на своем плече и прижимает его к груди.

Обездоленные и обессиленные, они сидят под деревом, а дождь стекает по стволу граба и расплывается по огромному полю. Они сидят, застыв под этим голым деревом, и в целом свете у них нет никого, кроме друг друга. Жан-Клод дышит прерывисто, его веки трепещут, в глазах застыло дикое выражение. Жан-Клод и Жан-Люк валятся наземь. Высоковольтная линия обходит их семимильными шагами и продолжает свой эгоистический маршрут, дождь струится по щекам Жан-Люка и по татуировкам на фалангах его пальцев, разбавляет их синеву, смывая буквы, точно мальков, разбрасываемых течением, они совсем одни, лежат на краю поля, время уже позднее, и они мало-помалу становятся частью ландшафта.

— Куда подевались пони? — Жан-Люк не сошел с ума, он помнит, что там, возле сосен, бродили пони. — Ты видел пони, Жан-Клод? Давай, вставай, пойдем их поищем. Идем, Жан-Клод, ты ведь любишь пони.

Друг не реагирует. Жан-Люк осторожно отползает и как может устраивает Жан-Клода поудобнее у подножия ствола. Затем встает и, едва слышно постанывая, отходит к побитой дождем изгороди, слоняется вдоль нее, десять шагов туда, десять сюда, надо успокоиться, успокойся. Без пуховика Жан-Люку плохо. По лицу текут слезы.

К ним приближается человек в плаще-дождевике. С его плеча свисает какой-то короб. Размашистым шагом человек пересекает поле, время от времени останавливается, присаживается и что-то разглядывает на земле, отводит в сторону пучок жухлой травы, перебирает корешки, сосредоточенно принюхивается, после чего выпрямляется и продолжает путь. Миновав изгородь, подходит к грабу.

Из-под плотно затянутого капюшона выглядывают близорукие глаза в залитых дождем очках и кончик длинного носа. Склонившись над неподвижным Жан-Клодом, незнакомец обращается к Жан-Люку:

— Что с ним?

— Слишком много сахара. Диабет.

— Ох! С диабетом надо осторожнее! — восклицает человек, вынимая большой носовой платок и протирая очки. Его глаза под седыми бровями прищуриваются. — С диабетом надо осторожнее, — повторяет он сурово. — Вы видели пони? — Он вперяет подслеповатые глаза в лицо Жан-Люка, обводит взглядом поле, всматривается в тени, наползающие на изгородь.

Ночь прячется в кронах деревьев на берегу Соммы, укрывается в клубочках омелы. Силуэты пони растворились в тумане. Человек снова водружает очки на нос.

Он пришел проверить, не появились ли первые сморчки (семейство Morchellaceae, класс пецицемицеты); сезон только начинается, но он знает, что, попытав удачу под сегодняшним дождем, обставит конкурентов, этих безымянных малочисленных грибников, которые, впрочем, представляются ему полчищами.

Он ставит короб, достает видавший виды термос, наливает дымящийся кофе в кружку, протягивает ее Жан-Люку и завинчивает крышку термоса. Опускается на одно колено рядом с Жан-Клодом и говорит, слегка тряся его за плечи:

— Ни к чему вам тут мокнуть.

Он говорит очень громко, старается убавить звук, слышный только ему. Сам он не кричит, нет, а лишь пытается при помощи собственного голоса заглушить шум мира, как нормальные люди пытаются затушить пожар, устроенный дураками. Дураками, которые понятия не имеют о сказочной грибной эпопее, не умеют восхищаться хрупким кружевом береговой линии. Слепые горлопаны. Важно везде, в любых обстоятельствах прикладывать усилия к тому, чтобы это заразное пожароопасное невежество не распространялось. Наблюдая, узнавая, отслеживая и фиксируя, он балансирует на грани ужаса и клянется себе, что не погрязнет в невежестве вслед за остальными.

Четким убористым почерком он исписал поля и пустые страницы всех имеющихся у него справочников. Позднее прилежно перенес свои заметки в тетради. Без серьезного подхода в этом деле никуда.

Конечно, характер у него портится, другим трудно найти общий язык с таким неуживчивым человеком. Да и пахнет от него, мягко говоря, не розами. Он разругался с местными природоохранными сообществами, лигами защиты птиц, сохранения водно-болотных угодий, защиты дюн, реинтродукции исчезающих видов — все эти организации представляются ему абсолютно бесполезными.

Ему известны латинские названия всех существ, которые обитают в здешних норах и впадинах, плавают, дрейфуют, пускают корни, отрываются, роятся, размножаются и умирают, сворачиваются калачиком, открываются навстречу ветрам, кочевые, оседлые, вторженцы, симбионты, те, кто вьет гнезда, и те, кто их присваивает, те, кто кормит, и те, кто кормится, чудесные и разъяренные… Он дивится их сообразительности и огорчается их неудачам, жадно следит за регулярностью их возвращения; при этом он может не колеблясь раздавить кого-нибудь из них, когда бродит по отмели, собрать или вырвать с корнем, поймать на крючок или в силки. Может содрать кожуру, почистить и выпотрошить.

Пронзительный свист пуль не его метод. Так он не охотится. Он не уподобляется дуракам.

Жан-Клод приходит в себя, после того как его потрясли за плечи. Насыщенный запах подлеска и камешков, изъеденных микроскопическими существами, проникает в ноздри и забирается под веки. В памяти всплывает воспоминание о газете, постеленной на дно кухонной раковины, о шелесте песка, смахиваемого с ножки гриба. Туда же, на газету, летят веточки и листья. Изношенное лезвие дедушкиного «Опинеля» скребет бурую кожицу шляпки. Влажная кромка источает аромат сырости и тайны, аромат земли, устланной зелеными звездочками мха.

Вот он, этот запах, прямо перед носом, Жан-Клод чувствует, что у него есть нос, делает вдох, открывает глаза.

— Что и требовалось доказать! — Грибник встает и торжествующе машет сморчком перед лицом Жан-Люка, словно частицей истинного креста. — Действует сильнее любого спиртного. Ха-ха! Этот запах и мертвого разбудит. — Он снова наклоняется к Жан-Клоду, чьи глаза дергаются, и восклицает: — Первый в сезоне! Вы счастливчик. Я знал, что он приведет вас в чувство. — Грибник встряхивает сморчок и жестом опытного шамана убирает его в короб. — Ни к чему вам тут мокнуть, друзья мои. — Вместе с Жан-Люком он помогает Жан-Клоду подняться. — Вы уверены, что пони ушли?

Жан-Люк ни в чем не уверен. Дождь пронизывает сгустившиеся сумерки, а линия электропередачи оставляет после себя лишь бесконечно слабый злобный гул.

— Идемте, — говорит грибник, — вам надо обсохнуть и подкрепиться.

14

Флоран открывает глаза. Обещание выгодных покупок, освещенное уже зажегшимся фонарем, бросает уходящему дню серьезный вызов. На лобовом стекле морось, по спине Флорана, одетого в тонкую рубашку поло, бегут мурашки. Часы на экране мобильного подсказывают, что дремал он всего десять минут. Флоран включает зажигание, врубает радио, динамик дребезжит, Флоран не глядя настраивает приемник на «Скайрок». Пришло время «Планеты рэпа».

В окошко справа кто-то стучится. Флоран поднимает голову. Возле машины стоит девушка в куртке с капюшоном. Флоран выключает радио, наполовину опускает стекло и наклоняется вправо, навстречу круглому улыбающемуся лицу в ореоле синтетического меха.

Она работает в доме престарелых, вон в той стороне. Автобус уже укатил, до следующего добрых двадцать пять минут, и потому, когда он завел мотор, она подумала… Ей нужно в Виллер-ля-Кот, это в той же стороне, что Эрнанжи. Он, случайно, не туда направляется? Ее машина сломалась вчера, такая вот незадача. Да и ветрище этот… В общем, не в ту ли сторону он едет?

В ту.

Он не откажется ее подвезти?

Это его не затруднит?

Дворники вяло ползают по лобовому стеклу.

Ей ужасно не повезло. Опоздала на каких-то две минуты.

Он открывает дверцу.

Большое спасибо. Ямочки на щеках.

Он убирает пуховик на заднее сиденье.

— Вам не холодно?

— Нет.

Поскольку больше он ничего не произносит, она проворно садится в машину и захлопывает дверцу. Снимает капюшон шуршащей куртки (которая ей, кстати, очень к лицу), благодарит и поясняет, что возле мэрии Виллер-ля-Кот ее встретит парень на своей машине. Пассажирка ставит сумку у ног, пристегивается. Коленки у нее пухлые. Флоран выруливает на дорогу, девушка снова благодарит его и добавляет, что сейчас напишет парню, чтобы тот поторопился. Автомобиль огибает забор дома престарелых, проезжает перед главным входом, мимо вывески «Пожалуйста, не забывайте закрывать ворота», машин на парковке мало, грабы вдоль дороги скоро зазеленеют, гортензии кажутся несокрушимыми.

— Я тут кое-кого подменяла. Здешний персонал, знаете, какой-то не особенно отзывчивый. — Она достает из сумки мобильный, кривя лицо в гримасе, адресованной, по-видимому, не особенно отзывчивым коллегам. — Подвезти никого не допросишься, — с легкой улыбкой поясняет она, набирая сообщение. — Пишу, что нашла добрую душу.

Дорога проходит через безлюдную деревушку, тишину нарушает только шипение колес по мокрому асфальту. В некоторых окнах загорается свет. Ветер утих, в воздухе разливается серость.

— Что такое Herbalife? — любопытствует она, убирая телефон.

Он понятия не имеет — это машина приятеля его матери.

— А, ясно.

Они обгоняют почти пустой автобус.

— Моя машина давно на ладан дышит, поэтому в такую погоду я на ней не поехала. На выходных мы с другом над ней поколдуем, иначе будет катастрофа. — Она улыбается, поворачиваясь к нему.

Она еще не надоела ему своей болтовней? Как ни странно, нет. Он улыбается в ответ.

— Если хотите, можете снова включить радио.

Он снова включает радио. Не потому, что ему надоела ее болтовня, как ни странно, нет. Просто потому, что она сама предложила.

Женский голос в ускоренном темпе сообщает о некоем исключительном предложении, а затем еще быстрее добавляет юридические оговорки, на которые никто не думает обращать внимания. Звучит джингл, раздается категоричный мужской голос: «I won’t deny it, I’m a straight ridah»[3].

Ветер утих, в воздухе разливается серость, четыре фортепианных аккорда притягивают к мужчине свору молодых мускулистых сучек, которая никому не позволит перебить его в ближайшие четыре минуты тридцать девять секунд. Вступают скрипки, кольцо вокруг 2Рас смыкается. Система готова. Он хорошо знает композицию, это классика, хит тех времен, когда его еще не было на свете.

— О-о, круто! — хвалит она вполголоса.

«Can’t trust a bitch in the business»[4].

Его удивляет, что она тоже знает слова.

Драм-машина задает ритм, чертит неумолимую синкопированную линию, от которой нельзя отклоняться, а человек продолжает речитатив, слушатели понимают, что из этих пульсаций он черпает энергию, она позволяет ему не умолкать ни на миг.

Его голос, безразличный и резкий, пронизывает арабески семплов. На заднем плане слышится сбивчивое пение хора, напоминающее тонкую белую нить, которую рэпер закапывает в песок на холодном ветру.

Флоран и пассажирка сидят неподвижно и, кажется, забывают даже моргать. Четыре минуты тридцать девять секунд проходят в тоскливом трансе, точно на военном кладбище.

В динамике потрескивает.

— Это нормально, здесь до национальной магистрали плохой сигнал.

Флоран выключает радио.

Не успевает он забраться обратно в скорлупу отчуждения, как она снова заводит разговор о рэп-музыке. Рэп она обожает! Оживленно тараторя, она складывает рэп, будто хворост, в пирамиду между ним и собой, начинает с Джей-Зи и Бейонсе, чиркает спичкой, пирамида загорается, огонь перекидывается на Янг Таг, она переводит разговор на французских исполнителей, во-первых, конечно же, дуэт PNL, а что еще, ну, вечные хиты типа «Лионского марсельца», понимаешь? Угу, отзывается он, косясь на пламя, поднимающееся над пирамидой. У них с ее парнем не всегда совпадают музыкальные вкусы, но Орельсан им обоим нравится, а ему? И ему. Он немного оттаивает. Еще Эминем. Она тут же находит новую тему для обсуждения:

— А что скажешь про Карди Би? Ты ведь знаешь ее песни?

Он коротко кивает.

— Мне кажется, парни не воспринимают ее всерьез как рэпершу.

Он улыбается, ей удается вызвать у него улыбку, нет, это не совсем так, а впрочем, чем-то Карди Би и вправду его раздражает, вслух он об этом не говорит, но она торжествующе восклицает:

— Ага! Я права!

Она смеется, и все вокруг искрится, она права, ладно, хорошо. Он сдается. Она подключает гарнитуру к своему телефону и протягивает наушник.

— Вот, возьми.

Они придвигаются друг к другу и молча слушают:

Хриплый гнусавый голос девушки проглатывает последние слоги с упрямством расшалившейся хулиганки, которую мать за руку уводит с детской площадки. Между джемпером и поясом виден ее трясущийся живот.

Смысл припева ускользает от него, зато тембр и интонации пробуждают воспоминания о предыдущем знакомстве этого дня. Она смотрит в затуманенное окно. Пейзажи, отражающиеся в глазах с дешевыми накладными ресницами, ее не интересуют. Машина проезжает перекресток с главной дорогой. Что-то он разогнался.

Кузов трясется от налетевшего порыва ветра, барабанная дробь в ушах делается громче, стрелка датчика топлива опускается еще ниже.

Он стряхивает с себя цепенящую ярость, ярость блондина, который слишком быстро краснеет. Сбрасывает скорость.

Она убирает наушник. Он не включает радиоприемник.

Он чувствует себя водителем автобуса, его шея бесстрастна, уши холодны.

Водитель автобуса, ха. Пожалуй, стоит поговорить на эту тему, когда будет на приеме в центре занятости.

15

Они едут в тишине, вечер кругами расходится в стороны от маленького автомобиля. Мертвые листья прошлой осени просыпаются под колесами, вздыхают и снова впадают в летаргию. Еще нерешительная ночь рассыпает пыль темноты, эта пыль понемногу оседает на дорогах. Пришлось включить фары, чтобы ненароком не зарулить в какую-нибудь выбоину или канаву. Он сосредоточен на вождении, она мечтает, созерцая пейзаж, который не желает растворяться во мраке. Справа виднеется ангар с закрытыми дверями, стойкий синий цвет его стен тоже не поддается сумеркам. На полях еще можно разглядеть пожухлую прошлогоднюю траву. Наклейка Herbalife под козырьком ветрового стекла фильтрует закатный свет. Они смотрят сквозь нее, будто дети, держащие перед глазами цветные фантики от конфет, а изумрудные облака медленно пропитываются ночью.

В эпицентре тишины раздается короткий звуковой сигнал и загорается индикатор запаса топлива.

— Машинка пить захотела! — шутит она.

Фантики от конфет сминаются в маленький шарик.

Он не сводит взгляда с дороги.

— На въезде в Виллер-ля-Кот есть круглосуточная заправка.

— Отлично. Довезу тебя до мэрии, а потом поеду на заправку.

Пять евро и несколько желтых монет. Я теперь в форме, спросите меня как. Маленький скомканный шарик. Как, черт возьми, мне добраться до Лувье?

— Лучше сначала на заправку. Так тебе не придется наматывать лишние километры.

— Нет, сначала я довезу тебя. Как договаривались. — Он отчеканил ответ, использовав те крохи энергии, которые оставались у него в запасе. На ложь их уже не хватило. Сколько километров еще ехать? А он ведь знал, что бензина и так мало…

— Мне как-то неловко. Я запросто подожду пять минут, да и парень мой ничего не…

— Все нормально. Говорю тебе, все нормально.

Злоба, звучащая в его голосе, настораживает ее. Она смотрит на него, впервые смотрит на него по-настоящему. Замечает небольшой шрам на брови. Волосы у него очень светлые. Челюсти сжаты, лицо напряжено. Ее взгляд падает на руки, сжимающие руль. Совсем недавно она с ним слушала музыку через один комплект наушников. Она в растерянности смотрит на тени, сгущающиеся на горизонте, устремляет взгляд к железнодорожному переезду, возле которого сияют ореолы фонарей. Она набирается смелости и выпаливает:

— У тебя ведь нет бензина?

Да.

— Куда ты едешь?

Он долго не может ответить. Наконец открывает рот и всхлипывает:

— К матери в Лувье.

Он плачет.

16

— Принцип не особо мудреный. Основан на силе Архимеда. Слышали о такой?

Жан-Люк не знает, как ответить на этот вопрос; многое, о чем он когда-то слышал, стерлось из памяти или погрузилось в ил на ее дне, куда он не забирается, боясь всколыхнуть воды и вытянуть на свет каких-нибудь мерзких когтистых тварей.

Его молчание не обескураживает грибника — тот пускается в подробные объяснения, роясь в ящике под койкой, на которую только что уложил Жан-Клода.

Они сейчас в большом деревянном четырехугольном строении, помещенном в кессон на берегу залива. Плоская жестяная крыша, покрытая темно-зеленой камуфляжной сеткой, полностью скрывает домик, установленный в зацементированной яме. К домику ведет металлическая лесенка, закрытая на висячий замок, ключ от которого сборщик нашел без труда, хотя Ассоциация лицензированных охотников и рыболовов залива Соммы позаботилась о том, чтобы его хорошенько спрятать.

В помещении есть две двухъярусные кровати, кухонный уголок с плитой и раковиной, а также обогреватель. Биотуалет в дальней части домика является важным дополнением (подмигивающий смайлик) интерьера этого совершенно водонепроницаемого укрытия в самом сердце залива, где любители охоты и природы смогут с минимальным комфортом (lol) получить незабываемые впечатления (восхищенный смайлик).

Большой комок мха дремлет на полу, ожидая прикосновения клыков собаки, которая захочет его погрызть.

Внутри чисто, потолки низкие. Прежде чем войти в комнату, напоенную резкими запахами огнеупорного пластика и спрея с цитронеллой, спутники разуваются и снимают мокрые носки. Серые шерстяные одеяла отражают серое мерцание моря, виднеющегося вдалеке за окном в верхней части стены — узкой амбразуры на уровне земли. Именно через эту лазейку по утрам выбираются наружу и устремляются к небу стволы винтовок.

Грибник снимает капюшон и проводит рукой по густым коротко стриженным седым волосам — сначала сзади вперед, затем обратно. Его жест напоминает усталое движение старого механизма, который, по мнению упрямого часовщика, еще можно починить. Затем грибник достает из шкафа пакетики томатно-вермишелевого супа и две бутылки минеральной воды. Жан-Клод пьет долго и жадно, после чего падает на ближайшую койку. Грибник, словно заботливый гербарист, укрывает его спасательным одеялом.

— Сооружение закреплено тросами по всем четырем углам, видите? Когда наступает прилив, вода заливается в кессон по трубе и понемногу приподнимает дом. Он плавает, понимаете? Они садятся в засаду, высовывают ружейные дула из-под карниза и устраивают кровопролитие. Да-да.

Они вдвоем выходят наружу, и Жан-Люк тотчас принимается изучать таблички на стене домика. Так, вот перечеркнутые картинки, поясняющие, чего делать нельзя (топиться, стрелять в друзей из ружья, взрывать домик во время импровизированного барбекю и т. д.). Полезная информация. На выцветших фотографиях запечатлены мертвые птицы, выложенные рядком на траве, и довольный спаниель. Двое друзей на фоне закатного неба, освещенного красным солнцем. Есть еще два листка текста, набранного таким мелким шрифтом, что Жан-Люку ни словечка не прочесть.

— Информативно, да? Зла на них не хватает! — фыркает сборщик. — Эти недоумки не могут отличить солерос от зольника. Подъезжают на своих полноприводных тачках к самому берегу, наводят тарарам, вытаптывают Atriplex laciniata! И что мне теперь делать? Мочиться на колпаки их колес?

Почему он говорит так громко?

— Вам повезло. Прилив сейчас небольшой, ног не промочите. До субботы здесь будет тихо, но не увлекайтесь игрой в туристов, далеко не заходите.

Близорукие глаза грибника всматриваются в лицо Жан-Люка, на душе у которого становится все тяжелее. Не заходите далеко, не ведите себя как дураки, не будь идиотом, Жан-Люк, тревога усиливается, в голове крутятся обрывки мыслей о пятнице и уколе длительного действия.

— Дни прилива — это нечто. Особенно здесь. Море отступает почти на десять километров. А когда оно возвращается, нужно быть осторожными, я не шучу. НУЖНО БЫТЬ ОЧЕНЬ ОСТОРОЖНЫМИ! — Грибник почти кричит. Затем его голос становится глуше. — Вода может двигаться со скоростью два метра в секунду, понимаете? Два метра в секунду. Иногда даже два с половиной. Огибает отмели, а потом накрывает их вот так, — ладонью он рисует широкую горизонтальную кривую, — два метра в секунду, и никуда не убежишь. В бухте бывали несчастные случаи. Бывали трагедии.

Он вытягивает жилистую шею в сторону моря, как одна из тех уток-приманок, с помощью которых охотники завлекают сюда их сородичей. Неистовое кряканье этих уток не отпугивает наивных птиц, наоборот, призывает подлететь ближе, призывает игнорировать опасность, а она существует, опасность существует, она никуда не исчезает, и так было всегда.

— А где тюлени? — слышится голос Жан-Клода.

Жан-Люк спешно поднимается по лестнице и забирается в домик. Грибник шагает следом.

— В Урделе, на южной стороне залива, есть смотровая площадка. Неподалеку от нее обитают тюлени. То, что от них осталось. Никто ими не занимается. В конце концов они вымрут подчистую.

Грибник подходит к карте береговой линии, висящей на стене. Его бурчание заглушается металлическим шелестом одеяла, в которое кутается Жан-Клод.

— Выдвигаетесь из Сен-Валери в сторону Ле-Трепора, на кольце сворачиваете вправо, на Кайе. Потом еще раз вправо, к маяку. — Он постукивает по значку маяка ногтем указательного пальца. — Дальше точно не заблудитесь: там круглые сутки ошивается толпа придурков с фотоаппаратами. Придурков вы увидите немало. Насчет тюленей ничего обещать не могу.

Все трое смотрят на карту. Жан-Клод узнает очертания маяка и двух церквей, внизу — маленький паровозик, а на белом прямоугольнике посреди морской синевы — рисунки животных, в основном птиц, но тюлень там тоже есть. Ослепленный блеском дорог и троп, Жан-Люк пытается вникнуть в детали маршрута. Какие чудеса и катастрофы видит на карте грибник, остается загадкой.

Жан-Люк чихает.

— С тюленями нужно быть осторожными. — Грибник подходит к кухонному уголку, включает газовую плиту. — С тюленями нужно быть осторожными.

Он наполняет чайник минеральной водой и ставит его на огонь. Садится на скамейку напротив Жан-Клода и достает из короба большой блокнот. Жан-Люк робко подсаживается рядом. Листая записи наблюдений, грибник рассказывает о серых и пятнистых тюленях, среде их обитания, дыхательной системе, рационе и способах питания, обмене веществ, географии перемещений по Ла-Маншу и не только… Разглагольствует о тюленях и их исчезновении, об углеводородах и винтах, о том, как ночь опускается на израненные плавники и кровоточащие морды. Показывает лист миллиметровой бумаги с помесячным графиком колебания численности тюленей в заливе, ссылается на разные источники, ругает туристов, которые во время отлива лезут чуть ли не под нос тюленям — об этом даже пишут в региональной прессе. Из-под обложки блокнота извлекает газетную вырезку, кляня никчемных журналистов, которые зашевелились только после того, как произошла такая гадость, да-да, чуть ли не под нос, конечно, тюлени перепугались и побросали детенышей.

Чайник на плите шипит.

— Гиды тоже хороши, твари продажные! Стоят себе в сторонке и в ус не дуют! Турфирмы уже предлагают катание на байдарках и фотосафари! Скоро туристам разрешат щелкать селфи прямо во время прилива! И помяните мое слово, на этом они не остановятся!

Голубой огонь газовой горелки скудно освещает его записи и рисунки. Он вкладывает свой блокнот в руки Жан-Люка и сам переворачивает страницы, с обвиняющим видом тыкая пальцем в выдержки из отчетов и всевозможные перечни. Тени танцуют между строк под свист чайника.

Грибник выключает газ, наполняет две большие кружки кипятком и засыпает в них суп-концентрат.

— С газом тоже надо осторожнее, плиту больше не включайте, — распоряжается он. — Теперь подкрепитесь горячим супом и ложитесь спать. Никто не узнает, что мы здесь были. Завтра, когда будете уходить, обязательно закройте замок. Идемте, я вам еще раз все покажу.

Настала ночь, и по обе стороны бухты тонкой гирляндой мягко мерцают огни Сен-Валери и Кротуа. Дождя больше нет. Холодный воздух щиплет ноздри, приятно вдыхать смесь запахов всего, что уже растворилось во тьме: свежих луж и овечьего помета, выполосканных водорослей и пробивающейся травы, а еще мокрого песка и прелых старых ракушек.

Он показал, куда спрятать ключи, и ушел. Ушел так же, как и пришел.

В детстве он читал «Последнего из могикан». Он убирал очки в тайник среди зарослей за деревенской школой, чтобы покататься на невидимом мустанге и с дикими криками пострелять из лука. Этими криками он предотвращал неизбежное поражение. С упорством своих девяти-десяти лет он противостоял надвигающейся катастрофе как мог, но другие ковбои уже тогда редко воспринимали его опасения всерьез.

Жан-Люк еще какое-то время следит за лучом его фонарика, который мечется по темному лугу и периодически останавливается на несколько секунд.

Однажды он не смог найти очки, и его сильно побили. Но такова цена, которую приходится платить, если носишь в себе память о том, что не должно исчезнуть.

Что же можно изучать здесь, на тропе заранее проигранной войны? Поучительную лужу, таинственный куст или полную открытий песчаную норку? Сделать еще несколько наблюдений, занести их в блокнот с потрепанными страницами, чтобы хоть как-то противостоять великому забвению и бескрайнему невежеству.

Жан-Люк спускается по лестнице, закрывает дверь и берет свою кружку супа, после чего садится на кровать и кладет себе на колени два серых одеяла.

Стены домика поскрипывают, и все же друзьям ничто не угрожает. Теплый суп отогревает Жан-Люка, и его клонит в сон. С очередным глотком супа он ощущает во рту кусочек соленого помидора и позволяет ему растаять на языке. Жан-Клод храпит под спасательным одеялом. Он похож на луковицу, дрожащую в золотистой кожуре.

Большая луковица и маленький ломтик помидора — вот кто они сейчас такие.

Сомкнув губы, Жан-Люк напевает мелодию, которая свернулась клубком на дне его души еще там, в машине. Он так хотел, чтобы парень послушал эту композицию, насладился первоклассными риффами Жан-Жака Гольдмана, но тот все испортил, переведя разговор на его татуировки и высмеяв их. Жан-Люк отбивает ритм и скандирует: «Хороша, хороша, хороша», качает головой, голос срывается на фальцет, песня поднимается и согревает его. Завтра вторая пятница месяца, день умиротворения. Он подходит к спящему Жан-Клоду и шепчет ему на ухо:

— Ты выиграл в лотерею, Жан-Клод. Ты получишь один миллиард девятьсот девяносто девять евро.

Жан-Клод улыбается сквозь сон и бормочет:

— Девятьсот девяносто девять.

Сила Архимеда довершает остальное. Жан-Люк закутывается в одеяло и тоже засыпает.

Тут-то они и появляются. Их пони, эти великолепные пони. Туманно-серые пони вышли им навстречу, пробираясь по жесткой траве и солоноватой воде. В кармане его куртки лежат крошки чипсов. Он протягивает руку-спичку через изгородь, на рукаве темнеет аккуратная надпись «Адидас». Он разжимает ладонь, позабыв предостережения словоохотливого грибника. Они совсем не страшные. Вытянутая морда приближается. Бездонные глаза выглядывают из-под гривы, розово-черные ноздри трепещут и упираются в ладонь, излучая влажную теплую уверенность.

17

При включенной аварийке на долгое прощание времени нет, и вот она уже уносится прочь по ровной брусчатке пешеходной улицы. Флоран так и не узнал имени пассажирки. Владелец мясного магазинчика с грохотом опускает железные ставни, девушка спешит к своему парню, с неба снова падают крупные капли дождя. Не останавливаясь, она оборачивается, затягивая тесемку капюшона под подбородком, щеки округляются, глаза блестят. Она улыбается ему.

Добежав до конца улицы, она оказывается на маленькой площади. Останавливается рядом с припаркованным автомобилем. Пассажирская дверца открывается. Девушка забирается в салон. Включается поворотник. Машина делает плавный рывок.

Дождь усиливается. Флоран включает зажигание, указатель сообщает, что бак заполнен наполовину, этого более чем достаточно, чтобы доехать до Лувье. Он берет с заднего сиденья пуховик Жан-Люка, достает из правого кармана бумажник. Вынимает из него двадцатки, держит их за сгиб посередине, смотрит на них. Банкноты похожи на застывших бабочек. Ночью все кошки серые.

Он тормозит у ничем не примечательного узкого канала, смотрит на деловитых уток и замечает широко распахнутые глаза существа, бесшумно рассекающего водную гладь. Снова вспоминает о двоих бедолагах, мокнущих под дождем, — линялом псе и драном коте. Выключает зажигание и безучастно наблюдает, как дождь заливает лобовое стекло, окна и кузов, заворачивая машину в холодную простыню. Не нужно закрывать глаза, чтобы почувствовать себя невидимкой, припарковавшись у обветшалого парапета.

На берегу этого тихого канала он возвращается мыслями к двоим друзьям, которые сейчас, должно быть, идут куда-то вместе и понятия не имеют, чем закончится это путешествие. Вода, протекающая по руслу канала, разматывается лакричной лентой до самого залива. Временами сюда заплывают морские обитатели. Например, тюлени. Например, она. Ночью все кошки серые.

Она скорее бултыхается, чем плавает, в нескольких метрах от Флорана, и дела у нее идут неважно. Вскоре она уже не сможет позволить себе роскошь сновать между пресными и солеными водами. Сразу после шторма в бухте загрохотало что-то не являющееся частью моря, грохот распространился по течению, принес с собой ужас и удушье, именно из-за этого запаниковали рыбы, птицы, другие тюлени, именно этого ей не хотелось бы слышать никогда в жизни.

Молотя ластами по волнам, она ускользала от опасности и вот приплыла сюда, в этот узкий канал, где вода несоленая и царит полный штиль. Она высматривает ровное место, где можно выбраться на берег, замечает пологий выступ, от него разит нутриями, их запах ей противен, но она решает остановиться здесь.

Она вылезает из воды и в изнеможении опускается на каменный парапет, обводит взглядом голые кусты. До мигающих фар, которые человек не потрудился выключить, ей нет никакого дела.

Они находятся в центре сонного городка и таращатся друг на друга.

Флоран в своей маленькой темно-синей машине думает о двух друзьях, мокнущих под ливнем.

Девушка, имени которой он не спросил, заплатила за бензин ровно столько, чтобы плотина внутри него прорвалась, а безмерная усталость затопила гордость. К чему тащиться в Лувье, кто там будет ему рад? Ни позади, ни впереди у него больше ничего нет, его больше никто не ждет, он не нужен никому… На душе и так муторно, еще и мысли о линялом псе и драном коте, которых он бросил на парковке, не дают покоя.

Выходит, это свербящее чувство и есть тревога? Оно похоже на папиросную бумагу, которую разворачивают под дождем. У него достаточно бензина, чтобы не ехать в Лувье прямо сейчас. Чтобы вернуться на парковку «Интермарше». Слишком поздно спрашивать ее имя и уж точно слишком поздно отправляться на поиски Жан-Люка и Жан-Клода. Однако он намерен что-нибудь предпринять. Благодаря этой девушке бензина у него ровно столько, чтобы предотвратить трагедию.

18

Она вернулась в большой директорский кабинет. При строительстве интерната не экономили на пространстве. Помещения просторные и светлые, что на первом этаже, что на втором. Пол такой безупречно чистый, что с него есть можно, и обслуживающий персонал этим гордится. Словом, насчет гигиены волноваться нечего. Прочее тоже под контролем. Ее пропуск открывает любую дверь, за время работы здесь она исследовала каждый уголок здания и теперь знает наперечет его секреты, знает все о люках и воздуховодах интерната, о заедающих кранах и опасных трещинах. У нее развито чувство ответственности, о чем свидетельствует заверенный необходимыми печатями журнал по технике безопасности. На Рождество сюда приезжал мэр, пообещал, что вопрос с тротуарами будет решен весной. Джоанна видела, что он отнесся к ее просьбе серьезно.

Однако расслабляться нельзя. Испытательный срок закончился несколько месяцев назад. Она еще не слишком опытна, но все приходит с практикой. В мечтах Джоанна видит себя капитаном корабля, который не упускает ни малейшей детали, а потому его корабль исправен и курсирует четко по маршруту. Вообще-то, ради этого ее и наняли, так что она старается, не жалея сил. Быть руководителем — это привилегия, которую нужно заслужить.

Она положила перед собой бланк уведомления о нежелательных событиях, который воспитатель заполнила перед уходом домой. Необходимо позвонить в региональную дежурную часть. Чья сейчас смена, интересно? Она возобновляет сеанс, чтобы посмотреть график. С тех пор как она устроилась на эту работу, уведомлять дежурную часть ей довелось трижды: в ноябрьские выходные, когда вышла из строя система отопления и подачи горячей воды; в середине августа, когда больница без предупреждения отправила мадам Т. домой и они не успевали ни заказать антипролежневый матрас, ни договориться о визите частной медсестры (дело было в пятницу днем); и, наконец, однажды ночью, когда жандармерия отказалась встать на защиту Лукаса (тогда чудом удалось избежать беды). Сегодня все обстоит иначе: двойное исчезновение в середине дня, а сейчас уже восьмой час вечера.

Отвлекшись, она забыла ввести учетные данные, и сеанс истек. Пока программа перезапускается, Джоанна перечитывает написанное в бланке и листает регламент, который вытащила из блестящей синей папки.

В службу опеки придется отправить электронное письмо, телефонного сообщения будет недостаточно, получение лучше отследить. Что касается людей, с которыми положено связаться в экстренном случае, тут все проще: единственным контактным лицом в досье Жан-Люка значится его опекун, в досье Жан-Клода указано имя сестры, о которой Джоанна никогда прежде не слышала, да и номер телефона сменил владельца.

Далее Джоанна оценит серьезность инцидента по шкале от одного до пяти, после чего отправит уведомление в дежурную часть, в отдел качества в главном офисе, в совет департамента и в региональное агентство здравоохранения.

Хлопают дверцы машин, она поднимает голову и смотрит в окно. Снова поливает дождь. Работники дневной смены разъезжаются по домам. Ни шуток, ни пожеланий хорошего вечера, только сгорбленные спины и втянутые в плечи головы. Поразительное дело — даже Кристоф воздерживается от излюбленных шуточек в адрес коллег.

На другой стороне парковки тень подползает к фасаду школы. Флаг трепыхается на ветру. Сейчас только начало восьмого. Не переусердствовала ли она? Разумеется, нет. Считать риск всего лишь значительным (второй уровень по шкале) неприемлемо, сама возможность такой недооценки шокирует Джоанну. Но непоколебимая оптимистка в ней, эта резвая кобылка, которая сейчас гарцует по кабинету в ожидании звонка, готовая в любую минуту кинуться в машину и мчаться на поиски, эта молодая женщина, которая месяцами убивалась, чтобы изменить распорядок, ограничить дефицит расходов второй группы (затраты на персонал) и организовать проверку, эта директриса встает на дыбы при мысли о драме, предусмотренной пятым уровнем шкалы, — о катастрофическом событии… Пятерка представляется ей змеей, которая вот-вот набросится и убьет. Джоанна признает, что жизнь может преподнести неприятные сюрпризы каждому, но недоумевает: какой смысл предполагать худшее? После каждого предыдущего удара судьбы она отскакивала, вжимаясь всем телом в канаты ринга, быстро вставала, мотая дурной головой и не понимая, откуда, от кого и почему прилетел этот апперкот, то была ее собачья сторона, она отходила и снова принималась делать что должна — сдавала экзамен, возвращалась к работе, то была ее ослиная сторона, она не утруждала себя думами о том, откуда прилетит следующий удар и насколько болезненным он будет. Кобыла, собака или ослица — Парки, хотя часто и оставались в замешательстве на ее счет, до сих пор не сочли нужным сделать так, чтобы жизненные неудачи продубили ее шкуру до дыр. Предполагать худшее? Она просто не создана для этого. Она предпочитает двигаться вперед, жить дальше.

Сеанс опять прервался. Нужно поставить галочку. Она колеблется между третьим уровнем (серьезное происшествие, без ущерба для человека) и четвертым (критическое происшествие, обратимое воздействие). Если все так и окажется, через четверть часа дело ограничится двумя тарелками разогретого супа, путаными и, возможно, комичными объяснениями, утром на планерке сотрудники облегченно вздохнут и посмеются над случившимся, ох уж этот Жан-Клод, да оба хороши, но она проведет строгий и бескомпромиссный анализ причин, ведь чудом не случилось непоправимое, а такого допускать нельзя, наши подопечные — уязвимые люди, давайте не будем забывать об этом ни на минуту…

Звонок телефона в столовой отвлекает ее от размышлений. Трубку берут сразу — Джоанна не единственная, кто сейчас волнуется. Она прислушивается, но к ней в кабинет никто не спешит, да и звонок на нее не переводят.

Так что да, анализ причин придется провести, но когда именно? Если ожидание затянется, появится риск потерять нить. Нить чего? Причины чего? Жан-Люк находится всего лишь под наблюдением, а не под строгим надзором. Он делает что хочет. Если хочет выйти — выходит. Что касается Жан-Клода, все вопросы были подробно обговорены и согласованы с психиатром и куратором, после чего участники консилиума составили протокол, понятный Жан-Клоду, и подписали его. И потом прогулки по вторникам и четвергам идут им только на пользу. Слезы бессильной усталости наворачиваются на глаза Джоанны. Она работает здесь всего несколько месяцев, но успела многое изменить. До ее приезда в интернате была обязательная сиеста, во время которой постояльцам запрещалось спускаться на первый этаж, чтобы персонал мог спокойно вымыть полы. Это ошеломило Джоанну, это было так далеко от того, чему она училась в магистратуре, и так печально. Она упразднила старую систему, создав фокус-группу и выбив несколько кредитов на обучение сотрудников передовым методам лечения. Психолог охотно помогал Джоанне, и приглашенные для проверки сторонние консультанты написали в своем заключении: «Динамика вовлеченности, отмеченная в связи с возможностью отлучаться за пределы интерната в оговоренные часы, привела к возникновению инициатив, ценных с точки зрения восстановления права постояльцев на самостоятельные действия и способствующих лучшему пониманию специалистами вопросов, касающихся оказания услуг сопровождения».

Не дожидаясь девяти часов, Джоанна снова звонит в полицию. По-прежнему ничего. Надо что-то делать.

Она берет бланк уведомления о нежелательных событиях, ставит галочку напротив четвертого уровня опасности, а затем вытаскивает из необъятной сумки ключи от машины. Дежурную бригаду она вызовет по дороге в Сен-Суфле.

19

Въезжая на пустынную парковку при «Интермарше», Джоанна быстро замечает потрепанный «ситроен» с наклейкой Herbalife. Надежда и холод охватывают ее, когда она выскакивает из машины, забыв пальто. В этот час закрыты все заведения, кроме ПМЮ. В аптеке еще горит свет, но рабочий день окончен. Какого черта она тут делает? Хлопок дверцы автомобиля, щелчок сигнализации, стук каблуков по асфальту — звуки раздаются в тишине, создавая театральный эффект. Впрочем, едва Джоанна толкает дверь ПМЮ, безмолвие сменяется гомоном и шумом. Из динамиков слышны голоса радиоведущих, пахнет бутербродами крок-месье, влюбленная парочка пьет пиво, бородач покупает сигареты, трое парней (один из них до сих пор не снял красную жилетку «Интермарше») за стойкой болтают с барменом, ни Жан-Клода, ни Жан-Люка нет и в помине, зато за столиком в дальнем конце зала сидит молодой блондин. Он смотрит телевизор, а на спинке его стула висит белый пуховик.

Джоанна делает шаг назад, ее сердце колотится.

Никто не заметил, как она вошла, и потому она выскальзывает обратно на улицу и звонит в жандармерию.

В декабре, узнав о пристрастии Жан-Люка к пуху и чистому белому цвету, она позволила выдать ему из его накоплений четыреста пятьдесят евро на покупку этого предмета гардероба, который нельзя стирать в прачечной. Сперва Джоанна пыталась вразумить Жан-Люка, что-то ему объясняла, но он упрямо стоял на своем, точно конь, закусивший удила. Из-за приема нейролептиков в уголках его губ образовывались неприметные пузырьки, да и сам он был весь белый, как его вожделенный пуховик.

Переубедить Жан-Люка не удалось никому. Когда он заявил, что будет оплачивать химчистку, Джоанна сдалась. В конце концов, это его деньги, да и речь шла о подарке на Рождество.

Максим в очередной раз замечает: когда они появляются, все происходит очень быстро. Мало того, он не может не признать, что зачастую к их приезду все уже успевает закончиться: клиент, делавший вид, будто забыл деньги в машине, вдруг обнаруживает в кармане десять евро, а пьяный, которому отказали в обслуживании, удаляется, не подняв им же опрокинутый барный стул. Максим привык видеть, как они шествуют мимо, иногда он сам их сюда вызывает, если ситуация выходит из-под контроля. Такое случается, когда завязывается драка, например, между двумя перебравшими придурками. Но это не сравнится с тем, что он повидал в Руане. Две попытки ограбления табачной лавки в прошлом году стали для него последней каплей. Здесь народ куда более мирный.

День после проливных дождей выдался довольно скучным, оранжевый уровень погодной опасности мало кого вдохновлял на подвиги. Максим уже готовился к закрытию и несколько удивился появлению новых посетителей.

Первого он знает — это Франк Риснер с идиотской челкой, выглядывающей из-под бригадирской фуражки. Вторую — совсем юную, в синей парке, застегнутой на молнию до самого подбородка, — видит впервые. Позади них маячит высокая коротковолосая женщина, белая как мел. Она идет, плотно скрестив руки на груди и, похоже, вся трясется.

Франк пружинистым шагом пересекает зал и останавливается у стойки.

— Добрый вечер, мадам, месье, — произносит он и протягивает руку Максиму.

Девушка с тревожным рвением молодого краба тоже приближается к стойке.

— Добрый вечер, бригадир.

— Как сегодня обстановка? Все в норме?

Челка едва заметно приподнимается. Это не вопрос, а констатация. Если бы на территории ПМЮ произошло что-то особенное, жандармерия наверняка была бы в курсе.

— Да-да, тихо и спокойно. Скоро закрываемся.

— Тихо и спокойно? Вот и замечательно. Мы просто заскочили с маленькой проверкой.

Многозначительное подмигивание сообщает Максиму, что представители закона здесь не ради развлечения и что в «маленькой проверке» есть необходимость. Тем не менее голос бригадира звучит достаточно строго, чтобы Максим не расслаблялся. В этом и заключается истинный талант следователя — в умении обдавать то жаром, то холодом, заставлять собеседника ощущать себя то свидетелем, то подозреваемым.

Обведя зал пристальным взглядом, Франк придвигается к Максиму и шепчет:

— Мы ищем двух инвалидов. Взгляните вон на того парня. Вы о нем что-нибудь знаете?

— Нет. Но на инвалида он не похож.

— В котором часу он сюда пришел?

— Меньше часа назад, кажется.

— Один?

— Да.

Риснер подает знак коллеге, которая уже достала из кармана блокнот и старательно что-то записывает.

— Зора, идемте со мной. Мадам, вы побудете здесь.

— Нора, шеф.

— Ага, точно, Нора. Ну, пошли.

Две фуражки уплывают в дальнюю часть зала, где все так же спиной к стойке сидит молодой блондин.

За все время практики в автономно-территориальной бригаде Сен-Суфле Нора, наблюдавшая за поведением Франка Риснера, так и не сумела разобраться, что отличает первоклассного сыщика от банального провокатора. Она здесь, чтобы наблюдать и учиться, время для критики еще не настало. По спине Норы льется пот, но ей и в голову не приходит расстегнуть парку.

— Добрый вечер, месье, — заговаривает бригадир.

Нора обращается в слух. Все и вправду происходит очень быстро.

— Это ваш синий «ситроен» припаркован перед «Креди Агриколь»? — вежливо осведомляется Риснер.

Парень удивлен, но, по правде сказать, не особенно сильно. Нора не упускает ни малейшей детали. Он пожимает плечами и отвечает, что даже не обратил внимания, перед каким заведением поставил машину.

— Даже не обратил внимания… — повторяет Риснер.

Нора понимает: дело завертелось, и парень тоже это почувствовал. Он предъявляет документы и спрашивает, в чем проблема, может, его автомобиль кому-то мешает, парень говорит ровным голосом, без умничаний, на что Риснер — есть у него такой приемчик — безмятежно отзывается:

— Мешает? Нет-нет, пока нет.

Вот оно! Нора видит, как у парня розовеет шея, но он не отводит взгляда от Риснера, изучающего регистрационное свидетельство и права, и она задается вопросом, вел ли бы он себя так же бесстрастно, если бы его допрашивала она, а не бригадир. Глаза смотрят куда-то вверх и почти не моргают, а бойким парням, которые почти не моргают, Нора не доверяет. Впрочем, хоть она и отточила наблюдательность за два месяца практики, мысль о том, что парку неплохо бы расстегнуть, до сих пор ее не посетила.

Риснер, в голове которого, как и на всем побережье, сейчас действует оранжевый уровень опасности, заваливает молодого человека вопросами: откуда вы едете, куда направляетесь и так далее. Ответы не имеют значения. Главное — задать темп и как можно скорее составить профиль подозреваемого, а потом взять быка за рога.

— Вы встречались с кем-нибудь сегодня днем?

Да, отвечает парень и тут же дает описание, совпадающее с приметами двоих постояльцев интерната. Очевидно ничуть не растерявшись, он любопытствует, все ли с ними благополучно. Риснер не позволяет подозреваемому перехватить инициативу:

— К чему это уточнение? Вам показалось, у них могут быть проблемы?

Нора видит, как нервно ходит вверх-вниз кадык парня, который бормочет что-то про ливень, лотерею и машину.

— Они должны были вернуться в интернат, но так и не объявились. Может быть, вы заметили что-то необычное? — наступает Риснер.

— Я ничего не заметил.

Мозг Риснера работает на полной скорости. Днем парень встретил двух слабоумных в пятнадцати минутах езды отсюда, утверждает, что ему надо в Лувье, однако в десятом часу вечера сидит тут, в ПМЮ, и, похоже, никуда не спешит… Кивком он указывает на Джоанну, застывшую возле стойки, и сообщает:

— Мадам их разыскивает.

Парень не поворачивает головы.

«Ну и дурак», — думает Нора и, не спросив одобрения у бригадира, встревает:

— А этот пуховик ваш?

— А эта парка твоя?

Реплика подозреваемого напоминает пощечину.

Она уже собирается прикрикнуть на него, но Риснер твердым голосом произносит:

— Все в порядке, Зора, все в порядке. А вы, будьте так любезны, смените тон. Грубить сотруднику жандармерии, находящемуся при исполнении служебных обязанностей, недопустимо. Мы вежливо задаем вопрос — я вежливо задаю вопрос, вы отвечаете. Тоже вежливо. Итак, этот пуховик ваш? Позволите на него взглянуть?

— Пожалуйста, — буркает парень, берет со спинки стула пуховик и протягивает его Риснеру.

Джоанна подлетает к столику, будто пушечное ядро, приближения которого никто из них не заметил, и вырывает пуховик из рук парня.

— Это вещь Жан-Люка! — восклицает она. — Где они, где? Что вы с ними сделали?

Франку приходится схватить ее за плечи, и он получает удар сумкой по солнечному сплетению. Он ненавидит, когда истцы выходят из себя, это портит ему всю работу. Черт, она сильная, да еще и выше его чуть ли не на голову. В такие моменты от подобных дамочек лучше держаться подальше. Он подает знак Зоре, то есть Норе, чтобы та не стояла истуканом. Жуть какая, что за кирпичи она носит в этой сумке? У Франка аж дыхание перехватило. Он не сводит глаз с подозреваемого, который поднялся и стоит перед столиком, бледный и неподвижный. Практикантка (могла бы, кстати, реагировать поживее) бросается ему на помощь и оттаскивает рослую даму, повторяя: «Мадам, мадам», ей еще многому предстоит научиться, думает он, но тут директриса обмякает, принимается икать и всхлипывать на плече Норы, все-таки хорошо, что в бригаде есть женщина, пусть выслушает ее, а он пока вернется к делу.

— Этот предмет гардероба принадлежит вам?

Нора хватает ртом воздух. Ругает себя, что потеряла самообладание. Бригадир прав: хладнокровие, проницательность и постепенность. За минуту она забыла все правила, которые зубрила несколько месяцев кряду: не вступать в споры с подозреваемым, сохранять нейтралитет, проявлять доброжелательность во время допроса. На задний план отодвинулись курсы криминологии, социальной психологии, шведские методики и ролевые игры, за участие в которых ее хвалили преподаватели. Щеки и глаза Норы горят, но поскольку уткнувшаяся в ее плечо дама по-прежнему плачет, ей волей-неволей приходится отвлечься от самокопания. Нора напоминает себе, что необходимо составить профиль молодого человека, который сейчас буровит взглядом столик, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему вокруг.

— Что ж, думаю, мы продолжим наш разговор в другом месте, — продолжает Франк Риснер. — Начнем с осмотра вашего автомобиля. Пожалуйста, следуйте за мной, месье. — Он дотрагивается до плеча Джоанны: — Подождите здесь несколько минут, мадам. — Приветливо подмигивает Максиму: — Бармен позаботится о вас. А потом поедем в отделение. — И, наконец, по-отцовски Норе: — Идемте. Позвоните в судебную полицию, нам наверняка потребуется их помощь.

Нора ощущает, как между лопатками пробегает волна дрожи.

20

По дороге сюда Жюльет вырвало, сейчас ей лучше. Мадам Лакуэш взяла пакет двумя пальцами, и водитель остановил автобус, чтобы она могла выйти и выбросить пакет в урну. Жюльет неловко — она опасалась, что это случится, в транспорте ее всегда укачивает, но Янни едет где-то на заднем сиденье и потому ничего не видел. По крайней мере, она на это надеется, да и Марилу подтверждает ее правоту.

Линда Лакуэш раскаивается, что не отменила экскурсию, когда ее коллега, преподаватель истории и географии, сломала ногу. Линда решила облегчить себе задачу, взяла только пятый класс «В» — думала, они поспокойнее. Теперь она в этом сомневается.

Нико всю дорогу пускает газы. Карим обозвал его жирной свиньей и рассмеялся. Пару раз ему пришлось зажимать нос и дышать ртом. Он очень рад, что они отправились в эту поездку. Автобус классный, он весь лоснится и урчит. К тому же места хоть отбавляй, ведь пятый «А» не поехал. А потом будет море и пикник. Словом, настроение у него отличное.

Девочка не может усидеть на месте, она прямо-таки гиперактивная. Линда устала от нее уже в тот момент, когда они садились в автобус. Свитер заправлен кое-как, а голосище! Горланит просто невыносимо. Вот начнется половое созревание, и можно будет кричать караул. Линда понятия не имеет, кому класс достанется в будущем учебном году, но заранее сочувствует коллеге. Волны, от девочки исходят волны. За ней нужен глаз да глаз.

Магали одолжила у тети бинокль и села рядом с Жереми. Девчонки в классе называют их женихом и невестой. Они решили сделать репортаж о поездке на смотровую площадку в Урделе. На мобильный телефон Жереми будут фотографировать охраняемые виды животных и птиц, у Магали уже куча идей для выступления. Она надеется, что у Жереми идей окажется не так много.

Двадцать три человека, а из взрослых только я и гид. Линда говорит себе, что сошла с ума, раз ввязывается в подобные авантюры, и ради чего? Ради скомканных слов благодарности и курса биологии и наук о земле, который вечно оказывается пятым колесом в школьной программе.

Нафисса Дориан хихикает над кривлянием Дамьена Гардело. «Тоже мне клоун», — фыркает Линда.

— Месье Гардело, сядьте. Автобус еще не остановился, а море никуда не убежит, так что не волнуйтесь. Ха-ха-ха.

Утром мачеха проела ему все мозги, а вчера не купила чипсы нарочно, Эрик в этом уверен. Да и плевать, он стянул из шкафчика две плитки шоколада. И ничего он не толстый.

Не дождавшись остановки автобуса, дети вскакивают с мест и встают в тесном проходе. Минут через десять группа в полном составе топчется близ короткой тропы, ведущей от парковки к берегу. Абделькадер Фремо надеется, что все пройдет гладко.

Некоторые выглядят довольно рослыми для пятиклассников. Особенно вон та девочка, которая погналась за парнишкой и отвесила ему мощный пинок, на что, впрочем, почти никак не отреагировали ни жертва нападения, ни сопровождающая класс учительница лет пятидесяти — она борется с ветром и старается удержать в руках список участников экскурсии и еще какие-то листки. Абделькадер делает глубокий вдох.

— Добрый день! Позвольте представиться, меня зовут Абделькадер Фремо, я профессиональный гид ассоциации «Природа залива».

Линда Лакуэш поднимает голову от списка. Свое имя называть нельзя. Ни в коем случае. Он только что совершил ошибку, и ученики тотчас кидаются в атаку:

— Вы алжирец, месье… э… Абделькадер?

Хихиканье.

— К чему эти фамильярности, Джессика?

Абделькадер продолжает:

— Вы когда-нибудь видели тюленей?

Рука Жереми взметывается к небу.

— Да, я видел, в центре «Навсикая» в Дюнкерке, мы с кузенами там были.

— А-ха-ха-ха, в це-ентре «Навсика-а-а-ая» с кузе-е-енами… Тьфу, как маленький! Дурак ты, что ли?

— Браво, Янни, просто обхохочешься. Теперь закрой рот и слушай месье Фремо, иначе для тебя экскурсия продолжится в автобусе. Нафисса, а ты перестань ухмыляться, договорились?

Взгляд гида скользит по головам школьниц, сотрясаемых нервным смехом, и с притворной безмятежностью устремляется вдаль. Выждав немного, Абделькадер снисходительно произносит:

— Ну, в Дюнкерке можно увидеть морских львов. Тюленям они, так сказать, приходятся кузенами. А вы знаете, как отличить морского льва от тюленя?

Внимание экскурсантов с легкостью стайки медуз переключилось на учительницу, которую ученица только что с беспокойством спросила, как определить пол тюленя. Ответ, который, по мнению гида, прозвучал излишне туманно, вызвал несколько восхищенных воплей, а один из мальчиков гаркнул соседу на ухо: «Пенис! Пенис!»

На гида продолжает смотреть лишь маленькая пухлая брюнетка с огромным биноклем в руках.

— У морских львов видны уши, а у тюленей — нет. Морские львы могут использовать передние ласты как руль, а тюлени — нет. Форма морды у них тоже разная, потому что они относятся к разным семействам. — Отбарабанив ответ скучающим голосом, она поворачивается к нему спиной и наводит бинокль на многообещающий горизонт.

Абделькадер Фремо вздыхает и переходит к следующему пункту:

— Итак, приступим. Путь к берегу пролегает через дюну. Мы пройдем по тропинке, которую видно за спиной мадемуазель с косичками, и погрузимся в изучение неповторимого уголка природы… Будьте осторожны, не разбегайтесь кто куда, мы с вами находимся в природном парке, ничего не бросайте на землю и ничего не подбирайте.

Группа устремляется вслед за гидом.

— Что вы видите вокруг? Песок, верно, а еще? Траву, да, очень хорошо. Может быть, еще что-нибудь? Да, конечно, мусорный контейнер, ха-ха, очень весело. Ну же, приложите чуть-чуть усилий, сосредоточьтесь на наблюдении за флорой… Ага, я вижу растение, которое… Да? Совершенно верно, у вас зоркий глаз, это растение мы называем…

Магали отстает и вздыхает.

Она ожидала большего, разговор о морских львах был пустяковым, а с местной экосистемой за час разве познакомишься… Жереми, как назло, вытащил мобильный и щелкает всякие глупые фотографии.

Давид гадает, с чего вдруг Виржини его пнула. Она сделала ему очень больно… Может, хочет, чтобы он позвал ее на свидание?

Карим по-прежнему счастлив. Пахнет морем, на травинках сидят бесчисленные белые улитки. Они крошечные и очень милые. Слушать гида интересно. Карим уже проголодался, но это не беда, он потерпит.

21

Он лежит в нескольких сантиметрах от нее, прижавшись щекой к гальке и широко раскрыв глаза. Взгляд этих голубых глаз, устремленных на нее, — первое, что она видит, когда просыпается. Замерев на мгновение, она чувствует, как пена лижет ее задние ласты, а холодный ветерок ласкает усы. Она расслабляется и прислушивается к своему телу: легкие, сердце, вымя на месте, видимых увечий нет, есть лишь ощущение жжения на вдохе. Однако нельзя сказать, что она теперь в форме.

Что они здесь делают, как оказались друг напротив друга? С любопытством разглядывая золотистую пленку, которая окутывает человека и поднимается в ритме его размеренного дыхания, она гадает, не рыбина ли перед ней, спит ли он с открытыми глазами или умер и насколько велика угроза, которую он собой представляет.

Косой луч солнечного света падает на обломки поддонов и куски пластика, раскиданные вокруг них спесивым штормом. Измученная голодом, она не находит в этом хаосе ничего съестного.

Она пытается соединить разрозненные воспоминания о том, что происходило на протяжении последних часов. Был шторм, застигший ее врасплох во время рыбалки, целый косяк камбал подплыл совсем близко, и она предвкушала, как удовлетворит свой ненасытный аппетит. События не выстраиваются в цепочку, а лишь образуют туман, из которого выплывает страх, этот купол над головой человека, этот блестящий мерлан. В воде яд. В носу до сих пор стоит вонючий запах нутрий из канала, который ей пришлось переплыть на рассвете, прежде чем снова выбраться на этот берег.

Чайка прыгает по рулону пузырчатой пленки, извергнутому волнами. Из ячеек, которые она лопает своим клювом, не добывается ничего съедобного.

Птица упорствует, долбит клювом пузырек за пузырьком и почти подбирается к ее морде. Увы, момент для охоты сейчас не самый подходящий, и потому она громко выдыхает, дергая головой. Чайка с обиженным криком улетает.

Человек дважды моргает.

— Ха-ха! Она испугалась!

Уголки его рта тянутся к щекам.

Значит, он не спит. Надо быть очень осторожной. Надо продемонстрировать, кто тут главнее. Она выдыхает опять, причем так мощно, что человек отшатывается.

Пусть этот двуногий больше к ней не лезет.

Она такая красивая. Жан-Клод даже не знает, с чего начать. Она такая сильная. Он мог бы смотреть на нее не отрываясь хоть до утра. А то и дольше. Должно быть, она очень много весит. Широкая спина блестит, точно асфальт в мокрых пятнах после дождя. Он мог бы полностью раствориться в пестроте этой блестящей шкуры. Он представляет себе ее холодную, песчаную мягкость под своей ладонью. Ему хотелось бы гладить ее и чувствовать, как огромное коническое тело скользит под пальцами, точно те пузатые мыльницы на школьных умывальниках, которые бесконечно вращались вокруг своей оси. Он всегда мыл руки тщательно, никуда не торопясь, кому-то приходилось закатывать его рукава. Кому? Он уже не помнит. Но мелкую пену и сильный запах чистоты, перебивающий вонь из мокрых туалетных кабинок, не забыл.

По мышцам тюленя пробегает дрожь.

— Тебе холодно? Хочешь, укрою одеялом?

Она ошеломлена этим мягким голосом. Кончики усов чуть подергиваются, устремляясь в сторону человека. Она тут же укоряет себя за беспечность и отодвигается.

Но человек уже осмелел, он ставит руку на локоть, протягивает эту сверкающую штуковину, которая еще недавно укутывала его и теперь колышется, будто водоросли, громко шелестя на ветру.

— Я взял его в одном домике. Мы с Жан-Люком там остановились ненадолго.

О нет, только не это! Нельзя, чтобы он придвинулся еще ближе!

Он, кажется, почувствовал ее беспокойство и не настаивает. Снова ложится на гальку, поправляя спасательное одеяло и подпирая щеку рукой.

— Оно стоит в районе семисот девяноста девяти евро, но я отдам его тебе, если хочешь. Жан-Люк пошел звонить в интернат.

Его глаза не отрываются от нее.

Она плохо разбирается в них. От сородичей она знает, что они не хищники, но держаться от них все равно надо подальше. Назойливые и неуклюжие, они беспокоят молодняк и пугают матерей.

Она кажется ему огромной. Ей достаточно перевернуться на бок, чтобы похоронить его под своим жиром, и тогда он задохнется от нежности, прижавшись к этому равнодушному животу. Он гадает, сколько детенышей уже сосали ее, ведь он знает, что самки тюленей тоже кормят своих малышей грудным молоком.

Он теряется в черных колодцах ее глаз, которые отвернулись от него лишь на несколько секунд, пока она отгоняла чайку. Когда она мотает головой и фыркает, он зачарованно смотрит на отверстие в ее голове, над глазом. Под V-образными ноздрями по обеим сторонам морды располагается сеть крошечных дырочек, отчего она напоминает душевую лейку, и из этой лейки выходят длинные-предлинные усы. Они трепещут, будто крылья бабочки.

Ему на ум приходит кошка, маленькая кошачья голова с подвижными усами и пульсирующими ноздрями, водруженная на гигантское тело, кошка, которой не свойственны жестокость и хитрость. Он доверяет ей, пленяется ее мощью и красотой, снова тянет к ней руку. На ладони горстка чипсов.

— Попробуй, они вкусные. Они хрустящие.

Что это? Чего он от нее хочет? Она так устала. Она мечтает отдохнуть в одиночестве, но вынуждена терпеть присутствие этого двуногого. Закрыв глаза, в отдалении она слышит голоса своих сородичей.

Ночь выдалась плохая, а последние четверть часа и вовсе творилось что-то несусветное, она заслужила право поспать, прежде чем присоединиться к своим. Погода налаживается, и ветер, похоже, унес прочь угрозу, которую она ощущала вчера. Предвесеннее солнце согревает затекшую спину. Шум волн убаюкивает и усыпляет. Сейчас бы поймать краба, а лучше двух. То, что лежит на протянутой ладони человека, пахнет солью… Она почти поддается искушению… Она урезонивает себя, щурится, нужно быть осторожной, быть настороже, веки смыкаются…

22

— Фу-у, как противно, мадам, мадам, посмотрите на Дамьена.

— Дамьен Гардело, это отвратительно! Так нельзя, сейчас же положи на место. Фу!

— Но, мадам, я ничего не делал!

Людские крики пробуждают ее ото сна. Она чувствует волнение молодняка, слышит пронзительный детский визг и недовольные низкие голоса взрослых.

— Никаких «но, мадам», сам перемажешься и всех нас запачкаешь! Прекрати!

— Ты видел, ты видел? Чайка клюет буй!

— Месье Фремо, а Флер и Зоэ уже дошли до…

— Напоминаю, линию желтых буйков мы не пересекаем. Вернитесь сейчас же! Зоэ, я с тобой разговариваю!

Что они делают так близко? Срочно нужно уплыть отсюда.

— Зоэ, не дерзи, пожалуйста! Мы потом обсудим этот случай с твоей классной руководительницей и узнаем, что она думает о…

Чтобы вернуться в воду, она начинает ползти назад, но почти сразу останавливается и с удивленным кряхтением опрокидывается на бок. Что-то сковало оба задних ласта и не дает пятиться. Руль сломан, уплыть невозможно, и каждая отчаянная попытка высвободить ласты приводит к тому, что они еще больше запутываются в сетях, жестоко рассекающих шкуру.

Не в силах превозмочь изнуряющую боль, она упирается головой в камни, закрывает глаза, вытягивает усы вдоль щек и зажимает ноздри как можно плотнее.

— Ребята, мы сейчас пойдем вон туда, в сторону маяка. Берите штативы.

— О-о, месье, они очень тяжелые, боюсь споткнуться и уронить их на камни.

— Помоги своему товарищу, будь добр. Да-да, ты, в синей куртке, я к тебе обращаюсь, сними капюшон и не притворяйся глухим.

Жан-Клод тоже услышал гомон школьников, а главное — увидел, как трясется огромное тело и подворачиваются конечности. Ласты тюленя лежат одна на другой безвольно, будто связанные ноги. На серой шкуре запеклась кровь, при каждом неуклюжем движении сети врезаются в плоть. Жан-Клод дотрагивается до ее спины, она не реагирует.

Он осторожно тянет за зеленые сети, чтобы ослабить их хватку, но они впиваются сильнее прежнего. Охваченная болью, гневом и страхом, она поднимает голову и поворачивается к нему мордой, и тут он видит то, что до этого мгновения скрывали жировые складки: вокруг массивной шеи небрежными витками закручивается какая-то спираль. Она душит ее.

Без всякого дурного умысла море носит по волнам эти истрепанные сетки, тросы и нити, они долго дрейфуют и исполняют свой забавный менуэт, прежде чем в один злосчастный день окутать игривыми косами шеи тюленей, сплестись вокруг их ласт.

Она дергается, стараясь высвободиться, чтобы продолжить путь, она должна бежать от суматохи, от приближающихся людей. Она выгибает спину, пытаясь уползти. До чего же ей не повезло угодить в такую передрягу.

Она падает.

Когда он дотрагивается до нее, она не сопротивляется. Он тянет за веревки. Чем сильнее он тянет, тем крепче их хватка, тем прочнее удавка. Слишком много нитей, слишком много узлов, ему никогда их не распутать.

Он стоит перед ней на коленях, его пальцы так слабы и неловки. Сейчас он напоминает ребенка, который не может развязать ленточки на рождественском подарке. Ячеистые ленточки на большом сером кровоточащем подарке.

Жан-Клод понимает, что беду не предотвратить, и слезы беспомощности застилают его глаза. Я не справлюсь, думает он, как не справляюсь со складыванием футболок, запоминанием дат, чтением адресов… У меня не получится, как не получается найти дорогу, пересчитать сдачу, нарезать яблоко, застегнуть рубашку. Нужна неспешность, нужны руки другого человека, которые подадут пример, нужен голос, который подскажет… Одному, без Жан-Люка, мне не развязать эти зелено-синие узлы.

— Мадам, мадам! Месье! Тюлень, тюлень, там тюлень! Смотрите!

— Дети, стойте здесь, возле своего учителя. Туда вам нельзя.

— Ого, ничего себе, какой он большой, просто огромный.

— Да где, где он?

— Вон там, а рядом мужик со спасательным одеялом.

— Ты видишь его пенис?

— Успокойтесь, пожалуйста, — должно быть, это старая лодка. Надо ра-зо-брать-ся. Тс-с-с. Ставьте штативы рядом, подходите сюда.

— Только не это! Опять штативы! Ну пожалуйста, месье…

— Давай уже, помоги мне, вместо того чтобы зубоскалить, острослов!

Взгляд, который она удерживает на нем, затуманивается. Она погружается в себя, ему хотелось бы проскользнуть по ее следу, поймать ее одним взмахом ластов и спасти. Он смотрел на «Ютьюбе» ролики про таких существ — они проворно выпутывались из сетей и тотчас уплывали, превращаясь в серые цветы и рыб, фламинго и млекопитающих, в обескураживающее доказательство собственного воскрешения.

Он вспоминает, что у него тоже есть веревка на шее.

А на конце веревки — подарок от Жан-Люка, чтобы он никогда не потерял ключ.

От своей комнаты.

Брелок для ключей, а на нем — маленький перочинный ножик со складным лезвием.

Лезвие блестит, как сардина, когда он разрезает им рекламные листовки.

Разрезает, чтобы выстроить в безупречные стопки девятки и значки евро.

Вытирая глаза тыльной стороной ладони, он напоминает себе, что кое в чем уже преуспел: готовит столовые приборы к завтраку и расплачивается за «Оранжину», принимает душ почти каждый день и легче застегивает новую рубашку, стал лучше разбираться, в каком пузырьке какое лекарство, а еще красивым почерком вывел свое имя на листочке и повесил его на дверь. Последнее далось непросто, зато теперь он сможет написать имя еще раз, другим цветом, если пожелает.

Он вытаскивает из-под куртки ножик, открывает его. Нужно всего лишь перерезать несколько узлов. Спокойствие и уверенность наполняют душу, и Жан-Клод с бесконечной осторожностью постепенно распутывает рыболовную сеть.

— Прекратите бегать! Люси, угомонись!

— Эй, не толкай меня!

— Не смей ко мне приближаться.

— Да вон, вон же, посмотри! Рядом с тушей. Пенис, маленький пенис, как у Янни.

— До чего же ты тупой!

— Мадам, уймите ваших подопечных, здесь так себя не ведут!

— Делаю что могу, месье. Дамьен Гардело, прекрати сейчас же, а не то я пойду на крайние меры.

— Хе-хе. Месье, Абделькадер, месье! Он шевелится, он двигается, тюлень, тюле-е-ень, он уплывает!

Ему хотелось бы плыть рядом с ней, открыв глаза и испытывая экстаз безграничного апноэ. Он последовал бы за ней на морское дно, укрылся под ее внушительным телом и плавал, сжимая кулаки, пока легкие не лопнут от счастья.

Она отползает к воде.

От того, что он отпустил ее вот так, у него разрывается сердце, а по щеке бежит слеза.

Но эта слеза сладкая, и вскоре она вернется в воду.

Пора прощаться.

Ты такая красивая.

— Ты весишь тысячу девяносто девять килограммов, — шепчет он.

Он представляет, что плывет с ней дальше, брызгается, крутится волчком.

Как дурак, как дикарь.

— Он в воде, его больше не видно. Вон там, там, смотрите!

— Дамьен, ты исчерпал мое терпение.

— Жаль, ближе не удалось посмотреть.

— О, мадам, мадам, месье потерял сознание.

— О нет, это невозможно, просто кошмар, а не поездка… Янни-и-и! Не трогай этого человека, прекрати испытывать мое терпение, оно и так на исходе. Стой рядом с месье Фремо и НЕ ШЕВЕЛИСЬ!

— Он умер.

— Думаешь?

— Да что он понимает? Ты в этом ни бум-бум, идиот! Ничего он не умер!

— С каких это пор ты у нас специалист по смертям?

— С тех пор, как увидела, что он дышит, придурок.

— Ребята, назад! Отойдите!

— И теперь ты вразумнила себя нобелевским лауреатом?

— Сам ты «вразумнил»! Когда научишься по-французски нормально говорить? Стыдоба!

— Твое лицо в черных точках — вот это действительно стыдоба!

— Ничего себе, какая ты злая на язык, Жюльет!

— Он меня оскорбил! И что мне теперь, молчать, что ли?

— Он напрашивается на пощечину. Мадам, мадам, можно я дам ему пощечину?

Мысли Абделькадера Фремо крутятся в голове, словно пустая овощерезка. Мобильный тут не ловит, позвать на помощь не удастся, нужно бежать на парковку, но, может быть, первым делом следует перевернуть мужчину на бок? Как назло, протокол он плохо помнит.

— Тебе самой бы кто пощечину дал, психованная!

— А ну, сопляк, отвали от меня!

Он решает начать с того, что вызовет медиков, а учительница пусть пока присмотрит за пострадавшим. Не успевает он сделать и пяти шагов в сторону дюн, держа в руке мобильный и проклиная школьные экскурсии, как его настигает крик:

— Куда вы? Не оставляйте меня одну с детьми!

— Звонить в службу спасения, мадам! Тут нет сигнала.

— Мадам, а давайте польем его голову водой? Мариус предлагает…

— Никаких «предлагает», Мариус! Не вздумайте прикасаться к этому человеку!

— Эй, Жюльет Нобель, ты поняла, что говорит Лакиш?

— Мадам, мадам, он коверкает вашу фамилию!

— «Мада-а-а-ам, мада-а-а-а-ам», ты жирная ябеда, тьфу!

Невозможно оставить беднягу на растерзание этим зверенышам. Абделькадер возвращается, опускается на колени рядом с Жан-Клодом. Пытается перевернуть его на бок, но не может сдвинуть с места обмякшее тело. Вроде бы необходимо приложить руку пострадавшего к уху, взять его за колено, чтобы перевернуть, но которую именно руку, к которому именно уху, за которое именно колено?

— Не за это ухо, месье. Вы позволите нам с Каримом и Николя помочь вам?

— Нет, пожалуйста, не отвлекайте меня.

— Гм, месье, лучше на правый бок.

— Отошли быстро!

— А руку под голову.

Как будто этих троих мало, подбегает еще и четвертый:

— Да что вы его лапаете? Вызывайте скорее врача!

— Здесь нет связи, говорю вам. Надо вернуться на парковку.

— Идите туда и звоните в службу спасения!

— Месье, Нафисса с тетей прошли курс оказания первой помощи.

— Мадам, на вас не угодишь! Ухожу — вы паникуете, остаюсь — кричите.

— Что вы себе позволяете?

— Давай, Нафисса. Он тебя не слышит.

— Что надо, то и позволяю. Вы идете звонить или как?

— Не надо грубить. Я не оставлю учеников одних. Я за них отвечаю.

— Неужели вы думаете, что родители подадут на вас в суд, если вы на минуту отлучитесь от их чадушек?

— Готово, месье, Нафисса привела его в устойчивое боковое положение. Накрыть его спасательным одеялом?

— Следите за выражениями!

— Угу-угу, понятно. Абсолютная паранойя. Образовательная система во всей красе.

— Э-э, месье Фремо, мы с Нафиссой укрыли его одеялом…

— Вы, сопляки, не лезьте не в свое дело, иначе я за себя не отвечаю.

— Не смейте разговаривать с моими учениками в таком тоне! Вызывайте медиков, идиот криворукий!

— Сама идиотка! Сучка!

И тут над волнами раздается мужской голос.

— Пустите, пустите, дайте пройти. — Жан-Люк проталкивается сквозь толпу школьников. — Пустите меня, я Жан-Люк, друг Жан-Клода.

Дети расступаются, Жан-Люк шагает, и даже камни, перестав катиться, прокладывают дорожку, которая ведет его к бездвижному телу.

— Я его знаю, он мой друг, у него диабет.

И ни Абделькадер Фремо, ни дерзкая Нафисса, ни Дамьен Гардело, ни Флер, ни Янни, ни весельчак Николя, ни Зоэ, ни Линда Лакуэш в строгом макинтоше нисколько не сомневаются, что он говорит правду.

Под усталые колени подкладывается подушка серого песка. Закусив губу, Жан-Люк склоняется и всматривается в осунувшееся лицо друга.

Дети замолкают, и все живое вокруг тоже застывает в безмолвии. Слышно только частое дыхание Жан-Люка и едва уловимые шлепки ласт тюленя, выныривающего из воды невдалеке от берега.

Жан-Люк спокоен. Несмотря на всю кутерьму, он спокоен, ведь сегодня пятница.

— Надо вызвать пожарных. У него мало сахара.

— Мы уже вызвали спасателей, пока учительница и гид ругались. Они едут. Что случилось с вашим другом?

Прижавшись ухом к безжизненной груди друга, Жан-Люк рассказывает о диабете и интернате, а еще о том, что ему должны сделать укол.

— Ха-ха-ха, Жан-Клод Ван Дамм!

— Кто?

— Ну как кто? Ван Дамм! У него еще бицепсы во какие!

— Вы что, псих?

— Дурень, разве можно так говорить?

Янни закатывает глаза и втыкает себе в предплечье воображаемый шприц. Давид и Александр гогочут. Магали начинает находить эту поездку поучительной.

— У вас бывают припадки?

— Вам нравятся тюлени?

— Ваш интернат далеко?

— У папы есть двоюродный брат, у него синдром Дауна.

— Вы видели мой снимок тюленя?

— Вам разрешено общаться с несовершеннолетними?

Снова дует ветер, вырывая из рук Линды Лакуэш список учеников. Листок несется вдоль дюны и цепляется за клубок прошлогодней травы.

До края отмели она добралась без особого труда, сородичи уже недалеко, но что-то влечет ее обратно к берегу, откуда она чудом сумела уползти в воду.

Прежде чем присоединиться к своим, она разворачивается и выныривает на поверхность. Что-то привлекло ее внимание — может, приглушенное урчание двигателя грузовика или отражение мигалки в воде? На душе тревожно.

Она гребет на месте и созерцает молодняк, чьи силуэты ярко выделяются на фоне прибрежной гальки, игриво сбегаясь и разбегаясь, точно косяк молодых сельдей.

Сарабанда прекращается, когда с дюны скатываются четыре темных высоких фигуры. Это взрослые, она правильно поступила, что уплыла. Переливчатые полосы на их головах слепят ее, пробуждая недавние воспоминания о шуршащем золотистом одеяле.

Четверо людей опускаются на колени, затем осторожно встают и медленно поворачиваются, а маленькие селедки отплывают в сторону, пропуская их. От вида носилок, которые взрослые несут навстречу мигающему свету, ее душа сжимается, опутанная невидимой жестокой сетью, которую не поставил бы ни один рыбак.

23

Два крепких пива и две кока-колы с заменителем сахара, обмен пуховиком и курткой, три сложенные купюры по двадцать евро.

Ночь, проведенная неизвестно где.

Люди, которые теперь неизвестно где.

Серое одеяло всю ночь пролежало свернутым в изножье кровати. Одна мысль о том, чтобы дотронуться до него, вызывала у Флорана отвращение, словно речь шла о том, чтобы укрыться крысиной шкурой. Лежа на боку, он старался касаться одеяла разве что подошвами кроссовок, из которых вытащили шнурки.

Сквозь сон и холод до него доносилось бульканье труб. Раза два в кабинетах на другом конце коридора оживал телефон и раздавались приглушенные голоса. Есть звуки, заслышав которые человек волей-неволей начинает чувствовать себя одиноким.

Впрочем, судя по всему, ему удалось немного поспать. Он понял это, когда хлопок двери и взрыв хохота бесцеремонно вернули его в мир тех, кто с утра пораньше находился на смотровой площадке.

Свои права он и так знал. Еще при задержании ему сказали, что он может уведомить родственников (только одного, уточнила девушка), а также работодателя. Флоран даже не улыбнулся. Бригадир не преминул напомнить, что с первых минут под следствием он имеет право на помощь адвоката.

Он сказал все, что хотел сказать, — не так уж и много, если разобраться. Купил пива и колы. Отдал куртку «Адидас» в обмен на пуховик. Приехал обратно, чтобы вернуть бумажник. Чем ему поможет шут с юридическим образованием? И что означает фраза «уведомить родственников», когда у тебя в двадцать три года гематома на месте сердца?

Похоже, в жандармерии Сен-Суфле толком не понимают, что с ним делать. Утро в разгаре. Лампочка, окруженная сетчатой полусферой, не гаснет ни на миг. Ему приносят фабричное печенье в упаковке и чашку растворимого кофе. От еды он не отказывается. Время движется к полудню, но ничего не меняется, nada. Вдалеке звякает микроволновка, по участку разливается запах соуса болоньезе. Бутерброд с паштетом, который он съел накануне, остался в далеком прошлом.

Флорана забирают на очередной допрос.

Через окошко в стене маленькой комнаты, куда его привели, открывается вид на общий кабинет, на противоположной стороне которого находится стойка приема граждан. Работа сотрудников за этой стойкой такая же тоскливая, как и его повторные ответы на бессмысленные вопросы. Его адрес? Тот же, что у матери. Работает ли он? На данный момент нет. Последнее место работы, должность? Тупой водитель тупого погрузчика. Цель, с которой он заехал в этот жалкий городишко? Ее надо уточнить у девушки и двух парней на плакате, с гордостью взирающих на свое будущее в национальной жандармерии. Кажется, у них должны быть ответы, хотя краски успели поблекнуть, а углы обтрепались.

Офицер уходит, не закрывая дверь. Флоран сидит на раскладном стуле, и до него, очевидно, никому нет дела. Гнев и смятение, звучащие в незнакомом мужском голосе, выводят его из полудремы. За стойкой молодая офицерша, вчера он ее уже видел в ПМЮ. Она выслушивает мужчину, тот рассказывает, что на пешеходном переходе возле его дома сбили его собаку. Номер машины он не запомнил. Она раскладывает документы на столе в шахматном порядке. Это был одиннадцатилетний лабрадор-дворняга. Они ведь что-то предпримут, да? Вид у нее немного растерянный. Он сразу поехал сюда, жена осталась с телом. «С телом. Странное выражение», — мысленно комментирует Флоран, помимо воли воображая мертвую собаку, которую сбил неизвестный ему водитель и рядом с которой сейчас находится неизвестная ему женщина. Тренькает телефон, офицерша просит заявителя подождать. Он отворачивается и отступает на два шага, пока она отвечает на звонок. Тыльной стороной ладони он украдкой вытирает нос, из которого капает горе.

Сотрудник судебной полиции возвращается и приглашает Флорана следовать за ним.

— Их обнаружили на урдельской смотровой площадке. Один из них сейчас в больнице.

Ждать приходится довольно долго — в участок приезжают директриса интерната и Жан-Люк, Флорану снова задают те же вопросы и проводят финальную проверку, после чего наконец отпускают. Взяв свою куртку, Флоран, будто выпотрошенный, застывает на крыльце. Отсюда открывается вид на улицу, тянущуюся параллельно реке, название которой ему неведомо. Вдоль дороги стоят голые тополя, несколько складов и заурядных жилых домов.

Он собирается отправиться из пункта А, где его больше не задерживают, в пункт Б, где полицейские оставили его машину вчера вечером, после чего усадили в патрульный автомобиль и привезли в этот участок так быстро, что он даже не запомнил, каким маршрутом они ехали.

Бригадир, вернувший ему ключи, документы и разряженный сотовый телефон, пристально наблюдает за тем, как Флоран подписывает последний бланк, и сообщает:

Ваша машина на прежнем месте.

Флоран не уточняет, что это за место, и молча выходит.

Надев наушники, он будто окунается в холодный сироп, тот струится по коже, в желудке и сердце пустота после долгих часов, проведенных словно в небытии. Здесь Флорана больше ничто не держит, и он, ежась от холода в своей куртке, устремляется к светло-зеленому пешеходному мосту, лежащему примерно в сотне метров справа. Он оставляет девушку, которой больше нечего ему сказать, недоумевающих полицейских, человека, оплакивающего собаку, двух разлученных друзей. Он отправляется в путь налегке, одинокий и безразличный ко всему.

Их нашли. Они больше не бродят по улице, не мокнут под дождем. В отделение привезли только измученного тревогой Жан-Люка. Окутанный белизной вновь обретенного пуховика, он сразу стал похож на пришельца из другого мира, очутившегося на расстоянии миллионов световых лет от родного дома. Во всем облике Жан-Люка чувствовалось измождение, однако жест, которым он схватил пуховик, был таким стремительным, что Флоран вмиг ощутил, как галоп распространяется от протянутой руки Жан-Люка по полиэфирным волокнам и пробегает по его собственному телу.

— Жан-Клод посмотрел на тюленя, и я хотел сказать тебе спасибо.

Перестук копыт затихает, вместе с ним затихает и сарказм. Ждать укола уже недолго.

24

Иоланда сидит на пассажирском сиденье белого «ситроена», припаркованного перед почтовым отделением, и размышляет, созерцая воды Соммы. Сейчас у нее будет десять минут уединения и тишины, пока взвинченная Катрин убежит получать заказное письмо.

— Слишком много дел сегодня, мама, ты ведь понимаешь.

Еще эти результаты анализов, которые никак не придут, усиливают ее раздражительность. Иоланда знает, она понимает. Расположившись в машине, она позволяет прожорливому оцепенению проглотить себя. Катрин скрывается по ту сторону маленького кирпичного параллелепипеда с такими успокаивающими желтыми указателями.

Она правильно сделала, что надела брюки и теплую кофту. А вот дочь одета не по погоде: Иоланда видела, как порыв ветра поднял полы флисовой толстовки ее Катрин, ее большой Катрин, деловитой и вечно куда-то спешащей, ее Катрин с внешностью угловатого подростка, ее Катрин, первые седые волоски в шевелюре которой не смягчают резкого характера, ее Катрин, которая непременно простудится, если и впредь будет так одеваться. «Странное везение — видеть, как твои дети стареют, — отмечает Иоланда. — Много усилий для этого потребовалось».

Разбухшая от двухдневных дождей река бурлит под пешеходным мостом, вокруг причалов плещется молочно-зеленая вода.

Моя малышка будто вода, она будто живая вода.

Иоланда размышляет, созерцая воды Соммы, и думает о Ги Беаре.

Она бежит, как ручей, вдоль которого мчатся дети.

Этот сухой тембр, эту безупречную артикуляцию она помнит с невероятной ясностью. Четкое и точное воспоминание. Одна из песен, которые дремлют в душе и которые можно оживить только шепотом.

Бегите, бегите…

Голос повышается, голос предостерегает.

…быстро, если сможете.

У входа на пешеходный мост горизонт расширяется. Флоран пытается стереть из памяти слова жандарма: «Вы свободны. У нас ничего нет против вас. От себя лично рекомендую вам как следует обдумать случившееся».

Обдумать случившееся, да-да. После тебя, после вас. Эта история окончена. Он даже не знает, где находился урдельская смотровая площадка.

— Они провели ночь на улице. Директриса интерната приехала сюда с одним ил… ну, из тех двух постояльцев. Сейчас мы в последний раз допросим вас в их присутствии, чтобы расставить все точки над «и».

Дама, которая привезла Жан-Люка, — та самая, что вчера кричала на Флорана в букмекерской конторе, — выпалила чуть ли не с порога, вцепившись пальцами в лямку огромной сумки:

— Это он настоял на том, чтобы приехать и вернуть вам куртку. Отговорить его я не смогла.

Ну надо же! Интересно, что еще вертелось на языке у этой стервы, раз она так на него таращилась?

Флоран ускоряет шаг.

— Уж не знаю, что именно вы с ними делали, но в одном можете быть уверены: вы оказали им медвежью услугу.

Он оказал им медвежью услугу.

В небе галдит чайка, и он слышит ее, несмотря на музыку в наушниках. Она парит над ним, покачивая белым животом и неприветливым клювом.

Он даже не знает, где находится урдельская смотровая площадка. Это далеко отсюда?

Он что, правда им навредил?

Чайка парит над водой, ветер проносит ее над мостом. В несколько презрительных взмахов крыльями она пролетает над почтой, между флагами на крыше центра технического контроля, а затем по спирали поднимается над круговым перекрестком перед «Интермарше», где восседает тюлень, уставший указывать ластом в направлении залива.

Флоран замирает. Он оказал им медвежью услугу? Нет, все, эта история окончена.

Иоланда размышляет, созерцая мост через Сомму. Внезапно она узнает того неподвижного блондина в слишком крикливой куртке. Я теперь в форме. Спросите меня как. «Пожалуйста, приручи меня», — умоляет забытый лис.

Она видит, как длинные тонкие пальцы вытирают щеки. Костяшки покраснели от холода. Он снова отправляется в путь.

Он подходит к своей машине, и тишина смыкается над ним, когда он хлопает дверцей.

Если это правда, если все, что нам рассказывают, правда, я волнуюсь за них. Я волнуюсь за тебя.

Он знает, что там раскинулись соленые луга, бушуют приливы, подстерегают большие опасности.

Бегите, бегите

быстро, если сможете.

Никогда, никогда

вы ее не поймаете.

Большие опасности. Например, желание посмотреть на залив.