Unknown

Елена Кобец-Филимонова

ЖАВОРОНКИ НАД ХАТЫНЬЮ

Кобец-Филимонова Е. Г.

К 55 Жаворонки над Хатынью. Повесть. Пер. с бел. автора. Рис. Р. Вольского. М., "Дет. лит.", 1973.

144 с. с ил.

Повесть о предвоенном и военном времени в белорусском селе Хатынь, о трудной жизни людей в период фашистской оккупации, борьбе с захватчиками и трагедии, разыгравшейся там, когда село и все население его - дети, женщины и старики - были сожжены. Автор зримо показывает жизнь отдельных семей, рисует яркие образы детей и взрослых, их участие в общей борьбе, рассказывает о судьбе тех немногих людей, кто уцелел. Повести предпослано вступление писателя Василя Быкова.

Москва

"Детская литература"

1973

ОГЛАВЛЕНИЕ

В. Быков. МЫ НЕ МОЖЕМ ЭТОГО ЗАБЫТЬ

В ГРОЗУ

ТАРАНТУЛ

РАССКАЗ АНЮТЫ

ЛИСТОВКИ

ДЕД КАРАБАН

НЕМЦЫ

НОЧНЫЕ ГОСТИ

ЛЁКСА - ПАРТИЗАН!

ПАСХА

ТАЙНА АДАСЯ

ВАЛЕНТИНОВСКИЙ БОЙ

ТЭКЛИНА КУРИЦА

ГОРЕ НЕ ЗАПЬЕШЬ

БЕДА

ЛЕКАРСТВО КУЗЬМЫ

ВОЙНЫ БЕЗ ЖЕРТВ НЕ БЫВАЕТ

ЛЁКСИНА МЕСТЬ

СКОРЕЕ БЫ ЗАПЕЛИ ЖАВОРОНКИ

СМЕРТЬ КУЗЬМЫ

СТРАШНАЯ НОЧЬ

МАРЬЯ И СОСНЫ

СНЫ АДАСЯ

ТРЕВОЖНОЕ УТРО

ПРОЛЕСКА

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

ПЛАЧ НА ПЕПЕЛИЩЕ

ПАМЯТЬ

НАБАТ

МЫ НЕ МОЖЕМ ЭТОГО ЗАБЫТЬ

Наверное, ни в одной из войн прошлого не была такой трудной и героической судьба тех, кто, не прини- мая в них непосредственного боевого участия, тем не менее боролся не на жизнь, а на смерть, как это имело место в минувшей Великой Отечественной войне нашего народа.

Действительно, не будучи солдатами в строгом смысле этого слова, дети, женщины, старики рисковали почти наравне с воинами, сражавшимися на фронте, потому что тоже боролись и нередко лишались жизни в этой борьбе. И все дело в том, что не бороться они не могли, а фронт их борьбы проходил тут же - и не только по полям, деревням, но и по душам и сердцам тысяч людей, населявших оккупированные территории нашего Союза.

За свободу своего Отечества сражались все: взрослые на переднем крае и в партизанских отрядах, дети и женщины дома, у порога своего жилища, на деревенской околице. Боролись, так как понимали, что только беззаветная совместная борьба может спасти поруганную фашизмом честь Родины и вернуть временно утраченную свободу. И эта свобода была возвращена, но плата за нее в человеческих жизнях оказалась такой огромной, что мы не вправе забыть о ней ни сегодня, ни когда-либо в будущем.

Враг был силен и беспримерно жесток. За малейшую провинность или оплошность со стороны населения, а тем более за прямое неповиновение властям не было пощады ни старым, ни малым. Отвечали поголовно все. Сотни тысяч людей были лишены свободы и жизни в многочисленных концлагерях, многие тысячи расстреляны без суда и следствия, другие сожжены вместе с их жилищами. На местах сотен сельских домов остались закопченные трубы уцелевших от пожаров печей.

Хатынь - именно такая, некогда ничем не примечательная деревенька в партизанском крае под Минском, которую постигла самая жестокая участь из всех возможных в прошлой войне. Тихим мартовским днем сорок третьего года отряд немецких карателей окружил деревню и за несколько часов сжег ее вместе со всеми жителями.

Эта книга - живой и бесхитростный рассказ о людях Хатыни, о ее беспримерной трагедии, о ребятишках этой лесной деревеньки, которые никогда уже не станут взрослыми. Кто знает, сколько бы вышло из них замечательных людей труда, науки и культуры, которыми, может быть, гордились бы последующие поколения, но вот их нет и никогда уже не будет.

Писательница собрала огромный материал об этой деревне, и хотя собрать его было нелегко, потому что до обидного мало осталось живых свидетелей довоенной жизни хатынцев да и самой страшной трагедии, повествование отличается правдивостью и достаточной полнотой. Перед глазами читателя в трудах и заботах проходит жизнь двух крестьянских семей с их нелегкой довоенной судьбой, до краев полной тревог и лишений в годы войны. Читатель увидит прямого, честного, умудренного жизнью деда Карабана, бескорыстного друга детворы и советчика старших; познакомится со скупо, но точно очерченным образом бабки Тэкли или незадачливого, суетливого Пучка. Особо выделены авторским вниманием судьбы младших хатынцев - Лексы, Адася, Антошки и как бы в дополнение к ним приведен рассказ городской девочки Анюты о страшной жизни в оккупированном Минске,- рассказ, трогающий и ужасающий детской своей непосредственностью. Разные люди населяли эту деревню, с различными человеческими характерами, разными склонностями и привычками. Но тот мартовский день сорок третьего года объединил всех единственной и общей трагической судьбой, за которой осталась вечная память о них, свято сберегаемая согражданами. На месте сожженной Хатыни теперь огромный государственный мемориал, как знак памяти о безвременно погибших людях этой деревни и многих сожженных в войну белорусских сел. Однако самый прекрасный архитектурный памятник не в состоянии во всей полноте передать нам тепло загубленных человеческих жизней, которые теперь так близки и интересны каждому. Нам хочется знать, как жили хатынцы, ощутить их людские тревоги и волнения, познать их надежды, которым не суждено было сбыться. Для того и написана эта книга, которая помогает лучше понять и запомнить тех, кого нет с нами, но чей подвиг на века будет освещать нашу свободную жизнь, являя собой пример беззаветной любви к социалистической Родине.

Василь Быков

В ГРОЗУ

(Вместо пролога)

- Лё-о-кса-а-а-а!.. Где тебя черти нося-а-а-ат! - принес невесть откуда взявшийся ветер далекий, приглушенный зов матери.

Лёкса не отозвался. Приложив ухо к медноствольной сосне и сильно зажав другое чернильно-красной от ягод ладошкой, он к чему-то прислушивался. На высокой вершине в Густой хвое стучал дятел. Но одно дело слушать его стук со стороны, а другое - приложив ухо к стволу. И Лексе кажется, что сосна живая, что это не дятел стучит, а бьется ее сердце. Только бьется оно с перебоями, будто сердце у сосны больное. Лёкса слышит, как дышит сосна. И дыхание ее тоже неровное - то громче, то тише. Лёкса знает: это ветер шумит в кронах деревьев. Но он представляет, что дерево живое, и оттого ему жутко и радостно. Но вдруг тихо стало. Будто умерла сосна. Ни дыхания, ни биения сердца. Лёксе на миг показалось, что и у него остановилось сердце. От страха даже дыхание перехватило. Но вот он услышал зов матери уже совсем близко:

- Лёкса-а-а-а!.. Сюда иди, неслу-у-у-ух!.. Пярун забье-е-е-е!..

Адэля, встревоженная наступившей предгрозовой тишиной, повернула обратно по лесной тропе. Но Лёксы нигде не было видно. Темень сгустилась внезапно. Кривая молния жиганула где-то совсем рядом, и, вздрогнув, качнулась земля от оглушительного удара.

- А-а-а-а-а!..- закричала Адэля. Но голос ее потонул в страшном грохоте и треске.

В ужасе Адэля упала на колени и стала креститься. Потом вскочила на ноги и бросилась к полыхавшей сосне, от которой метнулась красная рубашка сына. Лёкса мчался от сосны, ломая хрусткий папоротник, не помня себя от страха. Адэля схватила его за руку.

- Чтоб тебя холера взяла! Во як секану дубцом! - кричала она, таща Лёксу с тропинки в молодой ельник, и, прежде чем громыхнуло с новой силой, бросилась на землю, увлекая за собой полуживого от страха Лёксу.

Так, прижавшись друг к другу, лежа в ельнике, мать и сын пережидали грозу.

Когда затихло, Лёкса открыл зажмуренные глаза - и весь обмер: перед ним пылала сосна, та самая, которая еще совсем недавно дышала, у которой билось живое сердце. Огонь безжалостно пожирал могучее древесное тело, разбрызгивая вокруг горящие капли смолы. В огне корчились ветви.

- Ма, а ей больно? - тихо спросил Лёкса.

Адэля не ответила. Лёкса смотрел широко открытыми глазами. Ему казалось, что сосне очень больно, только она кричать не может. Вот пламя подобралось к еще уцелевшей ветке - и та вспыхнула, вся изогнулась кверху, как бы моля о пощаде. А когда огонь слизал с нее все, что было на ней,- иголки и кору, ветка опустилась замертво, как обуглившаяся рука, плетью свисая вдоль почерневшего, уже не золотистого ствола... А под сосной пылал муравейник. Он загорелся от смолы, что капала и капала на него огненными шариками. Внезапный ливень плотной стеной заслонил от глаз мальчугана это грозное и непонятное ему явление, не дав разгореться лесному пожару.

И вновь шли полевой тропой мать и сын. Шуршали мокрые, примятые дождем колосья ржи, которые Адэля задевала длинной юбкой. От каждого шага женщины насквозь промокшая юбка издавала звук, будто деревянным вальком отбивали белье на речке. Над полем ярким коромыслом перекинулась радуга. И красивое лицо Адэли, уже немолодой женщины, после пережитого страха в свете радуги казалось спокойным, безмятежным. Только глаза, голубые, как выцветшие васильки, были чуточку задумчивы, отчего лицо светилось тихой грустью, как у ребенка, который только что плакал, но теперь ему хорошо, хоть не совсем еще прошла обида.

Впереди над желтым полем маячит красная рубашка Лёксы. Как ни в чем не бывало еще ярче светит солнце, звонче заливаются жаворонки, прополаскивая свое горло в голубых лужах с белыми облаками. И только порою издалека доносятся глухие раскаты грома.

ТАРАНТУЛ

Хатыня гарэла, а сонца цьмянае-цьыянае ад дыму стала...

Юлия Антоновна Красовская,

жившая на хуторе близ Хатыни

После дождей и гроз быстро пошли в рост посевы.

И куда ни кинешь взор - повсюду стеной стоят, лениво колышутся на легком ветру хлеба. "Скоро урожай снимать",- так думает каждый, проходя по выбитой, будто каменной, стежке, раздвигая руками нависшие над нею колосья. А в колхозной кузнице уже стоит веселый перезвон. Вот и кукушка подавилась колосом: не слышно ее призывной песни в сосновом бору. А это значит - ячмень выплывает. А за ним и рожь выплывет, потом покрасуется, нальется и к концу июля поспеет. Вот и снимай тогда урожай. Июньская теплынь нежной истомой заливает поля, небо, леса, сады, она просачивается в хаты, заполняя все вокруг радостным предчувствием. Скоро день, когда солнце не захочет уходить с небосклона, а закатившись, поспешит выглянуть вновь,- это самый длинный день и самая короткая ночь на Ивана Купалу, когда справляют праздник начала жатвы. И хатынцы готовились к празднику. Жизнь шла своим чередом. Но вдруг страшное слово "война" смерчем ворвалось в Хатынь.

В тот день, когда началась война, Лёкса, ничего не подозревая, играл с мальчишками. Он скакал на одной ноге. И все из-за Антошки. Надо ж было ему такую загадку загадать: лягушка квачет, овес скачет - что это значит? Попробуй отгадай, если не знаешь. А тут и отгадывать было нечего. Отгадка очень проста: как только заквакает лягушка, значит, пора пришла овес сеять. Будто Лёкса не знал, что овес в апреле сеют! А значит, и лягушки в апреле квакать начинают. Знал! Да ведь кто ж так загадывает? Овес скачет! Овес не может скакать. А вот Лёксе пришлось. Да еще на одной ноге. Ну, ясное дело. Раз проспорил, так и скачи, как цапля, от колхозного гумна до конца деревни. Хлопцы бежали следом и хором, стараясь попасть в такт Лексиной скачке, квакали. Громче всех квакал Антошка. Это было очень смешно и мешало прыгать. Увидя такое нелепое и веселое шествие, удивленные собаки бежали следом, громко лая и визжа от восторга. Все же Лёкса доскакал до лесного пригорка, где кончалась деревня. И вдруг появился Антошкин отец. Он ехал на велосипеде со стороны Мокряди - видать, из правления колхоза. Лицо у бригадира было мрачное. Поравнявшись с ребятней, Савелий притормозил велосипед и минуты две молча и задумчиво смотрел на загорелые возбужденные лица. Потом как-то странно обвел всех пристальным взглядом и заговорил медленно и тихо:

- Ну, вот и все. Напрыгались. По домам идите. Скажите матерям... пусть запасы делают... Война!..

В тот же день в колхозном клубе собрались крестьяне всех трех бригад, чтобы обсудить страшное событие. После собрания Савелий и другие мужики поспешили в военкомат. А через день-другой ушли на фронт. И пошло плести паутину от хаты до хаты страшное слово "война", как тарантул, которого еще не видно, но он уже где-то здесь и притаился, чтобы наброситься на свою добычу. Знали хатынцы, что паук-кровосос поблизости. И оттого, что знали, жизнь их стала безрадостной, они всего боялись, говорили вполголоса, будто тарантул вот-вот выскочит и вонзит свои ядовитые коготки в беззащитных людей. И все же теплилась надежда: авось минет их война? Кто знает? Радио молчит, и вестей никаких ниоткуда нет.

Мальчишкам не верилось: жили-жили, про войну только в книжках читали и вдруг на тебе - война! Настоящая! Вот здорово! Конечно, свой восторг приходилось от родителей скрывать, чтоб не заработать тумака или подзатыльника.

Пока все тихо было. Но тревожные вести все чаще доходили до селян. То один город немец взял, то другой, и Минск уже захватил. А вот они, хатынцы, хотя и жили недалеко от Минска, но в лесу и вдали от шоссейных дорог еще ни одного живого немца не видели. А войне уже немалый срок был. Будто и впрямь стороной обходит их, не трогает война.

- А какие они, немцы? - спрашивали дети. И тут же сами наперебой рассказывали друг другу со слов взрослых, какие немцы страшные дела творят, еще от себя добавляли. Получалось, что враги похожи на чудовища.

И все же какие они, немцы?

РАССКАЗ АНЮТЫ

Однажды в Хатыни появилась городская девочка Анюта. Она пришла с мамой. Ее и маму называли незнакомым словом - беженцы. И дети догадались, что оно от слова "бежать". Восьмилетняя Анюта убежала с мамой от фашистов из Минска. От нее и узнали ребята, какие они, немцы. Антошка спросил Анюту:

- А ты хоть одного немца видела?

- Видела. И не одного. Их много в Минске,- просто ответила девочка.

- А какие они? Страшные?

- Страшные. Их все боятся. У них черепа с костями на фуражках. Такие, как на бутылках с денатуратом и на трансформаторных будках рисуют.

Но ребята не знали, что такое денатурат и что за трансформаторные будки. У хатынцев не было ни прикусов, которые разжигают денатуратом, не успели провести в Хатынь и электричество. И потому, что дети не знали, черепа со скрещенными костями казались им еще страшнее.

- Хорошо тут у вас,- сказала Анюта.- Затишно. Будто и войны вовсе нет.

От этих слов мальчишкам почему-то стало стыдно.

- А ты хоть одного убитого видела? - вызывающе спросил Антошка.

- Видела. Я череп видела... он весь черный от огня... он свисает с железной койки... Бомба в больницу упала.

- И сейчас висит?

- Да.

- Страшно было тебе? Расскажи! - попросили дети.

Анюта испуганно посмотрела на ребят и как-то поежилась, будто ей холодно стало.

- Нет... не расскажу,- тихо сказала она.

Дети еще плотнее обступили девочку, уговаривая ее рассказать. Анюта отпиралась. Тогда Антошка крикнул с насмешкой:

- А ей рассказывать нечего! Она все наврала!

Этого Анюта не ожидала. С обидой взглянув на Антошку, она обвела всех глазами, полными слез, и попыталась что-то рассказать. Конечно, она многое скрыла, потому что ей страшно было вспоминать все, что довелось увидеть и испытать в первые дни войны, и все же она рассказала, чтобы не подумали, что она врет и что она трусиха. А на самом деле все было так.

Однажды Анюта нашла в маминой шкатулке под старыми пуговицами красный резиновый шарик, надетый на деревянный свисток. Обыкновенная игрушка. Такие шарики продавались в киосках на каждом углу. А сейчас ни за какие деньги не купишь. Если шарик надувать, то вместе с ним смешно раздуваются и щеки. А когда спускает воздух, он тоненько пищит: "уйди-и-и!"

Шарик много дней смешил Анюту. Но знать бы ей, что случится из-за этого пискуна, ни за что не взяла бы его из шкатулки.

Когда немцы стали бомбить Минск, Анюта с мамой убежали на его окраину: все считали, что там безопаснее. А пока они были в беженцах, враги заняли город и поселились в их переулке, где и жили в крытых маскировочным брезентом машинах, как в домах. Грузовики стояли под кленами в ряд и занимали весь переулок. Машины были огромные, зеленые, а колеса их выше Анюты. Тесно и неуютно стало в переулке. Ночью у каждой машины ходил часовой: немцы боялись спать без охраны. Днем они умывались у водокачки, брились, ели из котелков, чистили винтовки. А вечером пили вино, пели, курили, играли в карты.

Анюта видела этих фрицев один только раз. Это было, когда она, голодная, запыленная, с тяжелым узлом в руках, вернулась домой. Поначалу немцы показались Анюте веселыми и сильными. Одни играли на губной гармошке русскую песню про Волгу, другие пели. И странно было Анюте, что враги поют ее песню. "Не такие уж они и злые,- подумалось ей.- Почему все их боятся? Такие веселые вряд ли кого могут обидеть".

Когда немцы уехали, Анюта впервые вышла во двор. Каким он стал чужим! Тихий, настороженный, безлюдный. Иногда, правда, на крыльце появлялись люди, но это были совсем незнакомые люди.

Анюта спустилась с крыльца.

Две вишни стояли на меже с соседним двором. Особенно привлекательной для Анюты была старая, с раздвоенным стволом. Один ствол круто изгибался в сторону, он заменял детям скамейку: на нем сидели, когда играли в "фантики" или рассказывали всякие истории. А когда ребята раскачивались на этом стволе, а затем спрыгивали на землю, вишня мелко-мелко дрожала, будто живая. Летом вишня раздаривала розовобокие, еще не успевшие созреть горько-кислые ягоды. Сами того не зная, дети любили вишню. И вишня любила их тоже.

Еще издали Анюта увидела, что ее любимый ствол сломан. Вишня будто припала коленом к земле, и листья на ней поредели, стали желто-бурыми, будто опаленные огнем. Но зато другой ствол еще тянулся кверху. И на нем застыл янтарно-красный сок. Анюта обняла руками ствол. По старой привычке хотела полакомиться, но вдруг ей показалось, что это вовсе не сок, а кровь запеклась. Анюта легонько провела ладошкой по стволу и, опустив голову, пошла со двора.

В переулке было пустынно. Высокие угрюмые клены с тяжелой листвой отбрасывали черную тень. Еще недавно под ними играли дети. Теперь там было тихо и безлюдно.

Анюта прошла мимо кленов и остановилась у перекрестка. Она стояла и смотрела на то, что когда-то было улицей. Полуденное солнце ярко высвечивало закопченные пожаром коробки домов. От руин пахло гарью и чем-то еще, от чего поташнивало. И не было ни души. Тихо было.

Вдруг Анюта увидела кота. Он сидел под кустом сирени и высматривал воробья. Девочка обрадовалась коту. Она вскарабкалась на земляной бугор, проползла под сваленной, обгоревшей липой, обошла воронку. Кот долго и настороженно следил за девочкой и, когда Анюта протянула к нему руки, бросился наутек.

- Кис, кис! - позвала Анюта и побежала за ним.

Но одичавший кот прошмыгнул в стенной пролом больницы, оставив за собой лишь клубы пепла.

Девочка огляделась. Она стояла в узком коридоре. С одной стороны был развороченный бульвар, с другой - сгоревшая больница с железными балками, похожими на ребра скелета, который Анюта однажды видела в окне школы. От тишины звенело в ушах и дрожали колени.

И тут Анюта сунула руку в карман и нащупала "уйди-уйди". Она вынула красный резиновый шарик и несколько раз дунула в него: "уйди, уйди, уйди-и-и-и-и!.."

Девочка вслушивалась, как с дрожью затихали звуки, и ей стало спокойнее от этих живых звуков на мертвой улице.

На этот раз Анюта шарик надувала так, что из красного он стал розовым, вот-вот лопнет. Заткнула дырку в свистке и резко отпустила палец. Шарик с пронзительным визгом взметнул вверх. Анюта проследила за его полетом. И вдруг ее глаза расширились от ужаса. Из руин больницы, из пробоины в стене, где когда-то было окно второго этажа, на нее смотрел... череп! Человеческий обуглившийся череп! У девочки подогнулись колени.

Анюта уже многое знала. Вой сирен, гул самолетов и взрывы, взрывы, взрывы... С грохотом и скрежетом всю долгую ночь въезжали в город вражеские танки, грузовики, мотоциклы. Все это она слышала, сидя в погребе, с головой зарытая в подушки. Она ждала смерти каждую минуту. Ждала ее зажмурившись и закрыв уши.

А когда немцы заняли город, показалось, что все стихло. Анюта стала привыкать к покою. И вдруг этот череп. Он смотрел прямо на нее...

Шарик упал, ударившись свистком об асфальт. Подергался, пока не вышел из него остаток воздуха, и, как-то по-человечески всхлипнув, замер крупной кровавой каплей на черном от пожара асфальте.

- Мама!.. Ма-а-мочка-а-а!..

Анюта бежала вдоль бульвара по мостовой, побитой осколками бомб, спотыкаясь и падая, разбивая босые ноги. Вставала и вновь бежала. Она бежала к людям, подальше от смерти...

Хоть и многое скрыла Анюта, но ее рассказ подействовал на ребят. Они сидели притихшие, глядя на девочку широко открытыми, чуть испуганными глазами. Было очень тихо. Видя, с каким вниманием слушают ее, Анюта разговорилась, и рассказы ее были один другого страшнее. Но Анюту что-то толкало поведать своим сверстникам все страшное, виденное ею, она даже ощущала в этом потребность. И по мере того как девочка говорила, она стала чувствовать какое-то облегчение, поведав часть своих переживаний хатынским детям.

- А однажды,- продолжала Анюта,- я видела... видела, как немцы смывали в машине кровь...

Это было на свалке. На этом месте был целый квартал деревянных домов. Во время бомбежки тут сгорело все, даже деревья. Только трубы печей сиротливо торчали, черные, обнаженные. Вот здесь и устроили немцы городскую свалку. Груды мусора все время тлели, кое-где огненные языки вылизывали то, что еще не догорело. Над свалкой стоял дым и смрад.

Как-то раз Анюта с мальчишками из ее двора пошла на свалку гвозди искать. Кучи мусора возвышались целыми горами. Анюта, увлекшись поисками, потерялась среди этих куч. Пришлось гвозди искать одной.

Анюта споткнулась и чуть не упала. Под ногами лежало что-то, смутно напоминавшее графин. Стекло, расплавленное огнем, застыло так причудливо, что никакой стеклодув не придумал бы такой формы. Из груды штукатурки торчала короткая деревянная ручка с облупившейся краской. Анюта дернула за нее - в руке оказался детский совок для песка. Вот это находка! Сейчас такой совок ни за что не купишь. Повсюду валялись ржавые гвозди. Анюта стала собирать их прямо в подол. Она собирала до тех пор, пока не стукнулась головой о спинку железной кровати.

Вдруг совсем рядом громко зафырчал мотор и внезапно заглох. Анюта спряталась за печку и прижалась к ней. Вскоре до нее донеслись тихие голоса немцев и сильный шум воды.

Анюта осторожно выглянула из-за своего укрытия. Прямо перед ней на открытой площадке у водокачки стояла черная машина. Двери ее были распахнуты. Возле них стоял немец. Черная резиновая кишка тянулась от его рук до водокачки. Засучив рукава, немец мыл из шланга машину. Второй солдат стоял рядом и говорил вполголоса, будто боялся потревожить кого-то. У обоих лица были хмурые. Они смотрели, как из кузова стекает, хлюпая по мокрой земле, вода, розовая от крови. Сильной струей выметало все из углов машины. Вот с потоком воды шлепнулся на землю детский баш- мачок...

Когда под машиной образовалась огромная лужа, вода, пробив себе ложбинки в седой от пепла земле, зигзагами потекла в разные стороны. Один такой ручеек побежал к печке, за которой пряталась Анюта. А по ручейку, как кораблик, плыл башмачок. Но до Анюты не доплыл: узенький, шириной с палец, ручеек, уже бурый от пепла, обогнув Анютины ноги и, потеряв свою силу, еле доплелся до печки.

Несмотря на жаркое солнце, Анюту бил озноб. Ей хотелось кричать от страха. Осторожно переступив ручеек, она тихонько, оглядываясь, пошла со свалки.

И еще Анюта рассказала, что немцы не разрешают евреям жить в своих домах и ходить по улицам города и что их всех согнали в одно место, где они теперь живут. И место это назвали - гетто. А гетто со всех сторон загородили колючей проволокой.

- А почему? - спросил кто-то из ребят.

- Чтобы они не убежали. Мама говорит, что их, наверное, всех убьют.

- За что?..- спросил притихший Антошка.

- "За что, за что"! - перебили его ребята и сами не зная, за что немцы хотят убить евреев.

- Война! - все же пояснил кто-то. Рассказала Анюта и то, как они с мамой прятали евреев.

Был поздний вечер. Анюта в доме была одна. Придвинув книгу к коптилке, она читала. Фитилек, продернутый сквозь ломтик сырой картошки и длинным концом опущенный в баночку с бензином,- разве может светить такая самоделка? Анюта придвинула книжку впритык к коптилке, а лицо наклонила почти над самым огоньком. Все равно приходилось щуриться: буквы расползались, как живые.

За окном воет ветер. В печной трубе, никак, засел домовой и гудит и свистит на все лады. Яблоня, просясь в дом, веткой стучит в закрытую ставню.

От Анютиного дыхания и сквозняка пламя колеблется, и тени в комнате пляшут. И девочке кажется, что со всех углов на нее смотрят какие-то чудовища. Анюта затаила дыхание. Лучше не шевелиться и смотреть в книгу, заставить себя читать. Но, как назло, и в книге не веселее. Маленькая Элли вместе с собачкой Тотошкой, пробираясь к волшебнику Изумрудного города, попадает к людоеду. И тот уже точит ножи, чтобы...

Анюта вздрогнула от тихого стука в дверь.

- Кто там? - крикнула она, вскочив с дивана.

Наконец-то пришла мама! И не одна. С нею незнакомая женщина и две девочки. И вот уже на примусе весело сипит чайник. А главное - у них квартиранты. Анюта не успела познакомиться с девочками: спать легли рано. А на другой день, когда дневной свет еще еле просачивался сквозь ставни, Анюта услышала из столовой, где спали новые жильцы, странный разговор:

- Как тебя зовут, девочка?

- Доя...

- Сколько раз тебе говорить! Не Дора тебя зовут, а Ната. Ну, повтори. Как тебя зовут?

- Ната.

С этого дня Анюта стала учить Натку "правильному" произношению. Натка не выговаривала "р". Мама и тетя Фира решили: пусть она вместо "р" говорит "л". Натка была пухленькая, с русой челкой, и даже в комнате она ходила в платке. Точь-в-точь матрешка! Таких в книжках рисуют.

Натка оказалась веселой девочкой и очень любила петь. Акюта учила ее таким песенкам, где часто встречается буква "р". Больше всего Натке полюбилась песня про цыпленка. Но часто она забывалась, ходила по комнатам и громко распевала:

Цыпленок жаеный,

Цыпленок ваеный

Пошел по Невскому гулять.

Его поймали,

Ахъестовали,

Велели паспайт показать.

На Натку все шикали, и тогда она, пугливо втянув голову в плечи, пела совсем шепотом.

Почему Натка вместо "арестовали" пела "ахъестовали", Анюта не могла понять. Да и сама Натка, когда ее спрашивали, беспомощно хлопала ресницами. Ей пять лет. Этим все объясняется.

Каждый день все начиналось сначала. Анюта терпеливо учила:

- Повтори: "Цыпленок жаленый, цыпленок валеный..."

И Натка повторяла с большим старанием. И к новому имени она стала привыкать.

Старшей говорить и вовсе запрещалось. Она читала книги. На прогулку сестры выходили поздно вечером, чтобы их никто не видел, да и то не каждый день. Тетя Фира жила где-то в другом месте и к ним приходила редко, когда было совсем темно.

Но однажды Люда не выдержала. Долго над чем-то раздумывая, она вдруг взбунтовалась:

- Почему я должна сидеть и молчать? Почему вы мне затыкаете рот? Я не хочу больше так жить! Почему я не имею права ходить днем? Вылезаю ночью, как крыса! Не хочу больше скрываться! Я - человек и хочу жить как люди.

С Людой творилось что-то неладное. Уговоры не помогли. И в тот же день она прошлась по переулку, ни от кого не таясь.

Эта прогулка оказалась роковой. Домой Люда вернулась хмурая и чем-то встревоженная. В тот же вечер Анютину маму остановил на улице сосед, что жил в доме напротив. Он пригрозил:

- Чего скрываешь евреев от полиции? За укрывательство грозит расстрел всему двору! Чтобы завтра же их тут не было!

Анютины квартиранты стали собираться в гетто. Натка, почуяв беду, заплакала, запричитала, как взрослая:

- Мамочка! Я не пойду туда! Не пойду! Нас убьют! Мы никогда оттуда не вейнемся!

Крепко обняв ручонками материнскую шею, Натка прижималась мокрым от слез лицом, целовала, упрашивала:

- Не надо, мамочка, идти!

Что могла сделать тетя Фира? Ее плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. И вдруг Натка, как бы поняв что-то, притихла и стала послушно собираться в дорогу.

Прошло больше месяца. Тетя Фира несколько раз появлялась в Анютином доме. Однажды Анюта невольно подслушала разговор взрослых о том, что в гетто готовится побег к партизанам и что тетя Фира с девочками тоже собираются убежать в лес.

Но они не сумели: кто-то выдал их.

Поздно вечером в Анютину квартиру пришла усталая, измученная женщина. Она сумела убежать из гетто: подкупила полицая. Беглянка видела, как тетю Фиру и Люду бандиты затолкали в машину и увезли. А Натку немец нашел в уголке, куда ее спрятала мама, и прошил очередью из автомата...

Горько плакала Анюта, узнав о смерти Натки. Целый день просидели они с мамой в обнимку, вздрагивая от каждого стука и шороха; им казалось, что вот сейчас и за ними придут и тоже увезут в черной машине... А на другой день к Анютиной маме пришел человек и сказал, что всем им надо немедленно скрыться, потому что немцы прослышали, что они прятали евреев, что Анютин папа - командир, а мама - связная у партизан.

Грустными оказались рассказы Анюты. Выслушав маленькую беженку, дети больше ни о чем не спрашивали ее. Но теперь на смену любопытству пришло чувство страха, к которому примешивалось какое-то восхищение и зависть. Да, да! Все хатынские мальчишки смотрели на Анюту с восхищением и завистью. Девчонка, а уже войну видела и людей спасала! Ведь ее могут запросто расстрелять хотя бы за то, что она дочь командира! Правда, и Антошку могут расстрелять за то, что его отец ушел на фронт воевать против фрицев. Но Антошка не видел ни одного немца. А Анюта собирается уйти с матерью в партизаны. И никто не сомневался, что эта девчонка способна на подвиг.

На следующее утро Анюта с мамой исчезли. Куда - никто не знал. А мальчишки долго не могли забыть маленькую беженку из города и в мечтах видели себя тоже бесстрашными героями.

С тех пор Лёкса стал мечтать о подвиге. Но немцы не приходили, и воевать Лёксе было не с кем. И все же он знал, что рано или поздно немцы придут. И Лёкса стал готовиться в партизаны.

ЛИСТОВКИ

О том, что на Логойщине появились партизаны, в Хатыни знали давно, но никто их пока не видел. И еще Лёкса слышал, что в лесах от немцев скрываются раненые и отставшие от своих частей красноармейцы, не успевшие уйти на восток. Не успел уйти и Антошкин отец. Савелий вернулся домой измученный, оборванный, хмурый. Никто и не спрашивал его - и так все было ясно.

Однажды теплым июльским утром Лёкса с Антосем пошли в лес за ягодами. Лето в том году выпало жаркое, и теперь на открытых лесных полянах уже не увидишь россыпи алой земляники, что была в начале лета, но в затененных местах, в густой, высокой траве, еще оставались крупные сочные ягоды. Лёкса знал: стоит нагнуться и чуть раздвинуть траву - в нос так и дыхнет сладким земляничным духом. Ягодка к ягодке - вот уже и целая горсть сыплется алой струей в наполовину наполненную крынку. Лёкса и не заметил, как ушел с поляны и оказался в глухой чаще. И только хотел аукнуть Антошке, как вдруг услышал в небе рокот. Самолет. Но чей? Из-за верхушек сосен не было видно. Самолет улетел. Тихо стало. И вдруг Лёкса услышал шелест над головой. Он запрокинул голову и увидел, как по веткам старой большой ели неуклюже прыгает розовый лист бумаги. На одной из веток он застрял. "Листовка",- мелькнула догадка: Лёкса уже слышал о листовках. Один розовый уголок свисал, и Лёкса сумел прочесть несколько слов: "...создавайте партизанские группы..." Изо всех сил Лёкса стал трясти ель. Листовка соскользнула и, делая зигзаги, опустилась у самых его ног. Мальчик осторожно поднял ее и стал читать. Это был призыв к солдатам отставших частей, чтобы они создавали партизанские отряды.

Лёкса показал листовку Антосю. Друзья поклялись молчать и никому не показывать свою находку до поры до времени.

С тех пор не только за ягодами ходили мальчишки в лес. Они надеялись найти партизан, чтобы те взяли их в свой отряд. Подслушав разговор взрослых, узнали ребята и то, что в партизанский отряд без оружия не принимают. Мало его у партизан, всем не хватает.

Мальчишки стали бродить по лесам в поисках оружия. И кое-что находили. Однажды они наткнулись на мертвого бойца. Рядом с ним лежала уже не нужная ему винтовка. Ребята закопали винтовку на лесной опушке и, только когда стемнело, отважились перенести ее в деревню и спрятать на Лёксином чердаке. В тот же вечер тело бойца похоронил Савелий, которому друзья поверили свою тайну.

Скоро партизаны сами дали знать о себе. Это было в конце июля. Хатынцы проснулись, как всегда, рано: еще и солнце не встало из-за леса. Бабка Алена первой вышла за калитку с коромыслом. Подошла к колодцу - глядь, а на журавле колодезном листок приклеен. Неграмотная Алена, а узнать, что написано, охота. Оторвала она листок, вертит его в руках, а прочесть не может. Тут Лёкса с ведром подошел.

- На, сынок, прочитай,- протянула Алена листовку Лёксе.

И тот прочел вслух:

- "Товарищи! Вы живете на земле, оккупированной Гитлером. Ясно, чего он хочет: заставить вас собрать урожай, а после отнять его. За этим он и пришел. Вспомните 1918 год, когда немцы отняли у вас хлеб и отправили его в Германию. Не сдавайте немцам хлеб!.."

И еще в листовке говорилось о том, что немцы пришли не навсегда, что их скоро "выкурят", чтобы народ шел в партизанские отряды. Заканчивалась листовка так: "Смерть фашистам!"

- Партизаны писали,- тихо сказала Алена и, внимательно глядя на Лёксу, добавила: -Ты, сынок, языком не болтай. Спрячь листочек. А вечером, когда соберутся все, потолкуем, может, и взаправду надо все попрятать? А то придет да все пожрет супостат.

Собрались хатынцы в хате деда Карабана. Поговорили, подумали и решили колхозное зерно всем поровну поделить и спрятать. Выходило так, что и прятать пока нечего: прошлогодних запасов осталось немного, а новый урожай еще не сняли.

- Урожай будет в этом году! - говорили хатынцы, расходясь по домам.

- И лен! Что за лен выдался!

- А медку сколько пчелы наносили!

- Неужто все немцу достанется? - тревожились старики.

Пока решено было прятать колхозных лошадей и инвентарь, а потом так же тайно снимать урожай. А сейчас надо косить траву, заготавливать корм для скота.

ДЕД КАРАБАН

Где-то горели города и села, где-то умирали люди. Но в Хатыни, маленькой деревеньке, затерявшейся среди дремучих лесов, не слышно было взрывов, выстрелов, плача и стона. Как будто войны и вовсе не было. Только в настроении людей ощущалась настороженность и ожидание чего-то страшного, неотвратимого. А порою и такое настроение исчезало, потому что тихо было кругом, на небе сияло солнце, задумчиво шептались о чем-то сосны, и в самой Хатыни как будто мирно текла жизнь.

- Лёкса-а- а!

Такая уж привычка у Адэли: кричит ещё в хате, потом выходит на порог. И так всегда. Зная это, Лёкса не спешит бежать в хату, а спокойно дожидается: мать сама выйдет. И вправду, Адэля тут же вышла на порог с крынкой в руках и снова протяжно, с ласковинкой в голосе, позвала:

- Лёкса-а-а!

Лёкса сидел на лавочке и что-то строгал.

- Отнеси, сынок, Карабанам крынку молока.

Лёкса бросает деревяшку под лавку и быстро вскакивает. Уж что-что, а это он любит: ходить к деду Карабану. И медку у него поешь и чего только от него не услышишь! Лучшего рассказчика не найдешь в Хатыни. А медок у деда Карабана самый пахучий, ни у кого такого нет во всей округе. Целый городок пчелиный у него. И пчелы особые, не такие, как у всех. Карабан говорит, что его пчелы не на всякий цветок сядут, только на клевер да на липу, потому что знают: цвет клевера да липовый цвет самые благородные, самые целебные. Может, это дед Карабан научил своих пчелок только с этих цветов мед приносить? Ведь когда ни придет Лёкса к деду, видит, как тот все ходит по улицам своего Пчелингородка и, наклонившись к ульям, говорит и говорит что-то тихонько и ласково, а глаза его при этом как-то странно светятся, а пчелы вьются вокруг него, жужжат ему что-то в ответ в самое ухо. И ни разу не было такого, чтобы хоть одна пчела ужалила своего хозяина. Видать, любят пчелки старика за его ласку и заботу. А дед Карабан очень заботился о своих питомцах: то улей поставит новый, то старый, еще пригодный, починит. Живут они дружно, что и говорить! Сколько раз Лёкса с завистью наблюдал, как старик, даже не прикрыв лицо сеткой, свободно разгуливает между ульями. А вот Лёкса боится подходить туда. Однажды попробовал, да... вспоминать неохота. Три дня после этого мать ему холодные примочки прикладывала - так пекло щеку! А раздулась до того, что и на улицу не выходил, боялся: ребята засмеют! Не знал Лёкса простого секрета: дед Карабан, прежде чем идти к пчелам, листом волчьей ягоды лицо и руки натирал. И ползают тогда по лицу его пчелы, а не кусают, потому что нравится им этот запах. А от Лёксы тогда мылом пахло. Не понравилось им Лёксино мыло, вот и ужалили его.

- Не забудь же меду! - кричит Адэля вдогонку сыну, который уже скрылся за углом соседней хаты.

- Не забуду-у-у-у-у! - отозвался Лёкса.

Вдруг из-за сарая замурзанным колобком выкатилась Зоська и заканючила:

- И я пойду-у-у!

- Иди! - сказала Адэля.

И Зоська побежала следом за братом.

Карабан сидел на пороге хаты и плел из лыка корзину. Угостив детей медом, он вновь принялся за прерванную работу. Вдоволь налакомившись медом, Зоська ушла. А Лёкса, примостившись на бревне, что лежало под стеной Карабановой хаты, надеялся услышать какую-нибудь новую историю. Карабана медом не корми, а дай поговорить. Причем любит, чтобы его слушали, не перебивая. Лёкса оказался самым понятливым, самым терпеливым слушателем. И потому Карабан любил, когда мальчик приходил к нему. И Лёксе нравилось слушать хрипловатый голос старика под монотонное жужжание пчелок, летавших над садом. Усядутся, бывало, старик и мальчик в тени под грушей, и так хорошо им обоим! Карабан рассказывает, а Лёкса слушает. И Лёксе казалось, что старик знает все на свете! И рассказы его были один другого интересней. А однажды он поведал мальчику о Хатыни и о хатынцах.

- Вот ты говоришь: меня эти божьи твари, пчелки, любят. Да и как не любить им меня! Ты, Лёкса, запомни, и человек так: к нему хорошо - и он тем же красным отплатит. А вот я как вспомню, в те годы, при графе Тышкевиче, уж как он обижал наших людей, как обижал! И отплатили ему люди. Ой как отплатили! Вот послушай. Мне тогда годков эдак восемь было. А вот помню. Такое, брат, не забывается. Жизня наша была не то, что теперя, при Советах. В ту пору, при царе Николае да при Тышкевичах, наш мужик, что пчелка божья, цельный день спину гнул, силы надрывал да все панскую утробу медком набивал. А про баб наших так и сказывать нечего. Хлебнули горюшка, что и говорить! Так вот... земельки тогда совсем у нас не было. А у Тышкевичей из века в век от Логойска и до самых Плещениц - вся земля графская! И поля, и луга, и леса - шагу не ступи! Ни шеста тебе срубить, чтобы стог сена подпереть, ни скотинушки попасти. Лес вокруг - а сами в землянках живем. Что тарантулы, графские люди - тут как тут!.. Так вот. Пошла однажды покойная мать моя, царство ей небесное, по траву для козочек. Нажала серпом травы - да в рядно. Несет, от тяжести пригибается. Трава сочная, болотная. А тут, как из-под земли, лесник вырос.

"Чего это у тебя?" - спрашивает.

"Известно, чего. Трава",- ответила мать моя. А сама ни жива ни мертва от страха.

"Покажи-ка, что это за трава!" -лесник так говорит, будто сам не видит, что трава в рядне, а не что-нибудь.

Скинула та ношу с плеч.

"Где взяла?"

"На болоте".

"А болото чье?"

"Панское".

"А как ты посмела на панском болоте траву жать?"

"А кому она нужна? Не пойдет же пан на болото. Трава бы все равно сгнила",- ответила мать.

"И пусть гниет! Все равно не имеешь права!"

Сказал это лесник, достал из-за пояса топор и давай сечь траву. Всю вместе с рядном и посек. Закричала мать от страха и ну бежать: думала, что вот сейчас погонится за ней изверг и ее еще зарубит. Бежала, не глядя под ноги, да в болото провалилась. Засасывает ее болото, стала звать на помощь. Но не спас ее лесник. Пока добежал, уже булькала болотная жижка над головой бедной моей матери... Э-эх! - тяжело вздохнул Карабан.- Вот такая наша жизня была. Да разве всю перескажешь?

- А что было потом? Что сделали с лесником? - спросил притихший Лёкса.

- Убили его мужики. Злой человек был. Ну, а потом революция началась. Пошли мы леса Иосифа Тышкевича рубить. Терпение у всех кончилось. И не только Тышкевича, а все панские леса рубить стали, имения жгли. А потом как стали нас хватать да в "холодную" сажать!

- И тебя, деда?

- И меня. Потом выпустили. С "волчьим билетом". Документ такой вместо паспорта давали. Значит, на работу принимать меня нельзя, на ночь впускать ни в одну хату тоже нельзя. Будто волк или бандит какой. Да мир не без добрых людей. А тут новая революция. Это в семнадцатом году которая была. Ну и я со всеми вместе буржуев гнал. А потом на нашу Логойщину вернулся панов выгонять, бедным волю давать. Думаешь, наша Хатыня такой вот сразу стала? Нет, брат. Много потрудился наш мужик. Не одну каплю пота и кровинушки пролил. А потом глядь - и людьми стали хатынцы. В каждой хате полно, как медку в ульях. А хат все больше и больше. И выводки в них целые, что у наседок. У одного Барановского девять жаворонков растут. А все почему? Потому что жить лучше стали. А когда-то тут ни души не было. Одна хата стояла, дай та охотничья. Графиня Софья, сказывают, поставила. На охоту сюда выезжала. А может, и не она?.. Кто ж теперь это помнит... А потом Тышкевич Константин продал лес, все деревья повырубал, а земельку с пнями да корчами своим бывшим крепостным отдал. Это уже после отмены крепостного права было, когда мужик свободу получил, а доля его все такой же тяжелой оставалась... Ишь как теперя хат понастроили! Вот потому Хатыней и прозвали. На карте "Хатынь" пишется, а мы сами "Хатыня" говорим. Ласковей так...

А однажды Карабан рассказал, как хатынцы поначалу в землянках жили. Оконце над самой землей, и дня в такой землянке не увидишь. А ночью подойдет волк к землянке и оконце языком лижет. С голодухи, видать. Стекла не было, так вместо него окно бычьим пузырем затягивали. Мутно, а все ж свет какой-то да проникал. Вот и лизал волк этот пузырь. Приходилось лучину жечь, чтобы зверя в лес отогнать. К великой своей радости, узнал Лёкса от Карабана о том, что первым поселенцем в Хатыни был Лёксин прадедушка. Потом уже поселились Мироновичи, Карабаны и все остальные. Узнал он и то, как на Логойщине колхозы создавались. Раньше всех крестьяне в деревне Корень начали. Забрали землю у ксендза да поделили всем поровну на пять бедняцких семей. Вместе сеяли, вместе урожай кимали, потом все делили между собой. Вот так попробовали - хорошо получилось. Всем завидно стало. По их примеру и другие деревни пошли. Потом глядь - и колхоз "Красная заря". Три деревни в него вошли: Селище, Мокрядь и Лавоша. Потом и Хатынь к ним присоединилась.

Много интересного узнал Лёкса о своей Хатыни от Деда Карабана. Ни в одном учебнике истории такого не прочтешь. Но все это Карабан рассказывал до войны. А с того дня, как война началась, неразговорчивым стал, все молчит больше. Лёкса заметил перемену в старике, и всё ж таки ждал от него новых рассказов. И теперь ждал.

Все плетет корзину Карабан, а Лёкса тихо сидит, не уходит. Взглянул Карабан на мальчонку, в его синие, задумчивые, как у матери, глаза, и подумал: "В мать лицом удался. Вот только волосы отцовские, как рожь поспелая. У Адэльки темные". Заглянул Карабан в Лёксины глаза - и понял мальчика, сжалился над ним. Набил трубку самосадом, затянулся и рассказывать стал. А рассказал он сегодня о том, как учились хатынские дети до революции. Школ не было. Полхаты перегородили - в одной половине семья живет, в другой дети учатся. А учитель из Логойска приходил. Платили ему те хатынцы, дети которых учились. А учились те, кто побогаче. Учитель жил у каждого ученика по очереди, ел, пил и спал в его хате. Так из хаты в хату и ходил. А когда всех обойдет, тогда начинал снова по кругу. Жить ему негде было, и плату небольшую от селян получал.

Лёкса слушал затаив дыхание.

- Деда, а это правда, что учеников били? - спросил он.

- Правда. За ошибки наставник "лапой" наказывал. Сколько ошибок сделает ученик, столько раз наставник бил его по ладони.

- А меня не били...- пролепетал Лёкса.

- Так то ж при Советах...- со вздохом сказал Карабан.- Мы, старики, люди темные. А вот вам, молодым, дорогу в грамоту революция открыла. Теперя только бы и учиться... да вот опять война... Будь она неладна. Стар я. А то пошел бы со всеми вместе немца бить. Я ведь революцию еще в пятом году делал, а потом Колчака гнал.

- Расскажи, деда! - прилип Лёкса к Карабану, как пчелка к меду.

Но в это время послышался сердитый крик Адэли:

- Лёкса-а-а!.. Чтоб ты провалился-а-а-а-а!.. Погляди, куры огурцы поклевали-и-и-и!

- В другой раз расскажу. А теперя иди. Мать кличет,- сказал дед Карабан, споласкивая крынку от молока и наливая в нее душистый солнечный мед, над которым роем закружились пчелы.

Ушел Лёкса. А Карабан все плетет корзину, задумавшись, а лыковые хвостики тянутся, тянутся, уводят его память по длинной дорожке в далекое прошлое... Голос Адэли, кликавшей сына, болью отозвался в его сердце. Посмотрел старик в сторону леса, за который каждый день прячется солнце. Глаза Карабана сидят глубоко, и, когда он смотрит из-под нависших бровей, они, как два осколочка ясного неба из-за лохматых тучек, выглядывают и чему-то усмехаются. Спокойные, мудрые глаза. А стоит старику прикрыть веки - и лицо застывает, становится строгим. Карабан закрыл глаза. И увидел себя молодым крепким парнем. Врезался в память тот день, видать, и топором его не вырубишь, в могилу его с собой унесет.

...Тогда солнце клонилось к закату. Тревожно шумел панский лес. Умолкали голоса засыпающих птиц. Нетерпеливо бил копытом конь, привязанный к сосне. Петрусь треплет жеребца по холке: мол, потерпи, недолго осталось ждать. Сейчас придет. Сейчас она придет, Анисья. И мы умчимся отсюда куда глаза глядят, втроем новую жизнь начнем. Но все шумел лес, лишь изредка пискнет пичужка во сне, а Анисья все не появлялась. Давно уже солнце за лес закатилось. Мраком окутало все, вот уже и хаты еле различишь во тьме. Где-то на другом конце деревни сонно проскрипел колодезный журавль. И все стихло. "Нет, не придет. Все кончено. Закатилось мое счастье, как солнце за лес. Только солнце утром взойдет, а мое счастье никогда". И все еще чего-то ждал Петрусь. Не торопился уходить из родных мест. Да разве ж придет Анисья? Уговор у них был такой: если не придет до заката, значит, отец не пустил, значит, поезжай один. Так чего ж еще ждет хлопец? Петрусь вытер рукавом непрошеную слезу, прощаясь со своей любовью, а заодно и с Хатынью, потом вскочил на коня и, понурив голову, углубился по тропе в лес. Вот так и погибла его любовь. Не суждено, значит, ему с Анисьей век вековать, детей в любви растить, миловать. А все отец ее, Прокоп, крутой у него характер был. Заупрямился. "Нет,- говорит,- за бандита не выдам тебя, хоть умри!" Анисья поплакала, погоревала, но не умерла. За другого замуж пошла: трудно красивой в девках усидеть. А когда вернулся "бандит" тот самый, который имения панские жег, скот и земельку беднякам делил, так уж не застал в живых отца Анисьи. Но Анисья уже с детьми была. И хоть по-прежнему любила она Петруся, а все ж не ушла к нему от своего, жаль стало: уж очень отец детей любил, особенно старшую, Адэлю. Потужил еще Петрусь, потужил да и сам женился. Хорошая у него Алена, ничего не скажешь: и работящая, и собой видная, да вот только на язык востра, сладу с ней нет. Это не то что робкая, застенчивая Анисья. Адэля вся в нее и лицом, и характером вышла. Потому и полюбил Карабап Адэлю, как дочь родную, а Лексу, как дорогого внука. Крепко полюбил его Карабан. Да и как не любить этого вихрастого мальчонку с пытливыми глазами? Все беды и радости в семье Желобковичей близко к сердцу принимал старик. А и то сказать, не повезло Адэле с первого же года замужества. Хоть и неплохой мужик Василь, и на руку спор в работе, и характером веселый, да не было полного счастья в их семье: не по любви замуж вышла Адэлька, да и первые детки, пожив несколько годков, поумирали. Хилые здоровьем были. Вот это горе и сказалось на характере Адэли. Замкнутой стала, покорной и суеверной чересчур. А может, просто в мать пошла? Та такой же была. Не надышится Адэля на свою выжившую четверку и все боится, как бы не сглазил кто, порчи на них не наслал. Сама и пальцем их не тронет: "повредить" боится. Это у нее оттого, что все первенькие поумирали. Внушила себе с тех пор, что если бить будет, то и эти умрут. И когда надо наказать детей, просит Адэля соседок. А однажды вбила себе в голову, что только красная рубашка и спасла ее Лексу от неминуемой гибели в грозу. Бедняжке мерещится, что все громы и молнии только в ее детей и метят. Да разве ж так можно жить! Надо поговорить с ней...

После того как смерть Анисью унесла, Карабан, как только мог, помогал Адэле и ее детям. То медку даст, то корзину сплетет, а в Лёксе души не чает. Догадалась о чем-то Алена. Но как только заикнулась о своей догадке, цыкнул Карабан на старуху, да так, что та больше никогда ему про Анисью не напоминала.

Карабан открыл глаза - перед ним как на ладони лежала Хатынь. Хата Карабана стоит на пригорке, и оттуда все видно вокруг. Ветерок принес горьковатый запах дымка, что струился над Адэлиной хатой,- время к обеду шло. "Старая хата у Василя, новую впору ставить",- подумал Карабан. Кое-где сверкают на солнце свежие срубы домов. Утонула Хатынь в куще садов, а в каждом ульи стоят, и пчелки соты медом наполняют. Вишни и яблони, солнцем разморенные, свесили усталые ветви. Колодезные журавли высоко в небо тянутся, будто облака подцепить хотят. Прясла с пахучей скошенной травой в каждом дворе стоят, уютно жердями поблескивают. А вокруг Хатыни поля колхозные хоровод водят. Гречиха будто розовым платком помахивает, грозит всю деревню кашей накормить, лен зеленым подолом пыль подметает, всех женщин в платья обещает нарядить, а пшеница в желтой блузке колосками важно покачивает: мол, кто откажется от моих пышных белых хлебов! Смотрит лес, обступив поля со всех сторон, на этот веселый хоровод, шумит тревожно и какую-то думу думает...

Очнулся Карабан, тряхнул седой головой, глаза протер, видать, померещилось ему такое - где ж это видано, чтобы все вокруг плясало? Или вздремнул Карабан, или солнцем голову напекло. Он еще раз обвел глазами лес, поля, Хатынь, прислушался к тревожному шуму сосен. "Неужто все это немцу достанется?" - горькая мысль полоснула старика по сердцу. И вновь Карабан принялся за корзину.

НЕМЦЫ

Полуденное солнце припекало что было силы. Подошла бабка Тэкля с полными ведрами на коромысле. Остановилась. Поставила ведра на землю. Смотрит, как искусно заплетает Карабан лыко, какое оно послушное в его руках. Черный котенок белыми, как сметана, лапками ловит лыковые хвостики, шуршащие по песку. Карабан не замечает котенка. Он все плетет и плетет лыко, думая о чем-то своем. Тэкля стояла, смотрела, потом заговорила:

- И не печет, Карабан, на солнце? Хоть бы в тенек пересел... Как бы грозы не было: вон как смалит!

Карабан глянул в сухое, жаркое небо и сказал:

- Пар костей не ломит. Мои старые кости только и погреть. Сколько мне осталось... Поди, немец и до своих лет, богом отмеренных, дожить не даст.

И только это сказал Карабан, как немцы оказались легки на помине. Сперва послышалась губная гармоника, потом донеслась чужая песня. Никогда не слышали хатынцы таких песен. Стали выходить из хат. Прислушались. Немцы, казалось, не пели, а горланили. Гармоника и песня все ближе, громче... И вот из молодого ельника, что на пригорке, со стороны Мокряди, показалась телега. А на ней четыре немца сидят, свесив ноги. Телега доверху нагружена горшками, крынками, корзинами. Лошадь шла сама по себе, поводья тянулись по земле. Видать, немцы были под хмельком. Идет лошадка, ушами стрижет, будто не по душе ей ни песня, ни чужой говор. Идет и косит глазами на телегу и вдруг как понесет с горы! Будто убежать хотела от хозяев новых. Телега опрокинулась. Немцы, вымазанные в сметане и залитые молоком, вмиг отрезвели. Вскочили на ноги и, прихрамывая и ругаясь, подошли к Тэклиным ведрам. Окуная в них руки, стали мыться, чиститься. Потом побежали по дворам собирать продукты, которых они лишились по милости строптивой лошадки.

- А конь-то ведь Прокопа! - сказал Карабан, глядя на гнедого упитанного жеребца.

- Вот и попали мы из кобыл да в клячи...- отозвалась Тэкля, сокрушенно глядя на свои ведра.

В Лёксин двор зашел высокий как жердь немец в очках. Ничего не сказав, он направился прямо в огород. Постоял, посмотрел, подумал, а потом пошел по огуречной грядке, тупорылыми сапогами ломая зеленые хрупкие стебли. Он ступал медленно, разводя носком сапога листья, и то и дело озирался по сторонам: может, партизан боялся? Время от времени немец наклонялся, чтобы сорвать огурец. Собранные огурцы он бросал в мешок, подвязанный к широкому ремню. Лёкса с ненавистью смотрел на фашиста, топтавшего его огород. А тот будто и не замечает никого, все топчется на гряде. Издали казалось, что он танцует. Когда на грядках не осталось ни одного приличного огурца, немец кончил свою пляску. На что же стал похож огород! Будто его стадо свиней топтало! Распластались на земле листья, раздавленные тяжелым сапогом, валялись в борозде расплющенные огурцы.

Адэля плакала и тихо причитала:

- Ай, чтоб тебя земля не носила! Сказал бы, сама б нарвала! За что ж это боженька покарал нас! Спинушку свою гнула, рук не жалела, сажала, полола, поливала. А он, черт этот безглазый, в один миг все обобрал, потоптал все! Чтоб тебя так смерть топтала, как ты мою земельку!

Ганс, так его называли немцы, не понимал ни слова. Он только одно твердил:

- Рус, рус, спасибо!

- Чтоб тебе твое спасибо поперек глотки стало! - не могла успокоиться Адэля, вытирая фартуком слезы.

Ганс не спешил уходить. Он сел на лавку, обтер огурец и со смаком захрумкал, глядя с улыбкой на хмурого Лёксу. Расправившись с огурцом, Ганс опять пошел шарить по двору. На этот раз он полез в погреб, надеясь найти там молоко, масло, сало. Долго оттуда не по- являлся. Наконец Лёкса услышал из погреба:

- О, майн гот!

И вновь тихо и никого. Вдруг из погреба послышалась автоматная очередь. Адэля и Лёкса в страхе побежали за сарай. Наконец Ганс, прижимая к груди горшок со сметаной, вылез наружу. Он был злой и чем-то напуган. И надо ж было ему пойти за сарай, где и увидел спрятавшихся Адэлю и Лёксу.

- Доннэр вэтэр! - выругался немец, поддав пинка Лёксе, со страхом глазевшему на него.

Рассерженный Ганс, видать, не знал, к чему бы придраться. И он пристально уставился на Адэлин платок. Красный платок, что Василь еще зимой привез из города. Платок сполз с головы заплаканной Адэли, и кончики его лежали на ее груди. Ганс прищурился.

- Пи-о-нэр? - сказал он по складам, зло уставившись в лицо Адэли.- Нике карашо. Я есть паф-паф!

И немец сделал жест, давая понять, чтоб Адэля сняла платок и бросила его на землю. Когда Адэля выполнила все, что от нее требовалось, Ганс прицелился и пальнул по платку из автомата.

Ганс ушел. А Адэля, будто окаменевшая, стояла и смотрела на распростертый, изрешеченный пулями платок. В груди ее что-то оборвалось.

Наконец немцы, нагрузив телегу добром, сели и поехали дальше. Молча и хмуро смотрели хатынцы вслед незваным гостям. Лёкса тоже смотрел, спрятавшись за забором. Когда телега уже выехала на большак, Ганс крикнул селянам на прощание, ткнув себя пальцем в грудь:

- Я есть карош зольдат! - и помахал длинной, как грабли, рукой.

Лёкса все стоял и смотрел, пока телега с немцами не скрылась в лесу. Потом пошел к матери.

Он нашел ее в той же позе: Адэля с отрешенным видом стояла над платком и о чем-то думала. Лёкса окликнул мать. Адэля будто и не слышит. Лёкса тоже стал смотреть на платок, что лежал в пыли, и... вспомнил.

Зимою это было. Спросонья Лёкса не сразу понял: то ли поросенок в хлеву заверещал, то ли скрипнула калитка. Может, татка из города приехал? Гостинцы привез! Встать бы... Но разморенному теплом еще не остывшей за ночь печи Лёксе никак не хотелось вставать.

А Зоська уже выскочила из своей теплой постели, залезла на скамью и, дотянувшись до Лёксиной ноги, свисавшей с печи, дернула за нее.

- Вставай! Татка приехал! - радостно сказала она.

- Не лезь! - крикнул сонный Лёкса. И, по привычке дав сестренке тумака, тут же соскочил с печи.

Открылась дверь - и в теплую хату ворвался свежий морозный воздух, а вместе с ним и Василь. Он был в хорошем настроении: это было видно по его веселым глазам и по тому, как он, скинув с плеч мешок, снял рукавицы и потер руки. А когда отец потирает руки, это хороший признак. Василь подмигнул ребятне, окружившей его, и стал развязывать мешок. Все с нетерпением ждали гостинцев. Лёксе достались черные ботинки, блестящие, из пахучей кожи, и книга про Чапая. А потом все ели конфеты в красивых обертках и чуть на поссорились из-за серебристых бумажек.

Адэля примеряла кофточку и платок. Она как-то помолодела сразу, прихорашиваясь у зеркала. Лёкса даже о своих ботинках забыл, на мать загляделся. Так был к лицу ей красный платок с вишневой бахромой!..

Вспомнив это, Лёкса вновь окликнул мать. Адэля не слышала. Может, и она вспоминала тот день?.. Лёкса тихонько потянул мать за рукав. Адэля встрепенулась, посмотрела на сына глазами, полными слез, нагнулась, подняла свой израненный платок, в хату пошла. Открыла сундук и запрятала платок глубоко, на самое дно, под домотканые льняные полотна и вышитые рушники.

С тех пор затосковала Адэля. Раздражительной стала, слезливой. В истории с платком она видела дурное предзнаменование. Немец расстрелял ее красный платок, ее любимый платок, который оберегал ее от несчастий. Что-то должно случиться. Так думала Адэля. И с той поры стала ждать беды. Но при чем тут платок, если была война? А война, как известно, всегда приносит беды.

Лёкса пошел закрывать погреб и увидел в нем мертвого ужа. Так вот почему рассердился Ганс! Он просто-напросто трус! Ужа за змею принял и убил его. Нет, никому война ничего хорошего не приносит. Война - это страшное горе. И только в книжках она бывает ин- тересной.

Как только уехали немцы, три самолета пролетели над Хатынью. Они летели так низко, что казалось, брюхом задевают верхушки сосен. Замелькали какие-то черные точки в небе, будто воронье, вылетевшее из утробы грохочущих чудовищ. Еще не затих рокот самолетов, как уже попадали немецкие листовки. Хатынцы читали их, не поднимая с земли: "Партизаны - твои враги! Они грабят, отнимают скот и продовольствие! Партизаны создают угрозу твоей жизни! Тот, кто скрывает партизан, поддерживает их или же знает о их местонахождении и не выдает их, подвергается высшей мере наказания - смерти! Деревни, где партизаны найдут поддержку, будут сожжены...

Смерть партизанам!

Помогайте прокладывать путь к свободе и счастью без палачей-комиссаров!.."

Люди читали, плевались и топтали листовки ногами, а Лёкса думал: "Какой же палач Анютин папа? Он же комиссар и пошел защищать Родину! И какое это еще счастье хотят устроить немцы? А разве ему, Лёксе, было плохо?"

Уборка урожая была в самом разгаре. И в эту страду в Хатынь явились полицейские, немец и староста Бис из соседней деревни. Немцы взяли Биса к себе в услужение потому, что тот знал их язык, был в плену в Германии еще в 1918 году. И этот представитель немецкой власти, собрав крестьян, стал переводить им все, что говорил немец. Фашист лопотал быстро и взахлеб, будто за ним гнались собаки. Бис еле успевал переводить его. А тот говорил о каких-то "новых порядках" какой-то "Новой Европы", которую задумал создать Гитлер. Пока Лёкса ходил в школу, дрался с мальчишками, запускал в небо бумажного змея, гонял голубей, бродил по лесу, отыскивал птичьи гнезда, дышал простором полей или просто бил баклуши, Гитлер ночи не спал, все думал о том, как сделать Лёксину жизнь счастливой. И для этого он разработал план "Новой Европы" еще задолго до того, как начать войну. И что с момента войны, по словам того же Гитлера, и начался поход в эту самую "Новую Европу". Вот только Гитлера беспокоит, что много, очень много мужчин "освобожденных народов" еще и сегодня с оружием в руках служат в Красной Армии и тем самым выступают против "Новой Европы", нанося ей большой вред. А ведь если бы они верили в порядочность Гитлера, то убедились бы в том, что ничего плохого он им не желает. Наоборот. Он восстановит частную собственность, подарит им земли. Зачем им колхозы? Пусть только бросят оружие и вернутся в свои семьи, они убедятся, насколько честны планы Гитлера. Ведь кто такие немцы? Для чего они пошли на Восток? Для того чтобы жизнь советских людей счастливой сделать.

Когда немец кончил говорить, староста стал читать указы "нового порядка":

- "Населению запрещается нелегальный убой скота для себя. Виновники в нарушении запрета будут строго караться местным комендантом... Все запасы урожая должны быть обмолочены в срок и сданы в немецкую комендатуру... Неподчинение будет караться денежным штрафом, лишением свободы, а в иных случаях - смертью!"

Староста все читал и читал... В толпе послышался ропот:

- Ничего себе порядочки...

- Всё смертью угрожает... - Продался, бисов черт...

Исподлобья глядели на старосту крестьяне. А тот все говорил, говорил...

- Вот, стало быть, как. Кто будет сеять смуту среди крестьян и плохо отзываться о немецких властях, не будет сдавать одежду и молоко немецким солдатам, тот будет наказан. И потому советую выполнять указы. И еще: вы должны бороться с партизанами, доносить на них и задерживать. За это вы будете вознаграждены деньгами, землей и продовольствием. И еще вам надо выбрать своего старосту. Выбирать будете сами.

Пока говорил Бис, полицейские расклеивали на стенах домов объявления. Когда же, сев в машину, немецкая власть укатила, все бросились читать их. И Лёкса тоже прочел: "Каждый, кто поможет бежавшим русским военнопленным или партизанам жильем, продуктами питания или окажет другую какую-нибудь поддержку, будет наказан смертью... Не будут наказаны лишь те, кто при появлении вышеупомянутых лиц срочно, по крайней мере в течение 24 часов, донесет на них в ближайший полицейский участок".

И много всякого подобного говорилось в объявлениях.

- На своих руку подымать учит. Христопродавец!.. Тьфу! - плевались старики, проклиная Биса.

Обсудив последние новости, как никогда поздно расходились в тот день по домам угрюмые хатынцы. Они поняли: ничего хорошего "новые порядки" им не сулят.

НОЧНЫЕ ГОСТИ

С Кузьмой, молодым партизаном, Лёкса познакомился осенью.

Как-то ночью в окно их хаты постучали. Василя дома не было, еще с вечера ушел в Борисов яйца на соль менять. Испугалась Адэля, вскочила с постели и спрашивает:

- Кто? '

- Впусти, хозяйка. Свои,- послышался со двора мужской голос.

- Все нонче свои. Своих от чужих не распознаешь,- проворчала Адэля.

- Партизаны мы.

- А коли и партизаны, так чего вас черти носят по ночам?

Сонная и перепуганная Адэля все же открыла дверь, впустила ночных гостей. Их было двое: высокий молодой и пожилой кряжистый бородач. Войдя в хату, они тут же сняли мокрые сапоги, поставили их на теплый припечек. Адэля переставила на лежанку.

- Немцы давно у вас были? - спросил молодой.

- Что-то и не припомню. Полицаи только. На прошлой неделе. Все побрали, злодеи,- нехотя ответила Адэля, недоверчиво косясь на полуночников. Мол, кто вас знает, может, и вы переодетые полицаи, никому сейчас веры нет, а на лбу не написано. Адэля ни о чем не спрашивала. Сама понимала: накормить гостей надо и спать уложить. Затем и пришли в ее дом. Молча отодвинула заслонку в печи, вынула чугунок с картофелем, что с вечера остался, в погреб за молоком полезла.

Быстро справившись с небогатой снедью, партизаны спать полегли: один на лавке, другой на полати залез.

А утром Лёкса увидел, что в деревне полно партизан. Когда Кузьма пошел на край села караул менять, Лёкса увязался за ним. И такой разговор у них состоялся:

- Кузьма, а Кузьма! - робко окликнул Лёкса, семеня за широкой спиной партизана.

- Чего тебе, малый?

- Возьми меня в партизаны!

- Ишь чего вздумал! В партизаны ему. От горшка три вершка и воевать захотел. Много вас таких. А кто за хозяйством присмотрит, за детьми малыми? Мать надорвалась небось за вами ходючи. И накорми такую прорву, и обшей, и обстирай! И откуда вас столько в Хатыни?.. В партизаны ему... Мать спрашивал?

- Ага. Не отпускает.

- То-то и оно. И пущай не пускает. Война кончится - кто будет новую жизнь строить? Не всем же умирать.

- Так я ж не малое дите. У меня и винтовка есть.

Кузьма остановился.

- Винтовка, говоришь?.. Где взял?

- Нашел. Под Вилейкой. Когда партизаны немцев побили... И еще одна есть. Возле убитого красноармейца нашел. И не только винтовки... гранаты есть.

Кузьма стоял и внимательно слушал Лёксу. Даже о самокрутке забыл, потухла. Потом сказал:

- Ты вот что, хлопец. О тайнике никому. А я доложу о тебе командиру. А пока делай то, что я тебе скажу.

На том и порешили. С той поры Кузьма частым гостем стал. И Лёкса помогал ему как только мог.

ЛЁКСА - ПАРТИЗАН!

Первый год войны подходил к концу. Весна была в разгаре. За это время хатынцы научились жить не по "новому порядку", а по своему, вновь заведенному, которому научили их партизаны: все в землю прятали, чтобы врагу ничего не отдавать.

Однажды, выйдя во двор, Лёкса увидел, как семь подвод с немцами быстро промчались по улице, разбрызгивая весеннюю грязь, и, окатив ею перепуганных кур, скрылись в лесу, за которым была деревня Мокрядь. В Хатыни поднялся переполох: грабить немцы едут! Сперва оберут Мокрядь, а на обратном пути и хатынцев почистят! Люди бросились прятать еще не спрятанное. У всех давно были вырыты ямы, куда прятали добро от немцев. "Дальше положишь - ближе возьмешь",- стали теперь поговаривать хатынцы, не раз остававшиеся без куска хлеба. Адэля тоже забегала из хаты во двор, со двора в хату. Она решила закопать кубелок с оставшимся на дне прошлогодним салом, а заодно и два льняных рушника, кружевами отделанные, что соткала для продажи; не успел еще Василь на базар в Борисов их отнести.

Полюбилось немцам льняное рукоделие хатынок. Когда отнимали вышитые рушники да покрывала, все языками цокали: мол, ну и подарки своим фрау пошлют! Лёкса помогал матери прятать небогатый скарб. А сам все поглядывал в сторону Мокряди: не едут ли немцы? А может, не приедут? Он волновался, как никогда. Ведь именно сегодня из леса должен явиться Кузьма, чтобы забрать новый запас боеприпасов, которые нашел Лёкса. Мальчик уже затаптывал засыпанную землей яму с кубелком, как вдруг услышал:

- Немцы обратно едут!

Лёкса схватил длинный березовый шест и поставил его, прислонив к задней стене сарая. Так они условились с Кузьмой: если в Хатыни немцы, то Кузьма увидит из лесу шест и не пойдет в село, а если нет шеста, дорога открыта. А чтобы немец чего не подумал, Лёкса к самой верхушке шеста гвоздем приколотил бумажную вертушку. Крутится вертушка на ветру, ну и ничего подозрительного в том нет, ведь Лёкса еще мал и может забавляться. А может, враг уже пронюхал про эти условные сигналы связных? Ведь не только Лёкса и Кузьма так переговариваются.

Немцы уже стали шарить по домам. И чтобы не слышать, как плачут женщины, Лёкса решил переждать за сараем: там не так слышно. Вдруг за спиной раздался злой окрик:

- Партизан!

Лёкса в испуге вскочил на ноги, но не успел увернуться. Немец схватил его за ухо и крутанул так, что в глазах потемнело от боли. Лёкса даже слышал, как хрустнуло его ухо. Потом та же волосатая рыжая рука швырнула в злобе шест наземь. Лёкса, улучив момент, юркнул за погреб, потом за плетень, в соседский огород, и захоронился в чужом дворе среди распиленных на дрова, но еще не поколотых чурок.

А Кузьма был уже в березовой рощице, которой кончался лес неподалеку от Хатыни. Он оставил своих товарищей в густых елях, а сам выехал в редкий березняк и стал вглядываться, что делается в деревне. Как будто спокойно, и шеста не видно... Кузьма соскочил с Воронка, привязал его к изгороди, которой обнесли вспаханную под огород землю, и пошел в Хатынь. Он уже подходил к Лёксиной хате, как вдруг услышал за спиной:

- Хальт! Стой!

Немцы давно заприметили Кузьму и хотели взять его живым.

Хоть не ожидал Кузьма засады, а все ж не растерялся и бросился бежать. Перепрыгнув через низкий забор, вскочил в Лёксин двор, забежал в открытые настежь сенцы и полез на чердак. Трое немцев ворвались в хату. Но там никого не было: ни Адэли, ни Лёксы, ни меньшеньких - все сбежали, попрятались. Да и Кузьма как в воду канул. Немцы бросились обыскивать хату. Один заглянул в подпол, приподняв доску под кроватью, другой зашуровал под печкой кочергой, третий полез на чердак. Но там Кузьмы уже не было. Стал бы он их дожидаться! Он вылез в чердачное окно и, согнувшись, побежал огородами. Вот он уже возле коня. Отвязал, вскочил на него и под свист пуль, втянув голову в плечи, поскакал к лесу.

- Эге-ге-ей!- закричал Кузьма, подгоняя коня.

Он мчался быстрее пули! Он был гибким, как кошка, и смелым, как барс, этот Кузьма! Таким и должен быть партизан!

- Эге-ге-ей! - вновь крикнул Кузьма, оглянувшись.

Немцы бежали за ним, стараясь попасть в коня. Пули ссекали у лошадиных ног траву, но ни одна не задела Воронка. Видя, что партизан ускользает, враги стали целиться в него. Кузьма на ходу перекинул свое тело на одну сторону, спрятался за конем и мчался, стоя одной ногой в стремени, обхватив руками шею Воронка.

- Догони-и-и-и!..- крикнул Кузьма, дразня немцев и вдруг будто кто его в плечо кольнул. Запекло, затошнило, в глазах потемнело. "Ранили, гады",- мелькнуло в голове Кузьмы. И он почувствовал, как рука, которой он обнимал шею коня, стала совсем безвольной.

- Ну, ну, родненький! Выноси! - стал уговаривать Кузьма своего вороного. Но верный конь уже унес его далеко, и новая пуля не смогла догнать партизана.

Дальше немцы Кузьму не преследовали: не так уж было их много, да и в лес боялись идти, не зная, сколько там партизан. Испугавшись, что Кузьма приведет за собой целый отряд, немцы поспешили убраться с награбленным. Их подводы направились в Плещеницкий гарнизон. Но не успели немцы отъехать и километра, как на них, будто с неба, свалились партизаны. Они поджидали врагов в лесу вместе с Кузьмой. Обоз был отбит, немецкая охрана перебита, а подводы, свернув на лесную дорогу, петляя, чтобы запутать свои следы, поехали в партизанский лагерь.

ПАСХА

"А все ж любопытно, почему это немцы пасху разрешили справлять? Сам черт их не поймет. В конце прошлого года почти всех ксендзов на Логойщине арестовали - подпольщиками, сказывают, были, супротив Гитлера пошли,- потом костел в том же Логойске закрыли, а тут на тебе - пасха! Что-то тут не так",- размышлял старый Пучок, крася пасхальные яйца. Ни свет ни заря встал сегодня Пучок и стал собираться в поселок Красное: хотелось ему поглядеть, как там люди праздновать будут. Ишь что немец придумал! Добреньким прикинулся. Пасху разрешил народу справлять! На все праздники запреты наложил: и на Восьмое марта, и на Первое мая, и день Красной Армии запретил, и Октябрьские тоже. А вот рождество - пожалуйста! И еще день рождения. Ну, день рождения запрещай не запрещай, а и самому отметить можно. Плевать на твои запреты. Только Пучок не помнит, когда он родился. Да и не знал, наверное, вовсе. Одним словом, все праздники главные запретил немец. И вдруг - пасха! В костеле, с органом, с богослужением! Неслыханное дело! Что-то тут не так. Потому Пучок и собирается в дальний путь отправиться. Не столько помолиться, сколько любопытство его разбирало.

Сам Пучок не верил ни в бога ни в черта, хоть и того и другого с языка не спускал. А если случалось eму молиться, так только тогда, когда все молятся. Но так уж повелось у них в Хатыни, видать, еще с давних времен заведено, что каждый, хоть и не верит в бога, свою веру должен иметь - православную или католическую, все равно. А отчего это все пошло, никто толком не знал. Один Карабан был близок к истине, когда говорил, что все у них перемешалось, что виноваты в этом польские паны, когда они четыре века тому назад заполонили землю белорусскую. Тогда силой заставляли белорусов принимать католическую веру и молиться на польском языке. А потом дошло до того, что бело- русских католиков объявили поляками и заставляли детей называть польскими именами и говорить на польском языке. А в годы революции многие опять переходили в православную веру. Все перепуталось, что и говорить! И чем они отличаются - католики от православных? И те и другие одному богу молятся, только по-разному его называют. И ксендзы и батюшки говорят одно и то же: что, дескать, бедные должны жить в "страхе божьем" и за это попадут в "царство небесное", а там не жизнь у них будет, а рай! И те и другие учат: "не убий", "не укради", а сами что делают! Вот на прошлой пятнице соседка его, Тэкля, курицу отнесла попу, чтобы тот научил ее, как козочку на ноги поставить. Ну, научил. Приходит Тэкля домой и делает все так, как поп велел. Над водой молитву пошептала, пол этой святой водой вокруг больной козы полила, потом ею скотинку потерла. И вот стала Тэкля перед козой на колени и говорит: "Выйди, враг, из козы!" - а та нет чтобы встать да побежать, а к вечеру взяла и околела, не вышел из нее враг. Верь после этого богу! А Тэкля - как с ней ни спорь, что горохом об стенку - все равно кричит, что бог есть. Пучок не верит. Он считает, что бога выдумали хитрые попы, чтобы грабить Тэклю и таких, как она. Ведь вот как живет поп Зубович! Лучше всех живет! И сало ему носят прихожане, и масло, и гусятину, и поросятину! Будто жертву богу приносят, чтобы тот грехи им отпустил, порчу на скотину не наслал. А ведь не бог, а батюшка гусятину поедает! Глупые! Обманывает их поп, мутит водичку и ловит рыбку. А те верят. Ей-богу, глупые! Последнее отдают, а сами лаптем щи хлебают. Лучше б детей накормили...

Так размышлял Пучок, собираясь в дорогу.

Хоть и считал себя Пучок православным, а все ж пошел смотреть, как в костеле пасху справляют. Пока дождешься православной! У католиков она всегда раньше. А потом и другую можно отметить.

Ушел Пучок. А хатынцы, получив разрешение на праздники, оживились, начали готовить, друг к другу в гости захаживать. Кое у кого даже самогонкой запахло. Потом некоторые ходили навеселе с песнями.

Вернулся Пучок только на вторые сутки. Усталый, сердитый. Хоть не подходи к нему. А всем знать охота, как он там, в Красном, яйца святил. Особенно хотелось узнать Лёксе и Антосю. Но странное дело: Пучок еще только на дороге появился и в Хатынь не вошел, а мальчишек будто корова языком с улицы слизала.

Приглашали Пучка все. И он ходил из хаты в хату и все рассказывал одно и то же. И хоть великий грех на пасху плеваться, а все ж всякий раз, когда он доходил до одного места в своем рассказе, смачно плевал да так отборно ругался, что даже мужики на него шикали. Зашел Пучок и в Адэлину хату. И вот что он рассказал. Тут не только плеваться будешь.

- Пришел я в Красное. К костелу иду. А что народу там! Яблоку упасть некуда. А на лицах любопытство написано. Раз немец пасху с нами справляет, может быть, не такой уж он враг? Толкаюсь это я, то боком, то задом протискиваюсь. Где там! В костел не попадешь. Уже служба идет, а храм божий всех и не вмещает. Толкаются люди перед ним, чтобы хоть так, издалека молебен услышать. Протиснулся я в костел все же. А ксендз уже поет, люди тоже подхватывают, поют хором. И тут вижу, рядом со мной Бис стоит. Все люди как люди, слово в слово за ксендзом молитву твердят, а он, песья кровь, свое что-то лопочет. Прислушался я - и сердце мое захолонуло. Тьфу, нечистая сила! Чтоб тебе провалиться! И надо ж такое придумать! - Тут Пучок умолк, выпил не спеша, закусывать стал.

А Тэкля так и подалась вперед, шею вытянув. Не терпится ей узнать, что ж такое лопотал чужой староста? И наконец, вытерев усы рукавом, Пучок продолжал:

- А лопотал он вот что: "Езус-Мария! Хвала тебе за то, что врага нашего иным сделала. Сердце лютое из немца вынула, а вместо него доброе вложила. Ведь кто ж это подумать мог, что он пасху справить нам разрешит! Не враг нам Гитлер после этого, а друг!"

Зашумели в хате после слов таких, плеваться стали не хуже самого Пучка. А тот продолжал:

- Как услышал я это, повернулся и вон из костела. Чтобы рядом с такой сволочью не стоять. Запоганил он веру людей, христопродавец. А про бога так и не вспомнил даже. Вышел я из духоты на свежий воздух. А тут ксендз пошел ходить, святой водой яйца окроплять. Ну и я свой узелок развязал. Стою вместе с бабами в ряд. Для ксендза проход узкий оставили. Ходит он, налево и направо святой водой поливает. И ко мне подошел. Окунул кропило в святую воду и только хотел побрызгать, да тут глядь на яйца - и застыл, весь белый как мел стоит, и борода отвисла. Потом наклонился ко мне, а глаза у самого колючие, и шепчет:

"Убирайся отсюда... нехристь!"

Сказал это он и по сторонам озираться стал. Глядь - налево, глядь - направо, шеей вертит, будто испугался чего. И опять на яйца уставился.

"Спрячь сейчас же" - шипит.

Тут уж и я посмотрел. Как глянул, так и обомлел. И как тут не обомлеть: "Первое мая" на яйцах намалевано.

- Как же это так? - изумилась Тэкля.

- Тише ты! Дай досказать человеку! - зашумели в хате.

А Пучок продолжал:

- Страшно мне стало. Даже перекрестился. И вот думаю, что за превращение такое? Вот. Что хотите думайте. И сам не пойму, что это было. Может, знамение какое?..

Закончил свой рассказ Пучок и залпом осушил стакан. Стали бабки судачить, гадать, что же это было? Кто-то сказал:

- К победе это. Скоро, значит, красные придут.

- Ну, а потом что, Пучок? - не терпелось узнать Тэкле.

- Что потом?.. Вижу я такое дело - и дай бог ноги! Тут глядь - Бисова жонка стоит. Взял я свои яйца и в корзину ей подкинул.

Всякий раз, когда Пучок доходил до этого места в своем рассказе, все дружно смеялись. И Пучок тоже. А когда он смеялся, в глазах его сверкали хитринки, от которых зла людям никакого нет. Оттого что он задирал голову кверху, пучок жиденькой бороденки еще больше выступал вперед и мелко-мелко дрожал от смеха. Может, из-за этой бороденки и прозвали деда Пучком, кто знает?.. После такой веселой беседы Пучок, чувствуя себя героем, вставал из-за стола, кланялся и говорил:

- Спасибо этому дому, пойдем к другому.

И так ходил он из хаты в хату, пока его, захмелевшего, подхватив под руки, не приволокли домой мужики.

Так закончилась пасха.

И все же Пучок догадывался, чья это работа, кто яйца ему подменил. Кроме Лёксы и Антося, никто не приходил к нему с поздравлением в то утро, когда он в костел собирался. Но промолчал старик. Уж очень зол был на Биса за его "молитву". И хорошо, что он первомайские яйца в старостихину корзину подкинул. Пусть похристосуются, нехристи. А ему, Пучку, бог простит.

Что было после того как Пучок из костела ушел, ему рассказывать не хотелось. Да и кому захочется такое рассказывать! А было вот что. Пошел Пучок после своей неудачи в столовую подкрепиться. Только хотел войти, уже за ручку дверей взялся, как вдруг услышал над самой головой:

- Цурюк! Швайн! Назад! Свинья!

Пучок отпрянул в испуге, машинально кепку с головы сорвал, перекрестился даже и видит - немец перед ним стоит, лопочет что-то по-своему, слюной брызгает, злой такой, и показывает рукой на вывеску, что над дверями столовой висит. Не понимает Пучок, что там написано, потому что читать не умеет. Да мимо баба проходила, шепнула ему:

- Дедок! "Только для немцев" тут написано.

Баба, наверное, и сама читать не умела, просто все тут знали эту вывеску. Повернулся Пучок - и давай тикать! "Нельзя так нельзя. Видать, потому с нашим народом и молиться в один день не хотят... Расписание в костелах устроили и по очереди молятся... Как от скверны бегут от нас, брезгуют. Да я и сам с вами за одним столом не сяду! Сами вы свиньи! Кто вас звал сюда!" - чуть не плакал от обиды старый Пучок.

Зашел он за какой-то дом, присел на корточки, вынул из торбы флягу с самогоном, хлеба краюху, луковицу с солью и подкрепился. Закусил горе луковицей - веселее стало на душе. А потом пока на базар сходил да купил то да се - вечереть стало. И надо ж было ему опять в костел заглянуть перед тем, как домой отправиться! Охота пуще неволи. Все хотелось посмотреть, как там пасху без него справляют. Зашел в костел, стал слушать, как ксендз поет. А тот вдруг петь перестал и обращается к народу:

- Граждане парафияне! Молитесь за то, что немец вас от большевизма спас!

Тихо стало в костеле. А ксендз вновь молитву затянул. Потом махнул последний раз кадилом да так искусно, что дымок от ладана колечком взвился вверх. Ксендз повернулся ко всем спиной и исчез за воротами алтаря. А Пучок вместе со всеми, как завороженный, смотрел на колечко, которое уплывало все выше, выше, потом стало расширяться, бледнеть; вот-вот растворится этот божий ореол у самого клироса, как вдруг шум поднялся в храме. Кто-то крикнул:

- Спасайтесь! Немцы хотят нас в костеле сжечь!

Что тут было! Заголосили бабы, бросились все к выходу, но немец ворота снаружи запер - никому не выйти! Тогда опять кто-то крикнул:

- Молитесь! Бог да спасет нас!

Упали все на колени, молиться стали. И Пучок тоже стоит на коленях и все молитвы, какие только знал, вспомнил. А потом выяснилось: комендантский час уже был, восемь часов вечера, вот и заперли их немцы на всю ночь, и придется им, парафиянам, до утра в храме сидеть. Разве ж это свобода такая? Даже на двор выйти не дают! Нет, нельзя немцу верить. Уж лучше сатане верить, чем ему. Примостился Пучок в углу костела под иконой с распятым Христосом, поворчал еще немного и уснул. А утром, чуть свет, растолкал его сторож церковный, уходить велел. Все ушли давно, а на Пучка, видать, самогонка подействовала: так крепко спал, что и не слышал, как немцы ворота открыли и всех выпустили. Вышел Пучок на волю и пошел своей дорогой, проклиная вчерашний день, столько было неудач! Но теперь Пучок знал, почему немцы пасху разрешили народу справлять. Шел он с торбой за спиной и всю дорогу ворчал:

- Ишь, разумник!.. "Немец вас от большевизма спас!.." Вот что придумал! Ах ты, чепела лысая! Святая душа на костылях! А сами что делают!.. Он со мной за одним столом сидеть не желает... Сам ты свинья, пес шелудивый!..

ТАЙНА АДАСЯ

Вот уже третий день Адась ходит как в воду опущенный.

- И чего ты как мокрая курица ходишь? Вчерашний день ищешь? - недовольно спросил сына Стэфан.

- Чего ты пристал к нему! Может, живот у хлопца болит! - заступилась Михалина за сына.

И она давно заметила, что тоскует ее Адась. Закралось у нее подозрение: из-за Марии Иотко печаль эта. И не мудрено: все хлопцы, да и не только хатынские, заглядываются на Марию. Если б не война, так уже бы закончила школу и училась бы в городе. Все учительницей хотела стать. Ладная девка. Умная, красивая и в работе спорая. Хоть она и старше Адася на годка два, а, видать, и ему голову вскружила. Да разве ж об этом скажешь Стэфану? Засмеет! Заругает, какие девки сейчас могут быть на уме! Война! Заскорузлое сердце у Стэфана. Михалина понимает, война войной, а сердцу не прикажешь.

- Может, простоквашки дать, сынок? Съел чего-нибудь. Еще бы не болеть животу от такой еды. Все у нас забрали, чтоб им животы пораспирало. Жуй теперь преснаки из мякины. Будто жернова у нас, а не желудки.

Нет, не живот болит у Адася. Сердце ноет. И не по дивчине. Другое мучает парня. Из головы не выходит разговор с полицаем Гритько. Это было два дня назад. Нагрянули полицаи в Хатынь. Как выяснилось потом, партизан ждали, хотели засаду на них устроить. Но то ли партизаны дознались о засаде, то ли полицаям неверные сведения кто-то дал, так или иначе, партизаны не пришли. Полицаи ночь отсидели в кустах, а днем грабить Хатынь стали. Кур, масло, яйца - все позабирали. В тот день и состоялся у Адася с Гритько разговор. Встал полицай из-за стола, за которым Михалина ему прислуживала, Адася пальцем за собой поманил. Вышли они.

- Так что, хлопец? Как посмотрю я на тебя - и рослый ты, и не хлопчик уже, а добрый детина из тебя вымахал,- непонятно заговорил Гритько. (Адась слушал и не понимал, куда гнет полицай.) - Так вот. Даю тебе неделю сроку. Подумай. А дело я тебе хорошее предлагаю: работать к нам иди!

- К вам?! - отшатнулся Адась, будто полицай в лицо ему плюнул. Потом нашелся: - Мал я еще. И мундира на меня не подберете.

- Ха-ха! - понимающе рассмеялся Гритько.- Ничего! Подберем! - Потом перешел на зловещий шепот: - Может, думаешь, вот придут красные, нас всех постреляют за то, что немцам служили, а вас по головке погладят?..- Гритько, как гусь, вытянул шею, ожидая ответа. (Адась молчал.) - А может, ты... партизан? - Полицай впился в парня глазами. (Адась молчал.) - Что молчишь? Язык отнялся?.. Ну что ж... Подумай! - с угрозой в голосе закончил разговор Гритько, круто повернувшись, зашагал к калитке. Уже идя по ту сторону забора, он еще раз крикнул: - Подумай!

Было о чем думать Адасю. Отцу и матери так и не сказал ничего. Зачем? Все равно он не пойдет в полицаи. Много их там, в Плещеницах, предателей. И грустно стало вдруг Адасю: неужели и он похож на одного из этих подлецов, если этот гад предложил ему вырядиться в их шкуру? Ведь говорят же: бог шельму метит. Адась даже в зеркале разглядывал себя. Как будто и не похож вовсе. Нет, нет! Не похож! Но, увидя свое отражение в зеркале, в которое он не часто заглядывал, Адась подумал: "А я и в самом деле уже не хлопчик. Хоть и не велик ростом, да в плечах широк. Как это отец говорит: "Малое дерево в корень растет". Так и я. В самый раз винтовку в руки брать и гнать фашистов. В лес уходить надо". Адась давно об этом думал, но сейчас, после разговора с Гритько, он это решил твердо. Надо поторопить дядьку Савелия.

- Нет, хлопец. Подождать надо. Не время теперь.

- А чего ждать? До каких это пор? Пока в полицаи меня не заберут? Дядько Савелий! - И столько обиды и досады было в голосе Адася, такая мольба в глазах! Ресницы его дрожали, вот-вот заплачет парень.

- А ты не кипи - простынешь!.. Не хотел я тебе говорить, да скажу. Нельзя сейчас в лес... не поверят.

- Мне?! - отпрянул Адась, будто его хлыстом ударили. Он с минуту пытливо и с испугом смотрел в глаза Савелию. Потом тихо спросил: - Почему?

- Не только тебе,- сказал и о чем-то задумался Савелий. Потом сплюнул, на лавку сел.- Садись, Говорить буду.

Адась сел рядом.

- Ведь вот что немец придумал: к партизанам шпионов засылать.- Савелий выразительно глянул в глаза Адасю.- Понял?

- Не совсем,- сказал Адась, смутно догадываясь, в чем дело.

- Так вот. Неделю тому заслал двоих в отряд. А там поверили. Не совсем, правда. Но приняли. А сами проверять стали. Тихо, без шума, чтобы те двое не знали.

- А как они в отряд дорогу нашли? - спросил Адась.

- Как нашли? Партизаны их провели. Видят: шастают двое по лесу. А партизаны в это время на задание шли. Остановили. Спрашивают: кто да что? "А мы, говорят, из-под расстрела сбежали. Из Плещениц". Один говорит: "Я лейтенант". Другой: "А я сержант". Люди на первый взгляд вроде бы подходящие, надежными показались. А как же, из-под расстрела сбежали! Кого ж принимать в партизаны, как не таких! Ну и привели их в отряд. Как своих приняли. Проходит какое-то время, а они: "Семьи там у нас, в Плещеницах, остались. Проведать бы. А то, может, в расход из-за нас пустили". Подумали партизаны и порешили: пусть пока один узнает про жену и деток своих. А потом и второго отпустят. А так сразу нельзя двоих отпускать. На лбу у них не написано, кто они. Да и не просто отпустить, а проверить их надо. А потом, как же не пустишь их, если один сказал: "Я знаю, где тол можно раздобыть". Как же ты после этого не пустишь? У партизан большая нужда во взрывчатке. Ну, выделил командир две группы старых партизан, на задание посылает. Одного новичка в одну группу, другого - в другую, чтоб и того проверить заодно, сбежит аль нет и как будет задание выполнять? Вот и разделили их. А командир строго-настрого наказал глаз с них не спускать. Тот, что в первой группе был, показал, где полицай живет, и сам же его убил. И тол раздобыл. Как не поверишь такому? Ну и порешили хлопцы: свой в доску, надежный, раз полицая убил, зря ему командир не доверял. Ну и следить перестали. А тот только того и ждал. Идут партизаны в лагерь. Глядь - а того и не видать. Ждали, ждали - не дождались. Улизнул-таки. Ну, приходят злые, командиру докладывают: так, мол, и эдак. "Тихо! - говорит командир.- Никому ни слова об этом". А другая группа раньше с задания вернулась. У них все обошлось. Как пронюхал второй, что друг подвел его, так сбежать хотел. Шасть в кусты! Тут его и сцапали. Признался, сукин сын. "Немцы, говорит, послали". А задание у них такое было: войти в доверие и передать немцам, где расположен отряд, а потом навести карателей.

Савелий встал, к окну подошел. Задумался.

- А потом что? - спросил Адась.

- Расстреляли подлеца. А через неделю тот, другой, привел все же карателей. Думал выслужиться перед фашистами. Ан нет, не по его вышло. Пришли немцы. Глядь - а партизан и нету. Так и дожидались они убийц своих, а как же! Снялись они в тот самый день, когда предатель сбежал, и пошли другое место для лагеря искать. Так вот. Приходят немцы - а партизан и след простыл. Один, правда, след оставили. Специально.

- Какой?

- Труп шпиона. Разозлились немцы, увидя пустой лагерь, и до полусмерти избили того, другого, который привел их. Наши его потом подобрали. Во как. А ты, сынок, обиду против партизан не держи. Сам видишь, всякие люди бывают. Да и ты запомни: козы спереди бояться надо, коня сзади, а злого человека со всех сторон. Подожди маленько. Я поговорю о тебе! Пусть привыкнут к тому, что есть, мол, такой парень, что в партизаны хочет. Тогда и веры больше будет. А так сразу после такого нельзя.

"Нельзя так нельзя",- сокрушенно думал Адась, переваривая разговор с Савелием. И задумчивый ходит с тех пор, неразговорчивый, сторонится всех, будто скрывает что-то. И все в сарае да в отцовской кузнице часами просиживает.

А через некоторое время слух прошел: немец на мине подорвался, кто-то с Первым мая поздравил его. Правда, это было не первого мая, а чуточку позже. Но какая разница! Все рассказывали про это первомайское поздравление. Рассказывали по-разному. А хатынские ребята по-своему. Хотя и приврали, но зато их рассказ был интереснее. Будто по шоссе ехали немцы-под самым Логойском это было - и на большак свернули. Вдруг видят: что-то красное впереди. Вовремя затормозил шофер, а то наехал бы на красный флажок, воткнутый в землю посреди дороги. Офицер, что сидел в машине, заорал от злости и приказал солдатам убрать флажок. Один фриц выскочил из машины, подбежал к флажку, ухватился за него да из земли ка-ак дернет! И тут ка-ак бабахнет! Под флажком, оказывается, мина была. В клочья того фрица разорвало. И машину всю разнесло, а вместе с нею и все десять фрицев полегли. Во как! И никто не сомневался в том, что это сделали партизаны.

Адась ходил по-прежнему тихий и задумчивый, отцу в кузнице помогал, а то и сам что-то мастерил, А когда работал, изнутри запирался, не впускал никого. Но лицо его было просветленным, не было уже той угрюмости, что прежде. И когда ребятня рассказывала про красный флажок, он с удивлением слушал. Неужели это он сделал? И сам не мог поверить во все случившееся. Нет, Адась никому не откроется, что это он дорогу заминировал и первомайский флажок над миной поставил. Правда, погибло не десять немцев, а только один. Ну и что! Ведь он только начал! Все разно теперь ему есть с чем в партизаны идти. Теперь-то ему поверят! Вот и карабин себе мастерит. Нашел в лесу, еще когда наши отступали, и прятал его. Задумал Адась обрезать ствол карабина до прицельной рамки. Так все партизаны делают. Из такого можно стрелять на добрых двести метров! А главное, под рукой его носить можно, под свиткой. Висит - и не видит никто. Слышал Адась и то, как партизаны немцев на петлю ловят. Это он и в одиночку сможет делать. Натянешь через дорогу тонкую проволоку, чтобы ее видно не было, наткнется немецкий мотоцикл - вот тебе и дорожная авария! Так и без карабина воевать можно! Скоро, скоро Адась уйдет в партизаны, и сосны встретят его приветливым шумом хвои!

ВАЛЕНТИНОВСКИЙ БОЙ

В густых, заболоченных, непроходимых лесах нашли себе приют партизаны. Они копали землянки там, где не мог пройти враг, и время от времени делали вылазки, устраивали засады на дорогах, в деревнях, возле полицейских гарнизонов, не давали врагу спокойно жить и грабить крестьян.

Партизанских групп в начале войны появилось много. Но грозой немцев на Логойщине считался дядя Вася, который заявил о себе еще в первую военную осень. "Дядя Вася" - это партизанская кличка Воронянского, майора Красной Армии. Собрав вокруг себя таких же, как и он сам, отставших от своих частей солдат и местных крестьян, Воронянский создал активную партизанскую группу. А потом объединил несколько таких групп в один отряд и назвал его "Мститель".

Немцы, расположившись на Логойщине, как у себя дома, понатыкали повсюду волостей и полицейских участков при них. Партизаны прежде всего стали уничтожать эти осиные гнезда. Один за другим громили они немецкие гарнизоны. Все чаще немцы стали находить трупы своих солдат и полицейских, подбитые машины. На трупах партизаны оставляли листовки: "Немецкие солдаты! Так будет со всеми! Лучше сдавайтесь в плен!" Чья-то невидимая рука расклеивала листовки на стенах домов и на стволах сосен. Все чаще немцы устраивали карательные экспедиции на партизан, пытаясь очистить лес от "бандитов". Трудно приходилось партизанам, и они поняли: не порознь надо бороться, а объединиться в крупные отряды и соединения. Эти отряды уже стали появляться в начале 1942 года, но не было общего командования. Для этого и собрались на совещание партизаны Логойского района на лесной поляне в двух километрах от поселка Вален-тиново, неподалеку от которого располагалась партизанская база.

Лёкса шел лесной тропой. В чаще, куда не успело еще заглянуть солнце, было влажно от ночной росы. А когда Лёкса сходил с лесной тропки, усыпанной сухой порыжелой иглицей, чтобы поднять крепкий, пузатый боровичок, недавно проклюнувшийся из-под земли, его черные от въедливой пыли и давно не мытые босые ноги, окунаясь в росную траву, блестели, как лакированные. И тогда бодрящая свежесть передавалась от ног всему телу. За спиной парнишки висела торба, а в ней лежал ухват, сделанный кузнецом Яскевичем. По его просьбе и несет Лёкса ухват в Селище к тетке Марье. А за ухват он должен принести от нее плату, но какую, он сам еще не знал. Не один километр протопал Лёкса. Жаворонки вовсю заливались, когда он вышел из лесу в открытое поле и увидел перед собой деревеньку, так же как и Хатынь, утонувшую среди сосен и елей. Безлюдье и тишина в деревне не пугали Лёксу. Это стало привычным в военное время. Лёкса подошел к третьей хате. Он ступил на порог и только взялся за скобу, как вдруг услышал шум моторов. Он доносился из леса, но пока ничего не было видно. И вдруг из леса на полном ходу выскочил немецкий грузовик, за ним второй, третий... Лёкса не стал дожидаться последнего и быстро вскочил в сенцы.

- Немцы! - крикнул он сидевшей в хате тетке Марье.

В испуге Марья закрыла двери на крючок.

Нет, на этот раз не пошел немец по хатам. Значит, не грабить приехал. Сгрудились немцы возле своих машин, беспокойно по сторонам озираются. Но все же Лёкса заметил, что все они внимательно смотрят в сторону поселка Валентиново, который находился за соседним лесом.

Лёксе ничего не оставалось делать, как только подглядывать в окно сквозь занавеску. Он успел заметить на рукаве пробежавшего мимо немца череп и кости. "Эсэсовцы идут на партизан", - мелькнула страшная догадка.

Совещание подходило к концу, когда начальник разведки отряда "Мститель" прискакал на взмыленном коне и доложил о том, что каратели с минометами на машинах прибыли из Плещениц. Две колонны выгрузились в Валентинове, третья остановилась в Селище. И уже часть карателей из Валентинова движется к посадочной площадке, на которой партизаны обычно принимали советские самолеты, а теперь проводили совещание.

Суровыми стали лица командиров.

- Дознались, гады! - сказал кто- то.

Надо было срочно принимать решение. Впереди был лес, а за ним немецкий гарнизон. Сзади - река Илия. Отходить некуда. Надо прорываться. Решили не обнаруживать себя до последней минуты, а потом дать бой.

По приказу дяди Васи партизаны заняли оборону. Вскоре разведка доложила, что немцы окружили лес. Это были эсэсовцы, что выгрузились в Валентинове. Они шли, прячась за сосны, неся ручные пулеметы и автоматы, пригибаясь к земле. Партизаны ждали сигнала командира. Чего он ждет?.. А немцы идут, идут, они совсем близко, уже видны их новенькие мундиры, черепа с костями на рукавах... Они идут редкой цепочкой все ближе, ближе... Чего ждет командир?

И вдруг тишину июльского утра прорезала пулеметная очередь. Это дядя Вася дал условный сигнал открыть огонь по неприятелю. Будто небо обрушилось, так загрохотало, заскрежетало вокруг. Эсэсовцы не ожидали такого залпа. Они стали беспорядочно отстреливаться. Их мины пролетали над головой партизан и разрывались далеко позади обороны. Немцы падали и больше не вставали, раненые отползали назад. Партизаны увидели новый сигнал: три белые ракеты взвились в воздух. Это значит - усилить огонь по противнику, не жалеть патронов. Шквал огня в течение полутора часов не давал опомниться гитлеровцам. Одну за другой посылали они в воздух красные ракеты, прося подмоги. И тогда третья колонна вышла из Селища.

Лёксе страшно одному в хате. Тетка Марья полезла в подпол сразу же, как только раздалась первая пулеметная очередь. И все же он не мог отойти от окна. Лёкса видел, как эсэсовцы, держа наготове автоматы, цепочкой пошли к лесу. Взрывы сотрясали землю. И вдруг где-то совсем рядом бухнуло так, что хата сильно качнулась, зазвенели окна, звякнули пустые ведра в сенцах, даже коромысло, загремев, слетело с гвоздя на пол.

Тут Лёкса не выдержал и полез к тетке Марье в подпол. Он и оттуда слышал стрельбу, взрывы, крики.

Видно, подкрепление не помогло карателям. Изрядно их помолотив, партизаны перешли вброд реку Илию и отошли к Рудне.

Когда заходило солнце, крестьяне видели, как немцы грузили трупы своих солдат и на машинах увозили их с поля боя. Среди убитых партизан не оказалось. И крестьяне с облегчением вздохнули: ведь у каждого из них в партизанах были родные или знакомые.

Тетка Марья не пустила Лёксу в Хатынь. А на другой день он и сам не торопился уходить. Вместе с Юзиком и другими хлопцами пошел в лес за вениками, а заодно и за трофеями, которые всегда оставались после боя.

ТЭКЛИНА КУРИЦА

Все чаще стали появляться в Хатыни партизаны. И когда они приходили в Лёксину хату, отец тут же отправлял Лёксу, будто на улицу погулять. На самом деле тот должен был за хатой присматривать, чтоб кто чужой не вошел. Но кого-кого, а Тэклю перехитрить трудно. Всезнающая и всевидящая Тэкля ни есть, ни спать не могла, если первой не узнает, что в Адэлиной хате делается. И на этот раз, заметив двух подозрительных мужчин, одетых в крестьянское, которые вошли в Адэлину хату, она прильнула носом к стеклу маленького оконца, затененного высокими кустами георгинов с желтыми и бордовыми шариками бутонов, не спуская глаз с Адэлиных дверей. Адэля двери в сенцы не закрыла, и они оставались нараспашку. Смотрит Тэкля, долго смотрит, боясь голову повернуть, чтобы не проглядеть чего. Вдруг видит: кудлатка, ее белая несушка, с громким квохтаньем в Адэлины сенцы поковыляла.

- А чтоб тебя громом убило! - осерчала на курицу Тэкля.- Так вот где ты несешься! Все куры как куры, в свое гнездо идут, а ты к чужим повадилась! То-то, я гляжу, яиц в гнезде меньше стало. Ужо я тебе! - И забыв обо всем на свете, Тэкля выскочила из хаты и стала подзывать кудлатку: - Цып-цып-цып! Как зерно клевать, так ко мне, а как яйца нести, так к чужим! Цып-цып-цып!

Курица доверчиво подбежала к Тэкле, а та, растопырив руки, как наседка крылья, стала ловить неблагодарную. Поймать не поймала, но в свои сенцы загнала.

И все ж увидела Тэкля в свое оконце, как поздно вечером выходили те же двое из Адэлиной хаты, неся тяжелый мешок. "Так вот для кого Василь всю ночь жернов крутил! Партизаны!"-смекнула Тэкля. Никакого зла не желала Тэкля ни партизанам, ни Адэле. А просто обидно ей было, когда от нее что-нибудь скрывали.

На другой день, когда кудлатка вновь с квохтаньем побежала в Адэлины сенцы, подстерегавшая ее Тэкля выскочила с криком:

- А чтоб тебя холера взяла! Вот соседушка у меня! Это ты своего сынка подучила курицу мою привадить на свой чердак? Какая матка, такое и телятко! Хорошо гостей чужими яичками кормить! Чтоб вам пузо поразрывало! Болячка вам в бок!

- Что расшумелась, как веник в бане! И не стыдно тебе напраслину возводить? А еще старый человек! - только и сказала Адэля и вошла в хату, сильно хлопнув дверями.

Тэкля - бабка болтливая, раз партизан подглядела, уж лучше смолчать и не трогать ее. Но о партизанах Тэкля не сказала ни слова. Видать, к другому разу припасла. Поймав курицу, она заперла ее вместе с другими в сарай.

А Лёкса чуть не расплакался от незаслуженной обиды.

- Ма, а почему она такая?

- Кто, сынок?

- Тэкля.

- Не слушай ты ее, дитятко. Дурака хоть в ступе толки, все равно умней не станет. Вот сболтнула, и все. Не со зла она это. Большей беды б не было.

ГОРЕ НЕ ЗАПЬЕШЬ

Запаниковали хатынцы: немец лютовать стал - скот угоняет, деревни сжигает, а людей стреляет и в огонь живьем кидает.

Когда Лёкса подходил к своей хате, то услышал причитания, доносившиеся из нее. Сердце его сжалось от страха и предчувствия беды. Он попытался заглянуть в окно, но ничего не увидел: оно было завешено домотканой постилкой. До его уха доносился только бабий вой, и Лёксе показалось, что в хате собралось чуть ли не полдеревни. Лёкса осторожно ступил на порог, открыл дверь в сенцы и услышал голос тетки Поли:

- И зачем им было в хате сидеть! Пусть бы в кусты попрятались, родненькие вы мои! Лес недалеко! А дочушка моя Манечка! А внучечки мои горемычные! Это ж такую смерть принять, в огне гореть... Ой, мучились, бедные... Ой, мучились, родненькие вы мои!..- причитала тетка Поля.

Лёкса тихо открыл дверь в горницу. Коптилка мертвым желтым светом освещала стол. А вокруг стола полутемень. Лёкса скользнул вдоль стены и полез на печь. Там, прижавшись друг к другу, сидели испуганные Иванка и Зоська. Увидя брата, они обрадовались. Лёкса сделал знак, чтобы они молчали, а сам стал смотреть, что делается внизу. В кругу света, падающего на стол от коптилки, он увидел пол-литровую бутылку с каким-то питьем, три кварты, надломленный преснак, картошку в мундирах, крынку с молоком. У Лёксы потекли слюнки, целый день ничего не ел, бурчало в животе. Но крепился и стал слушать, о чем говорили в хате.

- Сами виноватые,- сказала бабка Тэкля, сморкаясь в цветастый, подвязанный под подбородком платок.

- Пустое ты мелешь, Тэкля! Если б знать, где упадешь, соломки подослал бы...- возразила Адэля.

- Ой, заступница ты моя родная! Нету моей дочушечки, нету моих ясочек, детушек ясноглазоньких! - причитала тетка Поля. Она даже не плакала, а все качалась из стороны в сторону, как от зубной боли.

- Добро не хотели покидать,- твердила свое, сморкаясь в платок, Тэкля.

- Дурное ты плетешь, Тэкля! Молчи лучше! Если бы знали, так убежали б! Я знаю одно: они не виноватые - война! - напустилась на Тэклю Адэля.

- Добро не успели закопать... Теперь их самих в земельку закопали...- стонала тетка Поля.

- Выпей, Полюшка; выпей, родная... Хоть горе самогоном не запьешь... ну, авось сердцу чуток полегчает... Закусывай. Может, и нас завтра...- не договорив, Адэля вдруг зарыдала, уткнув лицо в ладони. Самогонка действовала на плачущих женщин.- Правду говорит Тэкля. Сгори оно в огне, добро это! Выжить бы!.. А добро нажить можно.

- А-а-а... Вот видишь? Сама призналась! Вот я тебя и спрашиваю: почему другие в лесу попрятались? А? А почему они?..

- Пустое ты мелешь! - вновь набросилась на Тэклю раскрасневшаяся от слез Адэля.

- Не пустое, нет. Из-за добра погибла Манька. И внучков из-за нее попалили,- все твердила Тэкля вместо того, чтобы успокоить тетку Полю.

- Ой, деточки вы мои! Ой, жавороночки вы горемычные! - все горевала тетка Поля.

- Из-за Степана все,- не унималась Тэкля, найдя новую причину,- что жито партизанам молол.

- Дуреха ты! При чем тут Степан? Царство ему небесное...- перекрестилась Адэля.- Ты что, не видишь разве, что для них, зверья, Степан да Иван только предлог? Им абы всех нас передушить! Они за людей нас не считают! Даже детей малых не жалеют! А Ганна, мельника дочка, тут при чем?

- Так она ж ему помогала. Сказывают люди: днем селянам на мельнице муку молола, а ночью партизанам.

- А жена при чем? А Манька Полина с детьми? А все другие, кого они попалили? А?.. Э? Эх! Дурная ты, Тэкля. И голова твоя сивая, а разума в ней...- И Адэля безнадежно махнула рукой.

- В моей голове разума побольше вашего! - взбунтовалась вдруг Тэкля.- Как бы и нас не попалили! Партизаны к нам ходят? Ходят! Поим, кормим, постельку стелем! А заступятся ль за нас, коли немец придет?

- Заступились же. Намедни, сказывали, обоз у полицаев отбили и все добро обратно селянам роздали,- задумчиво сказала Адэля.

Тихо стало в хате. Устали, видно, бабоньки. Только сверчок за печкой свою монотонную песню выводит.

- Стася Михалинина- приходила в Хатыню нонче,- вдруг вспомнила Тэкля.- Все плакала, бедная: "Нету, говорит, жизни у меня с Михасем". Как пошел немцам служить, как стал предателем, так беды все время и ждет. "Ночами не сплю, говорит, боюсь. Нету, говорит, мне счастья".

- Откуда ж тому счастью быть? - ухватилась за этот разговор Адэля, чтобы Полюшкино горе развеять, напомнить, что и другим не сладко живется.- Откуда ж быть ему, если муж не человек, а зверь! Против своих пошел! Кабы немец был, а то ж свой!

- Свой, Адэлька, свой! Чтоб таким своим в аду вечным огнем гореть! - разошлась Тэкля.- С тех пор как его из Хатыни выгнали, нигде ему покоя не дают. Предатель, говорят, и все тут. Убить грозятся...

Тут Лёкса нечаянно столкнул ногой плетеную корзину с печи и тем выдал себя. Адэля напустилась на него:

- Бродяга ты! Где тебя черти носят! Шкуру с тебя сдеру! Побегаешь ты у меня! Рудню немец спалил, людей замучил, в огонь покидал! Я тебе похожу! Твое дело телячье: поел да в хлев! Вон Петрусев Мишка из Янушкович как пошел в Рудню, так и не пришел! И его спалили! И косточек не нашли! И ты хочешь до поры на тот свет? Горе ты мое! Все глаза повыплакала! И Степан где-то носится! Ноги посбивала, вас высматривая! Чтоб вас так черти искали!

Адэля разрыдалась и долго не могла успокоиться. Тетка Поля ушла, а Тэкля все никак не уходила и все зудила, зудила, подстрекала Адэлю, что вот, дескать, какие неслухи дети пошли, война их попортила, раньше времени мать в могилу загонят. Кончилось тем, что Адэля шкуру с Лёксы не содрала, как обещала, а только штаны. Бить Лёксу сама она не стала все по той же причине - "повредить" боялась: а вдруг, если отлупит, так и помрет Лёкса раньше времени? Лёкса знал материнскую слабость и при случае пользовался ею. Но на этот раз ему не повезло. Адэля так плакала из-за того, что немец Рудню сжег, и из-за своих бессердечных непутевых детей, что бабка Тэкля сжалилась над нею и по Адэлиной просьбе с усердием всыпала по Лёксиному голому заду, нисколько не боясь его "повредить". А Лёксе казалось, что Тэкля в каждый удар вкладывала свою обиду, что накопилась за всю жизнь. И за то, конечно, что Лёкса в сад ее лазил и вишню пообрывал, и за то, что курицу на свой чердак заманил (хоть Лёкса этого не делал), за дымоход, который он еще до войны в ночь на купалье стеклом закрыл, да мало ли еще за какие обиды, которые причинили ей не только Лёкса, но и другие мальчишки.

Когда Тэкля ушла, Адэля подала на печь всхлипывавшему Лёксе кварту с молоком и ломоть хлеба.

- На, ешь, бродяга ты,- сказала она, давясь слезами от жалости к сыну.

БЕДА

Уже и луг скосили, и сено свезли, и жито сжали хатынцы. Один Пучок позже других свою полоску дожинает - приболел малость. Жнет серпом, по-бабьи. Жнет, согнувшись в три погибели, терпит боль в пояснице. Время от времени разгибается, выпрямляет натруженную спину и ворчит:

- Ни тебе трактора, ни тебе комбайна. Вот времечко настало. Тьфу! Будь ты неладна жизня такая. Будто при панах живем. Нет чтобы все разом да с песнями. А то как при Тышкевичах. Поделили земельку, на полоски покромсали - и копайся в ней один, как жук в навозе. Много так не накопаешь. Могилу только себе и выкопаешь.

И вспомнил Пучок сенокос перед самой войной. Ох, и любил он сенокосы! Уж и весело было тогда! А людей, людей! Бабы в пестрых платках, мелькают в их руках грабли, сверкая на солнце отполированными черенками; жаворонки над головой как чумные носятся со своими неутомимыми песнями. Иногда бабий голос затянет жатвенную высоко и звонко да так жалостно, будто причитая по ком-то. Тогда и жаворонков не слышно, вроде тоже притихли и слушают... А умолкнет песня - вновь раздается: вжжик!.. Вжжик...

И падает трава замертво вместе с белыми ромашками, фиолетовым чертополохом, с васильками и слезками кукушки. И почему-то не жаль их. А весело! Весело от дурмана цветов на лугу, от запахов скошенной и уже подсохшей за ночь травы, от аромата смолы, что источал стоявший вокруг лес. Весело от многолюдья, разноцветья, от голубого купола неба с застывшими, как нарисованными, облаками. А на дальнем конце луга кто-то равномерно тюкает молотком, косу отбивает.

Косари, выстроившись ровными рядами, не спеша, шаг за шагом продвигаются вперед, взмахивая косами, оставляя за собой примятую стерню и полосками упавшую траву.

Вот так и косили мужики, отдыхая после каждого прокоса. Дойдут до конца луга и поворачивают обратно, начинают новый прокос. И так до обеда. А на другой половине луга гомонили бабы. Сгребали просохшее сено в копны, метали стога. Подцепят вилами из копны большую охапку сена и бросают на все растущий стог. А девчата ногами сено на стогу уминают и граблями вокруг прихлопывают, придавая ему круглую форму. Когда тот вырастал настолько, что не под силу было забрасывать наверх сено, на подмогу спешили мужики. Верхушка все сужалась, сужалась, и наконец вырастал огромный стог, увенчанный торчащей из него еловой жердью.

А потом обед в прохладной тени сосен. Холодное молоко, укрытое от солнца под густыми разлапистыми ветвями старой ели, утоляет жажду. Растянутся косари на земле - и сладкая истома разольется по всему телу, лаская натруженные мышцы, а легкий ветерок навевает дрему. И так хорошо было!..