Жена садовника

Она была замужем уже несколько лет и на Пасху в первый раз за все это время собралась навестить своих родителей, бедных ремесленников, живших в маленьком уездном городке.

Она очень радовалась при мысли, что наконец то покажет им своего мальчика, этого толстого и здорового бутуза, о котором так трудно было составить себе представление по дешевой, плохенькой фотографии. Правда, на заднем плане ее были изображены роскошные пальмы и мраморная баллюстрада, но лицо мальчика было недовольное и надутое от бесконечного ожидания традиционной птички, и платье на нем сидело как то мешковато. Поездка эта, кроме того, являлась для нее настоящим отдыхом и развлечением. Ей предстояло спать до позднего утра, по несколько раз в день сплетничать за чашкой кофе и добросовестно повторять разговоры, которые она сама когда нибудь вела или слышала от других. Она собиралась перечислить подробно все то, что получала когда либо в подарок или могла еще получить, и точно назвать цену тех тряпок, которые она привезла с собой — все это под счастливый смех, прерываемый вздохами сожаления о прошедшей молодости, как это и подобает почтенным замужним женщинам.

Муж ее остался в имении, так как розы требовали усиленного ухода именно в это время года. Судя по всему в эту весну их должно было быть особенно много, и садовник надеялся получить свою долю прибыли от их продажи. И вот эта то поездка к родителям являлась как бы задатком всего их будущего благосостояния.

Но на самом деле она не принесла с собой ничего хорошего. В поезде мальчик простудился, заболел и доставил всем столько хлопот, что вызвал недовольство со стороны хозяев и удрученное состояние у самой гостьи. А там надвинулась опасность, и вместе с нею страх за жизнь ребенка. Бедному малютке день ото дня становилось все хуже, пока он, наконец, не умер.

Мать была вне себя от горя, но как это вообще бывает с бедняками, она даже и погоревать то не могла спокойно. Жизнь позаботилась о том, чтобы у бедняков не было недостатка в повседневных заботах, которые или затягивают сердечные раны, или сразу вскрывают их. Роскошь, заключающаяся в глубокой, ничем ненарушаемой скорби, так же недоступна беднякам, как изобилие и богатство. Во всех случаях жизни на первый план у них выступает материальный вопрос.

Болезнь мальчика стоила денег, касса порядочно поистощилась. Живой ребенок обыкновенно ездит но железным дорогам даром, но мертвый теряет это право вместе со многими другими правами. Он сразу делается очень важной персоной, для поддержания достоинства которой требуется целый ряд церемоний. О том, чтобы купить гроб, нечего было и думать, тем более что жена садовника и представить себе не могла, как она сдаст своего мальчика под квитанцию в багажный вагон и оставит его там одного. Особенно теперь, когда стояли такие холода. Да наконец у нее не хватало денег даже на провоз тела — оставалось только на билет. А ехать домой одной, похоронив ребенка здесь... нет, она не могла допустить этой мысли, а кроме того для этого опять таки нужны были деньги. Оставался один выход — ехать с мертвым ребенком на руках.

Это было очень опасное предприятие, и бедная женщина всю ночь напролет проворочалась в постели, тяжело вздыхая. От страха она забыла свое горе, и ей даже казалось, что умри он дома, она, пожалуй, и совсем не горевала бы по своей утрате.

На следующий день рано утром она уже была на вокзале, чтобы успеть занять место в самом темном углу одного из дамских купе. Больше всего она боялась кондуктора, этого заклятого врага всех подобных предприятий. Конечно, и попутчиков тоже нельзя было игнорировать, многое зависело от них: будут ли это молчаливые замкнутые люди, которые оставят ее в покое, или же целая семья с кучей детей? При одной только мысли об этом, кровь холодела у нее в жилах. Она представить себе не могла, как вокруг нее будут возиться маленькие дети или даже только смотреть на нее глазами, которые могут открываться и закрываться. Это было невыносимо.

«Ах, зачем он только родился у меня!» думала она. «К чему это все? К чему». И этот вопрос доставлял ей невыразимые страдания.

Однако, ей повезло: в купе, где она села, вошли только две женщины. Одна из них была старая, с фиалками на шляпе, молчаливая и мрачная, занятая мыслью о том, как бы не стащили ее двух пакетов и зонтика. Вторая, помоложе, была вся в черном, с толстыми массивными кольцами на худощавой руке. Она, не отрываясь, смотрела в окно и не обращала никакого внимания на своих попутчиц.

Между тем, поезд с грохотом, покачиваясь на ходу, отъехал от станции; свисток гудел как то особенно неприятно, а все усиливающийся рассвет раздражал ее. Но тем не менее она радовалась, что уехала из этого злосчастного города. Ей даже казалось, будто она оставила там часть своего страха. Уже одно то, что вагон, в котором она сидела, действительно тронулся с места и отъехал от платформы, казалось ей многообещающим.

В купе царило мертвое молчание до той самой минуты, когда вошел кондуктор и стал прорезать билеты своими громко щелкающими щипцами.

— Сколько лет? — спросил он, указывая на закутанного ребенка на ее коленях.

— Два года, третий.

— Все говорят одно и тоже. — Он окинул ее недоверчивым взглядом.

— Великоват... Когда рожден?

Если бы она хоть на секунду поколебалась с ответом, то он наверное заподозрил бы ее во лжи. Но жена садовника поняла это и геройски поборола свое волнение. Она решила, что надо улыбнуться, и ей это, в конце концов, удалось, несмотря на грустные воспоминания, навеянные вопросом кондуктора.

— Двадцать третьего июня, как раз накануне Иванова дня.

— Счастливый какой. Не забудьте подарить ему лопату и грабли, ведь это, наверное, мальчик? — Он сделал попытку заглянуть в одеяло, но ничего не увидал, и еще раз пробормотал: — Большой, очень большой. — Этого он, повидимому, никак не мог забыть.

— А если бы вы знали, какой он здоровый! Но это только кажется, что он такой большой, потому что он лежит. А когда он стоит, то он вот такой...

Она попробовала было показать рукой, какого он роста, но уже забыла, и рука ее задрожала. — Я боюсь разбудить его, — сказала она испуганно, — он не совсем здоров и ему надо хорошенько выспаться.

Старая дама всполошилась:

— Ради Бога, оставьте его в покое. Что вы делаете? Их никак потом не успокоить. Дети совсем точно канарейки: чем дольше шьешь на машинке, тем больше они дерут горло.

Жена садовника обиделась за своего мальчика, но эта поддержка была очень кстати.

— Успокойтесь, не трону его, — пробормотал кондуктор и исчез.

Женщина в черном обернулась и с интересом посмотрела на жену садовника. А та с облегчением вздохнула — первое, самое страшное испытание прошло благополучно. Женщины в черном она нисколько не боялась, но зато пожилая, судя по всему, была опасна, и с ней надо было держать себя осторожно. Да, ей было очень тяжело говорить о мальчике, как о живом, и вместе с тем разговор с кондуктором прошел для нее как то незаметно. Надо только вообразить, что он жив, и тогда все будет хорошо.

— Мой мальчик не крикун, — сказала она, обращаясь к попутчицам, — он всегда такой тихенький, даже тогда, когда болен. Но это не опасно, — прибавила она быстро, отчасти для того, чтобы не возбудить слишком сильного интереса, а отчасти для того, чтобы обмануть себя. — Теперь опасность уже прошла.

— Как он тихо лежит, даже удивительно, — заметила старая дама.

— Это он всегда лежит так смирно, когда знает, что я с ним. А иногда случается... Но теперь он даже не ворочается...

— Значит, он совсем здоров.

— Да, да. — Тут жена садовника нашла нужным снова улыбнуться. — Теперь опасность прошла. А я немного испугалась, потому что мы были в гостях, ну, а теперь...

Она почти верила своим словам, совсем как тогда, когда, бывало, говорила: «да, я счастлива», чувствуя при этом какую-то неловкость.

Поезд несся вперед с стремительной быстротой, и это действовало на нее успокаивающим образом. Телеграфные столбы один за другим мелькали мимо окна, а деревья и домики проносились, точно облака по небу. На холме лежал серый грязный снег, позади темнел лес с синеющими, освещенными солнцем прогалинами. Вместо этой картины легко можно было вообразить себе все, что угодно... Это было похоже на какую-то игру, на бешеный вихрь.

— Да, теперь я совершенно спокойна, — сказала она, чтобы нарушить это тягостное молчание, которое, быть может, таило в себе что-нибудь недоброе для нее.

Старая дама, повидимому, даже и не расслышала ее замечания и встала, чтобы еще раз пересчитать свои пакеты. Но другая, в черном, посмотрела на жену садовника и улыбнулась слабой, кроткой улыбкой.

— Маленькие дети такие прелестные, — сказала она немного глухим голосом, какой бывает у людей, не очень избалованных жизнью.

Жена садовника не знала, как ей отнестись к этим словам, и пытливо посмотрела на говорившую. Нет, она не позволит сбить себя с толку, раз уж она напала на верный тон. Вместо того, чтобы мучить, надо было бы постараться помочь ей, поверить ей сейчас же...

— Да, очень, — сказала она и подняла голову, чтобы показать, как она спокойна.

— У меня никогда не было детей.

Тут исчезли всякие сомнения — женщина в черном была невинна, так как произнесла эти слова с невыразимой грустью, и видно было, что она вся поглощена своим горем. Жена садовника сразу почувствовала свое превосходство.

— Какая жалость, — сказала она, но в ее тоне не было искреннего участия: на это у нее не хватало силы. — Тогда вы не знаете, что значит быть матерью?

Вывод был логически верен и очевиден, но никто из них не заметил этого, и они долго молча раздумывали над этой новой истиной. Жена садовника выпрямилась еще больше. Страх ее исчез бесследно, хотя солнце светило ей прямо в глаза.

— Да, не знаю... — сказала женщина в черном и высморкалась. — Но это так легко представить себе, особенно, если сильно желаешь этого.

Воцарилось полное доверие.

— Я очень хотела иметь детей. С прошлого лета я овдовела...

— Ах, как печально, позвольте выразить вам свое искреннее сочувствие, — сказала жена садовника и вспыхнула, так как спохватилась, что не полагается выражать сочувствие так много времени спустя. Но женщина в черном, верно, не знала всех тонкостей этикета.

— Спасибо,—ответила она и сейчас же перешла к своим мыслям: — Моя работа постоянно напоминает мне о них.

— Вот как?... Господи, до чего она пристает!

— Я шью на магазин детского платья. Платят там не особенно хорошо, да и работать приходится много. Но я очень люблю эту работу.

Жена садовника заинтересовалась. Она часто любовалась нарядными платьицами, выставленными в окнах магазинов, и мечтала купить их своему мальчику. Ей захотелось узнать, трудно ли их шить и сколько они могут стоить.

— Когда я шью детские капоры из белого кашемира, обшитые лебяжьим пухом, и широкие пальто с пелериной, то я всегда думаю о том, как хорошо было бы иметь свою собственную маленькую девочку.

— Мальчик лучше, — заметила жена садовника и слегка приподняла мертвое тело на своей онемевшей руке.

— Может быть, но только они не носят этих капоров с лебяжьим пухом. Я всегда хотела иметь девочку, да и теперь еще хочу, — прибавила она с какой-то беспомощной улыбкой, — когда вижу перед собой такой готовый капор с завязанными лентами... Особенно тогда...

В воображении жены садовника ожила хорошо знакомая картина. Она увидела розы, которые обворачивали в вату, чтобы они не распустились слишком рано. Она так и видела перед собой большой розовый питомник, залитый веселыми лучами яркого мартовского солнца. Там и сям зеленели нежные зеленые листочки, а бутонов было так много, что это казалось почти невероятным. «Вот, о чем я буду думать, — решила она. — Я воображу себе, что я там». Благодаря своему страшному нервному напряжению, ей удалось сохранить эту иллюзию, особенно когда она закрывала глаза так, чтобы лучи солнца падали прямо на полуопущенные ресницы. И тогда, точно откуда-то издалека, до нее доносился грохот поезда, и она недоумевала, что бы это могло быть?

— Как-то раз я сшила такой капор для себя, — продолжала незнакомка с видимым смущением, — я сшила его из разных старых лоскутков... И вот, когда я беру его в руки, у меня всегда бывает такое чувство, будто у меня когда-то был ребенок, который умер... И при этой мысли мне становится легче.

Жена садовника вздрогнула, открыла глаза и устремила на свою собеседницу взор, полный такого ужаса, что той сделалось страшно.

— Не говорите этого! — воскликнула она, — никогда не говорите этого!

Портниха сейчас же решила, что она глупа, и раскаялась в своей откровенности.

— Я всегда представляю ее себе маленькой, — сказала она из вежливости, чтобы не обрывать разговора сразу, — и мне и в голову не приходит, что она вырастет.

Мать ничего не ответила на это. Она снова закрыла глаза и на мгновение успокоилась. Но вдруг старая дама заговорила таким резким и громким голосом, что она испугалась, как бы это не разбудило ее мальчика.

— Лучше не загадывать вперед, — сказала она.

— Почему? — спросила портниха.

Старуха посмотрела на нее своими карими строгими глазами.

— Гм... Видно, что у вас не было детей. Пока они маленькие, от них мало радости — столько с ними бывает возни и хлопот. Но стоит им подрасти немного, как начинается настоящая мука.

И с нескрываемой горечью, но все же воздерживаясь от примеров их личной жизни, она начала описывать все те огорчения и страдания, которые выпадают на долю матерей: дурные товарищи, неблагодарность, ложь, которая так заразительна, а очень часто и всевозможные преступления.

Портниха с ужасом слушала ее, видимо, совершенно уничтоженная ее умом и жизненным опытом, и вместе с тем готовая стать на защиту обвиняемых.

— Моя девочка была бы очень хорошая, — пробормотала она наконец. — Ее звали бы Амалия... — Она вдруг смутилась и замолчала.

Старая дама засмеялась.

— Про нее я не говорю, — ответила она. — Я говорю о детях вообще. А, кроме того, девочки лучше мальчиков. Они все-таки любят свою мать и помогают ей, а мальчики... тяжко с ними приходится.

И она заговорила еще озлобленнее, чем прежде. Было ясно, что она испытала большое огорчение, быть может, горе из за своего сына. Кто знает, быть может, она как раз возвращалась из тюрьмы, куда ездила навещать его. Это была умная женщина с очень здравыми понятиями.

Если бы можно было удержать их при себе, если бы они не относились ко всем советам и словам матери с таким презрением. Они уже с ранних лет смотрят на нее с полным пренебрежением, потому что она, видите ли, женщина, а они мужчины. Все, что бы она ни говорила им, и гроша медного не стоит. Куда там! А отцы, как известно, не любят много говорить, не вмешиваются в такие дела — вот так то они и портятся все больше и больше.

— И приходится, в конце концов, кое как перебиваться одной на оставшиеся крохи, — закончила она и снова пересчитала свои пакеты с видом женщины, которая давно уже бросила все иллюзии и теперь даже отчасти довольна своим одиночеством.

Жена садовника возненавидела ее и ни за что не хотела молчать. Та, чего доброго, еще подумала бы, что она сочувствует ей. У нее было такое чувство, точно эти горькие слова разлучают ее с ее мальчиком. Нет, этого она не допустит, особенно теперь! Ей казалось, что вот-вот обрушится нечто еще более ужасное, чем то, о чем говорила старуха, и ее охватывало тупое отчаяние. Она не хотела знать, что это такое, не хотела ни о чем думать. Пока лился поток слов, она сидела с закрытыми глазами и снова ненадолго обрела свой чудесный душевный покой, навеянный солнцем и розовым питомником с нежной зеленью и бутонами. Когда же старуха замолчала, она заговорила с портнихой. Она говорила с таким возбуждением, что привела в недоумение своих слушательниц, и те с удивлением смотрели на ее сверкающие глаза и на лихорадочный, яркий румянец.

— Мой мальчик совсем не такой, — сказала она, — он ни разу еще не доставил мне ни одного огорчения. Да он никогда и не сделает этого, я уверена. Какой он хорошенький! Жаль, что он сейчас спит, и я не могу показать вам его. Он такой толстый, краснощекий, здоровый, я ни разу не видала такого удивительного ребенка. Он никогда не будет врать мне, это видно по глазам, а кроме того он любит меня. Он очень сильный, может даже поднять небольшую лейку с водой, и ходит за мной по пятам, точно маленькая собачка, когда я ухаживаю за розами. Иногда он, сидя в траве, тихо засыпает, и тогда заходящее солнце — ведь я работаю иногда до позднего вечера — освещает его мягкие волосики. Так жалко бывает будить его.

Портниха вся была охвачена желанием увидать это маленькое чудо, и зависть ее к счастливой матери все росла. Ее худое лицо светилось восторгом. Жена садовника наслаждалась этим и вскоре совсем успокоилась. Даже старуха, и та смотрела на нее теперь с ласковым доброжелательством, но жена садовника делала вид, что не замечает этого. Она продолжала говорить, перебирая все воспоминания, начиная с первой улыбки, появившейся на лице мальчика, когда он увидал какой то блестящий предмет и каждое воспоминание оживало в ее памяти, озаренное ярким солнечным светом. Она теперь сама не верила, до чего она была счастлива! Старуха начала зевать, но портниха слушала, затаив дыхание. Ее вопросы, обличавшие полное невежество в этой области, давали новую пищу для рассказов, и жене садовника казалось, что никогда еще не находилась она в таком приятном и интересном обществе. Ее только смущал взгляд портнихи, который та с жадным любопытством устремляла на закутанное одеялом тело ребенка.

— Вот он пошевелился, — сказала она несколько раз. — Он, наверное, уже проснулся.

Мать быстро отвечала ей:

— Нет, нет, он еще спит. — И с, лихорадочной поспешностью продолжала свой рассказ, хотя утомление уже давало себя знать, и в голове чувствовалась тупая боль.

„Пусть“, думала она в коротких промежутках между рассказом — „пусть, так и надо! Мне теперь хорошо, а после этого всегда сразу засыпаешь“.

Быстрая стремительная езда как будто помогала ее измученному воображению нестись вперед среди призраков, которые никогда не могли стать действительностью. Она уносила ее от чего то страшного, от чего, во что бы то ни стало, нужно было бежать. Время от времени раздавался пронзительный свисток, и тогда ей казалось, что она падает в бездну. Она была бы только рада этому: тогда бы, по крайней мере, она могла бы отдохнуть как следует. И она еще крепче прижимала к своей груди маленькое застывшее тело, испытывая невыразимое счастье от сознания, что ее мальчик здесь, у нее на руках. И все время, не умолкая ни на минуту, она то перебирала воспоминания, то рисовала заманчивые картины будущего.

Она сама не узнавала себя, не понимала, откуда у нее, такой молчаливой и застенчивой, явился вдруг этот поток слов?

Ее спутницы с удивлением слушали ее. Они все внимательнее присматривались к ней, и у них не раз мелькнула мысль о том, что перед ними помешанная. Они не знали, что тот мир в который теперь перенеслась жена садовника, принадлежит фантазии, протягивающей руку помощи тогда, когда действительность отказывается служить человеку. Они не понимали, что на коленях у себя жена садовника держала счастье, что оно то и преобразило ее, унеся от всех превратностей жизни.

А поезд, между тем, мчался все дальше вперед, увозя с собой и мать, и ребенка, и все, что вмещают в себе эти два слова.