Жаркий полдень

Летом 1963 года на железнодорожной станции города Н. поднялась тревога. Дежурный принял сообщение: поезд № 704 вышел с соседней станции и прибудет через пятнадцать минут. Семафор был открыт, поезд должен был остановиться на третьем — центральном — пути и после восьмиминутной стоянки следовать дальше на восток, где на очередной остановке два прямых вагона из этого состава прицепляли к софийскому скорому.

Пассажиры на перроне, не выпуская чемоданов из рук, смотрели вдоль линии на запад, милиционер свистел, наводя порядок, а дежурный по станции то и дело поглядывал на часы.

Но поезд опаздывал, и дежурный думал о том, что это задержит армейские перевозки: на четвертом пути стоял воинский эшелон, и два паровоза, готовые вести его на запад, пыхтели под парами. Здесь, на станции Н., был разъезд. Машинисты, высунувшись из окошек, глядели, прищурившись, куда-то поверх перрона, как глядят все машинисты, привыкшие и зимой и летом, и в дождь и в холод, и днем и ночью прощупывать взглядом убегающие вдаль пути, высматривая зеленые огоньки семафоров. На платформе стояли орудия в зеленых чехлах, пузатые прожекторы, всякая непонятная военная техника; солдаты, пытаясь спрятаться в тень, пересаживались с места на место. Солнце, остановившись в зените, плавило воздух, плавило асфальт на перроне, усиливая его терпкий запах, и все вокруг колыхалось и дрожало, как прозрачная вода, обливалось потом, исходило нетерпением.

Дежурный, едва удерживаясь от желания расстегнуть китель, поглядывал на воинский эшелон и с досадой думал, что придется писать докладную о его опоздании. Один из паровозов открыл предохранитель и выдохнул на перрон огромное облако пара. Горячий воздух быстро всосал его, не переставая колыхаться и дрожать над гулким металлом рельсов. Прошло десять минут.

Дежурный побежал к начальнику и позвонил на соседнюю станцию. Там лаконично подтвердили, что 704-й вышел по расписанию. Решили подождать еще десять минут.

Пассажиры на перроне опустили чемоданы и уселись на них. Некоторые отошли в тень, заработал насос — люди пили, плескали водой в лицо.

Прошло еще двадцать минут.

Капитан из эшелона отправился к начальнику станции требовать объяснений. Начальник никаких объяснений дать не мог, он сказал только, что с соседней станции поезд вышел по расписанию.

Капитан вернулся к своему эшелону, солдаты на открытых платформах снова задвигались, стараясь хоть как-то укрыться от палящих лучей. Ожидание делало жару еще невыносимей.

Начальник станции, человек лет пятидесяти, жизнь которого прошла среди грохота составов, так что и во сне он видел огромные черные пыхтящие паровозы, изрыгающие снопы искр, впервые оказался в таком положении. Не мог же поезд просто исчезнуть, — вероятно, что-то случилось, и ждать больше нельзя. Как все железнодорожники, он был человеком действия — ведь его жизнь была непрерывным движением среди встречных и обгоняющих друг друга составов.

Он надел фуражку, и через минуту пассажиры, ожидавшие поезд № 704, и солдаты из воинского эшелона увидели, как из-за складского помещения вышла моторная дрезина. Начальник станции сидел впереди. Подкатив к дежурному, дрезина стала, начальник отдал какие-то распоряжения, дежурный козырнул, и дрезина, ускоряя ход, устремилась на запад. В воздухе пронесся шум ее мотора — пу, пу, пу, — и это внесло некоторое оживление. У пассажиров появилась надежда, что дрезина приведет поезд.

Станционные часы снова педантично отсчитали двадцать минут, но мотодрезина не показывалась. Дежурный начал нервничать.

Капитан опять сошел с эшелона, и пассажиры на перроне видели, как он раздраженно требовал у дежурного объяснений, горячо жестикулировал, хватался за кобуру своего револьвера, смотрел то на толпу, то на рельсы. Дежурный только пожимал плечами. Подошли еще офицеры, ниже чином, и все говорили что-то, глядя на запад. Несколько солдат соскочили с платформы и стали прохаживаться, посматривая на перрон. На перроне, само собой, были и молоденькие девушки, а один взгляд, одна беглая улыбка, пойманная на лету, для солдата не такой уж пустяк.

Милиционер давно опустил свой свисток: и без того никто больше не рвался к третьему пути, где должен был остановиться этот загадочно исчезнувший 704-й.

Кто-то из пассажиров сказал, что как раз в этом районе проводятся военные маневры, и вполне возможно, что какой-нибудь танк налетел на поезд. Стоит танку выйти на полотно, он все в порошок сотрет, говорил пассажир, и толпа окружила его. Капитан, который то подходил к дежурному, то возвращался к эшелону, издерганный, потный, сказал, что это детские рассуждения. Все согласовано, военные знают точное расписание поездов, и любые происшествия исключаются, абсурдно даже думать об этом.

Однако пассажиры все говорили, что, может быть, танки пересекали железнодорожное полотно, а в это время шел пассажирский поезд.

— Исключено, — сердился капитан. — Но все-таки надо что-то предпринимать! Нельзя же торчать здесь просто так!

Дежурный — теперь он остался на станции один — сказал, что ничего предпринять не может. Тут зазвенел колокольчик — вызывали к телефону или к аппарату Морзе.

Железнодорожник помчался на звонок, оставив офицеров на солнцепеке. Он вбежал в аппаратную и снял трубку. Звонили с соседней станции — там вынуждены были задержать скорый поезд из-за того, что не прошел 704-й.

Дежурный объяснил, что 704-й еще не пришел, что он вышел с предыдущей станции больше часа назад, что начальник станции выехал ему навстречу на моторной дрезине, но что и он пока не вернулся и все это очень тревожно.

— Это черт знает что! — кричал в трубку голос с соседней станции.

— Именно! — ответил дежурный.

Но сосед пропал. Дежурный слышал в трубке какие-то далекие голоса, паровозные гудки и потом — новый голос, немного сиплый и почему-то очень строгий, хотя, может быть, строгим он показался дежурному из-за жары и волнения.

— У вас есть ручная дрезина? — спросил сиплый голос.

— Есть, — ответил дежурный. — Двухрычажная.

— Так возьмите ее! — сказал сиплый голос — Двигайте на дрезине, надо же выяснить, что случилось. Вдруг там катастрофа? Как вы можете сидеть сложа руки и ждать? Вы слышите?

— Да, слышу, — сразу упавшим голосом ответил дежурный.

Он выскочил из аппаратной и стал объяснять офицерам, что, видно, произошло несчастье и надо ехать на ручной дрезине. Просто загадка — это исчезновение поезда, да еще и мотодрезина не возвращается.

Вскоре несколько солдат, выкатив из-за склада дрезину, поставили ее на центральный путь, и в нее сели дежурный по станции и трое офицеров. Двое из них начали тянуть на себя и толкать рычаги, и дрезина, лениво и сонно постукивая, покатила на запад. Капитан, сидевший впереди, то и дело подносил к глазам бинокль, но, кроме венца Черказских гор и расплавленного воздуха, ничего не видел.

— Все-таки выясним, в чем дело, — сказал капитан. — Состав не мог испариться.

Офицеры, сидевшие сзади, работали рычагами, дрезина наконец проснулась и, набирая скорость, живее затарахтела на стыках раскаленных рельсов.

Капитан смотрел в бинокль, но нигде не было даже малейших следов дыма. Если бы поезд жил, они увидели бы, как дымит его душа.

Станция Н. притихла, все уселись в тени на перроне, солдаты залезли под платформы, машинисты обоих паровозов открыли клапаны, топки гасли. Солнце передвинулось на небе и начало своей страшной линзой скручивать листья на деревьях, сверкая в антраците открытых складов топлива, — в этот жаркий полдень оно одно властвовало над пустой станцией, притихшей, растерянной, озадаченной, исполненной ожидания.

Колокольчики на станционном здании, раскачивая языками, призывно звенели, аппарат непрерывно стрекотал, и любопытные, заглядывавшие в открытую дверь, видели, как ползет и наматывается лента, как механический карандаш пишет свои тире и точки, но никто не понимал этой постукивающей азбуки. Аппарат на минуту-две умолкал, потом опять начинал стучать, нервно, отчаянно, словно кого-то звал, но кто мог откликнуться на его призыв?

Та, та, та, та-та! Та-та, та!

Колокольчики дергались и звенели, около аппаратной толпилось все больше людей, они все пристальней всматривались в ленту, и аппарат словно стучал у них в висках, как стучала в висках жара, стучала тишина и нарастало ожидание — мотодрезины, дрезины с дежурным и офицерами, пассажирского состава, пропавшего в пути между двумя станциями, — нарастало, накручиваясь, как лента на диск.

Та, та, та-та, та!

Ожидание набухало, набухала загадка, и все громче звенели колокольчики, стучал аппарат Морзе, не получая ответа.

Только жара ленивым облаком висела над станцией, раскаленная и зыбкая, как пустыня, усиливая ощущение пустоты и напрасности ожидания.

Кочегары изредка бросали в топку по лопате угля, еле-еле поддерживая ленивое попыхиванье огня. Паровозы устали, кипящий пот высыхал на их телах, и казалось, они теперь спали, лишь время от времени испуская протяжный вздох.

Живой бег дрезины уносил ее от ленивого и жаркого покоя станции Н. Офицеры в одних майках работали рычагами, и сквозь жгучую пелену пота, застилавшую глаза, дорога перед ними колыхалась и розовела от соли. Колеса, радуясь жизни, весело тарахтели.

Железнодорожное полотно два раза пересекло шоссе и побежало с ним рядом. Движения на шоссе не было, асфальт блестел и грозил растечься по кюветам, залить поля, затопить дубовые рощицы. Пассажиры дрезины смотрели то на шоссе, то на поля, местами сжатые, местами обремененные тяжестью колосьев; черные проселки дремали, утонув в раскаленной пыли.

— Словно вымерло все! — сказал капитан и снова поднял бинокль.

Горы придвинулись, и он увидел, как над ними серым чубом клубится туча: быть может, шла гроза.

Сзади завыла сирена. Вой нарастал, взвивался над полями, снова прижимался к земле и снова взмывал вверх, точно пытался, изгибаясь, пробить себе путь сквозь этот зной.

Люди в дрезине обернулись. По шоссе с включенной сиреной мчалась пожарная машина. Пожарники стояли, прильнув к цистерне, их блестящие медные каски покачивались. Машина пронеслась мимо дрезины, оглушив людей своей сиреной, и они увидели, как хлопают на ветру куртки пожарников.

— Пожар в такую жару — страшное дело! — сказал капитан.

— Страшная жарища! — отозвались сзади.

Офицеры сняли уже и майки и работали по пояс голые, но прохладней от этого не становилось.

Капитан стал рассказывать, как в прошлом году во время осенних маневров из-за непогашенной спички вспыхнул пожар, и вся армия и население полночи боролись с огнем; вот что может наделать одна спичка!

— Вполне вероятно, что поезд стоит в поле, — сказал дежурный. — От искр иногда возникает пожар. Глядите, какая пшеница пересохшая. Если пожар, поезд останавливается, и пассажиры бегут тушить.

— Это возможно, — обернулся к нему капитан. — Вот и пожарная команда проехала. Да, да, наверно, они тушат пожар.

Офицеры сильнее налегли на рычаги, и раскаленное поле с пшеницей и дубовыми рощицами быстрее побежало вдоль полотна.

Рельсы входили в густую тень канадских тополей.

— Там река, — сказал дежурный.

Полотно выгнулось, подыскивая место, где удобней было пересечь реку. Вот и мост, высоко поднявший свои металлические ребра, заброшенное, заросшее травой караульное помещение и возле него маленькая пристройка, сколоченная еще во время второй мировой войны, когда мосты охранялись военными.

Пока дрезина с грохотом шла по мосту, капитан смотрел вниз на прозрачную и тихую воду.

— Эх, искупаться бы в такую жару, — сказал капитан.

В реке отражались мост и бегущая по рельсам дрезина. У краев прохладного потока можно было разглядеть птах, которые низко проносились над водой, задевая ее грудью.

За мостом офицеры и дежурный вдруг увидели остановившийся поезд, паровоз был нем; а впереди него, словно чему-то удивившись, застыла мотодрезина.

Все соскочили на землю, офицеры стали натягивать на себя одежду, а капитан, на ходу одергивая гимнастерку, сбежал с насыпи и на своих длинных кривоватых ногах зашагал к паровозу. Он остановился у лесенки и, всматриваясь в полумрак за топкой, крикнул:

— Алло!

Никто не отзывался.

— Эй, алло! — повторил капитан.

Товарищи уже стояли позади него.

— Никого нет? — спросил дежурный.

— Похоже, что никого. Эй, алло!

Вместо ответа паровоз выбросил из-под поршней облачко пара. Дежурный вскарабкался по лесенке, но наверху, если не считать замасленной куртки, висевшей возле манометров, никаких следов присутствия человека не было.

Офицеры и дежурный пошли вдоль вагонов. Зияли распахнутые двери, окна были открыты, в купе на сетках лежали чемоданы и корзины, тут же висели плащи и сумки. Один из офицеров поднялся в вагон и прошел по всему коридору.

— Пусто, — сказал он. — Пусто, как во время воздушной тревоги.

В поле кричали дергачи.

— Когда-то мы так спасались из Софии, — вспомнил капитан. — Поезда довозили нас до тоннелей в Искырском ущелье, и мы прятались в этих тоннелях. Но тогда была война, бомбежки, а тут я ничего не понимаю!

Они покрутились возле мертвого поезда, капитан что-то обдумывал, потом решительно двинулся к паровозу. Поднимаясь по лесенке, он сказал товарищам, что надо кого-нибудь позвать, не могут же они целый день торчать здесь, необходимо доставить военные материалы, не то все маневры полетят кувырком.

Продолжая думать о маневрах, он карабкался по лесенке, а дежурный думал в это время о своем. Он вспомнил, что оставил все на станции открытым, что все двери распахнуты и аппараты стоят на виду. Надо было хоть аппаратную запереть!

Капитан дернул несколько раз паровозную сирену. Над примолкшим полем понеслись прерывистые гудки. Тит, тит, тит, тит — так гудели паровозы при тревоге или когда теряли терпение, промаявшись слишком долго перед семафорами перегруженных станций. Призыв разнесся по округе еще несколько раз, и капитан спрыгнул на землю.

Он снова поднес к глазам бинокль и стал рассматривать окрестные холмы. Над одним из холмов он увидел маленького комара. Комар отвесно спустился на землю, поднял облачко пыли и замер на холме.

— Вижу вертолет генерала, — сказал капитан и передал бинокль другому офицеру.

Тот направил бинокль туда, куда показывал капитан.

— Там вышка номер три — командный пункт, — объяснил ему капитан, — Оттуда наблюдают за маневрами.

— И завтра с этой вышки будут наблюдать, — сказал третий офицер. — В низине завтра состоится контратака танковых частей. А сегодня главная операция — форсирование Черказской реки.

— Так это и есть Черказская река, — сказал дежурный.

— Именно, — сказал капитан. — Сегодня ее будут форсировать.

— А где же тогда воинские части? — спросил дежурный. — Никаких частей вокруг нет.

— Действительно, нет, — сказал капитан. — Зато есть дубовые рощицы. Вы видели по дороге дубовые рощицы?

Дежурный улыбнулся, он понял.

— Вертолет поднялся, — сказал офицер с биноклем. — Вон там.

Он отдал бинокль капитану, но и без бинокля все четверо увидели, как маленький комар взмыл в побелевшее небо и начал расти.

— Ничего во всей этой истории не понимаю, — сказал капитан.

Они сели у полотна, всматриваясь в вертолет, который продолжал расти. Зной колыхался, еще сильнее сгущаясь от крика дергачей; где-то подавал голос и перепел, точно играл на окарине.

Второй день у подножия Черказских гор и на равнине шли большие военные маневры. Вчера, перейдя в контратаку, танковые части, поддержанные авиацией и артиллерией, захватили полигон и разнесли в щепки четыреста мишеней — артиллерия, авиация и танковые части пленных не берут.

В это утро все уже выглядело так, словно «боя» и не было. Только земля зияла разверстыми ранами. Проехали крестьяне на телегах, груженных снопами; прогнали лошадей на луга; кузнечики выбрались из своих норок и прыгали, купаясь в горячем воздухе. И роса выпала ночью, и солнце напилось росы, прежде чем, собравшись с силами, подняться в небо и докалить зерно в издолах и низинах — на холмах хлеб был уже убран. Тракторы, заурчав, принялись переворачивать землю. Их гусеницы прошли по следам танков и тягачей, отлично укладываясь в широкие отпечатки танковых гусениц. Перепела, выскочившие на волю под надежным прикрытием темноты, теперь перекликались, словно уверяя друг друга, что вчерашние ад и громыхание не повторятся.

Земля восстанавливала силы и дышала, созревая в зное плодоносного лета. Но она еще и лечила свои раны и запрятывала в глубину своих недр, как прячут клад, все громыханье и жестокость вчерашних маневров, ибо она знала, что эту стихию, спокойную, но не уснувшую, она должна удержать в себе; так спокойно лежит лев, небрежно опустив на лапы золотистую гриву, устремив взгляд куда-то вдаль. Спокойствие щедрого лета чувствовалось и на аэродроме. Маленькие самолеты, вертя задами, подкатывали к ангарам, точно лошадки, готовые хоть сейчас помчаться по скаковой дорожке. Им словно еще жгло колеса, как вчера, когда они касались бетона взлетных площадок, протянувшихся по полю огромными ромбами. Ромб к ромбу — до самого края поля, словно панцирь черепахи. Стада овец бродили по траве, поглядывая на локаторы, установленные на желтых пригорках. Локаторы обыскивали небо, обрабатывали его, прощупывая каждый квадрат, но там было только солнце и небесная синева — она плавилась и стекала на землю, как смола, и земля еще сильней благоухала созреванием.

Командиры частей съезжались на открытых машинах к вышке номер три, чтобы после полудня наблюдать оттуда форсирование Черказской реки и перегруппировку армии для нового этапа маневров.

Вышка была построена на холме. Позади нее, на самой маковке холма, темнела рощица, между деревьями торчали антенны радиостанции. Командиры расхаживали взад-вперед по плеши возле вышки, из рощицы то и дело выскакивали солдаты и офицеры связи, докладывая генералу о поступивших к ним сообщениях. Генерал, похудевший и загорелый, с покрасневшими глазами, прохаживался, окруженный офицерами. Вот уже несколько дней напряжение этих маневров словно держало его под током — все его сознание было поглощено боевыми операциями частей, движением и перегруппировкой сил, которые в этот мирный полдень проходили проверку перед лицом своей страны.

Эта сила, думал генерал, должна соответствовать жизненным силам отечества, должна быть в состоянии защитить его богатства. Ведь чем больше растут богатства, тем больше аппетиты тех, кто на это зарится.

Генерал смотрел на север, где вчера его части прошлись огнем. Север был исполнен тишины и спокойствия.

Со стороны рощицы показался вертолет и, внеся разлад и путаницу в работу радистов, сел на макушку холма. В воздух взметнулись пыль и сухая трава.

Вертолет был в личном пользовании генерала, и, с тех пор как начались маневры, он то и дело оседлывал его, точно велосипед. Летчики не вылезали из кабины, ожидая приказаний.

Офицер связи подбежал к генералу и доложил, что на автодорожном мосту через Черказскую реку образовалась пробка и форсирование приостановлено.

— Как на мосту? — удивился генерал.

Ему сказали, что колонны на мосту и что все шоссе забито.

— Быть этого не может! — Генерал начал нервничать. — Какое же это форсирование, если нужен мост?

Он хлопнул себя рукой по бедру.

— Какая нелепость! Форсировать реку через мост!

Генерал уже шагал на своих крепких ногах к вертолету. Лопасти винта снова дрогнули, и генерал, усаживаясь, приказал лететь к мосту на Черказской реке. Винт выпрямился, его крест растворился в большом сером круге, потом этот круг чуть прогнулся. Двигатели работали быстро, железное брюхо машины наполнилось треском; вертолет, легко оторвавшись от земли, пролетел, пригибая деревья, над рощицей и, прежде чем взять курс на мост, описал полукруг над холмом.

Второй пилот развернул карту, определяя квадрат полета. Генерал, сидя в тесном брюхе машины, испытывал такое ощущени…