Unknown

А теперь... Поворчит, поворчит Пучок и вновь за работу принимается. А вокруг сжатые нивки лежат. И голое поле, разделенное бороздами, выглядит угрюмо, сиротливо. Только одна несжатая полоска Пучка светлым островком и желтеет. Воронье над жнивьем кружится с гортанным карканьем, видать, гнездо с птенцами серпом кто-то задел, вот и вьется воронье, кружится, снедь почуяв.

Жжжих! - резанул по золотистым стеблям Пучок. Звякнуло железо - на камень серп напоролся. Поднял камень Пучок, отшвырнул его, и будто ветер пошел по несжатому житу - колосовичок из него выскочил и наутек! Бежит заяц к лесу, петляет, чтобы следы свои запутать.

- Ишь, и стол, и дом нашел в моем хлебе. Дармоед!.. Ату его! Ату-у-у! - закричал Пучок вслед перепуганному зайцу- русаку.

И вновь согнулся над житом Пучок. Как вдруг слышит: голосит кто-то. Никак, Адэлин голос. Бросил серп на стерню. Прислушался. Теперь уже не только бабий вой долетал из Хатыни до его полоски. Громко, навзрыд плакали дети.

- Чего там у них? Аль беда какая? - сказал вслух Пучок.

Повернулся лицом к деревне, вглядываться стал, будто за деревьями и увидел бы чего. Но вот голоса затихать стали, и скоро все угомонилось.

- Может, так что? Дитенок зашибся? - решил Пучок и поднял со стерни серп.

Дожал Пучок свою полоску, когда уже солнце садиться стало. Пришел он к Савелию коня просить, снопы до дому довезти. И узнал новость в Хатыни: полицаи у Лёксы корову отняли.

Если бы Лёкса знал, что такое случится, разве полез бы он за орехами! А пока Лёкса рвал орехи, корова забрела в малинник и шаг за шагом, пощипывая травку, вышла на большак. И только когда услышал жалобное мычание, спрыгнул Лёкса с дерева и во весь дух помчался, ломая кусты малины, обдирая в кровь ноги. Но было поздно. Ляля, их кормилица, привязанная к телеге, на которой ехали полицейские, шла, упираясь и пытаясь боднуть полицая, шагавшего рядом с хворостиной. Он подстегивал корову, подгонял ее, будто лошадь:

- Но! Пшла, касатка! Пшла! Кому говорю! Но!..

Лёкса выскочил на большак и бросился к корове.

- Дяденьки! Отдайте корову! Это моя корова! - слезно взмолился Лёкса, вцепившись в веревку, что соединяла Лялины рога с грядкой телеги.

- На лбу у нее не написано, что твоя! Убирайся, пока цел, щенок!.. А может, ты партизан? - крикнул бородач с телеги.

И Лёкса узнал в нем полицая, что уговаривал хатынских мужиков немцам служить. Это был Гритько.

- Партизан! Партизан! - дружно подхватили остальные и расхохотались.

- Беги отсюда, пока тебя не того... Паф! Паф! - сказал бородач и сделал выразительный жест, будто стреляет в Лёксу.

- Тикай, хлопче! Бигыней бiды б не було! Этот застрелить можа! - шепнул Лёксе тот, что подгонял хворостиной корову.

Просить и спорить было бесполезно. Всхлипывая и размазывая слезы, Лёкса повернулся и пошел в кусты. Но не успел он отойти и пяти метров, как за его спиной раздалась автоматная очередь. Бородач стрелял в воздух, но Лёкса этого не знал. Он бросился бежать, не глядя под ноги, и вдруг, вскрикнув, присел от боли - об острый сук пропорол пятку. Теперь не только что бежать, идти не мог Лёкса. Заплакав от обиды и боли, Лёкса сломал орешину и, опираясь на нее, запрыгал на одной ноге в сторону Хатыни.

Как громом оглушила Адэлю страшная весть о корове. Бросив все, даже не вытерев руки от теста, кото- рое она замешивала для преснаков, побежала туда, где Лёкса пас корову. Давно так не бегала Адэля, разве что только в молодости. Она бежала напрямик, проди- раясь сквозь густой ельник, обдирая лицо и руки. Под ногами звонко трещал сухой валежник, слезы застилали глаза, а в горле стоял противный ком, который Адэля силилась проглотить, но все никак не могла.

- Ляля-а-а-а!..

Лес подхватил ее крик и стократно отозвался эхом где-то вдали. Кричала Адэля, и сама не узнавала свой голос. Он был сиплый, переходил на визг и вдруг обрывался; от бега и волнения не хватало дыхания. Адэля задыхалась, но она все кричала, кричала, звала свою Лялю, свою кормилицу. А Ляля не отзывалась. Лес стоял молчаливый. Только тяжелое дыхание и глухие удары собственного сердца гулко отдавались в Адэлиных ушах. Слезы душили ее. И когда она поняла, что Лялю уже не воротишь, упала на колени и дала волю слезам да бабьим причитаниям.

Не помнила Адэля, как домой доплелась. А в доме тихо, пусто, сиротливо, будто только что покойника на кладбище снесли. Адэля вновь заплакала тихо, будто заскулила. А как увидела Лёксу, набросилась на него.

- Почему ты Лялю туда повел, неслух? Кому говорила: туда не ходи, за старой баней паси!.. Орехов ему захотелось! По миру всех нас пустил! - Адэля задыхалась от гнева и слез.- Вот получай теперь за свои орехи!..- и подняла на сына руку.

Адэлю, всегда робкую, тихую Адэлю, как подменили. Куда девалось ее суеверие! В припадке горя и безумия она избила Лёксу. Била чем попало, что под руку попадало. Плакал Лёкса от боли и обиды. Плакали Изанка и Зося от страха и жалости к брату. А потом целый день просидела Адэля у постели сына. И все думала, думала, думала... Всхлипывали младшие дети, целый день не кормленные, не до них было Адэле. Они поглядывали на мать, как затравленные зверьки, но есть не просили, боялись подойти к ней, боялись позвать - никогда еще они не видели ее такой.

Потом кто-то из соседей увел их к себе. А Адэля все думала, думала, думала... Догорал огонь в каминце. Тихо потрескивала уже чернеющая древесина. И то ли вздремнула Адэля, то ли на память пришло, но так явственно предстал перед ней кусочек ее далекого детства, что не видела, как угас каминец, не слышала, как заскреблась под припечком мышь.

...Горит на столе лучина. Маленькая Адэля лежит хворая, искусала ее собака панская, когда Адэля вишенку срывала, через забор свесившуюся. Мать тогда батрачила, земли своей не было. И приходилось ей Адэльку с собой на панский двор брать, потому что не с кем было ее в хате оставить. И вот лежит Адэлька искусанная. Мать склонилась над ней в слезах вся и поет ей песню, тихую, нежную, грустную до слез. А песня эта про удалого молодца, которого ждет не дождется красная девица. Ее милый уехал за высокие горы, за широкие долы, за синие моря, чтобы долюшку счастливую найти и привезти ее, эту долюшку, своей ненаглядной, которая в несчастии живет. Долго ездил по белу свету добрый молодец, с разными людьми, такими же, как и он, горе мыкал, но долюшки счастливой так и не нашел. Чем кончалась печальная история, Адэля так никогда и не узнала: она засыпала раньше, чем мать кончала петь эту песню...

И не заметила Адэля, как сама потихоньку напевать стала. Заскрипела деревянная кровать, на которой лежал больной Лёкса. Очнулась Адэля, прислушалась: нет, не зовет ее сын, спит, должно быть. Силится отогнать она грустные мысли, но ничего не может с собой поделать. И чего только не лезет в ее головушку! Вот и мать ее так боялась, что умрет Адэлька, искусанная собакой. От одной только мысли, что она "повреди- ла" Лёксу, Адэля вся холодела от ужаса. Ее обуял страх за сына: как бы чего с ним не случилось, как бы бог не отнял его у нее за то, что избила. И платок свой припомнила Адэля, что немец еще в первый год войны расстрелял. Все одно к одному. Беды не миновать. Горевала Адэля. И за что ее бог так наказывает? Да разве ж только ее? И стала вспоминать она про чужие горести-печали. И полегчало чуток. Нет, нельзя так убиваться. Для детей поберечь себя надо. Вот и Зоська растет, и Иванка, и Степа, старший сынок. Василь хозяин хороший, о ней заботится, о детях. Кабы не он, так хоть ложись да помирай, не управилась бы с хозяйством. Вон как Попковичиха, председательша, мучается с детьми. Ушел мужик на фронт, а ей хоть разорвись. И то надо, и этого нет... Разве ж это жизнь такая? Нет, что и говорить, не так уж и плохо ей, Адэле. Вот только что здоровье уже не то. Постарела Адэля без времени, подурнела. Заметно сдала за последние два года. И голос уже не тот, не звенит, как прежде, и морщинки вокруг глаз залегли. А уголки губ совсем опустились книзу, проложив две скорбные складки. Слезливой и раздражительной стала Адэля. Постоянная нужда и страх сжились в ее сердце, в глазах затаился вечный испуг. Она вздрагивала от каждого шороха ночью, а днем пугливо оглядывалась, если кто окликал ее. Неразговорчивой стала. Да и не только взрослые, дети и те замкнулись в себе, а если поверяли свои тайны, то самым надежным товарищам. И детские души калечила война, вселяла в их сердца страх и недоверие к взрослым, ко всему окружающему миру. Что и говорить! Делала свое черное дело война.

В хату кто-то вошел, двери не заперты были.

- Что впотьмах сидите?

Это Карабан. Прослышав о беде, пришел своего юного друга проведать, Адэлю утешить. На припечке тлел каминец. Адэля сидела на лавке в углу, отрешенно глядя перед собой. Только лицо ее бледным пятном высвечивалось из полумрака. Когда в хату вошэл Карабан, встала, подбросила чурок в каминец. Огонь вспыхнул, осветил хату. Карабан поставил на стол крынку с медом. Присел. В хате стояла гнетущая тишина. Карабан нарушил ее.

- Спит? - кивнул он в сторону шкафа, за которым стояла кровать.

- Спит,- полушепотом ответила Адэля, вытирая ладонью слезы. Видит Карабан: теперь ей и самой жаль сына, простить себе не может.

Посидели молча.

- Оно так...- неопределенно сказал Карабан, почмокал погасшую трубку, высыпал под ноги пепел, свежей махрой трубку набил. Поднес не спеша трутень, чиркнул кусочком подковы о кремень, прикурил от вспыхнувшей искринки.- Оно так...- повторил он, затягиваясь, вновь нарушив молчание.- Когда отнимают последнюю корову... беда... Но мальца так забивать... из-за скотины... Тьфу! Будь оно неладно,- со злостью сплюнул Карабан на пол.- Значит, так. Враг над нами измывается, а мы один одного убивать начнем, деток своих калечить. Это не то... даже в святцах этого не сказано.

- Эх, дядя! - раздалось с печи.- Послушай, что Пучок говорит: "И напою, и накормлю, и спать уложу, если придет кто. Только пусть корову мою не уводят". Без коровы хоть в петлю лезь. Что есть будем? - Василь чуть не плакал. Он несколько дней был в Борисове на заработках. А вернулся - беда его встретила в Ха- тыни.

- Была бы шея, а петля найдется,- ответил Карабан.- Так вот сидя на печи и будешь грызть кирпичи. Не плакать, а дело делать надо. Так и будем руки сложа смертушки своей дожидаться? Корова - это политическое дело. Что верно, то верно. А ведь и нас с коровами вместе угнать могут.

- А что прикажешь делать? - запетушился вдруг Василь.

- А ничего я не приказываю. Командиры на то есть, чтобы приказывать; А какой из меня командир? Сам когда-то ихние приказы выполнял. Так не про то я... А что, так и будем дожидаться, пока всех нас супостат не позабивает да в хатах не спалит?..

Вновь наступила тишина. Голос Карабана почему-то всегда становился суровым, когда он заговаривал с Василем. Вот и сейчас он был таким.

- Загадки говоришь, дядя,- тихо сказал Василь.

- Не загадки это. Стар я. Кому нужен? Какая от меня польза? Морока одна. Век свой доживаю. Детушек мне жалко! Лёксу твоего. Куда смотрят мужики? Чего в лес не идут? - распалялся дед Карабан.

- Всех нас попалят, если в кусты пойдут! - вмешалась вдруг Адэля.

- У тебя, Адэля, бабий разум. Нашлась заступница,- отрезал Карабан.

- Ну и партизаны не заступники! Не пойдет Василь в кусты! Не пущу! - заявила Адэля.- Не справиться мне без него!

- Куда уже в кусты! И без нас хоть отбавляй! А детей кто кормить будет? Может, и войне той скоро конец...- обрадовался поддержке жены Василь.

- В сторонке думаешь отсидеться... оно, такое...- заволновался дед,- на предательство похоже! Вот! - выпалил Карабан и сам своих слов испугался.

Василя будто с печи подбросило. Он стоял перед Карабаном весь красный, со сжатыми кулаками.

- Ты что? Рехнулся, дядя? Я в полицаях не служу!

- Ну и что, что не служишь! Айв партизаны не идешь! Равнодушный ты! А равнодушный хуже врага. Когда враг, так знаешь, что он враг, убить может. А равнодушный? На его глазах убивают, а он молчит! Значит, согласие свое на то молча высказывает!..

Василь стоял растерянный, как бы что-то соображая.

- Экий ты, дядя...- отмахнулся Василь, немного придя в себя, и снова залез на печь.

Никто не слышал, как в сенцах давно уже звякнули скобой. Немного погодя в хату кто-то вошел. Это Тэкля. Еще за дверью подслушала она весь разговор, приложив ухо к щели. И, не успев переступить порог, заявила:

- А что? Мы разве не помогаем партизанам? И сами того не едим, не пьем, что им отдаем! А намедни Яскевич штыки для винтовок их вострил!

- Ну и язык у тебя! Вертится, что сорока! - попытался заткнуть рот болтливой Тэкле Василь.

- Сам ты сорока! Своими глазами видела! - не сдавалась Тэкля.

- Весной в распутицу и язык распустится,- задумчиво сказал Карабан и, выразительно посмотрев на Тэклю, постучал костяшками пальцев по столу.- И стены уши имеют. Чего раскудахталась? Видела - молчи! Что человека - и всю Хатыню подводишь! Вон Куксу за то, что партизанам муку молол, немец вместе с Рудней спалил!

- Из-за таких, как ты! Разнесла такая сорока - и всем капут! - поддержал Карабана Василь.

- Не предателка я! А я ж не сказала, что и ты партизанам муку молол! Мы их и кормим, мы их и поим, а чуть что - так сами в кусты бегут! А нам своей кровушкой расплачивайся! И нас из-за них попалят! Попомните мое слово!

- Молчи, дура! Накаркаешь! Типун тебе на язык! - не выдержала Адэля и перекрестилась.

- А, что с вами говорить! Грамотные очень! Одна Тэкля дурная, по- вашему!

Бросив это, Тэкля, рассерженная, выскочила за двери - и вон из хаты. И слышно было, как уже на улице она все кричала, никак не успокоясь:

- Разумники какие! Одна я дурница! Чтоб вам бог разум вставил!

Зашевелился Лёкса за шкафом. Адэля бросилась к сыну за цветастую ширму.

- Что, сынок?

- Пить...- попросил Лёкса.

Адэля потрогала лоб сына - он был горячий. Мать сходила в сенцы за водой, приподняла Лёксину голову с подушки, пить ему дала.

- Ничего, хлопчик. До свадьбы заживет. Нутро молодое, крепкое. Скоро будем с тобой новые хатки пчелкам ставить. Старые уже поизносились,- ласково сказал Карабан и, тяжело вздохнув, поднялся с лавки, пошел к порогу. И, уже стоя у дверей, сказал: - Тына меня не серчай, Василь. Только правый я. А если надумаешь, мне скажи. Подсоблю. Абы кого не берут. Есть там люди у меня.

И ушел Карабан, осторожно, без стука закрыв за собой дверь.

- Иди ж, проводи старого...- бросила Адэля.

Василь слез с печи, накинул свитку и вышел вслед за Карабаном.

Вернулся он хмурый. А ночью долго уснуть не мог. Всё Карабановы слова из головы не выходили, те, которые ему на прощание бросил.

А сказал ему Карабан вот что:

- Слышал я, немцев обратно погнали. С чем своих встречать будешь?

Крепко запали эти слова в душу Василя. Все нутро перевернули. "С чем своих встречать будешь?" Вон сколько людей за войну погибло. Дети? У всех есть дети. Не у одного тебя. У тебя их четверо. А у других и семь, и девять, выводок целый, и то в партизаны идут. Партизаны заботятся о семьях, у которых кормильцы на фронте аль в лесу - все одно. Ишь как немец за ними охотится, за партизанами. Значит, крепко они у врага в печенках сидят, покусывают, житья им не дают. А те злятся, но достать партизан не могут: болота, леса боятся. Болота не высушить, так лес вырубать стали. Нечего больше сомневаться. Надо идти в партизаны. А там, глядишь, и войне конец... А вдруг убьют?.. Как тогда?.. Может, переждать чуток? Страшновато в лес идти. Не знаешь, где затишнее, тут или там? На партизан облавы делают с собаками, а деревни палят... А! Один черт, видать. А страшно помирать, должно быть... Отсидеться? А вдруг и выживешь? Что тогда Красной Армии скажешь? Власти Советской? Детям, когда подрастут? Нет, брат. Не выйдет. А все-таки подождать надо. Не потому, что страшно из насиженного гнезда уходить. А потому, что семье про запас что-то оставить надо.

Такое оправдание нашел себе Василь.

Чуть свет забрезжил за окном, встала Адэля по привычке, чтобы корову кормить. А как вспомнила, что Ляли нет, так и руки опустились, ни за что взяться не может. Куры ходят, квохчут, в глаза ей нежно заглядывают, есть просят. Подсвинок в хлеву повизгивает, тоже проголодался за ночь. Адэля будто и не видит ничего, не слышит. Сидит на лавочке, голову повесила и думу горькую думает: вот и черный день нежданно-негаданно в их хату пришел и никуда от беды не денешься, не хватит заработка Василя, хоть по миру иди. Завивай горе веревочкой, хлебай молоко спичкой сквозь тряпочку. Адэля уткнула лицо в ладони, сидит, раскачивается взад-вперед в такт назойливому страшному вопросу: что же делать? Что же делать?

Тэкля наблюдала за ней через изгородь. Смешная, милая Тэкля! Одинокая, за всю свою жизнь никем не приласканная, она все же была доброй по натуре, незлобивой и близко к сердцу принимала чужую беду, только вида не подавала. Жаль ей Адэлю. Стоит и смотрит. А у самой слезы дорожки кривые по щекам бороздят, морщинки заполняют. Подошла.

- Лёкса спит еще? - с необычной для себя ласковинкой в голосе спросила Тэкля.

Адэля вздрогнула, отняла ладони от лица, посмотрела с испугом, как человек, которого застали врасплох, будто подслушали его мысли. Вспомнила вчерашний день, ответила сухо:

- Спит.

- Как проснется, позови. От испуга лечить его надо, да травки божьей к пятке приложить. А то как бы антонов огонь не прикинулся, господи помилуй,- перекрестилась Тэкля.

Вскоре из Тэклиного двора потянуло куриным бульоном. "И что за праздник у нее такой?" -подумала Адэля, глядя на Тэклину хату. Но не увидела никаких праздничных примет. "Кому горе, а кому радость",- не успела она так подумать, как перед ней, будто из-под земли, выросла Тэкля. В руках она держала чугунок, обмотанный тряпкой, чтобы не обжечь руки.

- На вот, Лёксе своему снеси.

Адэля, изумленная, с места не сдвинулась. Тэкля и сама как бы испугалась чего. Отвернулась, пошла с чугунком в хату. Зашла в горницу, чугунок на стол поставила. Когда проходила мимо Адэли, еще раз напомнила:

- Позови, как поест. Лечить буду.

Тэклина жалость и забота проняли Адэлю. Забежала она в хлев и там наплакалась вволю, душу слезами отвела. Нет, не знала она Тэкли. Добрая она, хоть и сварливая. Видать, сама в жизни горюшка немало хлебнула. Воистину сказано: чтобы человека узнать, надо с ним пуд соли съесть. И того мало.

Лечила Тэкля Лёксу хлебным мякишем, в который волос, выдернутый из Лёксиной головы, закатала. И все катала этот святой хлебный шарик по его голому животу, и все шептала что-то да приговаривала, да в сторону поплевывала. Хоть Лёкса лежал весь в жару, а щекотно ему было и чуточку смешно. А к ране на пятке Тэкля примочки делала. Опустит в коричневый настой божьей травки чистую тряпочку и к ноге прикла- дывает.

Лучше от такого лечения Лёксе не стало, и боли не утихали.

Долго Лёкса пролежал. А пока лежал, всякие мысли в голову лезли. Горькая обида не проходила и рождала много недетских вопросов, на которые Лёкса не мог найти ответа. За что его избили? Разве он виноват в том, что полицаи увели корову? И почему его так жестоко наказал не кто-нибудь, а родная мама, которая пальцем его ни разу не тронула? Неужели он, Лёкса, совершил нечто такое... Нет, мама не права. Это Лёкса ощущал всем своим сердцем, но только не разумом. Правда, он недалек был от истины, когда думал, что виною всему корова. Но почему корова? Неужели эта рогатая скотина для матери дороже его, Лёксы? Наверно, без нее действительно прожить нельзя. А без него, без Лёксы, можно?.. И как только Лёкса додумы- вался до такого, горькая обида новой волной подкатывала к его сердцу, слезы душили его, так жаль ему становилось самого себя. Ляля дороже Лёксы! Первое время он так и думал. Но когда замечать стал глаза матери, опухшие от слез и полные раскаянья, жалость к бедной маме охватывала его, и он готов был це- ловать ее, чтоб только она не плакала украдкой из-за него. А то, что мать плакала больше из-за него, чем из-за коровы, он почувствовал по тому, как мать ухаживала за ним, как вздыхала и подолгу шептала молитвы, замаливая свой грех и прося у бога здоровья для ее ненаглядного сына. И странное дело. Когда Лёкса жалел мать, его охватывала досада на отца. Почему он до сих пор в партизаны не ушел? И его, Лёксу, не пустил? Да если б они были в партизанах, может, и немцев давно прогнали б, и ничего этого не случилось бы, и мама бы не плакала, и он не валялся бы весь избитый. А может, прав дед Карабан? Лёкса слышал весь разговор в тот день, когда его избила мать. Может, его отец трус? При этой мысли стыдно ему становилось за отца. А может, другая причина? Но какая? Однажды Лёкса задал отцу вопрос, почему он в партизаны не идет: ведь Кузьма пошел, не побоялся. Но в ответ заработал подзатыльника. На этом все его расспросы и закончились. Странный народ все же эти взрослые. Все у них запутано, неясно. Понять их трудно.

ЛЕКАРСТВО КУЗЬМЫ

Неизвестно, сколько бы еще длилась болезнь Лёксы, если б не Кузьма. Прослышав о беде своего друга, он прислал через Савелия йод, бинты, вату и какие-то таблетки. После такого лечения Лёкса быстро встал на ноги. А самым лучшим лекарством для него оказалось молоко, и не чье-нибудь, а Лялино. И это было как в сказке.

Однажды утром Адэля, как всегда, встала рано. Принялась кур и поросенка кормить, как вдруг услышала из опустевшего хлева:

"Му-у- у!.."

Остолбенела Адэля. "Рехнулась я, должно быть. Все Ляля из ума нейдет". Не успела подумать это, как опять донеслось из стойла:

"Му-у-у!.."

"Вот так Ляля есть всегда просила",- подумала Адэля. И что-то потянуло ее к хлеву. Подошла она осторожно, распахнула ворота, а там... Ляля стоит. Стоит и смотрит на нее грустными глазами.

Это был самый счастливый день в семье Василя за всю войну. С того самого дня быстро Лёкса на поправку пошел.

Весть о Ляле молниеносно разнеслась по всей Хатыни. И только вечером Адэля по секрету узнала от деда Карабана: Кузьма корову ночью в хлев поставил. Правда, это была не Ляля, а другая корова. Но она была как две капли воды похожа на Лялю. И ее немцы отобрали в какой-то деревне, а партизаны отбили обоз с награбленным крестьянским добром и скотом и по просьбе Кузьмы вернули Адэли корову.

После этого случая окончательно решил Василь в партизаны уйти. Вот только жену надо к этому подготовить. Но Адэлю и упрашивать не пришлось. Как только Василь заговорил о том, что в лес хочет уйти, она отговаривать его не стала. Куда ж идти, как не к партизанам! Если все такие, как Кузьма, только в лес и идти! И решил Василь: вот только хозяйство немного приведет в порядок, крышу починит, а то протекать стала, да и дровами надо запастись, а там и в лес податься можно.

ВОЙНЫ БЕЗ ЖЕРТВ НЕ БЫВАЕТ

Давно уже не звонил колокол на кладбищенской церкви. И вот опять скорбные мелодичные удары один за другим мягко рассекают вечернюю тишину, и плывут звоны над хатынским лесом, уплывают куда-то ввысь, растворяются в розоватой дымке облаков в последних лучах заката.

- Везут! Везут! - услышал Лёкса голоса за окном и выскочил на улицу.

Со стороны Мокряди шла похоронная процессия. Гнедая лошадка, запряженная в телегу с гробом, плелась, понурив голову, будто понимала, какую поклажу довелось ей везти. И месяца не прошло с тех пор, как немец Рудню сжег, с тех пор, как плакала в неутешном горе тетка Поля, и вот опять Лёкса слышит плач. Он видел, как какая-то женщина шла за гробом, обратив лицо к небу, то разводя руки, то сплетая их ладонями перед собой, и хриплые рыдания вырывались из ее груди.

Лёкса не пошел на кладбище. Страшно ему было. Он залез на Карабанову грушу и оттуда стал смотреть на то, что делается на кладбище. Но разве что увидишь? Во-первых, далеко, а во-вторых, деревья мешают. Он только слышал плач да как потом шуршала земля от заступов, когда засыпали могилу. Через час все стихло: ни плача, ни звона, ни шороха земли - как будто все привиделось. Только земляной холмик, со всех сторон уложенный дерном, был молчаливым свидетелем тяжелой утраты, которая постигла еще одну семью в суровые военные годы.

Не успел Лёкса слезть с дерева, как к лавке, что стояла под грушей, подошли Карабан и Савелий. Они вернулись с кладбища. Сели на лавку, задымили ма- хоркой.

- Плохи наши дела, Карабан,- выпустив изо рта колечками дым, сказал Савелий.- Так мы все скоро с жизнью расстанемся. Где ж это видано, чтобы за такое расстреливать! С бабами воюет немец. Разве ж это по правилам так воевать? За доброе сердце человека на тот свет отправить! Как мошкару, людей давит, сволочь, будто и не люди мы вовсе...

И Лёкса, притаившись на груше, услышал рассказ о расстрелянных мокряжанах.

Еще весной над Морозовкой, что в пяти километрах от Хатыни, был сброшен советский десант. Самолет покружил, покружил и улетел обратно на восток. А десантники приземляться стали. Один разбился, не раскрылся его парашют. Там его и похоронили, где упал, между Морозовкой и Лавошей. Остальным повезло, приземлились кто где, а некоторые возле Мокряди оказались. И вот один из них зашел в деревню, воды попросил. Дарья Петровская вынесла человеку попить и кусок сала дала ему в дорогу, что с зимы припасла. Ушел человек в лес, скрылся в чаще, своих отправился искать. Не один месяц прошел с тех пор, рожь уже успели убрать с полей, как вдруг нежданно-негаданно в Мокрядь нагрянули каратели. Офицер немецкий с бумагой ходил. Заглянет в нее и ищет того, кто в бумаге той указан. Так собрали они семерых человек: и Костю Емельянова, и Меркулова, бывшего бригадира, что ногу еще в финской войне потерял, и Дарья Петровская среди них оказалась. Вынесли немцы стол из хаты, сели за него, бумаги разложили и допрос над арестованными учинили. А потом вывели их за деревню в поле, выстроили на меже и всех расстреляли.

- Емельянова за связь с партизанами убили,- тихо говорит Савелий,- да как убили: велел ему немец рот открыть, а сам дуло пистолета всунул в него и выстрелил, гад...

- А Меркулова за что? - глухо спросил Карабан.

- Да вот как наши ушли, в первое военное лето было, Меркулову было поручено амбар с колхозным зерном охранять до возвращения. Никто ж не знал, что война так затянется. Пришли немцы, увидели хлеб и запрет на него наложили: не сметь, мол, трогать, приедем в другой раз и увезем зерно. Тому же Меркулову и поручили охранять хлеб. А как ушли немцы, тот возьми и открой амбар и раздал все зерно крестьянам. Как человек поступил. Не побоялся приказа немецких властей... Вот и он, Меркулов, в списке том оказался. Выдал кто-то. Поди узнай кто. На первой осине повесил бы гада. И не докопаешься. Затаился предатель, живет тут с нами рядом... А кто?

- Тихая свинья глубоко роет,- задумчиво сказал Карабан. Трубка в его мелко дрожавших пальцах давно потухла, но он не замечал этого, слушал Савелия и все думал о чем-то. И видать, мрачные были его думы, складка над переносицей запала еще глубже, глаза засветились недобрыми огоньками и будто не видят ничего вокруг, а глядят внутрь самого Карабана, и все лицо старика будто из камня высечено, застывшее, суровое и даже чуточку страшное.

- Нынче брат брату сосед: живи и оглядывайся,- продолжал Савелий, закуривая новую самокрутку.

Все говорил и говорил Савелий... А Карабану на память пришло, как однажды осенним вечером, на закате солнца, зазвонил вдруг колокол на церкви кладбищенской, оповестил о том, что кто-то со своей жизнью счеты свел, в мир иной отошел навечно. Перед войной это было. За летней колхозной страдой и домашними хлопотами и позабыть успели хатынцы, что давным-давно не видели Юзэфу. Восемьдесят семь годков на белом свете прожила старуха. Медленно и тихо угасала жизнь ее. Не могла она уже ни есть, ни пить и сама просила бога, чтобы тот сжалился над нею и смерть за ней послал. И вот костлявая пришла. Не роптала Юзэфа, нет. Приняла гостью как должное. Смирилась. Отжила свое, намаялась и успокоилась. Накануне молебен себе заказала на припасенные деньги. Заранее позаботилась, еще при жизни. Настя, которая жила у нее и ухаживала за старухой, исполнила ее просьбу, певчих позвала. По старинке отпевали Юзэфу. Всю ночь у гроба псалтырь читали. А утром первый снежок посыпал. Под этот снежок и снесли гроб на кладбище. И засыпали его землей, и крест поставили. Все было, как надо. И похоронили покойницу так, как она хотела.

- Ну вот и проводили Юзэфу в последний путь. Пришло ее время,- сказал дед Карабан, стоя над могилой.- Теперь мой черед.

- Не плачься, Карабан! До ста годков проживешь! Эдакий силач да вояка, ты еще два раза жениться успеешь! - грустно пытались шутить хатынцы.

- Шутки шутками, а все по законам природы,- ответил тогда Карабан...

Вспомнил это Карабан и сказал вслух, не выходя из задумчивости:

- Да, все по законам природы...

- То есть как это по законам природы! - не поняв его, возмутился Савелий,- Это когда старый человек умирает или от болезни какой, тогда и закон! А это... это ж злодейство! - Савелий закашлялся, поперхнувшись табачным дымом от сильной затяжки.

Карабан не возражал, ведь и он думал так же.

- Какой тебе закон на войне,- уже спокойнее продолжал Савелий.- Пришел враг, убил - и все. Как этих семерых. Один жив остался, Петрусев сын. Пуля не задела его, а он упал и притворился мертвым. Выполз из-под трупов, когда стемнело... Три дня немцы не разрешали хоронить убитых. Потом закопали всех разом, и только Дарью сюда свезли, муж тут у нее похоронен. Сказывают, дочка так захотела: на земле вместе всю жизнь прожили, пусть и под землей рядом лежат... Тот перед самой войной помер. Не много Дарья пережила своего Франца, на два годка всего... Да и десанту тому не повезло, почти все в боях с немцами один за другим погибли: и Алешка, радист, хороший парень был, и Федя, что фельдшером у партизан был. Пулями всего изрешетили. Непривычные к лесу, видать, городские...

- Войны, Савелий, без жертв не бывает, и мы не должны сидеть сложа руки,- прервал Савелия мрачный Карабан.

Еще долго говорили мужчины о житье-бытье. А Лёкса все никак не мог слезть с дерева, даже ноги онемели. Но разговор, который он нечаянно подслушал, глубоко запал в его душу, особенно слова Карабана: "Войны без жертв не бывает, и мы не должны сидеть сложа руки".

ЛЁКСИНА МЕСТЬ

Лёкса вошел в Селище, когда солнце над головой стояло. Греть не грело, как летом, но жить под таким солнцем можно было пока и без свитки. До зимы было не так далеко, но и не близко. На этот раз Лёкса нес тетке Марье отточенные вилы.

Не то чтобы другом был ему Юзик, а так, когда придет Лёкса в Селище, тогда и обмениваются новостями мальчишки, о своем житье-бытье рассказывают. Сегодня Юзик был каким-то загадочным. Он сидел на лавке и Лёксу в дом не приглашал. Лицо нервное, в глазах тайна. Приход Лёксы, казалось, и радовал его, и нет. Как будто не вовремя пришел Лёкса. Тот видит, что-то мучает хлопца. И Юзик не выдержал:

- У нас полицай сидит,- доверительно сообщил он, и как будто после этого ему полегчало.

"Так вот почему он не позвал меня в хату!" - отчужденно подумал Лёкса. И спросил:

- А что ему надо?

- Батю уговаривает в полицаи идти. Корову нашу увести хочет. "Если, говорит, пойдешь к нам, оставлю корову, а не пойдешь, заберу".

- Гритько что ли явился? - спросил Лёкса не совсем уверенно.

Будто один Гритько уговаривает селян немцам служить и коров уводит. Но почему-то уж так он подумал.

- Не знаю, как там его...- удивился Юзик.

- Бородатый такой!..- заволновался Лёкса.

- Ага. С бородой...- припоминая, ответил Юзик.

Вышла Марья. Что-то шепнула сыну. Тот кивнул.

Марья ушла в хату.

Накурено в хате. Захмелевший Гритько все дымит и дымит цигаркой, один за другим окурки на пол швыряет. А отец Юзика все подливает в его стакан самогонку. И развязался язык у пьяного полицая.

- Советы для меня, что пе... петля на шее,- бубнил полицай.- Я Советам большой счет могу предъявить. Ты меня понял?

Гритько так хлопнул хозяина по плечу, что и сам еле удержался на табуретке.

- Понял, понял. Я сразу тебя понял,- ответил Иван, переглянувшись с Марьей.

Еще на порог не успел ступить этот бородач, как Марья почувствовала что-то неладное. "Я,- говорит,- за коровой пришел. Командир послал. Молоко раненым партизанам надо". Не растерялась Марья, предложила гостю молока отведать, прежде чем корову уводить. А за молоком и самогонка на столе появилась, закуска всякая. Бородач закурил. И не что-нибудь, а сигареты с фильтром. Фабричные. Где теперь такие возьмешь! Подобрал Юзик один окурок, что бородач в угол хаты швырнул. Глядь - а на нем по-немецки написано. Матери показал. Шепнула Марья что-то сыну. Тот незаметно ушел. А через каких-нибудь десять минут вся деревня знала, что не партизан это, а полицай. Грабить пришел и секреты о партизанах выведывать. На счастье, партизаны неподалеку в засаде были. Сообщили им.

А Гритько все больше пьянел. Он водил по горнице подозрительным взглядом, и его вытаращенные" кровью налитые глаза страшными были.

- Ты слушай меня. Иди к нам, Иван. Когда Советы воротятся, вместе ответ держать будем. А пропади оно все пропадом! Один раз живем на свете! Все ляжем под образа да вылупим глаза. А мне рук все равно не отмыть. Не пр...пр...пррредатель я! Нет! - гаркнул вдруг Гритько, стукнув кулаком по столу, да так, что посуда загремела, а надкушенный огурец, подпрыгнув, покатился по столу и плюхнулся на пол.- Я жжжерт-ва ррреволюции... жжертва Советов. Ррраскулачили меня. Понял? Все отняли. Понял? И остался я, в чем стоял. Забрали все, гады. Усадьбу, скот, все! Ты меня понял? - Гритько, опершись руками в стол, привстал, исподлобья глядя на Ивана, он как бы искал у него сочувствия, искал оправдания себе. Потом махнул рукой и сел.- Э-э!.. Что я? Вот знакомый мой, Тупига! Вот это да! Это не то, что я. У Дир... Дирлевангера он служит. А Дирл... евангер абы кого к себе не берет. Убийцы ему нужны! Вот! А я?.. Что я? Я только на самогон меняю все... все, что у вас забираю. Ну, иногда и с этим пошалить можно.- С этими словами полицай вынул из кармана пистолет, повертел его в руках и вновь в карман засунул.- А корову твою я все равно уведу. У-ве-ду! Потому как это моя ко... ик!.. рова. Понял? Партизаны, сукины дети, мою корову отняли? Отняли! А я у тебя отниму. Потому как мои дети без молока остались.

- Так ты б и отнимал у партизан. Что ты у моих деток отнимаешь? - не выдержал Иван.

- Цыц! Как ты со мной разговариваешь! Не забывай, кто я такой!... У партизан, говоришь? Экий ты... хитрый! Хи-и-итрый! - И Гритько погрозил пальцем.- Попробуй отними у партизан! Страшновато. У тебя легче. Без по-след-стви-я! Понял?..

В этот момент в горницу вбежали Юзик и Лёкса. Еще с порога они закричали:

- Дяденька! Вас там зовут! - и исчезли.

- Меня зовут?.. Кто? - уставился полицай на хозяина. (Тот пожал плечами.) - Пойду погляжу. Может, мои хлопцы...

Встал Гритько и, пошатываясь, вышел в сенцы, открыл двери, на порог ступил. Прогремел выстрел. Гритько не слышал его. Партизанская пуля оказалась меткой. Полицай как-то обмяк весь, колени его подогнулись, и он кубарем скатился на подмерзшую, с пожухлой травой землю.

СКОРЕЕ БЫ ЗАПЕЛИ ЖАВОРОНКИ

Зима выпала лютая, снежная, с завеями. За ночь такие сугробы наметало, что утром не всегда удавалось из хаты выйти. Чуть не каждый день селяне тропинку лопатами от порога до калитки расчищали. Детвора с удовольствием бралась за эту работу. В школу теперь не ходили, уроки учить не надо было. Не было школы ни в Хатыни, ни в соседних деревнях. А если и были в еще более отдаленных, то какая ж мать отпустит свое дитя так далеко в зимнюю стужу, разутое, раздетое, досыта не накормленное? Волки совсем осмелели: собак из будок тащат по ночам. А днем по лесу страшновато идти, мало ли ходит бродяг всяких? На лбу не написано, добрый человек или злой. Да и немцы приказ издали: из деревни не выходить, только по пропускам особым. А коли нет бумаги такой да вышел из деревни, партизан, значит, расстрелять могут. Даже в тех деревнях, где уцелели школы от бомбежки и не разрушены после боев, дети не учатся. Учебников нет, тетрадей нет, писать нечем, а многих молодых учителей угнали в Германию. Старые учителя отказывались учить детей по антисоветским учебникам. А если их насильно заставляли, то все равно из этого ничего не получалось.

Пришел однажды Савелий и рассказал, как повесили немцы старика учителя за то, что тот сказал детям: "Не ходите, детки, в школу, не стаптывайте напрасно отцовские башмаки".

Да и где найдешь учителей? Платить им нечем, жить им негде - все пожар слизал. И еще Савелий рассказал, как одна молодая учительница на уроке от голода, как деревце подкошенное, упала, еле отходили. Часто детям приходится делить свой скудный завтрак с учителями.

Нет, не ходят хатынские дети в школу. Лёкса раз десять перечитал книжку про Чапая, что отец до войны из города привез. Все хатынские мальчишки и девчонки ее перечитали. Вот так и меняются они книжками. У Антошки Лёкса раздобыл книжку про Робинзона. Антось читать не умел, потому что азбуки еще не знал. И Лёкса учил его грамоте. Чем еще заняться в зимнее время? Соберутся иной раз у кого-нибудь да вполголоса частушки партизанские поют. В картишки ребята научились играть, в подкидного дурака. А когда надоест - в "маялку". Игра эта из города каким-то образом до них дошла. Кусочек свинца или олова в пушистый мех зашивали, и эту "маялку" ногой подбивали, кто правой, а кто половчее, тот и левой ногой. И считали при этом: кто больше набьет, не собьется, тот и выиграл. Игра ни уму ни сердцу, но что поделаешь, надо ж чем-то заняться! А когда и это надоест, игрушки мастерили. И не какие-нибудь: пугач и пистолет! А пистолеты, как настоящие, пыжами стреляли. Из такого человека убить можно. Лучше всех пистолеты получались у Вовки Яскевича. Зато Лёкса всех в "маялку" обыгрывал.

Не только играми потешались хатынские мальчишки. Чтобы ноги не отмораживать, научились сами валенки катать. Старый Пучок их научил. Из овечьей шерсти. Начесывали эту самую шерсть овечью, потом выкройку из тряпки накладывали, сверху еще слой начеса. А потом долго все это каталкой раскатывали. И получались валенки, черные, мягкие, теплые. Но только в морозы в таких ходить. Чуть влажный снег - промокают. Правда, и за такими валенками немцы охотились. Приходилось подальше их прятать.

Да, в войну не только валенки, все научишься делать. И по дому много работы выпадало: то дров напилить да наколоть, то скотину накормить. Но самое трудное для Лёксы, и не только для него, а и для всех мальчишек,- это соломорезка. Стой да крути, стой да крути. В глазах круги от такой "крутелки". Хорошо еще, если кто картофельную ботву и солому в корыто подбрасывает, скорее дело идет. А если один! Бегай то туда, то сюда. Намаешься эдак, и от молока откажешься. Приходится частенько на подмогу Антошку звать. Вот так друг другу и помогают.

- Лёкса! - запыхавшись, вбегает в хлев Антось.- Раньше не мог... не отпускали. Дай помогу!

И тут же стал подбрасывать солому. Лёкса, обеими руками взявшись за гладкую, отполированную палку, прикрепленную к колесу с ножами, крутит и крутит колесо. Острые ножи мелко нарезают солому, и сечка золотой трухой сыплется на пол, прямо под ноги. Когда насыплется огромная куча, Лёкса ногами отгребает ее в угол, где еще большая куча лежит, а Антось все подкладывает и подкладывает в корыто солому. А чтобы веселее работалось, друзья частушки тихонько поют, которым Лёкса от Кузьмы научился. Крутит Лёкса колесо и выводит тоненьким голоском:

Вот и день уж недалеко,

Солнце моется в росе.

Немцу я за око - око,

А за зуб ломаю все.

И Антось не отстает. Теперь уже оба поют:

Очень туго немцу стало,

Просто хоть кричи "капут".

Только тень на землю пала -

Партизаны тут как тут.

Много партизанских частушек знают мальчишки. С такими песнями и колесо крутить легче. Хорошо еще, что сегодня ножи острые, А когда притупятся! Силушки не хватает.

- Давай меняться,- говорит Антось.

А Лёкса и вправду уже устал. Лицо раскраснелось, пот бисеринками выступил на лбу и дышит тяжело.

- Ну, давай,- соглашается Лёкса.

Поменялись местами. Лёкса подталкивает солому под ножи и вновь заводит:

Вышли немцы на засаду,

Возле леса залегли.

Антось подхватывает, и вновь друзья поют вместе:

Перебили мы всех гадов,

Не подняться им с земли.

Белорусский лес начисто

Озверелый немец ссек,

Мы ж тут гарнизон фашистов

Успокоили навек.

Просит фриц, ворвавшись в хату:

- Матка, яйко, матка, шпэк!..-

Я ж рожном фашисту в горло,

Подавился чтоб навек.

Вертится колесо, сыплется золотистая сечка. Друзья перепели все частушки, какие знали.

- Ты слышал? - спрашивает потом один.

- Чего? - интересуется другой.

И тут они сообщают друг другу все новости, что просочились в Хатынь, затерявшуюся среди густых лесов.

Много интересного Лёкса узнавал от деда Карабана и рассказывал своему младшему другу. Сегодня он рассказал Антосю о Наполеоне, который, как и Гитлер, хотел Россию завоевать. Да с позором его изгнали с земли русской. И на Логойщине Наполеон побывал, когда при отступлении через Березину переправлялся. Одну ночь даже в Плещеницах ночевал. В ту пору графиня Софья Тышкевич там в имении жила.

- Карабан говорит, что Гитлер, как и Наполеон, себе шею свернет,- закончил свой рассказ Лёкса.

А Кузьма поведал Лёксе о неудачной попытке партизан Горбатый мост захватить. Вот уже сколько раз пробовали они убрать немцев с моста - ну никак! Крепко охранялось урочище с этим мостом. Еще бы! Ведь к тому времени партизаны разгромили все гарнизоны, и только два оставались - в Логойске и Плещеницах. А Горбатый мост связывал их. Мост над речкой висит. Ого, если б этот мост взлетел на воздух! Поплясали б тогда немцы! И чего только не придумывали партизаны, чтобы перехитрить врага! Даже в болоте, что по обе стороны моста, часами просиживали в ожидании смены охраны, чтобы напасть в тот момент, когда немцы вылезут из своих бункеров. Но все напрасно. Столько они этих бункеров понатыкали, да еще с пушками! А у партизан пушек нет. Голыми руками их не возьмешь.

Но ничего, поживем - увидим, чья возьмет. По крайней мере, Лёкса не унывал, он верил, что партизаны все ж перехитрят немцев. Были у него и другие интересные новости, более приятные. Рассказал ему Кузьма о партизане Марусике. Ну и поляк! С таким не пропадешь! Весной это было. Крестьяне из деревни Горовец сказали партизанам, что недалеко от леса в заброшенной баньке прячется какой-то человек и все о партизанах спрашивает. А сам выходить из баньки не хочет и все говорит не по-нашему. Может, шпион? Тогда пришли партизаны к баньке:

- Эй! Ты кто? Выходи! - крикнули они. А из баньки кто-то в ответ по-польски:

- А вы кто? Если партизаны, то выйду. Вы-то мне и нужны. А если полицейские, то лучше уходите. Сейчас я в вас гранату брошу.

Так рассказывал Лёкса. А может, все иначе было? Но все равно Антосю интересно. Он даже колесо забыл крутить.

- А потом что было? - не выдержал он.

- Это Марусик был, красноармеец. Немцы его в плен взяли, а он сбежал и партизан стал искать. Вот и нашел. Только винтовки у него не было. Так он ее в первом же бою раздобыл.

- Как? - спросил Антось, вертя колесо.

- Очень просто. Партизаны узнали о том, что немцы хотят в Юнцевичах гарнизон устроить. И вот прибыли туда несколько машин с фрицами. А дядя Вася приказал выкурить немцев, чтобы никакого гарнизона они не могли держать. Вот и пошла группа партизан на это задание, а с ними и Маруся...

Антось рассмеялся.

- Это партизаны его так называют, когда им весело,- пояснил Лёкса.- Так вот. Винтовки у него не было, так он поленом воевал. Трех немцев уложил, а винтовку раздобыл себе, хоть и ранили его в руку.

- Вот это Маруся! - выразил свой восторг Антось.

- Это что! А как он в Валентиновском бою немцев бил! Залез на сосну, сел на сук. Он немцев видит, а те его нет. И щелк, щелк! Всех пулеметчиков пострелял. Уложит одного, а тому на смену другой ползет. А Марусик и этого - щелк! Кузьма говорит, что Марусику орден могут дать, такой он храбрый...

- И дадут! - не усомнился Антось.

- Конечно! - поддержал друга Лёкса.- И про чеха одного Кузьма мне рассказывал. Вот только фамилию забыл, то ли Горка, то ли Горак... От слова "гора". Тоже смелый.

- Лёкса, а почему они у себя не воюют? - спросил Антось.

- Кто? - не понял Лёкса.

- Марусик и этот... Горка... Что, у них немцев нет?

- Тоже сказал! Как же нет, если немец повсюду. Немцы заставили Горака против нас идти, а он взял и на нашу сторону перешел. И французы такие есть, и немцы...

- Немцы?!- удивился Антось.

- А ты думал. Немцы всякие бывают. Так мне Кузьма говорил. Есть такие, что воевать с нами не хотят, а Гитлер их заставляет. А они все равно не хотят. Коммунисты. Вот теперь они к нам перешли и против Гитлера воюют. Они не хотят войны.

Помолчали мальчишки. Каждый думал о чем-то. Как будто все рассказал Лёкса, но по тому, как он искоса поглядывал на друга, было видно, что ему еще что-то хочется сказать, и притом очень важное. И Лёкса не выдержал:

- Антось, а Антось?

- Че-го? - спрашивает тот, а сам все вертит колесо. Хоть и были у него рукавицы, чтобы не скользили руки по гладкой отполированной палке, но силы Антошкины иссякали.

Увидя это, Лёкса сказал:

- Меняемся. Ботвы подкинь.

И вновь завертелось колесо соломорезки.

- Антось, а Антось? Чего я хотел тебе сказать!

- Ну чего? Говори!

Лёкса все никак не мог решиться. Потом подошел к воротам, выглянул: нет ли кого? Вернулся и тихо сказал:

- А я в партизаны иду!

- Врешь?

- Не вру.

- Побожись.

- Ей-богу!

- Пионерское?

- Пионерское!

Антосю не только что пионером, октябренком не довелось быть, как война началась. И Лёкса один только класс закончил. Но все же друзья считали себя пионерами.

- Когда? - более доверчиво спросил Антось.

- Как только жаворонки запоют.

- В марте, значит,- задумчиво сказал Антошка, про что-то соображая.- А почему, когда жаворонки?

- Кузьма говорит, потерпи чуток, пока холода спадут. А то ведь мерзнут партизаны в землянках. Болеют. Вот недавно один легкими заболел. А в землянках так холодно, что мороз по коже пробирает. Помереть может. Кровью кашляет. Да и раненых хоть отбавляй. Лекарства не хватает. Так вот... Как потеплеет... У меня уже и шапка есть. Показать?

- Покажи.

Лёкса пошел в угол хлева, копошился там, сопел, силясь отодвинуть бочку. Пришлось звать на подмогу Антося. Вдвоем ребята чуть приподняли тяжелую дубовую бочку и, запустив под нее руку, Лёкса извлек что-то завернутое в тряпку. В ней оказалась кубанка из черной овчины с красной ленточкой наискосок. Точь-в-точь как у партизан.

- Вот это да! - восхищенно и не без зависти сверкнули Антошкины глаза.- Но ведь в марте тепло будет...

- Неважно. Это в деревне. А в лесу еще сыро. Мне Пучок шапку сделал за то, что я ему валенки помогал катать. А ленту красную я от Зсськиного платья отхватил. Оно чуток короче стало, да и только, не догадается. Подумает - выросла. Обрадуется еще.

Антось заметно погрустнел. Говорил много и о чем угодно, но о Лёксином уходе в партизаны больше ни слова. Только когда работа подходила к концу, он, жалобно взглянув на Лёксу, робко попросил:

- Лёкса, скажи обо мне Кузьме и командиру. Пусть и меня возьмут. Ладно?

Лёкса, польщенный просьбой друга, намеренно помолчал, набивая себе цену. Его, Лёксу, просят взять с собой в партизаны! Будто он и сам партизан. Так когда-то Лёкса просил Кузьму. Но ведь что ответил Кузьма на его просьбу? Мол, куда тебе! Подрасти. От горшка три вершка. Много вас таких. И как обидно было Лёксе от этих слов! Нет, он не скажет такого своему другу.

- Ладно. Я поговорю. Дай только мне самому партизаном стать.

- А разве ты еще не партизан? Ты уже вон сколько сделал! Полицейского убил, винтовку и гранаты прятал и никого не боялся, а потом партизанам отдал, а Пучок из-за тебя Бисову жену с Первомаем поздравил. Помнишь, тогда, на пасху?

- Полицая не я убивал, а партизаны. Мы с Юзиком только позвали его. А все остальное мы делали с тобой вместе.

- Я сейчас про тебя говорю,- деловито возразил Антошка, скромно решив, что о его заслугах еще рано говорить, так как их не так уж и много.

Когда Антось уходил, Лёкса шепнул ему:

- Считай, что мы уже в партизанах. Вот только бы жаворонки скорей запели!

СМЕРТЬ КУЗЬМЫ

Замер в сумерках заснеженный лес. Набежал ветерок, поворошил верхушки сосен. Но не до шалостей соснам. Как часовые, стоят они и прислушиваются, что на земле делается. Будто знамена в трауре, склонили свои тяжелые ветви ели, в землю глядя, а под ними следы на снегу от крови красные. И ветер, увидя печаль ихнюю, пробежал по этим следам смертельно раненного. И нашел он среди ельника молодого партизана Кузьму. Лежит Кузьма, обняв руками родную землю, своею кровью политую, прижался к ней щекой и слушает. Слушает, как под февральским снегом жизнь могучая пробуждается. Слушает, как травинки, на зиму уснувшие, корешками в землю вцепившиеся, к весне готовятся, стучатся в землю, в рост идти собираются. Слушает, как букашка сонная, зевнув сладко, на бок перевернулась, вот-вот проснется, чтобы на свет белый выползти. Слушает, слушает, слушает Кузьма звуки земли, а сам никогда уже не проснется.

Навеки уснул.

Провел холодной ладонью ветер по его густым волосам, приласкал и полетел дальше, за веточки цепляясь. А те, переняв его тоску, тоже качаются. Улетел ветер в поле горюшко свое развеять. Прилетел - и замер.

Поле то саваном смерти покрыто все. Завернуло снежной простыней мертвые тела. И воронье с глухим карканьем облепило все полюшко, кружит над ним, поживу почуяв. А на сжатом поле где рука торчит, скрючившись, а где штык, небо пронзив. Перемешался белый снег с кровью алою, с сажей черною. Много ворогов полегло в мундирах зеленых и мундирах черных. Уже вороны пир устроили.

Вот война что наделала.

СТРАШНАЯ НОЧЬ

Ходит беда вокруг да около. А в Хатынь и оком не заглядывает. Скоро два года войне, а костлявая будто стороной Хатынь обходит. Крестом осененная, что ли? Ходит смерть от деревни к деревне, костями-колотушкой, как сторож, гремит, страх на людей нагоняет. Нет, не минует хатынцев беда, придет и их черед. Где ж это видано, чтобы столько кровушки невинной пролилось, а их как будто и не замечает костлявая с косой. Прижались хаты к земле от страха, как настороженные спины зверьков темнеют, к снегу припали. А вокруг лес стонет в ночи. Раскачивает ветер сосны-мачты, а те скрипят, но не падают, крепко за землю держатся. Вьюжная зима все живое замораживает, цепкими щупальцами леденит. Ну и ночка выдалась! Хоть и стара поговорка, что в такую погоду даже собаку хозяин из дому не выгонит, а ведь правда! Кто ж это в такую метель пойдет? Таракан и тот в щель поглубже спрятаться норовит. А что же говорить о человеке! Выйдет в поле - назад не вернется. Завьюжит его, закрутит, с ног собьет, наметет над ним снежный сугроб, заживо похоронит.

Лёкса проснулся в середине ночи, как от толчка: будто позвал его кто-то. Прислушался. Тихо. И вдруг до его ушей долетел далекий крик. Он прорывался сквозь метель, заглушая скрип сосен и вой ветра в трубе. Кто-то кричал пронзительно и жалобно. Лёкса поежился, натянул на голову одеяло, потом все же скинул его и стал вслушиваться в темноту. Опять тот же крик, но чуточку ближе. Как будто кто на помощь звал. Скрипнули полати под Степаном, и он проснулся.

- Степа! -тихо позвал Лёкса брата.- Кто это кричит?

Степан неуверенно ответил:

- Заяц это. Когда испугается, кричит, как дите малое. Бегает взад-вперед и голосит. А может...

- Тише! - прервал Лёкса.

Опять кто-то кричал, теперь еще ближе. На этот раз крик был короткий, как всхлип, и потонул, захлебнувшись в снежном вихре.

- А может, это ветер? - прошептала Адэля.

Наступила тишина. И вот опять завыла вьюга.

И опять до Лёксы донесся голос, хриплый, жалобный, сиротливый... Крик долго звучал высоко, потом замер тоскливо, безнадежно. И столько боли, столько чего-то нечеловеческого было в охрипшем, надтреснутом голосе, что мороз продирал по коже. Крик повторялся через равные промежутки времени, а в паузах еще громче завывал разъяренный ветер. Казалось, он в поединке о кем-то хватает свою добычу, терзает ее и в бешеной злобе швыряет оземь, топчет ее и тихонько скулит, будто посмеивается. Потом все начиналось сначала. Только послышится крик - и вновь ветер терзает свою измученную, обессилевшую жертву. Вдруг, когда все стихло и ветер переводил дух, набираясь сил перед новой схваткой, под окном, выходившим на улицу, послышались чьи-то торопливые шаги. Снег хрустел под ногами. Когда шаги немного удалились, раздался пронзительный крик, от которого кровь в Лёксиных жилах застыла.

- Кри-и-и-и-стя-а-а-а-а- а!..

Где-то завыла собака, должно быть от страха. И вдруг все стихло. И вновь завыл ветер в трубе.

Свист пурги, вой собаки и тоскливый крик еще долго звучали в Лёксиных ушах, отдаваясь болью в сердце. В хате молчали. Все еще прислушивались. Наконец Адэля сказала:

- Это бедная Стэфа. Все дочку кличет, умом повредилась.

- Эх, не жилец она на этом свете. Ходит из деревни в деревню. Не ест, не пьет. От людей бежит. В каждом человеке врага видит,- отозвался Василь. И он уже давно не спал.

- А Гэлькин Бобик уже три дня кряду воет,- сказала Адэля,- морду к небу задерет и воет.

- К пожару это,- пытался объяснить Василь.

- А может, Стэфину смерть чует...- вздохнула Адэля.- Что ей, бедолаге, маяться? Смерть для нее - только и спасение.

- Ведь вот что немец с народом творит...- вздохнул Василь.

- Татка, а что немец с Кристей сделал? - робко спросил Лёкса.

- А то, что и со всеми, сынок. Несколько дней тому...

- В пятницу,- подсказала Адэля.

- Кажись, в пятницу... Немцы селян на дорогу согнали. А на той дороге партизаны завал устроили. Навалили сосен да так загородили, что ни тебе проехать ни пройти, хоть ераплан выписывай. А немцы уже знают: где завалы, там и мины водятся. Уже не один ганс подорвался, разбирая завалы. И придумали ж, душегубы, миноискатели! Мало того что живьем детей в огонь кидать, так еще и мины их искать заставили, гады!

- Разве ж так ищут? Чтоб у них самих кишки по-вываливались! - вставила Адэля.

- Что я и говорю. Для такой работы саперы есть. Они свое дело понимают. Лопатка у них для этого дела есть. А тут приказал фашист, длинный такой, в очках и на одну ногу хромает. И вот этот черт безногий приказал людей к бревну веревками привязать. А потом: "Шнэль! Шнэль! - кричит.- Быстро!" Автоматами они стали людей подгонять. Тянут, бедные, бревно. А оно, ясно, тяжелое. Идут, спотыкаются, падают. Да и страх тот же: а вдруг на мину наступят - и жизни конец. Эдак и умом повредиться можно. Поди, у бедных волосы шевелились от страха. А те знай покрикивают себе. Да еще подвыпили, чтоб совесть совсем заглушить. Гогочут, кнутом подстегивают, если видят, человек из сил выбился. Да.,. Попробуй потяни при всем такое бревно, а оно еще и за корни, за пни цепляется. Дороги сейчас неровные, войной побитые. Вот и тянули они бревно это, пока того... не подорвались...

- Боженька ты мой! - всхлипнула Адэля. Хоть она и знала всю эту историю, но, слушая рассказ мужа, заново все переживала.

- ...и Кристя тоже. Так те, что с правого боку шли, тем ничего. Вот и Стэфа жива осталась, хоть и умом повредилась. А Кристя слева шла. Она, сказывают, и наступила на мину...

- Ах, боже ты мой! - выдохнула Адэля, засморкалась.- А девка какая была! А красавица! А косы! Не волосы, а лен!..

- Так вот за косы эти и приволок ее фашист, чтоб его самого так смерть таскала! Приволок да и привязал за косы веревкой к бревну. Потешался, гад. Скорее бы погибель на них пришла. Да это что! Вон в церковь нехристи людей согнали, закрыли, бензином облили и подпалили. Все живыми сгорели.

- Бог не простит,- сурово сказала Адэля.

- Что бог! Раз допустил такое, так и ждать от него нечего. "Бог, бог"! Народ не простит, а не бог. Слыхала? Партизаны уже все немецкие гарнизоны распотрошили на нашей Логойщине. Только в Плещеницах да в Логойске и сидят еще кровососы. Да и тем скоро будет каюк.

- Тише ты! Подслушать могут! Мало ли... Да и мальца не пугай, разболтался что-то на ночь глядя.

Помолчали. Каждый думал о чем-то своем. Мирно посапывали Иванка и Зося, их не разбудил страшный крик.

- Пока тот каюк на них придет,- вновь заговорила Адэля,- всех нас тут поубивают. Когда-нибудь взойдет зари свет, а нас уже и на свете нет...

Василь молчал. И тогда Адэля решилась:

- Вася, слышь?

- Ну?

- А может, всем нам в лес уйти? Боюсь я что-то. Там, сказывают, затишнее.

- Как знать,- не сразу ответил Василь.- И в лесу на партизан немец облавы делает. И там люди гибнут. Это кому как повезет. За кустик не спрячешься.

- Береженого бог бережет,- попробовала возразить Адэля.

- А ты все со своим богом, как черт с писаной торбой,- буркнул недовольно Василь.

- Помолчи лучше! Бога прогневишь! Беду накличешь! - набросилась на мужа Адэля.

Вновь замолчали. Теперь уже оба думали об одном и том же: где ж опаснее, в лесу или в деревне?

- Вася, а ведь в партизаны коли идти, так всей деревней надо.

- Почему это?

- А вон как у других. Один пошел, а из-за него всю деревню попалили. Все, значит, с партизанами связаны... А что далеко ходить? Адась Михалинин... все с дому сходит, пропадает где-то. Может, партизаном стал? Все секреты у него... Как бы нас из-за него...

- Э, Адэлька! - перебил жену Василь.- Что-то ты последнее время всего бояться стала. С твоим разумом навоюешь в этой войне! Коли думать так, как ты, так и воевать нашему мужику нельзя. Никто ж не говорит, что вся деревня на врага служит, коли одна собака продалась. Баба ты. Баба и есть. Война, брат, это не просто так тебе. На войне думать надо. Кабы не отдавило мне ногу бревном, когда крышу перестилал, ушел бы я. Да-авно б ушел, потому как многое понял за это время,- с тяжелым вздохом сказал Василь.

- Разумный ты очень. Немец в твоем понятии копаться не будет. У него своя думка. А то, что каждому свое на роду написано,- это правда. И куда нам идти? Вот с той поры, как подняла бадью с бельем стираным, хилая стала, ни поднять не могу, ни с места чего сдвинуть. Ведро воды принесу - и вся в поту, еле ноги тяну. И боль в животе житья не дает. Не-е-ет, нет, как нам идти? Будем жить и на бога надеяться. Авось помилует,- говорила все Адэля.

Но Василь уже не слышал ее. Его сморил сон. И скоро он захрапел громко, по-мужицки, на всю хату.

Лёкса не мог уснуть. Ему было жутко. Он лежал и думал: и все ж в лесу не так, должно быть, страшно. И почему так долго нет Кузьмы? Вот и март на носу. Скоро снег начнет таять и жаворонки прилетят. Он должен скоро прийти. Не мог же Кузьма забыть его! Сам же сказал: "Дождись первых жаворонков". Почему-то Лёксе вспомнились и другие слова, те, которые Кузьма сказал ему в первый день их знакомства: "Война кончится, кто будет новую жизнь строить? Не всем же умирать". А может, его убили?.. "Нет! - отогнал Лёкса страшную мысль.- Такого не убьешь!" Не знал Лёкса, что Кузьма погиб в Зареченском бою. Погиб, защищая деревню Заречье от грабителей из Плещениц. Много врагов полегло в том бою. Но и друга своего никогда уже не увидит Лёкса.

Всю ночь он не смыкал глаз. А за окном все свирепствовала вьюга, последняя вьюга этой зимы. Ведь уже март аукает. Сосулек понавешал, чтоб по ним зима прочь убиралась, в землю истекая. Потому и злилась зима, буйствовала, что не хотела весне уступать.

Ветер неистово раскачивал сосны. С остервенением хватал он охапки снега и бросал их в мощные стволы. И оттого, что не мог свалить могучие деревья, стонал в бессильной злобе. И тем неистовей набросился на жалкую фигурку, что, пошатываясь, вошла в лес.

- Кристя... Кристя... дитятко мое... Кристя... дочушка...- уже шептала Стэфа посиневшими губами. Хриплый шепот порою переходил в сиплый вскрик: -Кри-истя!..

Силы безумной иссякали. Ей казалось, что Кристя прячется от нее, играет с ней в прятки. Тогда Стэфа ловила ее, раскинув руки, и, когда призрак Кристи ускользал от нее, она жаловалась:

- Не прячься... Кристя... дочушка... Выйди из-за елочки... выйди... там глубокий снег... мне не пройти.

И вновь она ловила Кристю, вновь звала ее. А вокруг только лес, ночь, метель.

Утром Стэфу нашли мертвой. Она сидела на опушке леса, вся запорошенная снегом, прислонившись спиной к сосне. Она смотрела перед собой безумными остекленевшими глазами, рот ее застыл в крике. Казалось, она все зовет, зовет свою Кристю...

МАРЬЯ И СОСНЫ

Партизаны громили врага беспощадно. Теперь они смело ходили средь бела дня, нагоняя ужас на фашистов. Только в Логойске и Плещеницах оставались еще фашистские гарнизоны. Партизаны то и дело нарушали между ними телефонную связь, устраивали на дорогах завалы и засады. Немцы боялись ездить по дорогам, а продукты и боеприпасы в Плещеницы сбрасывали с самолета. И вот они стали думать о том, как бы вновь использовать шоссейную дорогу. Правда, они не забыли, как в конце осени сделали такую попытку. Но чем все это кончилось? Боясь нападения партизан, фашисты выделили тогда сильно вооруженную охрану, которая сопровождала обозы. Как и прежде, вышли в одно и то же время из Плещениц и Логойска, чтобы встретиться в Слаговище и обменяться там грузами. А когда возвращались обратно в свои гарнизоны, партизаны уже поджидали их в засадах и, выбрав удобный момент, напали на гитлеровцев. Те бросились в лес, но и там их ждали партизаны. Почти все немцы и полицаи, в том числе и офицеры, были перебиты. И партизанам достались большие трофеи.

После такого разгрома враги вновь вынуждены были доставлять грузы в гарнизон на самолетах. А теперь партизаны окружили Плещеницы и осаждали гарнизон целую неделю. Потом сняли блокаду и ушли в лес. А второго марта 1943 года начальником охранной полиции и СД в Белоруссии Штраухом был подписан приказ о проведении карательной операции под названием "Дирлевангер". В приказе говорилось:

"В районе Логойска, а также в районах между Логойском и Смолевичами располагаются большие и малые банды партизан, которые находятся частично в лесах, частично в прилегающих деревнях. Эти банды ведут активную деятельность по проведению взрывов на железной дороге восточнее Минска, а также организуют налеты на шоссейные дороги.

Для борьбы и уничтожения партизанских банд в Логойске направляется батальон Дирлевангера.

Этому батальону придается команда СД под руководством капитана войск СС Вильке..."

На следующий день капитан войск СС Вильке прибыл в Логойск, где уже частично стоял батальон майора Дирлевангера. А через десять дней из Могилева вернулся майор с остатками своего батальона. И началось... Запылали деревни: Холметичи, Ляды, Прилепы, Дубровка... А в тех деревнях, где не оказывалось партизан, все равно убивали стариков, женщин, детей. И фашисты вписывали их в графу "убитые партизаны". За это они получали награды. Не все ли равно, как уничтожать народ! А приказ о борьбе с партизанами фашистам был только на руку! Кто там будет проверять, партизанами были убитые и сожженные или нет! Партизан взять трудно: в лесу они чувствуют себя как дома. И решили враги вырубить лес вдоль дорог. А валить лес и ставить дорожные знаки они сгоняли крестьян.

Горько было Марье, сердце кровью обливалось всякий раз, когда сосна с глухим стоном падала наземь. Вот и еще одна упала. Вот так, должно быть, падает солдат, сраженный пулей. Лежит и не шелохнется могучий ствол. Только ветви еще колышутся, будто волосы на голове, обдуваемые ветром. И еще Марье показалось, что, когда падала сосна, молодые ели подставили ей свои ветви, пытаясь удержать её но сосна, смертельно раненная, все падала, падала, сперва медленно, а потом стремительно, потому что не в силах были удержать тонкие ветви соседок могучее, тяжелое тело сосны. И она падала, ломая подставленные ей, как руки друзей, ветви. Марья украдкой вытирала слезы уголком сбившегося с головы платка. Вокруг визжало от пил, ухало от топоров, а сердце болезненно ныло. "А еще говорят: беда не по лесу ходит, а по людям. Своими же руками лес губим! - думала Марья.- А попробуй не руби - тут же автоматом тебе в спину: шнэль, шнэль, работай, рус! Как же ты после этого не будешь работать? Если дома тебя дети ждут. И надо ж было ей попасться немцам на глаза! Знать бы, так и вовсе в Козыри не ходила. Обошлись бы дети и без сала"- Марья молча разбирала завал. Ворчали крестьяне:

- Сами же завал делали. И недавно совсем было. А теперь разбирай. Тьфу! Пропади она, жизня такая!

Дорога была перерыта рвами, поперек нее лежали спиленные еще ранее сосны. Теперь и их надо было с дороги убирать. И тогда они пилили лес. Но ведь то для партизан! И для себя же! Чтоб немец проехать не мог, чтоб не грабил, не убивал. И сосны, казалось, с радостью шли на эту жертву, чтобы своими телами лес заслонить, людей от беды спасти! Другое дело теперь.

Размышления Марьи прервало появление полицейских машин. Впереди шла легковая машина с офицерами, а за ней два грузовика. Это был патруль и восстановительная команда, которых сопровождали два взвода из охранного батальона Дирлевангера. Между Логойском и Плещеницами партизаны нарушили телефонную связь, вот и выехала команда для ремонтных работ, а заодно патруль проверял, вышло ли население на валку леса и устранение дорожных завалов.

Марья оказалась ближе всех к подходившему полицаю. И потому, возможно, к ней обратился он с во- просом:

- Партизан тут нет? - и стал озираться по сторонам, шаря пугливыми глазками по зарослям, что стояли по обе стороны дороги.

- Как будто бы нет, не видали,- ответили за Марью мужики.

Патруль двинулся дальше. Не успели полицейские отъехать и трехсот метров, как раздалась пулеметная очередь и оружейные залпы. Стреляли из леса. Кто-то крикнул:

- Партизаны!

Между партизанами и немцами завязался бой. Марья спряталась в ров и там пережидала стрельбу. Когда все стихло, она вылезла из своего укрытия и увидела следы сражения. Горела перевернутая немецкая машина, а еще две стояли как-то скособочившись, валялась разбитая походная кухня, так и не преодолев подъема в гору. Повсюду лежали трупы немцев и полицаев. Среди убитых оказался и самый главный полицейский охранник батальона, тот самый, которому полицай переводил на немецкий язык, что партизан тут нет.

Партизаны после боя скрылись в лесу. А немцы, подбирая раненых, связались по радио с гарнизоном, прося подкрепления, чтобы преследовать скрывшихся партизан.

После этого разгрома уцелевшие фашисты озверели. Они набросились на людей, окружили их тесным кольцом и погнали по шоссе. Их было двадцать шесть крестьян, рубивших лес.

- Вы партизаны! Вы знали о засаде! Мы вас всех расстреляем! - кричали полицаи, толкая их в спину прикладами.

Когда дошли до деревни Губа, крестьян заставили побросать топоры и пилы и погнали дальше, в Плещеницы. Вдруг один полицейский, тот, что давал команду бросить топоры и пилы, приказал:

- Молитесь! Может, тогда мы вас помилуем!

И люди стали молиться. Кто не знал ни одной молитвы, того били прикладами, и те вынуждены были хоть что-нибудь шептать. Справа от Марьи кто-то бормотал по-польски "Езус-Марию", а за спиной она услышала бас:

- Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да придет царствие твое, да сбудется воля твоя...

Марья слушала, потом подхватила:

- ...и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим (А может, заступится бог, если он есть на свете?..), не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого (Деточки вы мои, как же вы без мамки жить будете?..), избави нас от лукавого... Аминь!

Больше молитв Марья не знала, и когда молитва кончалась, она начинала ее снова. Голоса Марьи не было слышно, он тонул в хоре мужских голосов.

Вдруг из-за поворота появилась автомашина с частями карательного батальона Дирлевангера. Это и было подкрепление, которое просил разбитый охранный батальон. Поравнявшись с группой арестованных крестьян, дирлевангеровцы соскочили с машин и стали расстреливать крестьян из автоматов и пулеметов. Кто-то крикнул:

- Разбегайся!

И все побежали. И Марья тоже. Но недолго она бежала. Сделав шагов десять, она почувствовала, как что-то сильно толкнуло ее в спину и стало жарко-жарко в груди. Потом она увидела, как падают сосны. Сперва они были кроваво-красные, как на закате солнца, потом стали багровыми, потом черными и вдруг совсем обуглились. Но это падали не сосны, а Марья. Она падала, раскинув руки, будто хотела удержаться за ветви деревьев-подружек. И молодая елочка подставила ей свои ветви, пытаясь удержать ее. Тяжелое тело Марьи упало, как срубленная сосна, но она не обломала еловых ветвей, только руки скользнули по хвое. Марья упала со стоном. И больше не встала. Уже не видела она, как немцы поймали разбежавшихся крестьян, приказали лечь на дорогу лицом вниз и расстреляли их из пулемета. Она лежала, как бы заслонив спиною лес, и немой укор застыл в ее глазах. Ветви молодой ели мелко дрожали над ней и все роняли, роняли зеленые слезинки на мертвое лицо Марьи...

СНЫ АДАСЯ

Белое облачко появилось над лесом. По-утреннему чистым недавно было небо, и вот - облако. Оно увеличивается, растет, будто ветром гонит его ближе, ближе... Да ведь это же аист! Странно, почему он прилетел в марте?

Адась стоит у плетня и, запрокинув голову, смотрит на большую белую птицу. Вытянув ноги и шею, та плавно кружила над высокой безлистой липой, над сво- им гнездовьем. Адась подумал, что вслед за аистом прилетит аистиха. Вот только гнездо поправит, залатает новыми прутьями дырки, натаскает травы, соломы, тряпок, чтобы подстилка теплой для птенцов была. Но где ему теперь все это достать? Травы нет еще, и морозец но ночам нет-нет да куснет. Не замерз бы. "Рано, рано прилетел ты, аист",- во сне подумал Адась. Он посмотрел под ноги, хотел увидеть голубой ноздреватый снег. Но вдруг ощутил, как ноги проваливаются во что-то мягкое, теплое. Адась стоял уже не на снегу, а на красном, нагретом солнцем клевере. Над сочными медовыми цветами летали пчелы и очень громко жужжали. Глянул Адась на липу, а на ней листочки зеленые, а на макушке гнездо, а из гнезда клювики черные торчат, разинули клювики аистята, шейки вытягивают, есть просят. А сами до того милые, голубовато-белые, словно комья весеннего талого снега! "Наверно, я сплю",- вновь подумал во сне Адась. Но вот прилетел аист-отец и сел на край гнезда. В клюве его извивалась черная, блестящая на солнце гадюка. Испугался Адась, отпрыгнул к порогу хаты и оттуда смотреть стал, как аист заглатывает добычу. А гадина так выворачивается, так извивается, потом изловчилась - жиг вниз! Молнией сверкнула у ног Адася, со свистом скрылась в палисаднике.

"Эх ты, раззява! Что же теперь будет?" -осерчал на аиста Адась.

И в тот же миг из-за всех углов двора повыползали гады. И самое жуткое - вместо змеиных голов у них были головы старосты Биса из соседней деревни и на всех немецкие серые круглые фуражки, а над козырьками белеют кости и черепа. Гады почему-то не шипят, а жужжат, тянутся длинными красными языками к Адасю, вот-вот ужалят... Присмотрелся Адась и видит: не языки это, а пламя из их глоток вываливается. Прижался к дверям Адась. Как завороженный смотрит на кольцо огня, которое все сужается вокруг него. Вдруг одна гадюка прыг на грудь Адасю! Обвилась вокруг шеи, душить стала. Вот-вот задохнется Адась... Тут дверь за его спиной распахнулась - и он провалился в черную бездну.

Проснулся Адась в холодном поту. Что-то давило грудь. Несколько секунд лежал с закрытыми глазами, не мог понять: явь это или сон? И вдруг услышал над лицом громкое жужжание. Адась с усилием открыл глаза и встретил мягкий прищуренный взгляд кошки Машки, мирно дремавшей на его груди. Согретая телом парнишки, Машка довольно мурлыкала.

- Брысь! - закричал сонный Адась. И, согнав кошку, повернулся на другой бок. Но спать расхотелось.

За окном светало. Тикали ходики на стене. В подпечье заскреблась мышь. "Зерно почуяла. Никак, мешок прогрызла",- мелькнуло в голове Адася. Но тут же забыл о зерне, мысли все вертелись вокруг сна. Чувство страха и гадливости не покидало его. Будто все приснившееся было наяву. Он содрогнулся при одном воспоминании о гадюках. "И надо ж было присниться такому! К чему бы это? Мамку спрошу. Она мастак сны разгадывать. А этого Биса намалюю с головой гада и пущу по его деревне. Вот разозлится! Гадюка и есть, раз немцам служит. Наш дядька Юзик, хоть мы и выбрали его старостой, а никого и пальцем не тронул, щепотки не отнял,- словом, свой человек. А этот... хоть и не наш, не хатынский, а ни нам, ни своим односельчанам житья не дает... Пристукнуть бы его, как гадюку, ту, настоящую..."

И вспомнил Адась.

Прошлым летом аист уронил из гнезда змею, заглотнуть не успел, вырвалась, проклятущая. Замученная, побывавшая в клюве птицы, змея медленно уползала в кусты. Тогда Адась и Толя Барановский схватили колья и добили тварь. "Ничего, дождешься и ты своего. И ты, и все полицейские. За все отплатим. Боком вылезет вам добро наше". Как никогда, сегодня ненавидел предателей Адась. И стал он мечтать, как отомстит за все горе, за все обиды хатынцев, за всех людей, живых и мертвых. Вот только бы уйти ему в партизаны. Уже запели жаворонки, и завтра он уходит в лес. В дорогу все готово, и он ждет сигнала от Савелия. Адась в мечтах видит себя подрывником на "железке". Один за другим взлетают на воздух вражеские эшелоны. Это он, Адась Туманский, подрывает их. И вот он в землянке. Сам командир бригады дядя Вася ему руку жмет, спасибо ему говорит. А вот он спасает Марию, синеглазую дивчину, по которой вздыхает не один хлопец. Адась убивает немца, и оба они, Адась и Мария, бегут в лес к партизанам. Мария тоже спасибо ему говорит, только не руку жмет, как дядя Вася, а робко целует своего спасителя. Представив себе, как Мария целует его, Адась почувствовал, как сладкая волна прилила к сердцу. И так хорошо ему вдруг стало от непонятного, еще неосознанного чувства! Адась и не заметил, как снова уснул. И сны увели его далеко...

Идет Адась по привольному цветистому лугу. Ветер ромашковой теплой волной набивается в ноздри, глаза, уши, треплет цветы, ерошит волосы. То вдруг уляжется ветер, и тогда в тишину медовую окунается Адась. Только слышно, как стрекочут кузнечики да жаворон- ки в небе поют. Вдруг видит Адась: навстречу двое идут. Да ведь это же он сам, маленький Адасик! В красной холщовой рубашке до пят, головка белая-белая, как лен, глаза-василечки грустные-грустные. Рядом с ним отец шагает.

"Откуда ты?" - спросил отец Адася.

"Из детства..."

"А идешь куда?"

"Далеко-далеко..." - как эхо отозвался Адасик, не останавливаясь.

Отец как будто не видит, не слышит ничего. Идет высокий, прямой, с гордо откинутой головой и смотрит куда-то вдаль. А в глазах его скорбь. Он ступает медленно, тяжело и крепко держит за руку Адасика. Адасик будто и не идет, а, как птенчик, порхает над лугом, и трава от его ног не приминается.

Остановились они. Адасик спрашивает:

"Татка, а где же хаты?"

"Цветами заросли".

"Но ведь это же аксамитки! Они растут только на кладбище!.. Татка, ты слышишь?.. Колокола звонят!"

"Слышу, сынок".

"А почему так жалобно звонят?"

"Это земля стонет".

"А что за птицы в небе поют?"

"Жаворонки".

"Возь ми меня на руки. Я маленький. Мне ничего не видно. Я посмотрю на них вблизи".

Отец поднял Адасика на руки.

"А мне больше нравится, как поют жаворонки, а не колокола. Слышишь, как они поют?..- Адасик рассмеялся.- Я хочу к ним, татка!"

И с этими словами Адасик потянулся руками к жаворонкам, к солнцу, оторвался от отца и, как птенчик, вспорхнул вверх. И там, высоко в небе, его звонкий смех слился с песнями жаворонков.

"Куда же ты, сынок? Вернись!" - закричал отец.

Но Адасика уже не было. Он стал жаворонком. И как ни вглядывался отец, не мог он распознать своего Адасика. Поди разбери, где там твой жавороночек! Маленькие, серенькие, они летают в голубом необъятном куполе над привольным лугом, поют о чем-то своем, ребячьем, светлом. А откуда-то снизу, из-под цветов, из-под земли, им вторит печальный перезвон колоколов. И уже не отец, а мать бежит босиком по лугу и все зовет, зовет своего сыночка:

"Адасик!.. Адасик!.. Вернись!.."

ТРЕВОЖНОЕ УТРО

Михалина возилась у припечка. Звякнул пустой чугунок, заслонка.

- Адасик! Проснись, сынок! Не к добру что-то разоспался! Иди дров наколи! И ведра пустые. Помоги, дитятко. Батя только к вечеру, видать, вернется,- будила сына Михалина.

Как ржавые ворота, ошалело завизжала на всю хату Машка, Михалина наступила ей на хвост.

- Брысь, чтоб тебя холера! Путаешься тут под ногами!.. Адась! - уже в сердцах крикнула Михалина.

Адась протер глаза, нехотя встал. Непонятная тоска щемила сердце. И чтоб облегчить свою душу, рассказал свои сны матери. Выслушала Михалина и сказала:

- Не к добру твои сны, дитятко. Врагу бы нашему такие сны.

В сенцах послышались шаги, и тут же в дверях показалась голова бабки Тэкли.

- Есть тут кто живой?

- Пока все живы, кума,- невесело отозвалась Михалина.

- Поздненько что-то вы встаете сегодня. А вот мне так не спалось. Сердце за ночь наболело. Так наболело, что ни вздохнуть ни охнуть не могу. И чего только не передумала! И чего только не припомнила! Измаялась вся. А твой-то где?

- Ушел с вечера. Может, и сменяет ухваты да топор на что-нибудь? Да и соли нет. А без соли обед кривой, сама знаешь.

- Знаю, как не знать,- ответила Тэкля.- Мой топор притупился, точить пора. И дров им не наколешь. Хорошо тебе, Михалина, хозяин в хате, да еще кузнец.

И стала рассказывать Тэкля о своих горьких думах, на жизнь жаловаться. Михалина тоже поведала ей свои заботы-печали, сны Адася рассказала. Перекрестилась Тэкля, услышав сны такие.

- Как бы немец не пришел. Вот же Рудню спалил, Холметичи, Ляды... Бензином лил, огнем палил. Ой, боженька мой, боже! А деток сколько загубил! А чтоб у него руки поотсыхали! А чтоб его самого на том свете огнем пекло, не отпускало! И за что господь бог нас покарал? Послал же на нашу головоньку нечистую силу! Ложишься спать и не знаешь, что тебя утром ждет... Болячка ему в бок! - сокрушалась бабка Тэкля.

Послушал Адась разговор матери и бабки Тэкли, и не утихла его боль, на душе еще тревожнее стало. Взял он ведра, за водой пошел.

Простуженно заскрипел колодезный журавль, окунул дубовое ведро в черную студеную воду и, кряхтя, тяжело стал вытаскивать его со дна колодца. Качается ведро, выплескивается вода и где-то глубоко, внизу сруба, плюхается с глухим звоном. Наклонился Адась над колодцем, смотрится в зыбкое зеркало. Вдруг рядом с его головой еще одна голова появилась, пляшет, кривляется.

- Ау! Адасик!.. Ха-ха-ха!.. "Ха-ха-ха!,." - эхом отдалось в колодце.

От неожиданности вздрогнул Адась, и полведра воды плюхнулось вниз. За спиной Адася стояла Мария. Вгляделась она в лицо парня и смеяться перестала.

- Что это ты сегодня такой? - спрашивает.

- А какой же? - засмущался Адась.

- Чудной ты. Скучный.

- А чему радоваться? - ответил Адась и грустно-грустно поглядел на Марию. Взял у девушки ведра, помог ей воды набрать.

Мария стояла и задумчиво теребила кончики своего платка. Притихла чего-то.

- Ишь какой ты сегодня?.. Уж ежели ты такой, то, может, и зерно за меня намелешь?.. Партизанам! - последнее слово она шепнула ему на ухо, обдав своим теплым, как парное молоко, дыханием.- Придешь?

- Приду,- буркнул Адась, улыбнулся Марии и пошел от колодца, ступая осторожно, боясь пролить воду.

За стол в Адэлиной хате сегодня сели позднее обычного, ждали Василя. Он ходил по дворам, яйца собирал. Завтра повезет их в Борисов на соль менять. Кончились запасы соли и у крестьян, и у партизан. Плохо без соли. Так вот и живут хатынцы: соберут яйца с каждого двора, потом в Борисов везут, на соль меняют, и соль эту между крестьянами и партизанами делят. Теперь Василя очередь в Борисов ехать. Вот и ходит он по дворам. Вернулся Василь, когда все сидели за столом и выскребывали жидкую затирку, заправленную салом. Ели без соли. Василь подсел к столу.

- Что с них возьмешь,- ворчал он, поднося ложку ко рту,- у Тэкли одна курица осталась, да и та нестись перестала, у Иосифа Барановского одиннадцать ртов, девять бесштанников бегает, выводок целый. От таких и одно яйцо отнять грех. Выкрутимся как-нибудь, дадим им соли.

Адэля, прибрав со стола, плакалась на судьбу. Вот и зерно кончается, скоро не то что на хлеб, на затирку муки не будет. Весна ведь уже. Зиму как-то промаялись, а теперь хоть зубы на полку.

- Лялю кормить нечем. Одни ребра торчат. Два литра только и надоила. Что ж это будет, Василь?

- А то и будет. Вон Барановский говорит: "До травки б дожить". Как все, так и мы. Чтоб только немец не пришел. Неспокойно что-то. Тихо в селе. Даже собаки не брешут. К чему бы это? Ходят слухи, что немец за партизан во как взялся! Лес вырубают. Боятся, гады. Чтоб их самих повырубало!

- Никак, голосит кто-то?.. Слышишь?.. - Адэля замерла с рушником в руках.

Василь прислушался.

- Собака воет,- сказал он.

- Не хотела тебе говорить, Василь, потому как знаю: не любишь ты приметы слушать. А сегодня скажу. Ляля наша... так жалостно смотрела на меня, так жалостно... все утро мычала, из хлева бежать порывалась... Слышишь?.. Опять мычит...

- Стихни, Адэлька! - не дав договорить жене, вдруг прикрикнул на нее Василь.- Ишь чего выдумала. Все будет хорошо, дурничка,- закончил он уже ласково. А у самого тревожно забилось сердце.

ПРОЛЕСКА

Наскоро позавтракав и наколов к обеду дров, Адась шел к Марииной хате, чтобы молоть зерно для партизан. Встреча у колодца что-то перевернула в его душе, наполнила грудь необъяснимой радостью. В воздухе пахло талым снегом, на липах пупырышками вздулись почки. Сны, страхи, голод, неизвестность завтрашнего дня - все осталось позади. Сейчас была только Мария, он и весна! Адась уже подходил к Марииной хате, как вдруг испугался чего-то. Как подумал, что они вдвоем зерно будут молоть, так и оробел хлопец. Повернулся... и зашагал к лесу. Что-то манило его туда, хотелось побродить одному по лесу, послушать, как пробуждается земля, как встает прошлогодняя трава, примятая снегом Адась промочил ноги. В лесу уже были проталины, но в ложбинках еще лежал снег, голубой, ноздреватый, хрусткий. Адась засмотрелся на ручеек, он булькал под коркой заледеневшего снега, упорно пробивая себе дорогу, и там, где ему было не под силу перепрыгнуть снежный бугорок, он ухитрялся просочиться под ним по-пластунски. Но зато потом с новой силой вырывался на простор, весело журча, унося с собой сосновые иголки и кусочки древесной коры. Адась шел за ручейком и вдруг замер: в снежной лунке под елочкой, куда завел его ручей, голубела пролеска! Адась стоял изумленный. Ему ни разу не доводилось видеть, как подснежник пробивается из-под снега. Сейчас он увидел это чудо. Смотрел и глазам своим не верил. Да ведь и рановато ему! Но цветок голубел, чистый, как безоблачное небо, смотрел на Адася своим единственным глазком трогательно и нежно. Он как бы сам напрашивался, чтобы сорвали его для Марии. И Адась подошел, осторожно сорвал хрупкий цветок. Он понес его бережно, чтобы не повредить тонкие лепестки нечаянно задетой веткой.

Адась шел к Марии.

Так и не помололи они зерно. Адась выскочил из гумна весь пунцовый, унося на своих губах первый трепетный поцелуй Марии. Это случилось неожиданно для них обоих. Когда Адась вошел в гумно, Мария уже была там. Адась робко протянул девушке цветок. Мария зарделась вся, но, поборов смущение, попросила:

- Продень мне его в косу!

Адась дрожащими, непослушными пальцами стал украшать льняную косу Марии, тяжелым венком лежавшую на голове. И пока он украшал девушку, поднося ей подарок первой любви, первый подснежник, Мария, сама того не ожидая от себя, приподнялась на цыпочки и робко коснулась губами его губ. Адась, не помня себя, обнял Марию, прижал к себе, потом резко оттолкнул ее и выскочил вон.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Расправившись с крестьянами, рубившими лес, эсэсовцы поехали дальше. Дорога их лежала в Хатынь: кто-то сказал, что именно туда пошли партизаны, напавшие на патруль.

Это был понедельник.

Радовались старики весне. Наливались соком березы, вот уже и проталинки появились, в деревне почти не осталось снега, только в лесу он еще лежал рыхлый, мокрый. Птицы поют, заливаются, в воздухе пахнет смолой от сосен, нагретых за день солнцем.

Прилег Карабан на лавочке, на солнышке греется. Вышла из хаты бабка Алена.

- Ишь разнежился, старый кот! - И сама лицо заходящему солнцу подставила.

- Разнежишься, коли солнышко греет так ласково,- зажмурился Карабан. Вот-вот замурлычет.- Хоть бери да помирай. Так хорошо!

Василь подошел.

- Рано помирать. Побрали все у нас, гады!

- Лишь бы голова была да руки. Все наживем,- ответил Карабан, наслаждаясь теплом.- А помирать мне можно. Сколько поросли нашей, Карабановой, чуть не вся Хатыня! Пусть растут здоровенькие.

Подошла Тэкля с ведрами. Сказала с укором:

- Лежите, на солнышке греетесь. Как бы немец не пришел. Это ж надо! Никто лес вырубать не пошел! Ни одна душа на всю Хатыню! Чтоб их там, гадов, всех соснами подавило! - принесла бабка Тэкля вместе с ведрами, полными воды, и пересуды у колодца.

- Не ругайся, Тэкля. Дай лучше воды попить,- попросил Василь.

Вынесла Алена кварту. Зачерпнул Василь студеной воды из ведра, в котором небо голубое отражалось. Погрузилась кварта в воду, смяла голубое небо, и стало оно черным, не видно его стало, будто исчезло вовсе. Пьет Василь воду со смачным прихлебом, все выше голову запрокидывает, вот сейчас уже до самого донца допьет. А струйки текут за ворот расстегнутой рубашки, щекочут, обжигают холодом грудь. Напился Василь. Крякнул от удовольствия. Остатки недопитой воды на кур выплеснул. Разбежались с кудахтаньем куры.

- Ну, пошел я. Адэля к столу заждалась. Праздник сегодня.

- Какой? Что-то не припомню,- сказал Карабан.

- Сороки!-за Василя ответила Тэкля.- Это ж сорок веревок надо сегодня порвать, чтобы сорок му-чельников от мук спасти! - пояснила она.

- Барановского дети перекинули веревки через балку в хлеву и качаются целый день на этих качелях.

А веревки все никак не рвутся,- вставила бабка Алена.

- Значит, придется мучиться сорока мучельни-кам,- перекрестилась Тэкля.

- На одного меньше будет! Мой Лёкса одну веревку уже порвал, так я его этой же самой веревкой по заду перекрестил,- весело пошутил Василь и, смеясь, зашагал, прихрамывая, к своей хате.

Тяжелые желто- зеленые грузовики, битком набитые эсэсовцами, минометами и противотанковыми орудиями, медленно, переваливаясь с боку на бок, едут по лесной дороге. Из-под колес летят комья талого, смешанного с землей снега. Дорога ухабистая, машины качает, колеса разбрызгивают грязь. На грузовиках, окрашенных в маскировочный цвет, не видно грязи. Зато "дворники" со скрипом размазывают коричневую жижу по стеклу...

Грузовики остановились за деревней Губа, не доезжая Хатыни. Эсэсовцы спрыгнули на землю, привели в боевую готовность автоматы, пулеметы и минометы. Немецкий офицер дал приказ бесшумно подойти к Хатыни и окружить деревню. Зеленые и черные шинели рассыпались по лесу, редкой цепочкой подступая к Хатыни.

Еле тикают ходики на стене. Пора подтянуть гирю - совсем низко опустилась, часы вот-вот остановятся. Но никто этого не замечал. Вовкина тетка пряла. И равномерное жужжание прялки навевало на мальчика дрему. Сестренка Соня с тряпичной куклой возилась в углу. Вовка и Соня последнее время жили у тетки, и только иногда забегали в свою хату. Большая семья у кузнеца Антона Яцкевича. Раньше было семь человек, а как привел старший сын невестку в хату, а потом и Толик родился, совсем тесно стало. Вот и взяла к себе двух племянников одинокая тетка, сестра Вовкиной матери. Ее хата, вернее, баня, переделанная на хату, скорее напоминала землянку, потому что окна были почти над самой землей и стояла на горке, через которую вела дорога в лес на Мокрядь.

Вовка вышел из хаты и зажмурился: после полумрака яркое солнце так и брызнуло в глаза. Он вдохнул сыроватый мартовский воздух вместе с горьковатым дымком, вившимся из труб над хатами, и, широко улыбаясь, подставил лицо солнцу. Взгляд его упал на старый покосившийся скворечник, прибитый к крыше сарая. И Вовка подумал, что скоро прилетят скворцы и что им приятно было бы жить в новом домике. Через несколько минут за погребом застучал молоток - это Вовка мастерил новый скворечник. Когда скворечник был готов и к нему оставалось только приколотить палку, не хватило одного гвоздя. Вовка отложил молоток и пошел к сараю, где лежали гвозди. Но только он вышел из-за погреба, как услышал стрельбу. Вовка остановился. Стрельба доносилась слева, со стороны березняка, через который вела дорога на Слаговище. Вовка глянул в ту сторону и... похолодел весь: прямо на него шли немцы. Они были еще далеко и не заметили мальчика, они шли, пригнувшись, крадучись, держа наготове автоматы. Вовка отпрянул назад и притаился за погребом. Вскоре он услышал, как на пороге хаты затопали тяжелые кованые сапоги, потом закричала тетка, прозвучал выстрел... и тихо стало. А через несколько минут длинноногая зеленая фигура метнулась в хлев, потом в сарай, как будто немец искал кого-то. Нет, не увел он корову, не гнался за курами. Забилось Вовкино сердце от страха: не грабить пришел немец, а убивать! Не стал дожидаться мальчик, пока найдут его за погребом, и ползком стал пробираться в лес, в сторону Мокряди.

Адась бежал от Марии, ног не чуя под собой от счастья. Он бежал по лужам, не разбирая дороги. Навстречу мчался Степан.

- Немцы! Все село оцепили! - крикнул он Адасю, пробежав мимо.

Адась остановился. До его сознания не сразу дошел смысл услышанного.

Но вот опять кто-то закричал:

- Немцы, грабить будут!

Побледнел Адась. Опомнился и вновь побежал, сокращая дорогу, по огородам, перепрыгивая через низкие плетни. Запыхавшись, влетел в хату и с порога выдохнул:

- Немцы!

Мария вошла в хату вся пунцовая. Глаза ее сияли, как два василька в росе. В льняных косах голубела пролеска. Мать как глянула на Марию, сразу же почуяла своим материнским сердцем: влюбилась девка. Но и виду не показала, что заметила внезапную перемену в дочери, да и люди у них сидели, Барановские, мать с сыном Толиком, зашли. Мария прошла в свою горенку. Ганна продолжала разговор:

- А наша Кудреля ничего, слава богу, кормилица наша. Дай бог ей здоровья. Вот только до травки дожить бы. Глядишь: что-то и надоишь. Да вот соломы чуток осталось и ботва картофельная кончается. Скоро кормить нечем будет,- жаловалась Ганна.- Вот и Марию одеть не во что. Растет девка, как травинка в весенний дождичек. Невеста уже! - последние слова Ганна шепнула на ухо Барановской, чтоб не услышала Мария, и оглянулась на горенку, куда только что вошла ее дочь.

Толик допивал последний глоток молока, его угостила Ганна. Как вдруг в хату ворвался крик:

- Немцы!

- Немцы! - бросил с порога вбежавший в хату Лёкса.

Вздрогнула Адэля. Как-то странно посмотрела на сына, потом перевела взгляд на икону. В хату доносилась стрельба.

- Слышь, Василь?.. Вот оно... началось...- прошептала побелевшими губами Адэля. И в эту минуту лицо ее было строгим и застывшим, как икона.

- Немцы!.. Немцы!..- неслось по Хатыни.

- Манька!.. Юзик!.. Где вас черти носят!.. В хату!.. Живо!.. В погреб лезьте!.. В хате найдут!.. Дети!.. Дети!.. Юзик!.. Манька!..

...Долго не стихала стрельба. Потом наступило затишье. И вдруг в окно Михалины забарабанили кулаками, и тут же кто-то закричал на всю улицу:

- На сходку! Все! И дети тоже! Живо!.. На сходку!.. Все!..

- Все?.. Зачем?.. А детям зачем?.. Аво-ой-авой! - забегала по хате растерявшаяся Михалина.- Мы ж ничего не попрятали! Давайте, детки, хоть чего в принечек засунем... может, и не найдут...

- Быстро!.. Быстро!..- доносились с улицы голоса полицейских.

- А черт его бери, добро это! - вдруг остановилась Михалина посреди хаты с льняной скатертью в руках, недавно сотканной Стасей.- Может, и не возьмут ничего... а скажут да пойдут...- и бросила скатерть обратно в сундук.

- Мама, я не пойду на сходку. Я лучше в кусты спрячусь,- сказал Адась, предчувствуя недоброе.- А вдруг в Германию погонят? Или в полицаи заставят идти?

- Сынок! Спрашивать же тебя вдруг будут! Видели ж тебя! Ты всех нас загубишь! - взмолилась Михалина.- Пойдем! Все пойдем!.. Авось обойдется... Миша!.. Виля!..- позвала Михалина младших сына и дочь.- Идемте, детки! Стася! Пойдем, дочушка! - Стася уже второй день гостила у матери. Сегодня домой собиралась.

Все вышли из хаты. К их дому уже подходил Василь с семьей. Михалина увидела совершенно бледное лицо Адэли, безучастно глядевшей перед собой. Она шла, одной рукой обвив шею Лёксы, прижавшегося к ней и семенившего рядом, другой вела Иванку. Василь и Степан замыкали шествие. Вдруг Адэля обернулась и как-то надломленно закричала:

- Зоська-а!.. Зося!.. Мы ж Зосеньку забыли...- последние слова она проговорила жалобно, с мольбой глядя на Василя.

- Может, спряталась где-нибудь,- сказал Василь.- Неважно.- И подумал: "Если нас... хоть Зося жива останется".

...Как увидела Михалина это семейство, так все внутри у нее похолодело. "Не в последнюю ли дороженьку собрались? Для чего нас на сходку кличут? А детей для чего? А может, не идти? А может, хоть детей попрятать? Но куда? А может, зря я Адася в кусты не пустила? А малых детей для чего?.."

- К вашему гумну идите,- бросил ей Василь, проходя мимо.

- К гумну? Зачем? - екнуло сердце Михалины.

- А кто ж его знает? Сказали так,- сурово ответил Василь.

- А боженька мой, боже! Адасик, родненький, а может, ты убежишь?.. А может, деток попрятать?..

- Поздно уже,- побелевшими губами сказал Адась.

Да. Уже было поздно. Эсэсовцы торопили людей и, не церемонясь, как скотину, выгоняли всех из хат, строптивых подгоняли прикладами. Возле хаты Савелия послышалась немецкая ругань, потом прозвучал выстрел, другой, короткая автоматная очередь, кто-то закричал, заголосил кто-то, еще выстрел, и все как-будто стихло.

Михалина стояла, прислушиваясь, оцепенев вся. Потом посмотрела на небо, в котором мирно сияло солнце, еще постояла, вглядываясь в голубые небеса, будто ждала оттуда какого-то чуда, потом взяла детей за руки и с обреченным видом, не спеша, широкими шагами пошла к гумну.

Не успели уйти Барановские, как в хату вломились немцы. Выгнали всех, оставили одну Марию.

- Мамочка, родненькая!.. Спаси-ите-е!.. А- а-а-а!..

Услышала Ганна крик дочери, рванулась к крыльцу, да немец, осклабившись, замахнулся на нее прикладом:

- Цурюк! Назад!

Что-то загремело в хате, то ли стол, то ли лавка опрокинулась. И все стихло. Мария больше не кричала. Когда открылась дверь и на порог немцы вытолкали Марию, никто не узнал ее. Она была измученной, истерзанной, распустившаяся коса светлой волной падала на плечи и обнаженную грудь, что виднелась из-под разодранной льняной сорочки, в волосах запутался измятый подснежник. Прядка волос падала на бледное, неузнаваемое, какое-то чужое, не Марийкино лицо, глаза безумно блестели. Ганна с криком раненой птицы бросилась к дочери:

- А дочушечка ты моя родная!.. А что ж они с тобой сделали! Душегубы проклятые!..- обезумев, Ганна рвала на себе волосы и рыдала.

Мария безучастно глядела куда-то вдаль. Казалось, ей теперь все равно и только смерть может избавить ее от стыда.

Всех погнали к гумну, что стояло на краю деревни. Ганна шла, обняв Марию за плечи, и причитала. Хатынцы не обращали на них внимания. У каждого было свое горе.

Даже больных и старых каратели вытаскивали из хат. Кто сопротивлялся, того убивали на месте. Все гнали и гнали людей на край села к большому старому гумну Тумайского. Босиком, по лужам и еще холодной земле, по снегу, не успевшему растаять в затененных местах улицы, шла невестка кузнеца Яцкевича, прижимая к груди запеленатого сына. Шла и навзрыд рыдала:

- Жавороночек мой родненький!.. Ясочка моя ненаглядная!.. Неужто и тебя вороги не пожалеют!.. Да ведь ты еще и ножками не ходил!.. И травки зелененькой не видел!.. И зубик только вчера пошел!..

- Шнэль! Шнэль! - толкали ее в спину каратели дулом автомата.

В одном сапоге - видать, второй не успел натянуть - ковылял старый Пучок. А седого, еле живого, избитого Карабана мужики почти несли на руках. Рядом плелась бабка Алена и голосила:

- А куда ж вы его гоните на смерть!.. А сколько ж ему жить тут осталось!.. А дали б ему спокойно умереть в своей хате!.. Смилуйтесь над ним, Панове!..

- Шнэль! Шнэль! Партизан! - орали фашисты, не обращая внимания на Алену.

В большую толпу немцы втолкнули и Барановских. Среди них оказалась и Тэкля.

- Господи! Смилуйся над нами! - причитала бабка Тэкля, ломая руки.- А куда ж это нас гонят!.. Постреляют нас, попалят в этом сарае!.. А какие ж мы партизаны!.. Хоть бы деток пожалели, ироды!.. Нет у вас совести!.. Нет на вас креста!.. Погибели на вас нет, болячка вам в бок!..

- Шнэль! Шнэль! - подгоняли ее душегубы.

А людей все больше, больше... Вот мелькнуло лицо Антошки с испуганными глазами-василечками, и тут же его заслонили в толпе. Страшная процессия потянулась к гумну.

Быстрее пули мчался в гору Вовка. Позади осталось село. Ветер свистел в ушах, набивался в рот, не давал дышать. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Набрякла от пота рубашка.

Жиг!.. Жиг!..- засвистело над головой.

"Заметили! Только бы успеть за пригорок!.. Только бы успеть!.. А там уже не настигнут пули... А там можно скатиться снежным комом вниз!.." Бешено колотится сердце, вот-вот выпрыгнет из груди... Тяжело дышать... Подкашиваются колени... "Еще немного!.. Немножечко!.. Ну!.."

Жиг!.. Жиг!..

Вовка упал. Тихо вдруг стало. Ни ветра, ни свиста пуль. Долго лежал с закрытыми глазами, не мог понять: жив он или мертв? Пошевелил пальцем, и дикая радость охватила его: "Жив! А может, ранен?.. Нет, ничего не болит... Как страшно открывать глаза... Где ж это я?.. В яме?.. Я провалился в яму?"

Вовка провалился в яму, в которую хатынцы ссыпали на зиму картошку. Яма была пустой, а на дне ее лежал снег и подгнившая солома. Яма спасла Вовку. Немцы, решив, что мальчишка упал, сраженный пулей, больше не стреляли. Вдруг страшная догадка полоснула по сердцу: "Они за мной гонятся!" И мальчику казалось, что вот-вот, еще минута, секунда - и немцы добегут до края ямы и прошьют его очередью из автомата!

Вовка решил притвориться мертвым. Долго лежал он, свернувшись в клубочек, боясь пошевельнуться, И все пережитое им снова замелькало перед глазами, как в кошмарном сне. Только здесь, в яме, дошло до его сознания: в Хатынь пришла беда, страшная, непоправимая. Лежа в мокрой холодной яме, измучившийся и голодный, Вовка мысленно еще раз проделал свой путь от хаты до пригорка.

Немцы всех согнали в просторное гумно Стэфана Туманского. Заперли ворота, облили заднюю стену бензином и подожгли. Когда загорелась соломенная крыша и внутрь посыпались искры, люди поняли, что их сожгут заживо. Справа лежали еще не обмолоченные прошлогодние снопы ржи, оставленные Туманским на черный день, как говорила Михалина. Немцы такие снопы не забирали, и Стэфан собирался их обмолотить, когда кончится мука. И вот теперь эти необмолоченные снопы, оставленные на черный день, вспыхнули. Все, кто был в сарае, подались к воротам. Лёкса с матерью оказались прижатыми к стене справа от ворот. Адэля крепко держала сына за руку. Пламя разгоралось, и уже стало до того жарко, что невозможно было дышать горячим воздухом. Плакали дети, голосили бабы, кричали мужики. Вот-вот рухнет на их головы огненная крыша... И тогда в тесноте и давке несколько женщин умудрились стать в кружок, затолкав в самую середку своих детей: уж если рухнет огненная лавина, так пусть на них, матерей! Даже в такую минуту они надеялись на то, что дети останутся живы. Немцы стали строчить из автоматов в закрытое горящее гумно. Закричали раненые, убитые навалились своими телами на еще живых людей. А огонь уже бушевал вовсю! Тогда мужики со всей силой налегли на ворота, но те не поддавались. И вдруг будто чья-то рука открыла снаружи засов. Ворота упали вместе с людьми, живыми и мертвыми. Те, кто мог, вставали на ноги и, охваченные пламенем, тут же падали, скошенные очередью из пулемета. Адэлю и Лёксу вынесло из пылающего гумна толпой. Им удалось устоять на ногах, и они бросились бежать. Немцы заметили их. Стали стрелять. Адэля упала, потянув за собой Лёксу. И тут Лёкса подумал, что однажды это уже было. Вот так же бежал он с матерью, и она крепко сжимала его руку в своей. Вот так же упала на землю мать, потянув его за собой и прикрыв его тело своим. И так же грохотало вокруг и всполохи огня метались за спиной. Только тогда гремел гром! Только тогда была гроза... И это было летом. И не было войны. Это было давно. Очень давно.

Долго он так лежал, не шевелясь, слыша выстрелы, вопли, треск огня. Потом вдруг все стихло - рухнула крыша, сразу оборвав нечеловеческие страдания несчастных.

Адэля лежала так же, как и Лёкса, не шевелясь. Лёкса тихонько позвал:

- Мама!

Адэля не отвечала. Лёкса лежал, прижатый ее телом. Онемела рука. Он еще раз позвал:

- Мама!

Адэля не отвечала. Одежда тлела на ней. И вдруг Лёкса ощутил, как вздрогнуло тело матери. И опять ему показалось, что это уже было. В ту грозу. Тогда он прижался ухом к сосне, слушая биение ее сердца. И вдруг молния ударила в дерево. И он вспомнил, как вздрогнула сосна. Точно так сейчас вздрогнула его мать. Лёксе стало жутко. Он выбрался из-под тела матери, незаметно отполз в сторону и впал в забытье.

Немцы ходили и добивали еще живых людей. Один подошел к Лёксе, пнул его сапогом, но, решив, что мальчишка мертв, отошел. Долго еще не стихала стрельба.

Далекие, приглушенные звуки долетали из села до пригорка. Затаившись в яме, Вовка все еще боялся пошевелиться. Рев угоняемых коров, кудахтанье кур, поросячий визг, нечеловеческие душераздирающие крики, истошный бабий вой... детские вопли... лязг железа... выстрелы...- все это еще стояло в ушах.

Тишина наступила внезапно.

Мальчик закоченел, лежа в мокром снегу. Стучал зубами. Его трясло, как в лихорадке. "Почему так тихо?" Недоброе предчувствие сжало сердце. Томительно долго тянулось время, но выглянуть из ямы он боялся. А вскоре из села потянуло гарью. Горький дым выедал глаза. Ветер принес запах паленого мяса. Вовку затошнило. Темно как-то вдруг стало, и солнца не видно.

Наконец трижды прозвучал рожок. Вовка понял, что немцы уходят. Решил еще немного переждать, пока соберутся и уйдут. А когда Вовка вылез из ямы и посмотрел в сторону села, он не поверил... он не хотел верить своим глазам!.. Протер их кулаками -нет, не померещилось. С пригорка хорошо было видно - нет Хатыни!.. Там, где только что стояло село, бушевало море огня! Искры снопами взлетали в черное от сажи небо! И черный дым клубился, клубился, совсем заслонив солнце!..

И стояла тишина... Зловещая... Жуткая...

Лёкса очнулся, когда немцы играли сбор. Наконец они ушли. Лёкса открыл глаза. Он повернул голову туда, где лежала его мать, Лёкса увидел лишь груду дымящихся тел, и ему было до ужаса все равно. Он стал искать глазами хоть одного живого человека: в этом была потребность. И увидел Барановского Толю. Он сидел с простреленной ногой в луже крови, бессмысленно глядя перед собой. Он не стонал, не кричал от боли и казался помешанным. Прислонившись спиной к забору возле снежного сугроба, Толя сидел сгорбившись, как старик. Лёкса сперва не узнал его. "Какой-то он старый стал",- мелькнуло в голове. Но и сам Лёкса выглядел ничуть не лучше. У него были такие же безумные глаза на черном от сажи и копоти лице, почему-то вдруг исхудавшем и вытянутом. Лёкса сел и вновь увидел мать. И опять ему припомнилась сосна в тот грозовой день, в том таком далеком теперь детстве, когда огонь пожирал древесное тело, разбрызгивая вокруг горящие капли смолы. Лёкса сидел, сгорбившись, и казался маленьким старичком. Ему казалось, что он прожил на свете уже сто лет, и чувствовал себя таким древним старцем, которому теперь незачем жить. Вокруг была смерть. А он, Лёкса, почему-то еще живой. А может, он умер? И все это ему кажется? Вдруг заныло плечо. Лёкса пошевелил левой рукой - и чуть не вскрикнул отболи. "Ранен",- подумал Лёкса. И понял, что он все-таки живой. Живой?.. Но зачем ему жить?.. Он один теперь. Никого у него нет. Все сгорели. Лёкса боялся смотреть в ту сторону, где еще недавно стояло гумно, то пекло, в котором он только что был. Оттуда не доносилось ни звука, только потрескивал огонь.

- Пи-ить!..- вдруг услышал Лёкса. Он поднялся с земли, пошел на пожарище, нашел покореженную от огня кварту, набрал в уцелевшем колодце воды. Все это Лёкса делал, как во сне. У него просили пить,- значит, он кому-то нужен! Это придало ему силы. Набрав воды, Лёкса подошел к тому, кто просил пить. При свете догорающего гумна он увидел тело мальчика с обожженным лицом.

- Антосик! - тихо позвал Лёкса. Но мальчик не ответил. Тогда Лёкса наклонился над мальчиком, надеясь распознать в нем друга,- и в ужасе отпрянул: страшным было его лицо. А мальчик вдруг закричал:

- Мама!.. На руку!.. На руку, мама!..

Он метался в бреду и бился головой о землю. Кто-то подошел к оцепеневшему Лёксе, кто-то взял из его рук кварту с водой. И, как сквозь сон, он услышал:

- Уведите его отсюда. Дурно мальцу. Да и руку ему перевязать надо...

Лёксу увели. А по Хатыни уже ходили крестьяне из соседних деревень и пытались спасти живых.

Хатынцы умирали в муках. Смертельно раненную Михалину бил озноб. Она попросила:

- Накройте меня... Холодно...

Но укрыть было нечем. Горела вся Хатынь, сгорело все, что еще оставалось в хатах после того, как ограбили деревню немцы. И кто-то подтянул Михалину к гумну, в котором догорали дети, матери, старики. Последнее тепло мертвые отдавали еще живым людям. Вскоре Михалина умерла.

Еще живой Пучок схватил кого-то за руку, не отпускал и все просил:

- Добейте меня!..

Савелий лежал недалеко от гумна мертвый. На нем дотлевала одежда.

-- Пи-ить!..- кто-то просил, умирая. Над Хатынью кружилось воронье.

Стэфан, возвращаясь в Хатынь, сердцем почуял беду. А когда ему остался какой-то километр, ветер принес от Хатыни запах гари. "Ой, лишенько-лихо! Неужто немец Хатыню спалил?!" -страшная догадка пронзила его мозг. Стэфан прибавил шагу. Потом побежал. Вот сейчас... сейчас будет видна Хатынь... за поворотом...

Пылала Хатынь. Черно-багровым было над нею небо, а вокруг застыли сосны в глубоком трауре, молча смотрели на страшное злодеяние.

Стэфан упал как подкошенный и долго встать не мог. Потом поднялся и поплелся к горящим и уже дотлевающим головешкам своего гумна. Пошел он свою кровинушку искать, жену и деток своих.

Но не нашел.

Все сгорели в огне.

ПЛАЧ НА ПЕПЕЛИЩЕ

Каркает воронье, кружит над пепелищем. Чернеют обугленные срубы хат, сиротливо смотрят в небо колодезные журавли, печные трубы стоят, как памятники над могилами. Ветер, скуля, будто жалуясь, клубами гоняет пепел над пожарищем, раскачивает опаленные огнем яблони, груши, вишни... Ой, лишенько-лихо! Вот враги что наделали!

Приходят на пепелище люди. Каждый день приходят, чтобы услышать о беде хатынской, чтобы самим увидеть и всему миру поведать о страшном злодействе.

- Ой, людцы добрые! - говорит и плачет бабка Юлька, что жила на хуторе близ Хатыни.- Ой, людцы добрые! Гляжу это я - а Хатыня горит, а солнце тьмяное-тьмяное от дыма стало! Немец все обобрал, а потом подпалил все. И людей попалил, душегуб! Загнал всех в сарай, ворота закрыл, облил бензином и подпалил, злодей! А как огнем все охватило, мужчины ворота те выломали и вместе с воротами целой кучей попадали. А сказывают еще люди, что это полицай ворота открыл... может, и он?.. Кто ж его знает?.. Это когда немец от огня отошел, жарко ему стало. А как стали выбегать люди, злодеи в них стрелять стали. Всех покосили, нехристи. Все лежали, что дубы побитые... А сгорело сколько! И Кункевич Антон из Юркович сгорел, что в гости в Хатыню пришел, и Адэлька, и Ядвися!

А деточек сколько!..- Слезы душили бабку Юльку. Немного успокоившись, она продолжала дрожащим от слез голосом: - А как ушел супостат, пошли мы спасать тех, кого он не добил. Смотрим - а и спасать некого. Увидела я сынка Желобковича -Виктора, не узнать было его: почернелый весь, что головешка. А он ко мне, да как взмолится:

"Тетенька, родненькая, возьмите меня! В огне сгорели братья, сестра, татка. Мамку убили. Один я остался!"

Я и взяла его к себе. Как тут не возьмешь? И Вовку с Соней Яскевичей взяла, племянников моих. Хлопчик в яме картофельной захоронился, а потом в Мокрядь убежал. А Соня в лес уползла огородами и тоже там захоронилася, и сидела там, пока люди ее не нашли... А как спросила я хлопчика Желобковича, помнит ли он, как возле мертвой мамки лежал: "Нет, говорит, не помню". И где ж тут помнить! От такого умом повредиться можно, хоть и малое дите!.. А Иван, бедный, горел... сперва одежа на нем сгорела, потом и сам... Три дня жил у сестры в Козырях. Потом помер. Так у него болело все, когда живой был, что и надеть на него ничего нельзя было... И Жидович Савелий, колхозный бригадир, возле сарая мертвый лежал, и Яскевич Антон, кузнецом что был... На другой день пришел сын его Вовка, племянник мой, что в яме захоронился, и только по зубам узнал своего отца: зубы у Антона приметные были. Две сестры, родственницы Зоей Климович, из огня выскочили, в лес убежали. Вылечили их партизаны. В Хворостенях они потом жили, и там лечили их. Люди приют им дали. А когда уже ходить сестры стали, пришли в Хворостени злодеи и все равно сожгли их вместе с домом. Одну почему-то в колодце нашли: то ли сама кинулась, то ли немцы ее туда бросили... никто так и не знает... Весь день и всю ночь горела Хатыня, и еще долго горела, пока один пепел не остался от косточек людских. На третий день пришли партизаны, сколотили два ящика, как носилки, и все, что осталось от людей,- в эти ящики. А рядышком две ямки выкопали и туда все... могилки сделали. А кто позже помер, того возле ямок этих похоронили. Вот так и Ленку Желобович, племянницу мою, родной сестры дочку, рядом со всеми похоронили. Как вошли немцы в Хатыню, Ленка в лес побежала. Догнал ее изверг и убил. Лишь через пять недель, бедненькую, в лесу нашли. Только по платью и узнали... принесли на носилках и похоронили, со всеми теперь лежит бедное дитятко... А говорят люди, маленьких деток матки собою прикрыли, чтобы крыша на них не рухнула, так и остались они целенькими, но от дыма задохлись... Если б живые были, так и спасти б их можно было...

Плачет бабка Юлька, а ветер, вторя ее плачу, со свистом пепел разносит над пожарищем. Слушают люди бабку Юльку и тоже плачут. Плачут свидетели страшного, неслыханного злодейства.

Вытерла слезы бабка Юлька, глянула в небо и сказала:

- Говорят еще люди: Адам, Каминского сынок, добрый хлопец был, перед смертью своей сон пророческий видел. Будто жаворонком обернулся. Пырх в небо- и полетел, полетел!.. Может, он и летает там, и детки все наши... Кто ж его знает?..- задумчиво проговорила бабка Юлька.

В небе летали жаворонки и как ни в чем не бывало пели свои песни. А внизу скулил ветер, как осиротелый верный пес над могилой своего хозяина. Посмотрела бабка Юлька на дорогу и сказала:

- А вот и Каминский идет. Он часто сюда приходит...