Женщины

Глава двадцать третья

В свои двадцать пять Фрэнки двигалась с осторожностью, которая приходит лишь с возрастом. Она всегда держалась настороже, ждала беды в любой момент. Она не доверяла ни траве под ногами, ни небу над головой. Вернувшись с войны, она поняла, как на самом деле уязвима и как легко выбить ее из колеи.

Но она научилась скрывать панику и срывы даже от лучших подруг, которые весь первый год в Вирджинии внимательно следили за ее настроением, пытаясь угадать глубину гнева и горя, тяги к саморазрушению. Поначалу излюбленная тактика всех Макгратов — «все хорошо» — давалась Фрэнки с трудом.

Первое время ей снились ужасные кошмары, они все так же скидывали ее с кровати, изматывали.

Но время и дружеская поддержка сделали то, что все обещали, — горе и боль постепенно начали таять, сделались податливыми в ее руках. Фрэнки поняла, что из них можно вылепить и нечто хорошее — если следить за своими мыслями и поступками, бережно относиться к жизни и держаться подальше от войны.

В первое Рождество на ферме она наконец решилась написать матери, и та незамедлительно ответила. Все в их семейном стиле: ни слова о той страшной ночи, из-за которой Фрэнки стремительно пересекла полстраны. Они с матерью встали на привычные рельсы, и, хотя дорога была извилистой, обе были твердо намерены больше не сходить с пути. Фрэнки хорошо запомнила то мамино письмо и частенько его перечитывала.

Фрэнки не говорила о своих проблемах и старалась не произносить слово «Вьетнам». Когда она чувствовала, что напряжение внутри нарастает, что гнев и печаль сдавливают горло, она натягивала улыбку и выходила из комнаты. Она поняла, что, повышая голос, она лишь пугает людей. Только тишина способна скрыть боль.

Поначалу вычеркнуть Вьетнам из жизни не получалось. Мир будто сговорился против ее исцеления.

Войну обсуждали везде. В барах, гостиных, по телевизору. И у каждого имелось свое мнение. Теперь большинство американцев выступали против войны, даже те, кто побывал во Вьетнаме. В 1969-м весь мир узнал об ужасной резне в Ми Лае, где американские военные убили около пятисот безоружных местных жителей — мужчин, женщин и детей. Разговоры о детоубийцах зазвучали с новой силой, ветеранов становилось все больше, многие из них возвращались домой наркоманами.

Америка проигрывала войну, это было очевидно для всех, кроме Никсона, он продолжал врать людям и отправлял во Вьетнам все больше солдат, многие из которых возвращались домой в черных мешках.

Страну захлестнула волна насилия, которая обострила противоречия между старыми и молодыми, богатыми и бедными, консерваторами и либералами. Подруги Фрэнки справлялись с этим по-своему. Этель заканчивала третий курс в ветеринарном колледже, а в свободное время помогала отцу на ферме. Они с Ноем начали поговаривать о свадьбе и детях. Каждое воскресенье оба ходили в церковь и не пропускали ни одного футбольного матча местной школьной команды. А их любовь к запеканкам и криббеджу породила немало шуток у подруг. Этель выросла на этой ферме, в окружении этих людей, здесь же она собиралась и упокоиться. Поэтому она не высовывалась, честно делала свою работу и не заводила разговоров на острые темы. «Война скоро кончится, — повторяла она, — а я останусь здесь навсегда. Мои дети вступят в местные организации, а я, похоже, буду заправлять родительским комитетом».

Барб была другой во всех отношениях. Она стала активным участником движения «Ветераны Вьетнама против войны». Ходила на собрания. Протестовала. Рисовала плакаты. Выступала против войны и за принятие поправки о равных правах. Участвовала в марше за безопасный аборт и базовое медицинское обслуживание для всех женщин. А когда не пыталась изменить мир, то работала в баре. Она говорила, что это лучшая работа для женщины, которая еще не нашла себя.

Фрэнки, в отличие от подруг, вернулась к медицине. Она смирилась с предрассудками и пренебрежением к ее военному опыту и просто старалась продемонстрировать свои навыки. Она работала больше и усерднее других медсестер, выкладывалась по полной, посещала разные курсы. Со временем она снова станет операционной медсестрой, а пока поработает в травматологии.

Этим апрельским утром она встала до рассвета и оделась для верховой езды. На улице было холодно, в воздухе стояла весенняя свежесть.

Она полюбила сладковатый южный воздух, полюбила утренний туман, лежащий на зеленой траве. Все это утишало бурю, что готова была в любой момент подняться внутри нее. Вишневые деревья вдоль дороги стояли в розовом цвету. Этель была права, когда однажды сказала, что верховая езда дарит чувство покоя.

Фрэнки полюбила зеленые поля, черные конные изгороди, деревья, которые каждый сезон выглядели по-новому. Сейчас на каждой ветке розовели маленькие цветы в обрамлении яркой зелени листьев. Но больше всего Фрэнки полюбила лошадей. Этель и в этом оказалась права. Верховая езда целительна — почти как дружба.

Она пролезла между перекладинами изгороди и направилась в конюшню. В густом белесом тумане она едва различала свои ботинки.

В конюшне пахло навозом, свежим сеном и зерном, которое хранилось в больших металлических бочках. Лошади заржали при появлении Фрэнки.

Она остановилась у последнего стойла с левой стороны и открыла задвижку. Из стойла выступила Серебрянка, фыркая и вытягивая губы в ожидании угощения.

— Привет, девочка, — сказала Фрэнки, протягивая руку в перчатке.

Ела Серебрянка неаккуратно, зерно больше рассыпалось по полу, чем попадало в рот. Фрэнки вывела кобылу из конюшни, быстро оседлала, а затем, прижав колено к животу лошади, затянула подпругу.

Вскоре Фрэнки и Серебрянка были на тропе и галопом пустились сквозь туманную завесу. Почувствовав, что лошадь устала, Фрэнки перешла на рысь, а затем и на шаг. Домой они возвращались спокойной иноходью.

В конюшне Фрэнки накормила и напоила других лошадей и завела Серебрянку в стойло, а затем направилась в свой маленький домик. Утреннее солнце заливало сиянием зеленеющие поля. Слева располагался хозяйский дом, где жили Этель с отцом, — покатая крыша, большое, гостеприимное крыльцо и беленые деревянные стены. Справа от дома стоял небольшой сарай, в котором раньше жили рабочие. За последние полтора года сарай превратился в небольшой двухкомнатный коттедж, там и поселились Фрэнки и Барб. Все трое подруг научились сносить стены, возводить новые, меняя планировку, устанавливать сантехнику, красить. Они часами бродили по барахолкам, превращая чужой хлам в собственные сокровища. Вечерами собирались у закопченного камина и подолгу болтали. Темы для разговоров у них никогда не заканчивались.

Преодолев несколько ступенек, Фрэнки поднялась в их единственную ванную, приняла душ и переоделась.

Она вышла на работу еще до того, как Барб встала с постели.

В конце двенадцатичасовой смены в операционной Фрэнки попрощалась с коллегами и села в машину — старенький «форд фалкон», который они делили с Барб. По дороге из города она слушала кассету Джона Денвера и подпевала.

Она подъехала к пивной, где подрабатывала Барб, и припарковалась между старыми фургонами постоянных клиентов, которые любили приезжать именно в это время. К дощатой стене был прислонен велосипед Барб.

Внутри было темно и пахло плесенью, пол был усыпан опилками, бархатные стулья до блеска стерлись за сто лет обслуживания постоянных клиентов.

Барб работала здесь последние несколько месяцев и надолго задерживаться не собиралась. По крайней мере, так она говорила. Скоро она подыщет что-нибудь получше, поближе к городу, где чаевые будут посолиднее. Но эта пивная была недалеко от фермы, и работа там оставляла Барб время на все ее общественно-политические дела.

Барб стояла за барной стойкой, через плечо перекинута мокрая тряпка, на голове красно-бело-голубая повязка. Огромные золотые кольца в ушах поблескивали на свету.

Фрэнки устроилась на табурете.

— Привет работягам.

— Джед! Я на перерыв, — крикнула Барб.

Через минуту ее босс Джед вышел из подсобки и заменил ее.

Барб захватила две ледяные бутылки пива и направилась к Фрэнки. Летом в заведении станут подавать барбекю на красных пластиковых тарелках, но только когда потеплеет.

Фрэнки открыла бутылку, сделала большой глоток и, опершись на стол, вытянула ноги. Глядя на Барб, она нахмурилась.

— Что такое?

— Ты что, теперь мысли читаешь?

— Уже давно, Барбара. Так в чем дело?

— Черт, я думала, будет легче. — Барб вздохнула. — Я могу кое о чем тебя попросить?

— Конечно. О чем угодно.

— Это ради всех них, — сказала Барб. — Ради Финли, Джейми, Рая. Ради всех погибших.

Фрэнки вздрогнула. Эти имена в их разговорах почти не звучали. Барб и Этель считали, что Фрэнки еще не готова, а такие разговоры только снова вгонят ее в отчаяние, и они были правы. Иногда она просыпалась и тянулась к Раю, на мгновение забыв, что его больше нет.

— На следующей неделе ВВПВ устраивает марш в Вашингтоне. Партизанский театр, так они говорят.

«Ветераны Вьетнама против войны».

— Ты же знаешь, это не для меня. Ты уже спрашивала, — сказала Фрэнки. — Все эти марши не для меня.

— Но этот особенный. Поверь. Участвуем не только мы. Событие будет такого масштаба, что Никсону придется отреагировать. — Барб посмотрела на нее: — Поехали со мной.

— Барб, ты же знаешь, я стараюсь не думать о… обо всем этом.

— Знаю, и я это уважаю. Я помню, как трудно тебе пришлось, но, Фрэнки, они всё еще умирают в джунглях. Умирают за проигранную войну. И… ты же говорила мне делать что-то ради Уилла. Вот я и делаю.

— Так нечестно, ловишь меня на слове.

— Знаю, знаю, нечестно, но мы ведь с тобой те еще мечтатели, — сказала Барб. — Побеждены, но не сломлены. Мы все равно патриоты.

— Никто в этой стране больше не хочет быть патриотом, — возразила Фрэнки. — Я не могу пройтись по улице в армейской футболке, не рискуя быть оплеванной. Вся страна считает нас чудовищами. Но я не собираюсь оскорблять наших ребят.

— Протест — не оскорбление, Фрэнки. Мы не знали всей картины. Так давай же наберемся смелости и заявим о себе. Ведь мы ветераны. Разве наши голоса не должны быть слышны? Разве они не должны быть громче всех?

Барб вытащила из заднего кармана сложенную страницу журнала и положила на стол. Целая полоса в «Плейбое», посвященная «Ветеранам Вьетнама против войны». На фотографии — гроб, накрытый американским флагом. Заголовок гласил: «За последние десять лет во Вьетнаме было убито и ранено больше 335 тысяч наших ребят, и они продолжают умирать каждый день. Мы считаем, это того не стоит». А в нижнем углу: «Вступайте в наши ряды».

Фрэнки смотрела на текст. После того как общественность так явно выступила против войны, о числе погибших и раненых стали сообщать все чаще. Видеть эти цифры было нелегко. Столько убитых, столько тех, кого до сих пор продолжают отправлять в эту мясорубку.

Газеты перестали слепо писать то, что хотел Никсон. Журналистов допустили во Вьетнам, теперь они могли видеть все сами и писать правду. На этой неделе Вьетнамская народная армия захватила в плен целую группу солдат, среди которых была австралийская журналистка. Кейт Уэбб. Теперь до всех наконец дойдет, что женщины тоже были во Вьетнаме. Фрэнки глубоко вдохнула и выдохнула.

— Кипарис как-то рассказывал, что средняя продолжительность жизни вертолетчика во Вьетнаме — тридцать дней, — сказала Барб.

— Я тоже слышала. Но не знаю, правда ли это.

— Мы должны это остановить, — сказала Барб. — Мы. Те, кто уже заплатил свою цену.

Все это было неправильно. То, как американское правительство поступало с военными, было настоящим преступлением. Но разве горстка ветеранов могла остановить войну? Такие, как Барб, протестовали годами, и чего они добились?

Протесты казались бесполезными. И даже вредными.

Но мужчины все еще умирали, разбивались на вертолетах, наступали на мины, ловили пули от невидимых врагов.

Разве не стоило протестовать хотя бы против этого?

— Нас могут арестовать, — сказала Фрэнки.

— Могут вызвать Национальную гвардию. Могут пустить в ход слезоточивый газ и даже оружие, — кивнула Барб. — Как было в Кентском университете и Джексоне.

— А ты умеешь уговаривать.

— Это не шутка. Белые старики из Белого дома напуганы. А когда люди напуганы, они совершают ужасные, глупые вещи. — Барб подалась вперед: — Они рассчитывают на свою власть и на наш страх. Каждую минуту на войне умирает чей-то сын. Или брат.

Фрэнки не хотела протестовать. Не хотела думать о Вьетнаме и о том, чего он ей стоил. Она хотела одного — забыть.

То, о чем Барб просила Фрэнки, было опасно, нарушало ее и без того хрупкое равновесие.

Не бойся, Макграт.

В голове раздался голос Джейми.

Барб права.

Фрэнки должна это сделать. Потому что она прошла через Вьетнам. Ради Финли, ради Джейми, ради Рая. Ее голос должен прозвучать вместе с остальным набирающим силу гулом несогласия. Она должна заявить: хватит.

— Только в этот раз, — сказала Фрэнки.

И тут же об этом пожалела.

За день до марша Фрэнки никак не могла сосредоточиться на работе. В перерывах между операциями она прокручивала в голове страшные картины, сопровождающие любые митинги и протесты. Меньше года назад Никсон отправил Национальную гвардию разогнать мирный протест в Кентском университете. Когда дым рассеялся, четыре студента были мертвы и десятки ранены. А всего одиннадцать дней спустя полиция застрелила студента на антивоенном митинге в колледже Джексона.

Однако насилие пугало ее не так сильно, как то, что ей придется стоять рядом с другими ветеранами и кричать: «Я там была». Последние два года она тщательно скрывала эту часть своей жизни и меняла тему, как только разговор касался Вьетнама. Даже Барб и Этель очень редко вспоминали Вьетнам, и Фрэнки знала, что они молчат, чтобы ее защитить. В хорошие дни ей казалось, что это работает. В плохие она думала, что никогда не сможет забыть, что с ней что-то не так, что в ней что-то сломалось. Чем дольше она скрывала военное прошлое, тем пышнее расцветало в ней чувство стыда. Чего именно она стыдилась? Своей слабости, того, что делала что-то плохое или была частью того, о чем никто не хотел говорить, частью неоспоримого упадка Америки? Она точно не знала.

По дороге домой Фрэнки пыталась понять, что, черт возьми, надевают на митинг. В итоге она остановилась на узких джинсах с ковбойским ремнем и белой водолазке. Волосы расчесала просто на прямой пробор. Перед выходом она кинулась искать значок Корпуса армейских медсестер — латунный кадуцей с крыльями и буквой «N» в центре, — а затем прикрепила его на водолазку.

Она вышла из спальни и закрыла за собой дверь.

Барб и Этель тихо болтали на кухне. Барб была в потрепанных армейских брюках, черной водолазке и джинсовой жилетке. Грудь жилетки украшали десятки значков и нашивок, которые ей подарили друзья и пациенты. А на спине черной краской был нарисован пацифик. В руках Барб держала плакат «Верните их домой».

Этель была в белом халате, она налила Фрэнки кофе.

— Не представляю, как Барб тебя в это втянула, Фрэнк. Эти «Ветераны Вьетнама» такие же сексисты, как «Студенты за демократию», — сказала Этель. — Как только вы, девочки, окажетесь там, вас попросят принести кофе и перекусить.

— А тем, кто с нами не идет, лучше заткнуться, — отозвалась Барб.

— Неутешительно, — мрачно сказала Фрэнки.

Вчера вечером все трое, завернувшись в шерстяные пледы, не меньше часа провели на заднем дворе — сидели у костра и обсуждали предстоящий марш. Барб сказала, что в ближайшее время в Вашингтоне соберется больше десятка антивоенных сообществ. ВВПВ хотели выделиться и выступить первыми. Они собирались перетянуть внимание на себя и заполонить собой все первые полосы.

— Просто будьте осторожны, — сказала Этель. — Если не вернетесь вовремя, я позвоню в полицию.

— Именно с полицией у нас и могут возникнуть проблемы, — засмеялась Барб.

Фрэнки уставилась на подругу.

— Твои комментарии совсем не помогают.

— Да ладно, девочка, — сказала Барб. — Мы словно ветер полетим[35].

Этель обняла Фрэнки.

— С богом, девочки. Измените этот мир.

Фрэнки следом за Барб направилась к машине и села на пассажирское сиденье.

Барб завела двигатель, врубила «Криденс» и улыбнулась:

— Готова?

Фрэнки вздохнула. Нервы были напряжены до предела. Все это ошибка.

— Поехали уже, Барбара.

В округе Колумбия они были к полуночи.

Потомакский парк, пункт их назначения, расплывался черным пятном среди освещенных городских улиц. В темноте Фрэнки едва различала силуэты бесконечных палаток. «Ветераны» превратили парк в настоящий лагерь.

— Надо найти свободное место, — сказала Фрэнки.

Барб припарковалась на обочине.

— Доставай палатку из багажника.

На другой стороне улицы тянулась длинная шеренга полицейских в полном обмундировании.

— Лучше молчи, — предупредила Фрэнки, когда они проходили мимо полицейских. — Я серьезно. Не хочу, чтоб нас арестовали еще до начала марша.

Барб кивнула. Они дошли до самого края огромного парка. Ничего не говоря — ни друг другу, ни остальным участникам, — поставили палатку и сели на складные стулья перед входом. Они сидели в темноте, слушая, как десятки молотков стучат по колышкам для палаток. К парку подъезжало все больше машин, огни фар разрезали темноту ночи. Где-то вдалеке звучала музыка, нарастал гул голосов.

— Интересно, мы тут единственные женщины? — спросила Фрэнки, потягивая кофе из термоса.

— Как и всегда, — вздохнула Барб.

Утром, когда Фрэнки вышла из палатки, она увидела вокруг целое море мужчин в поношенных армейских рубашках, джинсах и форменных панамах, их были сотни, если не тысячи, почти все ее ровесники. Рядом с парком стояло множество машин, обвешанных лозунгами. Еще больше машин было припарковано прямо на траве.

Пока Фрэнки глазела по сторонам, в парк завернул старенький школьный автобус. Двери открылись, и на траву начали спрыгивать парни, распевавшие: «Для чего нужна война? Лишь для всякого говна!»[36]

В самом центре парка лохматый мужчина с мегафоном забрался на пикап с надписью «Хватит!».

— Мои боевые братья, пришло время! Сегодня мы выходим на улицу, чтобы быть услышанными. Мы пускаем в ход наши голоса, не кулаки или пушки, чтобы сказать: «Хватит. Пора вернуть наших солдат домой!» Стройтесь за Роном, он вон там, в инвалидной коляске. В единую, неразрывную колонну. И помните — это мирный протест. Не дайте им ни единого повода нас остановить. Вперед!

Мужчины начали строиться в колонну, возглавили которую ветераны в инвалидных колясках. За ними встали мужчины на костылях, мужчины с обожженными лицами, мужчины без рук и слепые, которых вели друзья. Все, кто мог, держали в руках флаги.

Барб и Фрэнки были единственными женщинами в парке. Они взялись за руки и присоединились к своим братьям, колонна двинулась через мост Линкольна.

«Ветераны Вьетнама» настоящей рекой заполонили проезжую часть, они скандировали лозунги и размахивали плакатами. По дороге к ним присоединялось все больше людей, некоторые были с транспарантами, они пытались протолкаться к голове колонны.

Кто-то с силой врезался в спину Фрэнки, она упала, выпустив руку Барб.

— Барб!

— Фрэнки!

Но их уже разделяла толпа.

Фрэнки не видела Барб, но все же крикнула:

— Встретимся у палатки!

— Мэм, вы в порядке? — Перед ней стоял светловолосый парень с неряшливой рыжеватой бородой. Он придержал ее под локоть, помог подняться. На нем была поношенная камуфляжная куртка без рукавов, на каске намалеван пацифик. В руке плакат «Ветераны Вьетнама против войны».

Людской поток подхватил их, заставляя неустанно двигаться вперед.

— Стоп войне! Верните их домой! Стоп войне! Верните их домой!

— Вам лучше отойти в сторонку, мэм, — сказал парень.

Фрэнки снова толкнули, она с трудом устояла на ногах.

— Я тоже участвую в марше.

— Простите, леди. Это марш ветеранов. Мы пытаемся заявить о себе. Надеюсь, этот придурок из Белого дома нас услышит и перестанет врать всей стране.

— Я тоже ветеран.

— Здесь только ветераны Вьетнама, — нетерпеливо сказал он.

— Я была там.

— Во Вьетнаме не было женщин.

«Стоп войне! Верните их домой!» — все громче скандировала толпа.

— Если ты не встречал таких, как я, ты счастливчик. Я…

— Просто отойдите, мэм. Это марш тех, кто сражался. Тех, кто воевал. — И парень растворился в толпе форменных рубашек, голых торсов и камуфляжных курток. Длинных волос, объемных афро и зеленых шлемов.

Какого черта?

Здесь ее тоже отвергают?

— Я БЫЛА ТАМ! — в отчаянии заорала Фрэнки.

Она продиралась вперед сквозь толпу протестующих, пока пересекали мост.

— Стоп войне! — Она вскинула сжатый кулак. — Верните их домой!

Ее было не слышно в этом гуле мужских голосов, но она продолжала кричать, все громче и яростнее, — она кричала на Никсона, на правительство, на северных вьетнамцев. Чем громче она кричала, тем сильнее вздымалась в ней злость, и когда они дошли до белых надгробий на зеленой траве Арлингтонского кладбища, она уже была сгустком ярости.

На кладбище полиция остановила группу женщин, одетых в черное, у каждой в руках был венок.

— Это же «Матери Золотой звезды»! — крикнул кто-то. — Отпустите их.

— Отпустите, отпустите, отпустите! — скандировала толпа.

«Матери Золотой звезды» стояли у входа на кладбище, дальше им не давали пройти. Женщины выглядели растерянными, но венков из рук не выпускали.

«Матери Золотой звезды» объединяли женщин, которые потеряли сыновей во Вьетнаме, и сейчас им отказывали даже в возможности возложить венки на могилы детей. Одна из матерей оглянулась на толпу, лицо ее было залито слезами.

Фрэнки встретилась с ней взглядом и невольно подумала о маме и брате. Гибель Финли разрушила их семью.

Как эти копы осмеливаются не пускать матерей на могилы их детей?

Настроение протестующих изменилось. Фрэнки чувствовала, что злость ее вот-вот прорвется наружу.

— Пустите их! — закричала она. — В жопу вашу войну!

Над толпой с угрожающим гулом пролетел вертолет. Фрэнки услышала знакомый звук, вспомнила, что он означал во Вьетнаме, у нее мелькнула мысль, что вертолет наверняка вооруженный.

— Верните их домой! — надрывалась она. — Стоп войне!

Через два дня Фрэнки и Барб снова поехали в Вашингтон. В город хлынули сотни тысяч протестующих, они заполонили все улицы, парки, мосты. Теперь это были не только ветераны. Студенты, преподаватели, мужчины и женщины со всей страны. Женщины с детскими колясками, мужчины с маленькими детьми на плечах.

Сюжет о том, как матерям не дали почтить память своих сыновей, показали во всех новостях. Это стало иллюстрацией того, как далеко Америка зашла в этой войне: матерей не пустили на могилы собственных детей. Мужчины были уничтожены этой войной, разорваны на части на поле боя и в награду забыты своей же страной.

Все было неправильно.

Фрэнки часто говорили — и подруги, и Финли, и Джейми, — что она моралистка, и это была правда. В глубине души она так и осталась примерной католичкой, какой была в юности. Она верила в добро и зло, в правду и ложь, в американскую мечту. Кем бы она была, если бы отрицала неправильность этой войны?

Вместе с Барб они снова стояли на проспекте Конституции, они были частью огромной, еще более возмущенной толпы — две женщины в море мужчин, плакатов, инвалидов на колясках, вскинутых вверх кулаков. На второй за неделю марш в Вашингтон съехалось около десятка антивоенных сообществ, это был масштабный протест, который продлится несколько дней. Волна антивоенных настроений должна была захлестнуть Белый дом и Капитолий. Каждый шаг протестующих транслировался во все гостиные Америки.

Барб подняла плакат.

СЕЙЧАС ЖЕ ВЕРНИТЕ СОЛДАТ ДОМОЙ!

«Ветеранов Вьетнама» легко было узнать по армейским рубашкам, джинсовкам в разноцветных заплатках и зеленым панамам. Протестующих были тысячи: хиппи, студенты, мужчины в костюмах и женщины в платьях. Монахини, священники, врачи, учителя. Каждый, у кого был голос, требовал от Никсона остановить эту войну.

Фрэнки и Барб держались за руки, в этот раз они все продумали и договорились встретиться в отеле, если им придется разделиться.

— Верните их домой! Верните их домой! — кричала Барб, размахивая плакатом.

Демонстранты выстроились у ступеней Капитолия единой живой стеной.

Парень с длинными волосами, одетый в военную форму, вышел вперед, встал перед толпой. Наступила тишина.

«Ветераны» замерли в предвкушении. Вдруг в небо взмыла блестящая точка, перелетела через ограду и со звоном упала на ступени Капитолия.

Военная медаль.

Ветераны один за другим выходили вперед, срывали с груди медали и бросали их на ступени. «Пурпурные сердца», «Бронзовые звезды», медали «За безупречную службу», военные жетоны. Они сыпались дождем и отскакивали от ступенек, в наступившей тишине был слышен лишь этот звон. Барб отпустила руку Фрэнки, протиснулась вперед и зашвырнула на ступени Капитолия свои лейтенантские погоны.

Раздались полицейские свистки, а затем появились и сами полицейские в защитной экипировке — в шлемах и с пластиковыми щитами. Они накинулись на толпу и стали разгонять протестующих.

Толпа рассыпалась, начался хаос.

Фрэнки сбили с ног. Она свернулась клубком, пытаясь защититься от бегущих мимо ног, отползла в сторону. Добравшись до ограды, прижалась к ней, не в силах отдышаться. Полиция уже распыляла слезоточивый газ, глаза горели, она почти ничего не видела.

Сколько она так пролежала, ничего не видя, ничего не понимая?

Наконец медленно поднялась, попыталась собраться с мыслями. Сквозь туман слез она видела, как полицейские хватают людей, истошно сигналили машины, уносясь прочь, отъезжали фургоны журналистов.

Почти ничего не видя, едва ли не вслепую, Фрэнки брела куда-то, она пока не до конца осознала произошедшее, всю его глубину и неправильность. Улица была усыпана антивоенными брошюрами, сломанными транспарантами и разорванными военными билетами.

За оградой на ступенях Капитолия блестели сотни военных наград. Медали, доставшиеся кровью, теперь валялись, выброшенные в знак протеста.

Какой-то полицейский принялся собирать награды. Что с ними будет, с этими медалями, за которые мужчины проливали кровь, становились калеками, погибали?

Фрэнки схватилась за ограду, затрясла ее:

— Не трогай!

— Не надо. — Кто-то схватил ее за руку. — Тебя загребут.

Она попыталась освободиться:

— Плевать!

Снова накатила знакомая дикая ярость. Как смеет американское правительство так поступать со своими гражданами, как смеет не пускать матерей к могилам детей, не замечать выброшенных наград? Она остервенело потерла глаза в попытке разогнать туман.

— Они не должны к ним прикасаться!

— Ветераны заявили о себе. И чертовски громко заявили, — сказал человек. — Такое люди точно запомнят: ветеран в инвалидной коляске выбросил «Пурпурное сердце». Это мощное заявление.

Фрэнки наконец вырвала руку и посмотрела на мужчину. Она никак не ожидала увидеть столь непохожего на остальных протестующих человека. Он был заметно старше большинства участников марша протеста. Темные волосы с проседью спадали почти до плеч, верхнюю губу прикрывали густые усы, круглые солнцезащитные очки как у Джона Леннона, но даже через темные стекла было видно, какие зеленые у него глаза.

— Вы ветеран? — спросила она.

Произошедшее окончательно разрушило хрупкое равновесие, в котором она пребывала, чувства, запрятанные внутри, рвались наружу. Следовало запихнуть их назад. И побыстрее. Когда Вьетнам вырывался из нее, ничем хорошим это не заканчивалось.

— Нет. Но я тоже против войны. Генри Асеведо. — Он протянул руку.

Она растерянно ее пожала:

— Фрэнки Макграт. Во Вьетнаме воевал ваш сын?

— Я не настолько стар, — рассмеялся он. — Я здесь, чтобы сказать «хватит», как и ты.

— Да. Что ж. Спасибо, Генри.

Фрэнки двинулась вдоль ограды. Генри пошел рядом.

— Как думаешь, протесты к чему-то приведут? — спросила она.

— Пытаться все равно стоит.

«Да, — подумала Фрэнки, — стоит». Сегодня она увидела, что люди готовы протестовать, несмотря на риск, что они согласны быть арестованными, многие даже не сопротивлялись. Граждан Америки арестовывали за осуществление их конституционного права выступать против правительства. В Кентском университете и колледже Джексона за это расстреливали.

Она не знала, способны ли протесты, марши и плакаты хоть что-то изменить, но теперь была совершенно уверена, что Америка не защищает демократию, не борется с коммунизмом во Вьетнаме и уж точно не выигрывает войну. Что слишком много жизней отдано ни за что.

— Можно угостить тебя коктейлем? — спросил Генри.

Фрэнки уже почти забыла, что он идет рядом, — заблудилась в дебрях своих мыслей. Между тем они прошли уже два квартала. Она остановилась и посмотрела на мужчину.

Длинные, растрепанные волосы, ярко-зеленые печальные глаза, морщины, нос, явно сломанный не один раз. Потертые, выцветшие джинсы, футболка «Роллинг Стоунз». Сандалии. Он походил на профессора философии из Беркли.

— Зачем?

— А почему нет? — Он пожал плечами. — Чувствую себя… опустошенно. Тяжело такое видеть.

Ну и слово он выбрал, опустошенно.

— Ты профессор философии? Или, может, серфер?

— Отличная попытка. Я психиатр. И, можно сказать, серфер. Я вырос в Ла-Холье. Это в Южной Калифорнии.

— А я девочка с острова Коронадо, — улыбнулась Фрэнки. — Мы с братом часто серфили на пляжах Трестлс и Блэкс.

— Как тесен мир.

Фрэнки вдруг ощутила странную близость с этим незнакомым мужчиной. Ей понравилось, что он назвал себя серфером, что знает пляж Трестлс, понравилось, что он пришел протестовать против войны, хотя никак с ней не связан.

— Я не против выпить. Мы с подругой договорились встретиться в отеле «Хэй Адамс». Мы потеряли друг друга из виду.

Они свернули на улицу, ведущую к отелю.

На другой стороне улицы стоял столик с плакатом «Не дадим их забыть».

За стопками антивоенных брошюр на раскладных стульях сидели двое длинноволосых парней с кустистыми бакенбардами.

— Подруга, не хочешь купить браслет? Все средства идут на помощь военнопленным.

Фрэнки подошла к столику и заглянула в коробку, где лежали металлические браслеты.

— Пять баксов за шутку, — сказал парень.

Фрэнки вытащила один из браслетов. Тонкий серебристый обруч с гравировкой «Майор Роберт Уэлч 1–16–1967».

— Мы из студенческой организации, — сказал один из парней. — Помогаем Лиге семей военнопленных и пропавших без вести собирать деньги. Она появилась совсем недавно.

— Лига семей? — переспросила Фрэнки.

— В основном жены моряков, они пытаются вернуть мужей домой. На следующей неделе будет организован сбор средств. Приходи, если хочешь помочь.

Фрэнки взяла брошюру, протянула парню десять долларов и надела браслет.

Они с Генри зашли в фойе отеля. Обеспокоенный швейцар, кажется, хотел их остановить, но никаких попыток не предпринял. Они спустились в подвальный бар, где, судя по слухам, важные шишки из правительства принимали важные решения за бокалом мартини. Фрэнки и Генри сели за столик у стены в самом конце зала. Он заказал пиво, она — мартини с джином. На столике перед ними лежала пара картонных подставок с карикатурами на Никсона. Фрэнки поняла, что у нее трясутся руки, когда попыталась закурить.

Бармен принес небольшую тарелку с домашними чипсами.

Фрэнки медленно потягивала коктейль, дрожь в руках чуть утихла. Глаза до сих пор саднило, но зрение восстановилось. Их с Генри разделяла тонкая струйка сигаретного дыма. Рядом кто-то курил сигару.

— Кого ты потеряла во Вьетнаме? — спросил Генри.

Она поставила бокал. Было в его взгляде что-то особенное — неприкрытое сочувствие, участие, к которому она не привыкла.

— У меня длинный список.

— Брат?

— Да, он был первым. Но… были и… другие.

Он больше ничего не сказал, но и не отвел взгляд. Ей казалось, он видит гораздо больше, чем остальные. Молчание начало ее тяготить.

— Я была там, — тихо сказала она, сама удивившись этому признанию.

— Я видел значок, — кивнул он. — Кадуций. Крылья. Ты медсестра. Я слышал о таких женщинах.

— Откуда? Никто не говорит о войне. Во всяком случае, те, кто там был.

— Я иногда работаю с ветеранами. Алкоголики и наркоманы в основном. Тебе снятся кошмары, Фрэнки? Есть проблемы со сном?

Прежде чем она смогла ответить (или уклониться), появилась запыхавшаяся Барб. Она подвинула Фрэнки и плюхнулась рядом.

— Ты видела, как бросали медали? Это будет во всех новостях. — Она подняла руку, чтобы привлечь внимание бармена. — Ром с колой.

Генри встал. Посмотрел на Фрэнки.

— Рад был познакомиться, Фрэнки. Как я смогу тебя найти? — тихо спросил он, чтобы не услышала Барб.

— Прости, Генри. Я еще не готова к тому, чтобы меня нашли.

Он мягко прикоснулся к ее плечу:

— Береги себя.

Он правда этого хотел или сказал из вежливости?

— Кто это? — спросила Барб, потянувшись за чипсами. — Друг твоего отца?

— Он не такой старый, — сказала Фрэнки, рассматривая свой новый браслет.

Она провела пальцем по гравировке. Майор Роберт Уэлч пропал за три месяца до того, как Фрэнки приземлилась во Вьетнаме. В это время она проходила подготовку в форте «Сэм Хьюстон» — совсем недостаточную для настоящей службы.

Сколько же было военнопленных? Почему о них никогда не говорили в новостях?

— Фрэнки? — Барб осушила бокал. — Что с тобой? Воспоминания? Хочешь поговорить?

Фрэнки подняла глаза:

— Я рада, что поехала с тобой. Ты была права.

— Я всегда права, подруга. Теперь ты точно это знаешь. — Барб улыбнулась. — Думаю, мы можем сделать гораздо больше.

Глава двадцать четвертая

— Ты у меня в долгу, — повторила Фрэнки.

Барб стояла в их маленькой гостиной с бревенчатыми стенами в одном белье. Тихо гудел старенький черно-белый телевизор — Хью Даунс рассказывал, что за три дня администрация Никсона арестовала тринадцать тысяч протестующих. На маленьком экране показывали «Матерей Золотой звезды» и ветеранов, которые бросали медали, затем пошли кадры протестов в Кентском университете, где национальная гвардия открыла огонь по безоружным студентам.

— Ты была рада, что поучаствовала в марше.

— Да. И ты будешь рада, когда мы сходим на благотворительный обед и поможем военнопленным вернуться домой. Я пошла за тобой. А теперь прошу тебя пойти за мной.

— Почему ты вообще хочешь пойти? Ты не жена военного моряка.

— Но должна была ею стать, — мягко сказала Фрэнки. — А еще Фин. Даже представлять не хочу, как он всеми забытый сидел бы в какой-нибудь клетке. Почему ты так не хочешь идти?

— Все эти жены военнослужащих, да еще колготки. Ты же знаешь, я не надевала их уже много лет.

— Уверена, ты сможешь совладать с колготками и пообедать с этими женщинами. А потом я отведу тебя выпить рома с колой.

— Это мне точно понадобится.

Нарядом Фрэнки мама могла бы гордиться: темно-синий брючный костюм, под пиджаком с большими заостренными отворотами блузка с геометрическим узором. Волосы она забрала в тугой, высокий хвост.

Фрэнки кое-что знала о женах военных моряков. В Коронадо их было полно. Они соблюдали жесткую социальную иерархию в зависимости от ранга мужей. Фрэнки даже не удивилась, когда узнала, что они до сих пор посылают друг другу визитные карточки. Сообщать об этом Барб она не стала.

В одиннадцать пятьдесят они с Барб (на которой были черные сапоги, черная мини-юбка и черная водолазка) подъехали к отелю «Хэй Адамс».

Мимо отеля к Капитолию двигался нескончаемый поток протестующих. Тысячи людей снова намеревались взбаламутить рутину правительственной жизни.

Полиция в полном защитном обмундировании оцеплением окружала ограду Капитолия.

— Мы должны быть с ними, — сказала Барб.

— Не сегодня, — сказала Фрэнки. — Пойдем.

В отеле они зашли в лифт и поднялись на крышу, откуда открывался вид на Белый дом и Монумент Вашингтону.

В ресторане на крыше был растянут огромный плакат: «Не дадим их забыть».

Фрэнки вздрогнула. О них уже забыли. Даже она.

На входе стояли две превосходно одетые женщины, они продавали билеты и раздавали конверты для пожертвований.

Фрэнки купила два билета и потащила Барб внутрь. Там все напоминало загородный клуб в Коронадо: белые скатерти, фарфоровые тарелки, столовое серебро. У стены небольшая сцена с микрофоном.

В зал потянулись женщины в элегантных платьях и брючных костюмах, они оживленно переговаривались, многие останавливались поздороваться почти у каждого столика. Видимо, жены офицеров. Фрэнки и Барб нашли свободные места и сели. Тут же рядом возник официант и наполнил бокалы вином.

— Видишь? — сказала Фрэнки. — Все не так ужасно.

Зал постепенно заполнялся. Официанты переходили от стола к столу, подавая гостям салат из тунца и сладкого перца.

На сцену вышла стройная светловолосая женщина в вязаном голубом платье.

— Приветствую вас, дорогие жены и подруги военнослужащих. Добро пожаловать в столицу. Я Энн Дженкинс из Сан-Диего. Мой муж капитан Майк Дженкинс сейчас находится в тюрьме Хоало в Ханое[37]. Я и другие жены благодарим всех вас за ваши пожертвования, за ваше время, за то, что помогаете вернуть пленных домой.

Зал погрузился в тишину. Гости отложили вилки.

— Многие из вас знают, что мы ведем эту борьбу уже долгое время. Информация, которая поступает от администрации Никсона, лживая или в лучшем случае неполная. Сообщениям «погиб в бою» или «пропал без вести» нельзя верить. Муж Джейн Адсон был сбит в шестьдесят шестом. Сначала правительство сообщило, что он погиб, что от него ничего не осталось. Джейн провела церемонию похорон. Мы все его оплакивали. А через полгода я получила от мужа письмо, где он писал, что недавно видел великолепный рассвет. Именно так называлось судно Адсона. Мы считаем, это может означать, что он жив и находится в «Ханой Хилтон». А теперь я хочу вас спросить, что Джейн должна сказать детям? То, что творится, — неприемлемо. И Джейн такая не одна. В прошлом году я говорила с сенатором Бобом Доулом, он признался, что если сократить слова «военнопленные» и «пропавшие без вести», то большинство сенаторов даже не поймут, о ком идет речь. Просто задумайтесь. В прошлом году люди, которые управляли нашей страной — страной, которая ведет войну, — не знали, что значит «пропасть без вести». К счастью, мистер Доул и сам ветеран, он на нашей стороне, мы надеемся, что ситуация скоро изменится. Хватит молчать, хватит вежливо спрашивать. Хватит быть леди. Хватит быть «просто» женами. Пришло время действовать, быть сильными и гордыми, как и полагается женам военных, пришло время требовать. Мы организовали штаб-квартиру в Вашингтоне. И теперь ищем подходящее место в Сан-Диего, где живет большинство из нас. Наша цель — узнать имя каждого военнопленного американца во Вьетнаме и давить на правительство, пока их не вернут домой. Составлять список имен нам помогают наши мужья, которые находятся в тюрьмах. Сейчас мы знаем почти всех заключенных тюрьмы Хоало. Мы намерены создать целый политический аппарат лишь с одной целью: чтобы каждый в этой стране узнал имена военных, которые сидят во вьетнамских клетках.

— Но как? — раздался голос из зала.

— Начнем с писем и интервью. Расскажем людям истории наших пропавших мужей. Кто готов писать письма, чтобы вернуть наших храбрых мужчин домой?

Аплодисменты. Женщины хлопали стоя.

Энн подождала, пока шум уляжется.

— Спасибо. Благослови вас Господь. Если вы не можете писать письма, пожалуйста, сделайте пожертвование на наше общее дело. У нас все получится, дамы. Больше никакого молчания. Мы не дадим их забыть.

Энн кивнула и спустилась со сцены, она останавливалась у каждого столика, чтобы со всеми поздороваться. Наконец она дошла и до столика Фрэнки.

— Энн, это было потрясающе, — сказала одна из женщин за их столом.

— Спасибо. Боже, ненавижу публичные выступления. — Энн посмотрела на Барб, а затем на Фрэнки. — Добро пожаловать, дамы. Вы жены военнослужащих?

— Мы армейские медсестры, — ответила Фрэнки. — Старший лейтенант Фрэнки Макграт и старший лейтенант Барб Джонсон.

— Храни вас бог, — хором сказали сидящие рядом женщины.

— Все мы знаем моряков, которые вернулись домой только благодаря медикам и врачам. Вы из Вашингтона, дамы? — спросила Энн.

— Из Джорджии, — ответила Барб.

— С острова Коронадо, мэм, — сказала Фрэнки.

— Коронадо? — переспросила Энн. — Фрэнки Макграт. Ты дочь Бетт и Коннора Макграт?

— Что есть, то есть, — кивнула Фрэнки.

Энн улыбнулась.

— Твоя мама замечательная женщина. Неустанно продолжает собирать средства даже после… гибели твоего брата. Пару лет назад мы с ней возглавляли комитет по благоустройству. Никто не устраивает мероприятия лучше, чем она. Я очень расстроилась, когда услышала об ее инсульте.

— О чем? — Фрэнки нахмурилась.

— Об инсульте. Это напоминание всем нам. Трагедия может случиться в любой момент. Даже после стольких страданий. Пожалуйста, передай отцу, что я молюсь за нее.

Фрэнки сидела в неудобном кресле под слепящим светом ярких ламп и смотрела на перегруженные взлетные полосы аэропорта Даллеса. Из динамиков неслись объявления, но для нее это был просто шум. Аэропорт напоминал Америку в миниатюре: длинноволосые парни в рваных джинсах и ярких футболках, солдаты, возвращающиеся домой, обычные люди, которые старательно отводили глаза в сторону.

За последние сутки Фрэнки позвонила домой не меньше дюжины раз, но никто так и не взял трубку. Оставить сообщение она не могла, поэтому пришлось звонить отцу на работу (впервые за много лет), секретарь сказала, что мама в больнице. Фрэнки быстро собрала вещи и уже через десять минут была готова лететь домой.

Стоя у выхода на посадку, она достала из плетеной сумочки сигареты и закурила.

Как он мог не позвонить ей, не сообщить эту ужасную новость?

Еще одно доказательство, что отец навсегда вычеркнул ее из семьи.

Когда объявили посадку, она затушила сигарету, закинула на плечо старую дорожную сумку и зашагала к самолету.

Она села у прохода в ряду для курящих.

К ней подошла стюардесса в вызывающей мини-юбке, красной с синим, такой же расцветки были пилотка и туфли. Фрэнки заказала джин со льдом.

— Сделайте двойной, — добавила она.

Фрэнки никогда не была в этом медицинском центре. Внушительных размеров белое здание на вершине холма в Сан-Диего, сверкающая на солнце конструкция из стекла и камня. Центр построили в год смерти Финли.

Был уже почти вечер, когда ее такси подъехало к больнице. Фрэнки вошла в ярко освещенный вестибюль, где от пола до второго этажа тянулись изогнутые окна в металлических рамах. Высокие пальмы на фоне белых стен казались чем-то инородным.

Повсюду были расставлены современные и, кажется, удобные рыжеватые кресла, в этот майский вечер четверга большинство из них пустовало. Из телевизора в углу доносился закадровый смех «Деревенщин из Беверли».

Фрэнки подошла к стойке регистрации, за которой сидела высокая костлявая женщина в круглых очках и с неестественно алыми губами. На бейджике значилось имя Карла.

— Добрый вечер, Карла. Я бы хотела увидеть Бетт Макграт.

— Только родственники, — сказала Карла, не отрываясь от стопки бумаг.

— Я ее дочь.

— Хорошо. Она в реанимации. Второй этаж. Слева от лифта пост медсестер, там подскажут.

— Спасибо.

Фрэнки направилась к лифтам и поднялась на второй этаж.

Отделение было более новым и светлым, чем то, где она работала в Вирджинии, но и здесь медсестры точно так же бегали из одной застекленной палаты в другую, а у дверей толпились обеспокоенные родственники, изредка нервно улыбаясь друг другу.

Она спросила у медсестер, где лежит ее мать, и быстро зашагала в палату двести сорок пять. Там за стеклянной стеной-окном лежала мама, рядом шуршал аппарат искусственной вентиляции легких. Белый пластырь, наклеенный крест-накрест, удерживал дыхательную и питательную трубки. Металлические бортики с обеих сторон кровати, как и изголовье, были слегка приподняты. Бледное лицо почти сливалось с белой подушкой.

Кругом пищали, гудели и мигали огоньками приборы.

Фрэнки сделала глубокий вдох. Маме было пятьдесят два, но сейчас она выглядела древней, высохшей, слабой.

— Привет, мам. — Она медленно подошла к кровати и вытащила медкарту.

Внутричерепное кровоизлияние. Дыхательная недостаточность.

Она положила карту на место.

— Плевать на статистику, правда, мам? Ты сильная. Я знаю.

Она посмотрела на ее почти прозрачную кожу, на впалые щеки и закрытые глаза.

Фрэнки хотелось заглушить сопение аппарата ИВЛ, убедиться, что мамины легкие сами качают воздух, но она была слишком опытной медсестрой, чтобы дать себя обмануть. Она знала, что после инсульта пациенты на ИВЛ умирают в первые несколько недель.

Тыльной стороной ладони она провела по маминому влажному, теплому лбу.

Послышались шаги, она знала, кто это.

Папа. Человек, который называл ее бусинкой, носил на плечах, весело подбрасывал в воздух. Человек, ради которого она пошла на войну. Хотела, чтобы он ей гордился.

Он замер в дверях.

Фрэнки оглянулась.

Он долго смотрел на нее, словно размышлял, как поступить, затем медленно прошел в палату и встал с другой стороны кровати. Пальцы Фрэнки стиснули металлический бортик. Она отметила, как отец загорел, хотя всего лишь май — явно мотается по строительным площадкам, инспектируя их под жарким солнцем Южной Калифорнии. На нем была голубая синтетическая рубашка, криво застегнутая, и бежевые штаны. Широкий ремень был туго затянут — папа явно похудел.

— Ты даже не позвонил, — сказала она.

— Я не смог.

По тому, как надломился его голос, Фрэнки осознала, что не смог он от страха, а не от злости.

— Когда это случилось?

— Два дня назад. У нее болела голова. — Голос звучал тихо и незнакомо. — Я попросил ее не ныть.

Фрэнки чувствовала его боль.

— Она справится, пап.

— Думаешь? Ты ведь медсестра. Ты должна знать.

— Она сильная, — сказала Фрэнки.

— Да.

— Нас осталось только трое, папа.

Он наконец посмотрел на нее, в глазах стояли слезы. Их семья уже потеряла Финли и теперь в любой момент могла лишиться и мамы — пока ты отворачиваешься, вздыхаешь или злишься.

— Ты останешься? — спросил отец.

Он тоже это почувствовал. Они — семья. Какой бы хрупкой, разорванной ни казалась их связь, внутри нее имелся прочный стержень, за который можно было ухватиться.

— Конечно, — ответила Фрэнки.

Следующие два дня Фрэнки почти не отходила от матери. Она подружилась со всеми медсестрами отделения, каждое утро приносила им пончики. Она часами сидела у маминой кровати, читала ей вслух, болтала обо всем, что приходило в голову, смазывала ей кремом руки и ноги. Отец проводил в больнице любую свободную минуту, но Фрэнки видела, как тяжело ему тут находиться. Каждый день он на пару часов уходил на работу, чтобы (как думала Фрэнки) не видеть, не чувствовать эту боль, но потом всегда возвращался и садился рядом с женой и дочерью. Он рассказывал маме об их юности, о том, как добивался ее руки, посмеивался над реакцией семьи Александер. Фрэнки многое узнала об отце — больше, чем за все эти годы, — она поняла, как сильно он любит свою семью, но друг с другом они этого не обсуждали.

Сегодня — наконец — маму отключали от аппарата ИВЛ.

— Что это значит? — в третий раз спросил папа, пока они ехали в лифте.

— Если все пойдет хорошо, а состояние будет стабильно, ее выведут из комы и уберут дыхательную трубку.

Папа изменился в лице. Плечи опустились, он сгорбился и будто стал меньше ростом.

Раньше она взяла бы его за руку и обоим стало бы полегче, но время залечило далеко не все раны. Две ночи Фрэнки провела в своей приторно-розовой спальне и два раза приготовила ужин, они даже поговорили с отцом, но только о маме. Возможно, все остальное было сейчас просто неважно. Отцовское молчание больше не злило и не ранило Фрэнки. Ему было тяжело, и она это понимала. Без мамы он словно потерялся — не знал, что делать, кем быть и что говорить. Шумный локомотив, который провез ее через все детство, сошел с рельсов.

Двери лифта открылись. Фрэнки с отцом прошли по коридору и остановились у стеклянной стены маминой палаты.

В шесть утра в отделении реанимации было тихо. Вокруг маминой кровати толпилась целая команда медсестер, они проверяли показатели.

— Что, если она не сможет… — Голос сорвался, и отец не закончил вопрос.

Дышать сама.

— Самое время помолиться, — пробормотала Фрэнки. Она почти прижалась к стеклу, вслушиваясь в то, что говорят медсестры.

Верхнее давление…

Сколько, двадцать три?[38]

Все идет хорошо.

Показатели стабильны.

Фрэнки вглядывалась в экраны мониторов.

Медсестры переглянулись, покивали друг другу. Одна из них сняла телефонную трубку и доложила врачу.

Выслушав ответ, медсестра кивнула и повесила трубку.

Выводим ее из сна.

Фрэнки почувствовала, как отец придвинулся к ней. Они почти касались друг друга. Смотрели и ждали.

Через стекло Фрэнки увидела, как задрожали мамины веки. Очень, очень медленно она открыла глаза. Медсестра вытащила трубку, и мама зашлась в кашле.

— Она дышит, — прошептал папа.

Как только им разрешили войти, Фрэнки с отцом встали по обе стороны кровати.

Мама медленно моргала.

— Бетт, ты так меня напугала. — Папа легонько коснулся ее лица.

— Да-а… — Она криво улыбнулась.

Мама повернула голову к Фрэнки.

— Моя… девочка… — прошептала она, еле шевеля губами.

— Привет, мам. — Глаза Фрэнки наполнились слезами.

— Фрэн… — прошептала она, протягивая костлявую руку. — Что… с твоими… волосами?

Фрэнки с облегчением рассмеялась.

Фрэнки намазала кремом мамины сухие руки.

— Оч… хорошо… — Слова маме давались с трудом.

Фрэнки наклонилась и поцеловала ее сухую щеку.

Мама заморгала и закрыла глаза. Она так быстро уставала. Но сразу после инсульта это нормально. Фрэнки с отцом установили в гостевой комнате на первом этаже медицинскую кровать. Мама расстраивалась из-за того, что речь давалась ей с трудом. Иногда она не могла подобрать слово или использовала совершенно неправильное, говорила она с большим трудом. У нее часто кружилась голова, накатывала тошнота.

Фрэнки закрыла дверь и увидела, что отец сидит в гостиной. Он весь будто усох. После маминого инсульта он словно лишился того, что наполняло его.

— Она идет на поправку, — сказала Фрэнки.

— Хорошо, что ты здесь. Мама очень скучала.

— А ты?

Он посмотрел прямо на нее, будто ждал этого вопроса.

— Ты вернулась другой.

— Я… мне было трудно после Вьетнама.

— Нам всем. После Финли… я изменился. И я не знал, как… — Он пожал плечами, не в состоянии подобрать слова, чтобы выразить горе.

— Прости за ту ночь перед моим отъездом в Вирджинию… За мои слова.

Отец не отозвался. Фрэнки вышла в коридор и поднялась к себе. Там вытащила из сумки фотографию Финли, которую забрала в приступе ярости, затем спустилась в гостиную и протянула ее отцу.

— Его место на стене героев, — тихо сказала она и поставила рамку с фотографией на стол. — Прости меня, папа.

Он долго смотрел на нее, затем встал. Его немного пошатывало. То ли слишком много выпил, то ли обессилел, то ли причиной тому было беспокойство.

— Пойдем.

На кухне он взял ключи, которые висели рядом с телефоном, и вышел во двор.

Фрэнки шла за ним по бульвару Оушен. Они вместе шагали по широкому тротуару, оба молчали.

— Мы сильно поругались, когда ты уехала, — сказал он наконец.

Фрэнки не знала, что на это ответить.

— Она упрекала меня. Сказала, я был с тобой груб.

— Я тоже вела себя как сука.

— Так я ей и сказал.

Неожиданно для самой себя Фрэнки улыбнулась.

— Она знала, что ты вернешься, — сказал отец.

— Правда? Откуда?

— Жизненный опыт. Материнский инстинкт. И добавила про лососей, которые для нереста возвращаются в отчий дом.

Они прошли еще полквартала, и отец остановился у небольшого серого бунгало на берегу океана, рядом на зеленой лужайке белел кирпичный колодец. Нелепая причуда в этом грязном мире. Бунгало окружали большие двухэтажные дома, что делало его похожим на пряничный домик. Во дворе был припаркован темно-синий кабриолет «мустанг».

— Я хотел снести этот коттедж и построить что-то побольше. Но потом… когда ты уехала в Вирджинию, мама решила, что тебе понадобится собственный дом. Однажды. Она недвусмысленно намекнула, что этот коттедж должен стать твоим. И настояла на своем. Прежде она никогда не говорила со мной таким тоном. Да и вообще ни с кем так не говорила. Кстати, она сама покрасила стены, обставила дом, принесла все необходимое. Но ты знаешь маму, необходимые вещи для нее очень растяжимое понятие. Ну а машина — это мой вклад.

Он вытащил из кармана две связки ключей и протянул ей.

От потрясения Фрэнки не знала, что и сказать, она смотрела на отца, словно видела его впервые в жизни, видела тень человека, который мальчишкой покинул Ирландию и в одиночку пересек океан, который не смог пойти на войну с мужчинами своего поколения, который влюбился в женщину, привыкшую к роскоши и комфорту. Человека, который потерял на войне сына и чуть не потерял жену, который выгнал из дома единственную дочь и не знал, как вернуть ее назад. Она гадала, смогут ли они однажды об этом поговорить. Они оба.

— Спасибо, пап, — тихо произнесла она.

Кажется, ему стало неловко от ее благодарности или от того, что стояло за всей этой историей. Он смотрел куда-то вдаль.

— Мне пора. Не люблю оставлять твою маму одну надолго.

Фрэнки кивнула, глядя ему вслед. Когда он повернул за угол, она прошла мимо белого кирпичного колодца и остановилась перед крыльцом.

Она открыла дверь и включила свет. Внутри ее встретила уютная гостиная с бревенчатыми стенами, слегка закоптевшим камином из речного камня и клетчатыми занавесками на больших окнах. Паркетный пол, овальный лоскутный коврик, кухонный уголок, выкрашенный в нежно-голубой цвет, мягкий диван в мелкий цветочек и кресло. На каминной полке стояла ваза с искусственными цветами.

Она прошла дальше, зажигая повсюду свет. Две маленькие спальни, в той, что побольше, окна выходили на огороженный задний двор, в центре которого рос дуб. В эту комнату мама поставила двуспальную кровать, накрыла ее воздушным белым одеялом, на небольшом прикроватном столике стояла лампа, инкрустированная ракушками.

Фрэнки глубоко вдохнула. Может, это именно то, что она так давно искала? Место, которое назовет своим.

Глава двадцать пятая

Этой ночью Фрэнки наконец-то выспалась.

Утром она открыла шкаф и обнаружила, что там полно одежды. Самое необходимое.

Улыбнувшись, она натянула полосатые вельветовые штаны и белую блузку с цветочной вышивкой, а затем поехала к дому родителей. На крыльце, держась за ходунки, стояла мама.

— Ты… опоздала, — взволнованно сказала она.

— Я не опоздала, мам. — Фрэнки помогла ей сесть в машину.

Мама неуклюже забралась на сиденье.

— Мне очень понравился дом, мам. В каждой вещи я вижу тебя. Знаю, ты очень постаралась, чтобы сделать его уютным. Спасибо, что не дала папе его снести.

Мама судорожно кивнула, она еще не вполне контролировала свои движения. Фрэнки заметила, как она встревожена, как вцепилась пальцами в сиденье.

— У тебя кружится голова? — спросила Фрэнки.

Мама кивнула:

— Да. — Даже это короткое слово вышло у нее невнятно. — Дерьмо.

Фрэнки могла пересчитать по пальцам одной руки, когда мама при ней ругалась.

— Нужно время, мам. Не будь к себе слишком строга. Физиотерапевт поможет с реабилитацией. И эрготерапевт.

Мама тихонько фыркнула. Согласна она или нет? Понять было трудно.

В Сан-Диего Фрэнки свернула к медицинскому центру, там помогла матери выбраться из машины. Держась за ходунки побелевшими от усилий руками, мама медленно доковыляла до вестибюля. Фрэнки зарегистрировала маму, и они сели в зале ожидания.

— Страшно, — пробормотала мама.

Такое Фрэнки от мамы тоже слышала впервые.

— Я с тобой, мам. Мы вместе. Все будет хорошо. Ты справишься.

— Ха.

— Элизабет Макграт? — позвала медсестра.

Фрэнки помогла матери подняться и придерживала ее, пока та на ходунках брела через вестибюль. Напоследок мама повернулась и посмотрела на Фрэнки испуганными глазами.

— Я буду ждать тебя здесь, мама. — Фрэнки ласково улыбнулась.

Мама как-то слабо дернула головой.

Фрэнки вернулась в кресло. На столике рядом лежала стопка журналов, она полистала их, наткнулась на статью о военнопленных, которые все еще находились во Вьетнаме.

Она вспомнила о Лиге семей военнопленных, об их стремлении вернуть своих мужей, сыновей и братьев домой. Когда Фрэнки и Барб были на благотворительном обеде в Вашингтоне, собравшиеся там как раз искали место для штаб-квартиры в Сан-Диего.

Фрэнки отправилась на поиски таксофона, нашла один неподалеку.

— Мне нужно связаться с офисом Лиги семей в Сан-Диего, — сказала она оператору.

— Вы имеете в виду Национальную лигу семей американских военнопленных и пропавших без вести в Южной Азии? — уточнил телефонист.

— Да.

— Соединяю.

Женский голос:

— Лига семей. Меня зовут Сабрина. Чем я могу помочь?

— Привет. Вы принимаете пожертвования? — спросила Фрэнки.

— Ого, конечно. Хотите приехать к нам в офис?

— Да. У меня есть немного времени. — Фрэнки записала адрес и поспешила к машине.

В бардачке она нашла «Путеводитель Томаса», посмотрела дорогу и завела мотор.

Проехав почти весь город, она припарковалась на милой улочке рядом с небольшим зданием, которое когда-то, похоже, было рестораном. Над дверью висела нарисованная от руки табличка: «Лига семей военнопленных и пропавших без вести».

Входная дверь была открыта, и она зашла внутрь.

Небольшой офис, из мебели только стол, заваленный стопками рекламных листовок. За столом сидела женщина.

— Добро пожаловать в Лигу семей!

Еще одна женщина, стоя на коленях, рисовала плакат. На лицо свисал каскад белокурых кудряшек. Она тоже помахала Фрэнки:

— Привет! Добро пожаловать.

У женщины за столом была красивая экзотическая внешность: длинные черные волосы, высокие скулы. Рядом с ней в коляске спал малыш.

— Я Роуз Контрерас. Ну же, проходите. Вы жена моряка?

— Нет. Я Фрэнки Макграт, армейская медсестра, старший лейтенант в отставке.

— Храни вас бог, — мягко сказала Роуз. — Вы знаете имя заключенного?

— Нет. Я бы хотела сделать пожертвование.

— Мы рады любым пожертвованиям, — сказала Роуз. — Как видите, сейчас средств у нас не много.

Фрэнки открыла сумочку и достала кошелек.

— Но, Фрэнки…

— Да?

— Знаете, что нам действительно нужно? Привлечь внимание общественности. Три наши пожилые леди, Энн, Мелиса и Шери, замужем за большими шишками. Они у нас выступают перед Сенатом и делают публичные заявления. А я возглавляю комитет по письмам. Наша цель — писать письма всем и каждому, кто мог бы помочь. Заваливать их письмами. И то же самое с газетами. Не хотите присоединиться?

Письма. Это то, чем она могла бы заняться, пока сидит с мамой, ждет ее с процедур.

Фрэнки улыбнулась:

— С удовольствием, Роуз.

Сочинение писем от имени Лиги семей военнопленных быстро превратилось в навязчивую идею.

Фрэнки писала их, когда ей было одиноко, когда не могла заснуть, когда нападала тревожность, писала, пока ждала маму с терапии в медицинском центре, писала, сидя на пляже после ужина. Она писала всем, кого могла вспомнить. писала Генри Киссинджеру, Ричарду Никсону, Спиро Агню, Бобу Доулу, Харру Рисонеру, Глории Стайнем, Уолтеру Кронкайту, Барбаре Уолтерс. Любому, кто мог услышать и помочь или рассказать другим.

Когда она не писала, то была с мамой, помогала ей ходить, уговаривала поесть, возила ее на процедуры и обратно. Восстановление после инсульта — дело небыстрое, но мама старалась изо всех сил и упорно работала, иногда до изнеможения. Врачи удивлялись ее упорству и энтузиазму, Фрэнки с отцом — едва ли. Чем-чем, а упрямством Бетт Макграт отличалась всегда.

Дела у Фрэнки более-менее наладились. Перепады настроения стали редкими, кошмары не снились уже несколько недель, и она ни разу не проснулась на полу в своем бунгало. Каждое воскресенье она писала Барб и Этель и регулярно получала ответы. Поскольку цены на междугородние звонки достигли космических высот, подругам приходилось ограничиваться письмами.

Отсутствие светской жизни Фрэнки совсем не беспокоило (хотя очень беспокоило маму). Последний раз она была на свидании… во Вьетнаме. Любовь — последнее, о чем она думала. Она хотела лишь тишины и спокойствия.

К концу июня семьдесят первого года, спустя почти два месяца после возвращения из Вирджинии, жизнь вошла в привычное русло. Помощь маме приносила ей удовлетворение, сочинение писем придавало жизни осмысленность. Но сегодня — наконец — ее позвали не просто писать письма.

Во второй половине дня она припарковалась у торгового центра «Чула-Виста-Аутдор» и направилась к эскалаторам. В честь предстоящих праздников торговый центр был украшен красными, белыми и синими флажками, почти все магазины устроили распродажу.

Во внутреннем дворе под пальмой стоял стол. За ним сидела красивая девушка со светлыми волосами, собранными в два хвоста. Слева от нее стояла бамбуковая клетка, в которой едва ли мог поместиться человек. На клетке висел плакат: «Не дадим их забыть».

Фрэнки улыбнулась и села рядом на свободный стул.

— Я Фрэнки. — Она протянула руку.

— Джоан.

Они обменялись рукопожатием.

— Как сегодня?

— Медленно. Все готовятся к празднику.

Фрэнки выровняла стопку листовок, заглянула в коробку с браслетами на столе — пять долларов за штуку.

Джоан вернулась к письму, которое составляла.

— Как думаешь, Выполни свое чертово обещание, президент Никсон, не слишком агрессивно для первого предложения? — спросила она.

— В таком деле «слишком агрессивно» не бывает. — Фрэнки тоже взяла ручку с бумагой.

Мимо их столика прошел парень с длинными волосами и густой бородой.

— Милитаристы, — пробормотал он себе под нос.

— Свобода не дается просто так, придурок, — крикнула Фрэнки. — И почему ты еще не в Канаде?

— Мы не должны ругаться с противниками войны, — сказала Джоан и ухмыльнулась: — На редкость глупое правило.

— Скорее рекомендация, — отозвалась Фрэнки.

— Как давно твой муж числится пропавшим?

— Я не замужем. Мой брат и… несколько друзей погибли там. А твой муж?

— Его вертолет сбили в шестьдесят девятом. Сейчас он в Хоало.

— Мне жаль, Джоан. А дети?

— У нас дочь. Шарлотта. Она не помнит папу.

Фрэнки взяла ее за руку. Они были почти одного возраста, но прожили такие разные жизни, и вот война свела их вместе.

— Он вернется, Джоан.

К ним подошла женщина в клетчатом черно-белом костюме.

— Наших солдат держат в таких клетках? Правда? Здесь даже выпрямиться нельзя.

— Да, мэм.

— Что они такого сделали?

— Сделали? — не поняла Джоан.

— Чем заслужили эти клетки? Помогали лейтенанту Келли в Ми Лае?

Спокойно. Объясняй, а не спорь.

— Они служили своей стране, — сказала Фрэнки. — Как их отцы и деды, они пошли на войну, когда страна призвала их, и были взяты в плен врагом.

Женщина нахмурилась, достала из коробки никелированный браслет и прочитала имя.

— Он чей-то сын, мэм. Чей-то муж. Его ждут дома. — Фрэнки сделала паузу. — Муж Джоан сейчас сидит там в тюрьме. Дома его ждет дочка.

Женщина достала двадцатидолларовую купюру из потрепанного кошелька и протянула Фрэнки, а затем положила браслет обратно в коробку.

— Смысл в том, чтобы носить браслет, пока этот мужчина не вернется домой, — сказала Джоан. — Чтобы память о нем жила.

Женщина снова достала браслет и надела его на запястье.

— Спасибо, — сказала Фрэнки.

Женщина кивнула и пошла дальше.

Следующие полчаса Фрэнки и Джоан раздавали листовки, продавали браслеты и писали письма. Фрэнки дописывала письмо Бену Брэдли, когда Джоан толкнула ее локтем.

— К нам идут, — прошептала она.

Фрэнки подняла глаза и увидела, что к ним приближаются двое мужчин.

Нет. Не совсем. Скорее, мальчик и взрослый мужчина. Наверное, отец и сын. Мужчина был высокий и худой, с усами и поседевшими длинными волосами. На нем была черная футболка с группой «Грэйтфул Дэд», поношенные джинсы и сандалии. Мальчику было лет шестнадцать-семнадцать, свитер с надписью «Аннаполис» обтягивал мускулы. Юноша был коротко, по-старомодному, подстрижен. Они остановились у плаката «Не дадим их забыть».

— Я смотрю, ты продолжаешь бороться. Фрэнки Макграт, да? Девочка с Коронадо? — сказал мужчина.

Фрэнки понадобилось какое-то время, чтобы узнать мужчину, которого она встретила на протесте в Вашингтоне.

— Серфер и психолог.

— Генри Асеведо, — улыбнулся он. — А это мой племянник Артуро. — Он повернулся к парню: — Видишь эти клетки, Арт? Присмотрись хорошенько.

Парень закатил глаза и добродушно толкнул дядю в бок.

— Дядя все никак не смирится, что в сентябре я пойду в Военно-морскую академию. Зато папа в восторге.

— Мой брат там учился, — сказала Фрэнки. — Ему очень нравилось.

— Мой муж тоже, — добавила Джоан. — Отличный колледж.

— Я не слишком жалую места, которые воспитывают бойцов, а потом отправляют их в самое пекло, — сказал Генри.

— Просто гордись им, Генри, — сказала Фрэнки. — Он сделал достойный выбор, даже если ты с этим не согласен.

Она подтолкнула к парню коробку с браслетами:

— Пять долларов, если хотите помочь героям вернуться домой.

Артуро наклонился, разглядывая браслеты.

— Клево! А вы знаете какого-нибудь военнопленного?

— Мой муж военнопленный, — Джоан показала свой браслет.

— Тысяча девятьсот шестьдесят девятый, — прочел парень. — Ого. Он там уже так долго…

Фрэнки чувствовала на себе взгляд Генри. Тот обнял племянника:

— Ладно, будущий летун. Поможем прекрасным дамам спасти их мужей.

— Я не замужем, — внезапно сказала Фрэнки и сама удивилась своим словам.

— Сегодня что, день чудес? — Генри положил на стол две двадцатки. — Продолжайте в том же духе, дамы. До встречи, Фрэнки.

Он повел Артуро дальше, но тот вырвался из дядиных объятий, очевидно решив, что слишком взрослый для этого.

— Это же… Ну, знаешь, такие парни всегда играют ковбоев.

— Он врач, — покачала головой Фрэнки.

— Не понимаю, почему ты все еще здесь, — улыбнулась Джоан.

— О чем ты?

— Если бы этот симпатяга так смотрел на меня, я бы его не отпустила.

— Что? Думаешь, он… нет. Точно нет… Он же намного старше.

— Возраст больше ничего не значит, — сказала Джоан.

И Фрэнки не могла не согласиться.

Глава двадцать шестая

1972 год. Война продолжалась.

Еще больше смертей, больше тяжелых ранений, больше сбитых вертолетов, больше заключенных в тюрьме Хоало, больше пропавших без вести.

Фрэнки, как и очень многие американцы, в ужасе смотрела вечерние новости. В прошлом году «Расследование зимнего солдата» — инициатива, спонсируемая «Ветеранами Вьетнама», — показало всем самую темную сторону этой войны, открыло глаза на зверства, которые американцы творили в джунглях, деревнях и на поле боя. За резню в Ми Лае лейтенанту Уильяму Келли дали пожизненное. Кроме того, Америка вторглась в Камбоджу. Все это усиливало ненависть и отвращение к вернувшимся ветеранам.

Иногда, смотря новости, Фрэнки не могла сдержать слез.

Вывести ее из равновесия мог даже пустяк. Черт, порой она принималась плакать, даже когда по радио в машине начинала звучать музыка, которая была связана с Финли, Джейми или Раем. Каждая слеза напоминала о том, что ее стабильность в лучшем случае нестабильна.

Никто больше не верил, что Америка сможет победить. Даже на Коронадо среди консервативной республиканской публики росли сомнения.

«Пора уезжать». Фрэнки часто слышала, как отец говорил это своим друзьям, будто война была дорогим неудавшимся отпуском.

Когда мама достаточно окрепла, чтобы водить машину и оставаться одна, Фрэнки пришлось заняться и своей жизнью — по крайней мере, ее имитацией. Она устроилась в больницу при медицинском центре. На этот раз образование и опыт позволили ей сразу получить должность операционной медсестры, да еще и в дневную смену, и благодаря медицине в ее жизни снова появились цель и смысл, в которых она так нуждалась. Фрэнки старалась занимать все свое свободное время: бесконечно строчила письма, помогала Лиге семей во всем, брала дополнительные изматывающие смены в операционной. Все что угодно, лишь бы поменьше думать и не мучиться от бессонницы.

Но она знала, что сегодня ничто из этого не поможет.

Четвертое июля.

Фрэнки страшно боялась этого праздника. Последние несколько лет она закрывалась дома, включала музыку погромче и просто старалась пережить эту шумную ночь. В Вирджинии Барб и Этель ее не трогали, а в прошлом году мама еще недостаточно окрепла для своего ежегодного приема. Но в этот раз все было иначе.

Вечеринка в доме родителей — последнее, в чем Фрэнки хотела участвовать, но выбора у нее не было. После пятнадцати месяцев терапии и упорных тренировок мама собиралась триумфально вернуться в светскую жизнь Коронадо, и присутствие Фрэнки было обязательно.

Все хорошо. Я справлюсь.

Она надела фиолетовые шорты и тонкую белую блузку, выпрямила и уложила волосы, которые за это время порядком отросли, и накрасилась. Лишь бы замаскироваться получше.

Наступил вечер, от бунгало до дома родителей она шла по пляжу мимо легендарного отеля «Коронадо» с красной крышей. С карнизов весело подмигивали фонари.

Вокруг кипела жизнь. Семьи, дети, собаки. Люди плескались в воде, кричали и смеялись.

Она шагала по песку, пока не пришло время повернуть и пересечь бульвар Оушен, на котором в этот теплый вечер было шумно и многолюдно: водители выискивали место для парковки, мужчины доставали вещи из багажников, женщины с детьми и собаками искали, где поставить раскладные стулья.

Над кирпичным забором возвышался тюдоровский особняк, в зарешеченных окнах горел свет. На ветвях калифорнийского дуба мерцали фонарики. Стол и уличный бар были украшены красными, белыми и синими флажками. Фрэнки зашла во двор и закрыла за собой калитку.

День независимости всегда был любимым праздником отца. Они отмечали его так, как отмечали любое светское мероприятие. На полную катушку. Во дворе устроили шведский стол по-американски: ребрышки и сочные гамбургеры, кукуруза в масле, картофельный салат и, конечно, красно-бело-синий торт-мороженое на десерт. Каждый должен был принести какое-то блюдо, и женщины Коронадо всегда старались друг друга превзойти.

Гости, судя по всему, собрались уже не один час назад, громкие голоса намекали на обильные возлияния.

— Кем себя возомнила Джейн Фонда? Антиамериканка, вот она кто, — кричал какой-то мужчина.

Чуть в стороне трое музыкантов играли дурной кавер «Купе-двойка»[40].

Во дворе был растянут плакат: «Боже, храни Америку и наши войска».

— В которых, конечно, одни мужчины, — пробормотала Фрэнки.

Она медленно выдохнула, стараясь не злиться. И не обижаться.

Если бы только Барб и Этель были здесь. Они слишком давно не виделись. У Ноя и Этель совсем недавно родилась дочь, которую они назвали Сесили, а Барб готовилась к сверхсекретному мероприятию «Ветеранов», о котором ей пока нельзя было рассказывать.

Фрэнки пробиралась мимо гостей, натянуто улыбаясь знакомым и выхватывая по пути обрывки фраз. Мужчины в костюмах обсуждали солдат, которые «сидели на героине и бомбили деревни», а женщины в ярких нарядах картинно содрогались, обсуждая Чарлза Мэнсона: «…закрывайте входные двери. Им следовало его казнить. Проклятые либералы».

Фрэнки сосредоточилась на дыхании, она старалась держаться спокойно.

— Джин со льдом и ломтиком лимона, — сказала она бармену.

Как только ей вручили стакан, в центр двора вышел отец. Как и всегда, он с легкостью завладел вниманием публики. Он махнул рукой, и музыканты перестали играть. Фрэнки увидела его улыбку на миллион, которая вернулась к нему вместе с маминым восстановлением. Но кое-что все-таки изменилось — осознание, что здоровье не купишь ни за какие деньги. На папе были полосатые брюки с широким ремнем и синтетическая рубашка с большими отворотами. За последний год он отпустил бакенбарды, в которых проглядывала седина, и стал зачесывать свои черные кудри на одну сторону. Глаза прикрывали массивные квадратные очки.

— Благодарю всех за то, что пришли. Как вы знаете, празднование Дня независимости в этом доме — добрая традиция острова Коронадо. Впервые мы собрали друзей в честь независимости Америки в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году, когда весь мир следил за каждым шагом Элвиса Пресли.

Толпа зашумела — какие сладкие воспоминания о совсем иной жизни.

— Не думаю, что мои де… моя дочь помнит свою жизнь до вечеринок Макгратов в День независимости. — Он замолчал. Казалось, слова даются ему с трудом. — Однако в прошлом году мы не отправили ни одного приглашения. Все вы знаете почему. И я благодарю каждого из вас за письма и цветы. После инсульта Бетт нам пришлось нелегко.

Тут в дверях появилась мама — спина прямая, подбородок высоко поднят. Не так давно она начала красить волосы, чтобы скрыть седину, а потом коротко подстриглась — ничего более стильного она еще в жизни не делала. Безупречный макияж, модный брючный костюм — она, как и всегда, выглядела потрясающе. Мама осторожно переступила порог. Только тот, кто очень хорошо ее знал, мог заметить, как она сосредоточена, с каким усилием ей дается каждый непринужденный шаг.

Папа подошел и подал ей руку.

Мама улыбнулась гостям и заговорила:

— Это был долгий путь. Не могу передать, как сильно я благодарна за вашу поддержку. Миллисента, твои запеканки буквально спасли меня. Джоанн, я так и не поняла, что за зверь этот маджонг, но твой голос очень меня успокаивал. Доктор Кенуорт, спасибо за то, что вытащили меня с того света. — Она посмотрела на папу, затем снова обвела взглядом гостей. — Фрэнсис… — Тут она увидела Фрэнки и помахала. — Вы все были моей опорой.

Фрэнки заметила, как нежно папа сжал ее руку, а затем поцеловал в щеку.

Гости зааплодировали. Послышались радостные возгласы.

— И еще кое-что, — опять заговорил папа. — Прежде чем мы приступим к еде, напиткам и танцам, я бы хотел поприветствовать капитана Лео Столла. Он только что вернулся из Вьетнама. А также Уолтера Рида. — Папа поднял бокал: — За вашу службу! Спасибо от благодарной нации!

Фрэнки стукнула пустым стаканом по бару:

— Еще.

Музыканты снова заиграли «Американский пирог»[41], причем так медленно, что песню едва можно было узнать.

За вашу службу. От благодарной нации.

В ней закипала злость. Осушив второй стакан, Фрэнки бросила взгляд на ворота.

Она уже может уйти?

Кто-нибудь вообще заметит?

Дрожащей рукой она потянулась за сигаретой.

От благодарной нации.

— И снова неожиданная встреча, — сказал кто-то.

Фрэнки резко повернулась и чуть не врезалась в мужчину, который стоял прямо за ней.

Он поймал ее.

— Генри Асеведо, — пробормотала она.

В его прическе что-то изменилось, волосы такие же длинные, но влажный вечерний бриз распушил их. Он явно побрился прямо перед вечеринкой, на лице не было и тени щетины. Тонкое лицо обрамляли короткие бакенбарды.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, отступая на шаг. — Сомневаюсь, что это твоя компания.

— Твоя мама и ее друзья из Лиги юниоров собирают средства на постройку нового реабилитационного центра для наркоманов и алкоголиков. Она пригласила некоторых членов правления, в том числе и меня. — Он пожал плечами и улыбнулся.

— Ты совсем не похож на члена правления чего бы то ни было. И это комплимент.

— Я выбирал между вечеринкой в этой компании и компанией неуправляемой семейки моей сестры в пригороде.

— Я бы выбрала пригород.

Генри улыбнулся.

— Ты явно никогда там не была.

Фрэнки услышала характерный свист артиллерийской мины и грохот взрыва.

— Ложись! — закричала она и упала на землю.

Тишина.

Фрэнки зажмурилась.

Она распласталась на родительском газоне. Какого хрена? Она встала на четвереньки, колени дрожали.

Кто-то запустил петарду. Наверное, бутылочную ракету. И она тут же рухнула на землю. Да что с ней не так? Она легко могла отличить петарду от артиллерийской мины.

Боже мой.

Генри присел на корточки рядом с ней и дотронулся до плеча с такой нежностью, что ей захотелось плакать.

— Уходи, — сказала она и отвернулась.

Такого с ней не было уже несколько лет, с того случая в загородном клубе.

— Я помогу.

Она позволила ему поднять себя на ноги, но все так же смотрела в землю.

— Всех этих придурков с петардами и бутылочными ракетами из Мексики нужно посадить, — сказал он.

Неужели он считает, что это нормально — бросаться на землю при звуке взрыва петарды?

— Проводишь меня домой? — спросила Фрэнки.

Она знала, что ее слова звучали как приглашение, но это было не так. Она его не хотела.

Разве что совсем чуть-чуть.

Все, чего она сейчас хотела, — не оставаться одной.

Он обнял ее за талию, чтобы она не упала.

— Моя машина…

— Давай пройдемся.

Они вышли за ворота.

Бульвар Оушен превратился в настоящий дурдом с машинами и туристами. На песчаном пляже толпились семьи, дети, студенты и военные. Все смешалось. Лай собак. Детский смех. Усталые родители, которые пытались удержать разыгравшихся детей. Совсем скоро начнут запускать фейерверки, которые контрабандой привозили из Мексики. Бутылочные ракеты. М-80. Все небо будет словно в артиллерийском огне, и звук будет соответствующий.

Фрэнки держалась поближе к Генри. Только сейчас она осознала, что забыла надеть сандалии перед выходом и заявилась на вечеринку босиком.

Фрэнки не знала, что сказать этому мужчине, который, приобняв, вел ее домой.

Наконец они дошли.

В ночной темноте маленькое серое бунгало отливало серебром. Ярко-красная дверь, белый кирпичный колодец. Она вдруг увидела его таким, какой он есть. Дом из другой эпохи, совсем из другой жизни. Дети. Собаки. Велосипеды.

От этой мысли ее пронзило печалью.

— Держу пари, ты все детство провела на пляже Коронадо. Наверное, разъезжала на велике по бульвару Оушен с разноцветными карточками в колесах. Ну что за сказка.

— Да, с братом, — тихо сказала она, повернулась и посмотрела на Генри: — Спасибо.

Он театрально поклонился:

— К вашим услугам, миледи.

Фрэнки ощутила, как в ней внезапно всколыхнулось желание. Впервые за эти годы. Ей захотелось прикосновений, тепла. Захотелось не быть одной.

— Ты женат?

— Нет. Моя жена Сюзанна умерла от рака груди семь лет назад.

Теперь она видела в нем глубокую тоску — он тоже познал утрату, познал одиночество и теперь мог разделить свое одиночество с ней.

— Сколько тебе лет? — спросила она, хотя это было совсем неважно.

— Тридцать восемь. А тебе?

— Двадцать шесть.

Он ничего не ответил, и ей это понравилось. В словах было слишком много смысла, а ей сейчас хотелось просто быть, без всякого смысла.

— Зайдешь? — тихо спросила она.

Он прекрасно все понял и молча кивнул.

Она открыла калитку, и они вошли на задний двор, который она так и не привела в порядок. В нестриженой траве проглядывали желтые проплешины. Закопченным мангалом она так ни разу и не воспользовалась, на крепкие дубовые ветви просились качели из покрышек. Двор совсем заброшен — как и ее жизнь.

Она закрыла за ними калитку, легкий щелчок был подобен стартовому свистку. Генри притянул ее к себе и обнял. Она ощущала его силу и возбуждение, в его руках она была желанной. Такого она не чувствовала очень давно.

Он чуть отстранил ее, посмотрел в глаза.

Фрэнки повела его в дом. В спальне она словно впервые заметила, какой вокруг бардак. Постель не заправлена, на полу валяется одежда, на тумбочке сгрудились грязные стаканы. Накануне она перебрала с выпивкой и, кажется, просто провалилась в сон. Она не помнила.

Он увлек ее к кровати.

Фрэнки снова почувствовала себя девственницей, напуганной, неуверенной. Она медленно стянула шорты и расстегнула блузку.

На ней остались белые трусы, кружевной лифчик и золотой медальон святого Христофора, который мама отправила ей во Вьетнам.

— У меня был… только один мужчина, очень давно, — сказала она, сама не понимая зачем. — И я не хочу… чего-то большего. Во мне этого нет.

— Чего нет, Фрэнки?

— Любви.

— А.

— Я влюблена в другого.

— Где же он?

— Его больше нет.

Он прижал ее к себе. Фрэнки растаяла, их губы слились в робком поцелуе.

Сначала она думала только о Рае, о том, каким не был этот поцелуй, кем не был Генри, но потом отбросила контроль и отдалась нарастающему желанию.

— Да, — выдохнула она низким, хриплым голосом, когда его рука медленно скользнула по разгоряченной коже под резинку трусов.

Это была не любовь, но на одно прекрасное мгновение ее тело ожило, затрепетало, загудело. Это была не любовь, но что-то очень на нее похожее.

Летом 1972 года, оглядываясь назад, она все пыталась понять, как так случилось, что они с Генри стали встречаться.

В ее голове их встречи никогда не перерастали во что-то большее. Они просто слились воедино — два человека с такими разными путями каким-то необъяснимым образом пошли по одной дороге. Все началось той ночью в бунгало. Генри многое знал о боли и потерях. Он говорил, что после смерти жены оступился, упал в бездну, где нашел лишь тьму и алкоголь. Фрэнки знала, что значит оступиться, знала, как трудно подняться и какой хрупкой становится жизнь. Они оба были одиноки и сломлены. Когда он говорил о жене, в его глазах появлялась тоска, а стоило ей упомянуть Рая, Джейми или Финли, голос ее начинал дрожать.

Они перестали упоминать имена, перестали говорить о настоящей любви и позволили полулюбви — или страсти — войти в их жизнь. Вскоре Фрэнки обратилась в центр планирования семьи за противозачаточными таблетками. Она пыталась быть прогрессивной и пыталась держаться уверенно, но когда доктор спросил, замужем ли она, у нее покраснели щеки. Она быстро кивнула, а потом замотала головой. Доктор улыбнулся и мягко сказал, что ей не нужно обманывать. Незамужним женщинам теперь тоже можно получать таблетки. И выписал рецепт.

Они с Генри встречались после работы, чтобы выпить коктейль, а иногда и поужинать. Генри часто был занят на мероприятиях по сбору средств для больницы и нового реабилитационного центра, а присоединяться к нему Фрэнки совсем не хотелось.

Ни один из них не был готов полностью погрузиться в жизнь другого. А может, дело было во Фрэнки, и Генри просто решил не настаивать.

Фрэнки не рассказывала о нем ни маме, ни даже подругам, ей это казалось неправильным, почти аморальным — прикасаться к мужчине, которого не любишь, спать в его объятиях, смотреть, как по утрам он собирается на работу.

Но прекратить это она не могла. После стольких лет скорби и одиночества Генри озарил ее жизнь светом. И теперь ей было страшно снова погружаться во тьму.

Стояло жаркое утро второй половины августа. Через грязное лобовое стекло солнечные лучи проникали внутрь «шевроле нова», за рулем которого сидел Генри, радио было включено на полную громкость — «Ночи в белом атласе»[42].

— Я все еще не уверена, — сказала Фрэнки, глядя на бесконечную вереницу легковых машин, фургонов и мотоциклов. В основном ветераны Вьетнама, но не только.

Поначалу в точке сбора в Южной Калифорнии три дня назад было около двадцати машин, но по мере следования караван отрастил себе длинный хвост из расписанных слоганами фургонов с занавешенными окнами, потрепанных грузовичков, новеньких «камаро» и мотоциклов с военными флагами сзади.

Собрав больше сотни машин, колонна въехала в Майами — все сигналили, мигали фарами и высовывались из окон, чтобы помахать друг другу.

Генри выключил музыку.

— Мы обещали Барб.

— Ничего мы не обещали. Она попросила, а я вроде как ответила «нет».

Фрэнки скрестила руки, пытаясь не выглядеть упрямой. Прошло уже полтора месяца, но рядом с Генри она все еще была не в состоянии раскрыться и как могла сдерживала необъяснимые вспышки гнева и перепады настроения. Иначе он бы стал задавать вопросы, на которые ей совсем не хотелось отвечать. Он понятия не имел, что иногда она по-прежнему плачет, стоя под ду́шем.

В парке собралось не меньше тысячи человек — не только ветераны. Здесь были самые разные протестные группы: студенты, хиппи, феминистки. Колонна «Ветеранов» продвигалась за головной машиной вглубь парка, там они разбили собственный лагерь, который патрулировали, вооружившись рациями. Фрэнки и Генри поставили палатку рядом со своей машиной.

К заходу солнца лагерь ветеранов превратился в одну большую вечеринку, где были рады всем: женам, подружкам, сочувствующим, бывшим медсестрам и членам Красного Креста.

Тон всему задавал мужчина в инвалидной коляске — Рон Ковик, которого после ранения во Вьетнаме парализовало ниже пояса, предстоящий марш он называл их «последней вылазкой».

Утром Барб встала посреди всего этого хаоса и прокричала:

— Фрэнки Макграт, где ты?

Увидев лучшую подругу, Фрэнки кинулась к ней, и обе чуть не упали, стиснув друг друга в объятиях.

— Поверить не могу, что ты здесь, — сказала Барб. — Где Генри? Он обещал тебя привезти, и вот пожалуйста. Видать, он волшебник.

— Так и есть, — неохотно признала Фрэнки.

Генри сидел у палатки и варил на костре кофе. Фрэнки заметила, что выставлены три кружки, и в ней шевельнулось нечто, напоминающее любовь, — по крайней мере, ее отголосок.

Он встал и улыбнулся.

— Привет, Барб! Наша девочка по тебе скучала.

Улыбнувшись в ответ, Барб прищурилась:

— Похоже, мы уже где-то встречались.

— В Вашингтоне. В баре отеля…

— «Хэй Адамс», — сказала Барб. — Коллега-революционер.

— Время пришло! — раздался голос, усиленный мегафоном. — И помните о тишине. Пусть эти ублюдки поймут, что говорить тут больше не о чем.

Держась за руки, они втроем присоединились к толпе. Во главе марша двигались ветераны-инвалиды — мужчины в колясках и на костылях, слепые, которых вели их зрячие товарищи.

Они шли по Коллинз-авеню в полной тишине — больше тысячи человек. Вдоль улицы выстроились зрители, они наблюдали и фотографировали.

Фрэнки почувствовала, как Генри отпустил ее руку.

Она непонимающе взглянула на него.

— Это марш ветеранов. Мне здесь не место, милая, — тихо сказал он. — Но ты иди. Тебе это нужно.

— А ты…

— Иди, Фрэнки. Будь рядом с лучшей подругой. А я подожду в машине.

У Фрэнки не было выбора, она молча согласилась, а сама продолжила идти — вместе с ветеранами, вместе с Барб. Они направлялись к зданию, где в самом разгаре был национальный съезд Республиканской партии.

Фрэнки ощущала силу их молчания, она вспомнила, как ее заставляли молчать о войне. Рядом шли мужчины и женщины, которые там были, и своим молчанием они говорили: «Хватит!»

Фрэнки с удивлением поняла, что ее переполняет гордость, — она гордилась тем, что находится здесь, что участвует в марше, что видит поднятые вверх кулаки, что все молчат и слышен лишь глухой топот — многие, как и Барб, были в армейских ботинках.

Колонна остановилась перед входом, инвалидные коляски замерли.

Полиция выстроилась в одну линию, перекрывая проход.

Руководители марша замахали, подавая сигнал протестующим, и ветераны в несколько секунд перекрыли все три полосы дороги.

Кто-то — наверное, это Рон Ковик, подумала Фрэнки — закричал в мегафон:

— Мы хотим войти!

Они ждали. Молча. Плечом к плечу.

Вокруг сновали фотографы с камерами, телевизионщики вели репортаж. Над головой пронесся вертолет Национальной гвардии.

Напряжение росло. Фрэнки стало страшно, она вспоминала о том, как уже поступали с протестующими. Но ведь полиция не станет стрелять в ветеранов, в инвалидов?

— Может, вы владеете нашим телом, но не нашим разумом! — выкрикнул кто-то.

Наконец под аплодисменты собравшихся к ним вышел конгрессмен.

Фрэнки приподнялась на цыпочках, пытаясь разглядеть, что происходит.

Конгрессмен проводил трех ветеранов на колясках внутрь здания.

Остальные протестующие могли пробиться внутрь здания, только вступив в потасовку с полицией.

Фрэнки не знала, сколько они там простояли, сбившись в кучу и перекрыв движение, но через какое-то время столь решительно начавшийся марш внезапно объявили завершенным и ветераны потянулись обратно в парк под крики — и насмешки — зрителей, так и стоявших вдоль дороги.

— Они нас не услышат, — сказала Барб. — Не помогут ни крики, ни молчание. О нас просто хотят забыть.

— Не знаю, — сказала Фрэнки. — Они выводят из Вьетнама войска. Может, что-то и получилось.

— Кстати, он классный. Твой Генри, — сказала Барб.

— Угу.

— Почему ты о нем не рассказывала? Я тебе писала о каждом парне, который только на меня посмотрел.

— Я даже составила список.

Барб толкнула ее бедром:

— Эй, ну серьезно.

— Что ж, он… веселый.

— Да, а ты у нас еще та веселушка.

— Он над этим работает.

— Любишь его?

— Мне это больше не нужно. Пережить такое снова я вряд ли смогу.

— Не всякая любовь — трагедия.

— Угу. Поэтому ты счастливая жена и мать троих ребятишек.

— Просто такая жизнь не для меня. — Барб приобняла Фрэнки. — А вот он явно тебя любит.

— С чего ты взяла?

— Мужик проехал через всю страну, чтобы привезти тебя на марш, в котором, как он сказал, ему не место. Тот еще затейник.

— Ему тридцать восемь. Он уже был женат.

— Так проблема в этом?

Фрэнки не хотелось говорить правду, но она знала, что Барб просто так не отстанет.

— Вот ведь пристала. — Она вздохнула и тихо сказала: — Дело в Рае.

— Он желал бы тебе счастья.

— Да, знаю. (Люди постоянно так говорят, но эти слова лишь усугубляли ее одиночество.) Я этим и занимаюсь. Строю свое счастье.

На следующий день марш молчания был во всех новостях. Три ветерана в инвалидных колясках попали на национальный съезд республиканцев как раз во время выступления Никсона. Они прервали его речь криками «Хватит стрелять!».

Их быстро выпроводили и передали полиции, но дело было сделано — снимки разлетелись по всем СМИ. Ветераны кричали так громко, что президенту пришлось замолчать.

Мимо бегают санитары, тащат носилки с ранеными. Кто-то кричит.

Фрэнки с криком проснулась и села, тяжело дыша.

Прошло какое-то время, прежде чем она поняла, что находится дома в Коронадо, в своей кровати, рядом со спящим Генри. Она вытянула дрожащую руку и дотронулась до него, просто чтобы убедиться, что он настоящий.

— Все хорошо? — пробормотал он сквозь сон.

— Да, — сказала Фрэнки.

Она дождалась, пока он снова заснет, и только потом убрала руку.

Выбралась из постели и прошла в гостиную. В верхнем шкафчике кухонного уголка лежали сигареты, она достала одну и закурила, стоя у раковины. В голове вертелись картинки из Вьетнама.

Это все марш.

Собравшись вместе, ветераны напомнили друг другу об их общем прошлом. О боли, утратах, смертях и стыде.

Ей не нужно думать обо всем этом. Ей нужно просто идти вперед.

Забудь, Фрэнки.

Глава двадцать седьмая

Почти четыре месяца спустя в свой выходной Фрэнки подъехала к загородному клубу Коронадо и остановилась у белого портика. К ней тут же подбежал парковщик.

— Спасибо, Майк, — сказала она, бросая ему ключи от «мустанга».

Клуб был украшен к Рождеству от носа до кормы, как говорили моряки. На каминной полке лежали гирлянды из искусственной хвои, утыканные маленькими свечками. Живая ель мерцала разноцветными гирляндами, с веток свисали игрушки в фирменном стиле гольф-клуба. Из колонок звучало «Печальное Рождество»[43] Элвиса Пресли. Без сомнения, очень скандальный выбор для клуба.

Рядом с камином стояли несколько мужчин в кримпленовых костюмах, потягивали «Кровавую Мэри».

Мама уже перебралась в столовую, где пахло ванилью и хвоей. За ее спиной была видна идеально подстриженная изумрудная лужайка. За полностью сервированным столом мама сидела абсолютно прямо. На ней было трикотажное платье с воротником-хомутом, на коротких черных волосах — шерстяная беретка, в ушах — длинные серьги.

Фрэнки села напротив.

— Прости, что опоздала.

Мама подозвала официанта и попросила два бокала шампанского.

— Мы празднуем? — спросила Фрэнки.

— Всегда, — ответила мама, зажигая сигарету. — Я ведь снова хожу и разговариваю.

Фрэнки сделала глоток шампанского, и ее тут же замутило.

Скомканно извинившись, она опрометью кинулась в туалет, где ее вырвало.

Дважды.

Она подошла к раковине и прополоскала рот.

Вчера утром ее тоже вывернуло.

Нет.

Нет.

Она положила руку на живот. Кажется, он немного вздулся? Стал чувствительным?

Ребенок?

Но… она ведь принимает таблетки. Разве они могли подвести ее? Она почти фанатично принимает их каждое утро. Хотя один раз могла и забыть… или даже два.

Она вернулась к столу, но садиться не стала.

— Ты какая-то бледная, Фрэнсис, — сказала мама.

— Меня только что вырвало. Дважды.

Мама нахмурилась:

— У тебя похмелье? Температура?

Фрэнки замотала головой.

Мама пристально посмотрела на нее:

— Фрэнсис, ты… была с мужчиной?

Фрэнки нерешительно кивнула и покраснела.

— Мы вместе уже несколько месяцев.

— И ты ничего не сказала маме с папой? Понятно. А когда последний раз у тебя были эти дни?

— Точно не помню. Когда я стала пить таблетки, их почти… не было.

— Тебе срочно нужно к врачу.

Фрэнки в ужасе кивнула.

— Садись. После обеда мы с тобой поедем к Арнольду. Он нас примет.

Спустя полтора неловких часа за обедом они вышли из клуба и поехали к доктору на Оранж-авеню.

— Здравствуй, Лола. Мне нужна консультация по поводу беременности, — сказала мама на стойке регистрации.

Немолодая женщина посмотрела на маму:

— Вы…

Мама раздраженно махнула рукой:

— Не я, Лола. Моя дочь.

Лола вытащила ручку из пышного начеса.

— Доктор найдет время. Приятно видеть вас в добром здравии.

Фрэнки, скрестив на груди руки, сидела в приемной.

Через какое-то время вышла медсестра и отвела ее в смотровую.

— Вот, наденьте халат. Завязки спереди. Доктор скоро подойдет.

Фрэнки сняла одежду и облачилась в халат.

Беременна.

Она так и этак крутила это слово в голове.

В дверь тихо постучали.

Вошел доктор, поправил очки в черной роговой оправе.

— Привет, Фрэнки. Давно не виделись.

— Здравствуйте, доктор Мэсси.

В последний раз они виделись, когда ей было семнадцать, она собиралась уезжать в колледж, и он провел с ней беседу о сексе, которая оказалась гораздо откровеннее маминого рассказа, хотя тоже начиналась со слов: «В твою первую брачную ночь…» Дальше Фрэнки почти ничего не запомнила, слушать о пенисах и вагинах от старика было ужасно неловко.

— Не знал, что ты вышла замуж.

Фрэнки с трудом сглотнула и ничего не ответила.

Если доктор Мэсси и отметил молчание, обращать на это внимание он не стал.

— Забирайся на кресло.

Фрэнки села, закинула ноги на металлические рогатины. Голова доктора оказалась у нее между бедер. Фрэнки уставилась на ослепительно белую стену и зажмурилась, когда доктор еще больше раздвинул ее ноги, отстранился и надел перчатки.

— Будет немного холодно, — извиняясь, сказал он и засунул в нее зеркальце.

После визуального осмотра он провел пальпацию, затем встал, прикрыл ее бедра подолом и подошел сбоку. Аккуратно развязав шнуровку халата, прощупал ее грудь и живот.

После чего отошел.

— Когда была последняя менструация?

— Точно не знаю.

— Ты принимаешь противозачаточные таблетки?

— Да.

— Не стоит слишком на них полагаться. Особенно если не принимать их регулярно. Нужно сдать пару анализов, но по всем признакам ты действительно ждешь ребенка. Срок около двух месяцев.

Два месяца.

— Господи… Я не готова… Я даже не замужем…

— Католические службы усыновления подыскивают детям очень порядочные семьи, — мягко сказал он. — Твоя мама об этом знает.

Фрэнки вспомнила пару девочек из старшей школы, которые исчезали на несколько месяцев, а потом возвращались тихими и похудевшими. Все понимали, что они уезжали в приюты для одиноких матерей, но об этом не шептались даже у них за спиной, таким это считалось постыдным. А еще ходили слухи, что одна девочка из их школы умерла после незаконного аборта.

Для себя Фрэнки не могла такого даже представить, но совсем не потому что полагала это неправильным. Да, она хотела стать матерью, но не матерью-одиночкой. Ей нужен полный комплект: муж, ребенок, семья и любовь.

Она кивнула и положила руки на живот.

Ребенок.

Она не готова, пока нет. Она закрыла глаза и на секунду представила совсем другую жизнь — ту, в которой любит она и любят ее, где прошлое не затемняет настоящее, где нет стыда, тревоги и злости. Жизнь, в которой она стала бы мамой.

Одевшись, Фрэнки вышла из смотровой.

Мама сидела в приемной в той напряженно-прямой позе, что стала для нее обычной, — она словно боялась, что плохая осанка вызовет новый инсульт. Она посмотрела на Фрэнки, их взгляды встретились.

Из глаз Фрэнки полились слезы.

Мама неловко встала, слегка прихрамывая, подошла к Фрэнки, взяла ее за руку и вывела из больницы. Они сели в «кадиллак», и мама тут же закурила.

— Тебе нельзя курить, мам, — отрешенно сказала Фрэнки. — Будет еще один инсульт.

— Кто этот парень?

Фрэнки почти засмеялась.

— Это мужчина, мама. Генри Асеведо.

— Врач, который хочет открыть реабилитационную клинику для наркоманов?

— Да, он.

— Но… когда это началось?

— После вашей вечеринки на Четвертое июля.

Мама слегка улыбнулась.

— Врач. Хорошо, вы с Генри поженитесь. Скромная церемония. Ребенок родится чуть раньше. Но это происходит сплошь и рядом.

— Я не выйду замуж, мама. На дворе не сорок второй год.

— Ты хочешь растить ребенка одна, Фрэнсис? Хочешь сдать его в приют? И что скажет Генри? Он кажется мне хорошим человеком.

По щекам снова побежали слезы. Если бы все было по-другому. Если бы это был Рай, они бы поженились, и она была бы готова.

Что скажет Генри?

Не тот мужчина. Не то время.

— Не знаю.

Через четыре дня доктор Месси позвонил, чтобы подтвердить ее беременность, и с этого момента тревожность Фрэнки росла не по дням, а по часам. Телефон на кухне разрывался от звонков, но Фрэнки не брала трубку. Она знала, что мама наверняка беспокоится, но ей нечего было сказать.

Генри тоже понимал, что дело неладно, — постоянно спрашивал, почему она притихла.

Фрэнки не знала, что ему ответить, не знала, что ответить себе или кому-то еще. Она жила по инерции: просыпалась, шла на работу, загружала себя делами и старалась не думать о будущем, которое так ее страшило.

Она стояла во второй операционной, готовилась ассистировать, это была последняя операция в ее смене. Из колонок неслась рождественская музыка.

— С днем рождения, Фрэнки, — сказал анестезиолог.

Его длинные волосы едва помещались под синей шапочкой. Напротив стоял хирург, изучал обмазанный йодом живот пациента, накрытого синей пеленкой. На операционный стол падал яркий свет.

— Спасибо, Делл.

Фрэнки взяла скальпель и протянула хирургу, прежде чем он успел его попросить. Доктор сделал разрез.

Фрэнки промокнула выступившую кровь.

— Здесь, — сказал доктор Марк Лундберг. — Идем дальше. Опухоль. Зажим.

Следующие два часа доктор Лундберг удалял опухоль из желудка пациента. Когда операция закончилась, а разрез был зашит, доктор стянул маску и нахмурился.

— Что-то не так? — спросила Фрэнки, опуская маску.

— Вот сколько ему лет, Фрэнки? Тридцать? Откуда, черт возьми, у него рак желудка? — Он покачал головой. — Отправь на диагностику.

Фрэнки сняла перчатки и бросила их в ведро. Когда пациент пришел в себя, она дала медсестре рекомендации по уходу.

После этого Фрэнки открыла карту пациента.

Она сделала несколько пометок и убрала карту в держатель у изножья кровати. Проходя по коридору мимо рождественских украшений, она вдруг осознала, насколько сильно ноют ноги и спина. Беременности каких-то два месяца, а ей уже тяжело? Она убрала форму в шкафчик, взяла сумку и вышла из больницы.

Фрэнки свернула на дорогу к новому мосту Коронадо. Окна в машине были опущены, Джим Кроче протяжно пел о времени в бутылке[44].

Подъезжая, она увидела дым из трубы своего бунгало и вспомнила, что сегодня должен был прийти Генри — отметить ее день рождения.

Двадцать семь.

Юность прошла. Большинство ее подруг из школы и колледжа уже замужем, обзавелись детьми. Этель прислала кучу фотографий своего малыша, Фрэнки даже собрала их в отдельный альбом.

Она припарковалась и какое-то время просто сидела в машине под уличным фонарем, глядя на черные изгибы пляжа через дорогу.

Пора рассказать Генри о ребенке. Она больше не может держать это в тайне. Не может нести этот груз в одиночку.

Она подойдет к дому, откроет дверь и все ему расскажет.

Фрэнки подбирала слова, снова и снова прокручивала их в голове, меняла местами, пыталась то смягчить, то завуалировать, то преувеличить, но, в конце концов, это были просто слова, оставалось только набраться смелости.

Она открыла дверь бунгало.

В доме пахло жареным мясом и печеным картофелем. Фирменный рецепт Генри: куриные бедра, картофель и лук обжаривались на сковородке, а затем запекались в духовке.

Он стоял у плиты в своем любимом фартуке с надписью «Если любишь, извинись», джинсах и толстовке с эмблемой бейсбольной команды.

— Я дома, — сообщила Фрэнки.

Генри развернулся.

— С днем рождения, крошка! — воскликнул он, развязал фартук и бросил его на спинку стула.

Подошел к ней, обнял и поцеловал. Когда он отстранился, она заплакала.

— Что случилось, Фрэнки?

— Я беременна.

Она не знала, что надеется от него услышать. То, чего она хотела на самом деле, все равно уже не случится. Это было не то время и не тот мужчина.

— Выходи за меня, — наконец сказал он. — Я перееду сюда. Откажусь от дома в Ла-Хойя. Тебе захочется быть ближе к родителям.

Он смотрел на нее так, будто она была центром его мироздания. Именно так влюбленный смотрит на предмет своего обожания.

— Генри…

— Почему нет? Ты ведь знаешь, я всегда хотел стать отцом. Во мне так много любви, а ты так в этом нуждаешься, больше всех, кого я встречал.

— Я не… — не люблю тебя, подумала Фрэнки, но вместо этого сказала: — Не думаю, что готова.

— К такому не подготовишься. Я постоянно слышу это от людей. Но родительство — это погружение. Всегда.

Он говорил так искренне и так преданно, что это тронуло ее сердце, зародилась надежда. Люди женятся каждый день, по разным причинам, из-за разных обстоятельств. Никогда не знаешь, что ждет тебя в будущем.

Он хороший человек. Верный. Честный. Такие, как он, живут со своей женой долго и счастливо и умирают с ней в один день.

Ей нужна его сила. На этот раз она не справится в одиночку.

— Мы можем стать семьей, — сказал он.

Она положила руку на свой плоский живот и подумала: «Наш малыш». Она часто представляла себя матерью, мамой, но война во Вьетнаме и та девочка, что умерла у нее на руках, сбили ее с пути, поселили страх там, где должна быть радость.

Она удивилась, когда обнаружила, что мечта о материнстве все еще живет в ней — слабая, неуверенная, пугающая, эта мечта сплелась с надеждой, о которой Фрэнки тоже успела забыть.

Все случилось не так, как она представляла, и не с тем мужчиной, но это все равно было чудом.

Новая жизнь.

— Ладно, — сказала она.

Он прижал ее к себе и поцеловал с такой любовью, что она поверила в него. Поверила в них.

— Нам придется сказать родителям…

— Не будем откладывать на завтра.

Он отошел к плите, выключил духовку и накрыл сковородку крышкой.

Фрэнки не хотелось сообщать отцу о том, что она в положении, что выходит замуж, но разве у нее был выбор? Беременность — не то, что можно долго скрывать, и время играло не в ее пользу.

— Я с тобой, — сказал он и взял ее за руку. — Поверь мне.

Она кивнула.

По меркам Южной Калифорнии вечер стоял прохладный, но, несмотря на это, Фрэнки и Генри вышли из дома, не накинув ни кофт, ни пальто. Держась за руки, они шагали по улице.

Мимо проносились машины, ослепляя фарами. Справа тянулась черная полоса безлюдного пляжа, высоко в небе светила луна. Все дома на бульваре Оушен были украшены к Рождеству: Санты с оленьими упряжками, пальмы в белых огоньках.

Они повернули к дому родителей, пересекли изобильно украшенный задний двор и вошли в дом, где украшений было еще больше. В гостиной установили огромную ель.

Папа с мамой стояли у буфета, в руках папа держал металлический шейкер для мартини.

— Фрэнсис! — воскликнула мама. — С днем рождения, милая! Мы не ждали тебя сегодня.

Фрэнки никак не могла отпустить руку Генри, он был ее спасательным кругом.

— Папа. Мама. Вы помните Генри Асеведо? Мы… встречаемся.

— Генри, — сказал папа и шагнул вперед. На его лице появилась широкая, приветливая улыбка, которая каждому давала почувствовать себя нужным и важным. — Очень рад тебя видеть.

— Доктор Асеведо, — сказала мама, сияя.

— Могу я с вами поговорить, Коннор? Наедине? — спросил Генри.

— Конечно, конечно. — Папа слегка нахмурился, а затем кивнул.

Как только мужчины скрылись в коридоре, мама поспешила к Фрэнки:

— Это то, о чем я думаю?

— Мама, я никогда не умела читать твои мысли, — сказала Фрэнки.

Ей даже в голову не могло прийти, что Генри попросит разрешения на свадьбу у ее отца. Все это казалось таким старомодным, словно Оззи и Харриет[45] попали на современное телешоу.

Через несколько минут вернулись папа и Генри.

— Бетт, у нас будет зять! Добро пожаловать в семью, Генри!

Мама крепко обняла Фрэнки. Когда она отстранилась, в глазах блестели слезы.

— Свадьба. Внуки. Ах, Фрэнсис, когда ты впервые возьмешь на руки своего малыша, ты посмотришь на мир совершенно другими глазами.

Генри подошел и притянул ее к себе так тесно, будто боялся, что она убежит.

— Добро пожаловать в семью, Генри, — сказала мама и посмотрела на папу: — Доставай шампанское!

Когда родители вышли из гостиной, Фрэнки повернулась к Генри и обвила его шею руками.

— Ты уверен, что нам нужна настоящая свадьба? Как насчет простой поездки к мировому судье?

— Ни за что. Этот ребенок — чудо, Фрэнки. А любовь — то единственное, что действительно надо праздновать в этом прогнившем мире. Когда умерла Сюзанна, я думал, что для меня все кончилось.

Она чувствовала, как он любит ее, как любит их ребенка, как мечты о будущем окрыляют его. Это вселяло в нее надежду.

— Я хочу увидеть тебя у алтаря, услышать, как перед семьей и друзьями ты скажешь, что любишь меня. Я хочу дочку, похожую на тебя.

— Или сына, похожего на Финли. — Она разрешила себе помечтать. — Значит, у нас будет медовый месяц.

— Милая, вся наша жизнь будет сплошным медовым месяцем.

Глава двадцать восьмая

Рождественским утром Генри надел ей на палец фамильное кольцо с бриллиантом со словами «Отныне и навсегда, Фрэнки». Они решили назначить свадьбу на семнадцатое февраля, в субботу, и написали несколько приглашений — только для самых близких.

Генри показал Фрэнки, как превратить мечту в нечто осязаемое — в детскую комнату. Они начали с мебели — купили кроватку и пеленальный столик, — а одним субботним утром отправились в строительный магазин и выбрали солнечно-желтую краску для стен. Следующие две недели они занимались переустройством маленькой спальни в конце коридора.

Получилась желтая комната с новыми клетчатыми занавесками на больших окнах.

Генри сидел на полу, вокруг были разложены белые детали кроватки, он пересчитывал винтики и ворчал:

— Какого хрена винтов больше, чем дырок?

Фрэнки улыбнулась и вышла на кухню, оставив Генри наедине с непостижимой инструкцией. Понадобилась целая вечность, чтобы отмыть руки и щеки от желтой краски. Даже волосы пострадали, хотя Фрэнки предусмотрительно повязала платок. Расправившись с краской, она принялась готовить ужин, на десерт она решила испечь яблочный пирог.

— Пахнет вкусно, — сказал Генри, входя на кухню после часа мучений в детской.

— Это от меня, — отозвалась Фрэнки.

Он прижал ее к себе.

— Люблю женщин, которые пахнут яблоком и корицей. Неужто печешь пирог?

— Вот этими руками, прошу заметить. По семейному рецепту Этель. — Она улыбнулась.

Беременность принесла ей покой. Она хорошо спала впервые за годы. Перепады настроения остались в прошлом, она решила, что наконец стала прежней.

— Похоже, скоро ты сядешь вязать пинетки. Неужели и детское пюре сама будешь готовить?

— Думаешь, я перегибаю? — Фрэнки улыбнулась.

— Нисколько.

Он поцеловал ее и повел в детскую, где у желтой стены с белым плинтусом стояла собранная кроватка.

Фрэнки дотронулась до игрушечной ракеты, которая висела над кроваткой, и вспомнила их спор в магазине: ракета или замок принцессы? «Пусть наша дочь знает, что сможет долететь до Луны, если захочет», — сказал Генри, и они сошлись на ракете.

В углу стояло кресло-качалка, рядом — книжный шкаф, который Фрэнки скоро заполнит любимыми детскими сказками. Она села в кресло и оттолкнулась. Кресло, поскрипывая, закачалось. Фрэнки задела шкаф, и ей на колени упал плюшевый голубой осьминог. Она погладила его мягкую голову.

Генри подошел к ней — вся одежда в желтой краске, седеющие волосы растрепаны.

— Я люблю тебя, — сказала Фрэнки.

Он притянул ее для поцелуя, она подумала, что, возможно, так оно и есть.

Ей очень этого хотелось.

Новый 1973 год открывала череда традиционных еженедельных ужинов у родителей Фрэнки. Папа и Генри всегда находили о чем поговорить, несмотря на разные политические взгляды. Через несколько месяцев должен был открыться медицинский центр, на который Генри с коллегами собирали деньги, и он мог часами рассказывать о помощи алкоголикам и наркоманам. Был объявлен новый сбор средств среди жен из Лиги юниоров, и маме предложили его возглавить. А на открытие центра она уже выбирала наряд.

Папа, похоже, был в восторге от того, что дочь наконец-то остепенилась. Мама с волнением обсуждала предстоящую свадьбу и пыталась настоять хотя бы на скромном приеме в клубе после церемонии на заднем дворе, но Фрэнки каждый раз вежливо отклоняла ее предложения.

Они сидели в гостиной, утопая в мягких креслах возле растопленного камина. В углу работал телевизор. Кронкайт рассказывал о Уотергейтском скандале. Из кухни доносился запах жареного мяса.

В середине передачи Фрэнки встала и ушла в ванную. Возвращаясь, она столкнулась с обеспокоенным Генри, который ждал ее в коридоре.

— Все нормально? Ты какая-то бледная.

— Я ирландка, — сказала она. — А мочевой пузырь у меня сейчас размером с горошину, и я уверена, наша дочь сидит прямо на нем.

Генри осторожно положил руку ей на живот, а затем наклонился и сказал:

— Привет, малыш. Это папа.

Живота еще совсем не было видно — лишь маленький бугорок, который Фрэнки часто гладила и трогала, представляя, что ее дочь, как крошечная рыбка, плавает там и кружится.

В последнее время, дотрагиваясь до живота, она говорила: «Ну же, малышка, покрутись немного для мамы, дай мне тебя почувствовать», хотя и знала, что еще слишком рано.

— Маме тоже нужно внимание. — Фрэнки взяла Генри за руку и повела по коридору.

Открыла дверь в кабинет отца, и они зашли внутрь.

Генри поцеловал ее.

— Нас слишком долго нет. Скоро твоя мама снарядит за нами спецназ.

Он отстранился.

Фрэнки поняла, что просчиталась. Последние несколько недель — со дня их помолвки — она старательно обходила эту комнату, чтобы случайно не показать ее Генри. А теперь он увидел стену героев.

Она попыталась вытянуть его в коридор.

— Ого! — Он отпустил ее руку, подошел к стене и уставился на фотографии и награды.

Фрэнки обняла его за узкую талию. Она уже несколько лет сюда не заходила. И последнее, что ей хотелось видеть, — американский флаг Финли, сложенный в аккуратный треугольник, в рамке и под стеклом.

— А где твоя фотография? — спросил Генри.

Ей понравилось, что он это заметил и не побоялся спросить. Прежде чем она успела ответить, дверь открылась.

В комнату вошел папа, двигался он, как всегда, властно и по-хозяйски.

— Мы гордимся военной службой нашей семьи, — сказал папа.

— Мужской службой, — заметила Фрэнки.

Через секунду в дверях появилась мама с мартини в руках.

— Надеюсь, ты не начал без меня? — сказала она.

— Конечно, нет, — сказал папа. Он порылся в ящике стола и вытащил толстый желтый конверт. — Здесь право собственности на коттедж на бульваре Оушен. Наш свадебный подарок.

— Это очень щедро. — Генри нахмурился.

— Нужно выпить! — сказала мама. — Генри, дорогой, помоги мне выбрать шампанское.

Мама взяла Генри под руку, и они вышли из кабинета.

Фрэнки осталась наедине с отцом и стеной героев. Какое-то время они просто стояли, разглядывая фотографии и награды.

— Почему тут нет моей фотографии, пап?

— Здесь будет твое свадебное фото. Как и у всех женщин нашей семьи. Терпеть нас, мужчин, — настоящий подвиг.

Сколько раз он еще так пошутит?

— Медсестры умирали во Вьетнаме, папа.

— Я не хочу продолжать этот разговор. Ты выходишь замуж. Ждешь ребенка. Муж, семья, дети — вот чем надо гордиться. Женщины на войне… — Он покачал головой.

— Если бы я была твоим сыном, который живым вернулся из Вьетнама, ты бы повесил мою фотографию?

— Что за глупости, Фрэнки? Ты дочь. Тебе не следовало идти на войну, я всегда это говорил. Очевидно, нам всем не стоило туда соваться, мы проигрываем. Америка проигрывает. Кто захочет такое вспоминать? Отпусти, Фрэнки. Забудь и живи дальше.

Он был прав. Ей нужно забыть.

Она выходит замуж. Ждет ребенка. Какая разница, что никто, включая ее семью, не признает ее заслуг перед родиной? Какая разница, что никто не помнит женщин на этой войне?

Но она помнит.

Разве этого недостаточно?

Открылась дверь. На пороге стоял Генри с бутылкой шампанского.

— Все кончено.

— Что кончено? — удивилась Фрэнки.

— Война, — сказал Генри. — Никсон подписал мирное соглашение.

Спустя две недели после Парижского мирного соглашения в новостях объявили о возвращении первой волны военнопленных. Операцию назвали «Возвращение домой», и за одну ночь Лига семей перешла от пропаганды к активным действиям — они готовились к возвращению пленных солдат, некоторые провели во Вьетнаме почти десять лет. Со всей страны в офисы Лиги семей полетели открытки и письма от людей, которые купили браслеты, — они благодарили солдат. Совершенно незнакомые люди присылали подарки и пожертвования. Страна, которая не могла дождаться окончания войны, теперь с нетерпением ждала героев, освобожденных из тюрьмы Хоало, больше известной под названием «Ханой Хилтон», — настоящего ада на земле, как теперь писали в газетах.

Жены начали собственную операцию по возвращению: приводили в порядок дома, ходили в салоны красоты, собирались вместе и рисовали приветственные плакаты. Мамы начищали детей до блеска и рассказывали истории об отцах, которых те никогда не видели.

Этим февральским днем в офисе Лиги семей в Сан-Диего был большой праздник, на стенах висели плакаты со слоганами: «Мы не дали их забыть». В комнате было шумно и многолюдно.

Фрэнки чувствовала гордость и страх этих женщин. Многие шептались об инструктаже, что ВМС провели с женами военнопленных, — советовали не ждать от возвращающихся мужчин слишком многого. И всем раздали листовки: «Мы не знаем, в каком состоянии тела и духа вернутся солдаты. Как вы помните, приходили сообщения о пытках. Мы настоятельно рекомендуем тщательно спланировать воссоединение, обеспечить мужу тишину и спокойствие, пока он сам не решит, что готов к большему. Никаких шумных праздников, интервью для журналов и телепередач, никаких громких звуков и завышенных ожиданий. Вы отлично знаете, что многие солдаты провели в невыносимых условиях плена по восемь лет. Все это сильно отразилось на их физическом и психическом здоровье. Не ждите, что они сразу станут прежними. Многие, вероятно, будут страдать импотенцией и агрессивно себя вести по отношению к близким».

Пытки. Плен. Агрессия.

Разве можно вернуться домой после стольких лет насилия и не быть агрессивным? Фрэнки слушала, как жены переживают: «Я растолстела, постарела, потеряла искру», как беспокоятся, что мужья их уже разлюбили. Слушала, как многие собираются отправиться встречать первую волну военнопленных, которые прибудут в Сан-Диего в День всех влюбленных. Ее переполняла гордость за этих женщин.

Но как бы сильно она ни гордилась своей причастностью к Лиге, для нее тут все завершилось. Она больше не была одной из этих женщин. Фрэнки поставила тарелку из-под торта и направилась к двери.

— Фрэнки!

Она повернулась и увидела Джоан. Они не виделись несколько месяцев, и Джоан явно была рада встрече.

— Я просто хотела сказать спасибо. — Джоан легко коснулась ее руки. — Твоя помощь очень много для нас значит.

— Спасибо. — Фрэнки улыбнулась. — Рада, что твой муж скоро вернется.

Вот он, идеальный конец.

Она закрывала главу под названием «Вьетнам» и открывала новую — «Замужество и материнство».

Сегодня в Маниле должен был приземлиться самолет с первой группой освобожденных. Фрэнки налила себе холодный чай и уселась на диван перед телевизором.

Все мы слышали сообщения о пытках. Заключенные «Ханой Хилтон», в основном пилоты, придумали гениальный способ общения друг с другом. И сегодня сто восемь из них приземлятся в Маниле, которая станет их первой остановкой на пути домой… — передавал Уолтер Кронкайт.

— Привет, малышка, — сказал Генри и сел рядом.

— Начинается. — Фрэнки так волновалась, будто сама встречала мужа из заключения. Неужели это действительно правда? Война наконец закончилась.

На экране мелькали зернистые кадры военной хроники, потом их сменили фотографии Сибил Стокдейл, жены военного моряка, — вот она выступает перед сенатом, здесь проводит собрание, а тут говорит с Генри Киссинджером. За кадром звучал голос Уолтера Кронкайта:

Лига семей неустанно трудилась, чтобы вернуть домой американских героев. Всего через несколько минут самолет с военнопленными приземлится на авиабазе Кларк. И уже через два дня они впервые за много лет ступят на американскую землю. — Уолтер Кронкайт замолчал и после паузы торжественно проговорил: — Вот они. Самолет успешно приземлился на Филиппинах, леди и джентльмены.

Фрэнки подалась к экрану.

Самолет ехал по взлетно-посадочной полосе. Аэродром заливал свет прожекторов. Самолет медленно сбрасывал скорость. Замелькали изображения возбужденной, ликующей толпы: мужчины и женщины толпились за ограждением. Камера замерла на плакате «Возвращение домой 1973. Мы тебя любим, Джон!».

Дверь самолета открылась.

Мужчины один за другим выходили из самолета, отдавали честь и спускались по трапу. Все ужасно худые, но стрижка и выправка — по лучшим военным стандартам. Некоторые хромали.

На трап ступил еще один мужчина, он отдал честь собравшейся толпе.

Фрэнки выпрямилась.

Рай спускался по трапу, крепко держась за желтые поручни. Он шел неровно, отчетливо хромал, одну руку прижимал к телу.

Спустившись к толпе, он снова отдал честь.

Крупный план его изможденного, улыбающегося лица.

Фрэнки встала, не отрывая глаз от экрана, от лица Рая. Сердце стучало так громко, что больше она ничего не слышала, только этот стук.

— Фрэнки? Что такое? — спросил Генри.

— Мне нехорошо. Тошнит. (Эта отговорка всегда работала для беременных.) Пожалуй, приму ванну.

— Я наберу тебе воду… — Генри поднялся.

— Нет.

Она кричала? Плакала? Она вытерла глаза и поняла, что они мокрые. Она посмотрела на Генри.

— Нет, — спокойно сказала она (насколько это было вообще возможно, когда хотелось одного — исчезнуть). — Сиди. Смотри репортаж. А я… пойду расслаблюсь в горячей ванне.

Она чмокнула Генри в щеку, чуть не упав на него, ноги едва слушались, и вышла из гостиной.

Он жив.

Два этих слова перевернули весь ее мир, уничтожили равновесие, к которому она шла последний год.

Зазвонил телефон.

— Я возьму, — сказал Генри.

— Я уже, — крикнула Фрэнки. — Алло.

— Фрэнки? — сказала Барб.

— Ты его видела? — прошептала Фрэнки.

— Видела. Ты в порядке?

— В порядке? — повторила Фрэнки, отходя с трубкой подальше от двери в гостиную. — Я беременна, на этой неделе у меня свадьба, а любовь всей моей жизни только что восстал из мертвых. Разве я могу быть в порядке?

Фрэнки услышала, как на том конце провода Барб тяжело вздохнула.

— И что ты, черт возьми, собралась предпринять? Свадьба — это одно, беременность — совсем другое.

— Я знаю, но… это Рай, — тихо произнесла Фрэнки.

— Знаю.

— Мне нужно его увидеть, просто увидеть, и все, — сказала Фрэнки и тут же поняла, что это неправда. Она хотела больше, чем просто увидеться. Она хотела связать с ним будущее. — Я должна быть в аэропорту Сан-Диего, когда он приземлится.

Барб долго молчала, а затем сказала:

— Я звоню Этель. Мы успеем на ночной рейс.

Весь следующий день Фрэнки не находила себе места, даже скорая помощь в виде Этель и Барб не привела ее в чувство. Все, о чем она могла думать, был Рай… живой Рай… И его приземление в Сан-Диего.

— Ты должна сказать Генри, — начала Барб.

Все трое сидели во дворе бунгало. В комнате висело белое кружевное платье, соединившее в себе дух традиционного юга и дерзкого запада, — напоминание о свадьбе, назначенной на эту субботу.

— Не могу, — сказала Фрэнки.

Если Генри узнает, что военнопленный Джозеф Райерсон Уолш и есть Рай, которого так любила Фрэнки, это разобьет ему сердце.

Но ведь она все еще любит Рая.

Она нервно взглянула на часы. Начало девятого. В девять двадцать восемь в аэропорту Сан-Диего приземлится самолет с военнопленными. Она позвонила Энн Дженкинс и попросила внести их в списки встречающих. Энн была так занята, что даже не стала ничего спрашивать.

— Конечно, — сказала она. — Еще раз спасибо за твою помощь, Фрэнки.

Фрэнки повертела на пальце кольцо, посмотрела на него и сняла. Она не хотела, чтобы Рай его увидел до того, как будет время все объяснить.

— Если мы едем, то нам пора, — сказала Этель.

Они забрались в «мустанг» Фрэнки и выехали с острова, в восемь сорок пять они уже были в военном аэропорту Сан-Диего.

На взлетной полосе толпились семьи и журналисты. Мужчины, женщины и дети — все держали в руках приветственные плакаты. Жены, родственники и репортеры стояли впереди, друзья и военнослужащие — сзади.

— Я совсем забыла про плакат, — сказала Фрэнки. Она так нервничала, что не могла ни думать, ни стоять спокойно. Впереди журналисты с микрофонами брали интервью у встречающих. Фрэнки собиралась с мыслями, а Барб и Этель молчали, стоя по обе стороны от нее, точно телохранители.

Сможет ли Рай простить ее за Генри, за то, что она оказалась слишком слаба и не смогла отказаться? За то, что носит ребенка от другого мужчины? Она выстраивала новые отношения, пока его пытали и держали в заточении. Как дать понять, что она никогда не переставала любить его?

— Приземляется, — сказала Барб.

Фрэнки подняла взгляд, ее снедали ужас и радость.

Он все еще ее любит? Сейчас другая версия Рая встретит другую версию ее самой.

Санитарный самолет С-141 коснулся земли, промчался по посадочной полосе и остановился.

Журналисты с микрофонами, камерами и кучей вопросов кинулись было к самолету, но их остановило ограждение, подобраться близко они не смогли.

Толпа чуть не снесла Этель, Фрэнки и Барб. Родные выстроились за желтой лентой, но жены и дети с плакатами в руках так и норовили подойти поближе.

К самолету подкатили трап. Внизу морской офицер пытался сдержать напор журналистов и родственников.

Дверь открылась, и показался первый военнопленный в штанах защитного цвета, которые явно были ему велики. Капитан Джеймс, сбит в 1967-м. Он на секунду остановился, проморгался от яркого света и начал спускаться по трапу. Внизу он отдал честь стоявшему у трапа офицеру, затем ему помогли забраться на трибуну перед журналистами.

Он искал в толпе свою семью.

— Спасибо, Америка. Мы с честью служили своей стране и благодарны за то, что страна вернула нас домой.

Вдруг из толпы вырвалась его жена, протиснулась между репортерами, нырнула под желтую ленту и кинулась в объятия мужа. Толпа заволновалась, семьи распались на отдельные группки. Фрэнки заметила Энн Дженкинс с детьми, Джоан с дочкой и еще несколько знакомых женщин. Все взвинченные, напряженные.

Из самолета показался еще один военный. Жена, сын и, кажется, отец побежали ему навстречу.

Следующим был Рай. Он остановился на трапе, жмурясь от яркого солнца, брюки на несколько размеров больше были туго затянуты ремнем. Он взялся за поручень и, хромая, заковылял вниз.

Все остальное перестало существовать, мир вокруг него растворился. Фрэнки видела расплывчатое пятно защитного цвета, которое минуту назад было самолетом, слышала гомон журналистов, перекрикивающих друг друга, слышала чей-то плач. Она хотела протиснуться вперед и добраться до желтой ленты, но не могла пошевелиться. Слезы застилали глаза.

— Рай, — прошептала она.

Он явно высматривал кого-то в толпе. Ее он не заметил и повернул налево, туда, где стояли жены.

— Рай! — закричала она, но ее голос растворился в криках всеобщего ликования. — Я здесь!

Но он направлялся к высокой, фигуристой женщине с каскадом светлых кудряшек, за нее цеплялась маленькая девочка, державшая плакат «С возвращением, папочка!».

Последние несколько футов Рай почти бежал. Он крепко обнял кудрявую женщину, поцеловал. Страстно, долго.

Затем наклонился и поцеловал девочку. И подхватил ее на руки. Женщина обняла их обоих, все трое плакали.

— Он женат, — тихо сказала Этель. — Вот же сукин сын.

— Боже, — прошептала Фрэнки, чувствуя, как внутри у нее что-то сломалось.

Глава двадцать девятая

Звучала какая-то песня. Фрэнки узнала мелодию, затем слова. «Эй, Джуд…»

Она была в офицерском клубе, танцевала с Раем. Он обнимал ее, рука по-хозяйски лежала на спине, прижимая ее все ближе. Он что-то прошептал, но она не расслышала. «Что? — переспросила она. — Что ты сказал?»

Я женат.

Все это время я был женат.

Внезапно музыка стала такой громкой, что зазвенели стекла.

Она открыла глаза. Взгляд затуманился от слез.

Музыка затихла.

Она была в своем доме, в своей кровати.

Она села, рядом стояли Этель и Барб, в их глазах было столько грусти, что рана Фрэнки снова закровоточила.

Он врал.

Она вспомнила тот свой вопрос, неправильно сформулированный, вопрос, который задала ему на Кауаи, вспомнила его ответ: «Клянусь, я больше не помолвлен». Она прокручивала эти слова снова и снова.

— Солнышко, пора вставать, — сказала Этель. — Генри скоро приедет.

Фрэнки не могла пошевелиться. Она вернулась с авиабазы и рухнула на кровать, заливаясь слезами, не в силах прекратить плакать. Голова раскалывалась, и в конце концов Фрэнки просто заснула.

Она знала, что подруги готовы поддержать ее, оградить от всех бед, но не от боли предательства, Фрэнки даже не знала, что существует такая нестерпимая боль. По дороге домой она попросила подруг остановиться, чтобы купить местную газету. Несколько раз перечитала статью о Джозефе «Рае» Уолше, местном герое, который познакомился со своей прекрасной женой еще в колледже, они поженились до того, как он ушел на войну, и сегодня он впервые увидел дочь Джозефину, или просто Джоуи.

— Фрэнки, — нежно сказала Барб. Села на кровать и убрала мокрые волосы с ее лица.

Фрэнки откинула одеяло. Встала, стараясь не смотреть подругам в глаза, — они слишком напоминали ей о Рае. Она снова чуть не захлебнулась в любви, боли и унижении.

Какой же она была дурой. Разве Этель не предупреждала ее? Мужчины здесь только и делают, что врут и мрут.

Она ушла в ванную, встала под горячий душ, позволив потоку воды окутать ее, смыть с лица слезы.

В пустой кухне с высокого шкафчика безвольно свисало винтажное платье из магазина «Ган-сакс». Смотреть на него она не могла, поэтому повернулась и вышла.

Барб и Этель сидели во дворе, который уже украсили для предстоящей церемонии. Одиннадцать раскладных стульев (для родителей Фрэнки, для Барб, Этель, Ноя, Сесили и небольшой семьи Генри) стояли перед деревянной аркой, которую по наставлению мамы украсили белыми розами. Как будто Фрэнки была наивной дебютанткой, а не беременной медсестрой, прошедшей Вьетнам.

Еще два дня назад она почти предвкушала свадьбу с Генри Асеведо, она хотела родить от него ребенка и начать новую жизнь.

Сегодня она не могла об этом даже думать.

Барб встала и подошла к Фрэнки. А за ней и Этель.

— Генри тебя любит, Фрэнк, — сказала Этель. — Без всяких сомнений.

— А ты его любишь? — осмелилась спросить Барб.

Эти слова словно погрузили Фрэнки под воду, воздуха не хватало. Она знала, что лучшие подруги поддержат любой ее выбор, женщины, которые прилетели к ней по первому зову, были готовы встать рядом у алтаря или подставить свое плечо, если она отменит свадьбу.

Они любят ее, и поэтому они здесь.

Но сейчас она не хотела их видеть, не хотела видеть их жалость.

Прочь.

Вот чего она хотела. Найти место, чтобы спрятаться.

— Если отменишь свадьбу, возвращайся со мной в Вирджинию, — робко сказала Этель. — Ваш домик свободен. Ты понравишься Ною, а Сесили нужна ее тетя.

— Или поехали со мной в Чикаго, — предложила Барб.

Они предлагали ей новый путь, новую жизнь. Они даже не представляли, как ее сломало предательство Рая.

Но теперь она отвечала не только за себя. Она готовилась стать мамой.

— В субботу я выйду за Генри, — тихо сказала она. Разве у нее есть выбор? — Он будет отличным отцом. Наш ребенок этого заслуживает.

Она знала, что так будет правильно. Если она что-то и умела в жизни, так это поступать правильно, несмотря ни на что. Даже если от боли было трудно дышать.

Рай обманул ее. Он никогда ее не любил.

Генри любит ее и ребенка, и он хочет создать семью. Малыш заслуживает этот шанс, и она обязана сделать все возможное.

— Ты уверена? — спросила Барб, кладя руку ей на плечо.

Фрэнки посмотрела на лучших подруг.

— Я скоро стану мамой. Теперь это первое, о чем я должна думать.

— Тогда сегодня у тебя девичник. Пора начинать, — сказала Этель.

Она прошла в гостиную, включила проигрыватель и открыла дверь.

Двор заполнили знакомые такты «Девочек из Калифорнии».

— Сразу вспоминается первый день Фрэнки в Тридцать шестом, — сказала Барб и потянула Фрэнки танцевать. — Испуганная девочка с глазами-блюдцами.

— Вы тогда разделись прямо передо мной. Все белье в крови. Я думала, что попала на луну, — сказала Фрэнки.

Заиграла следующая песня. «Рождены для свободы».

В середине танца Фрэнки почувствовала спазм в животе. Все сжалось, потом тело пронзила острая боль, у Фрэнки перехватило дыхание.

По ногам что-то потекло. Она сунула руку в трусы. На пальцах была кровь.

Кто-то постучал в дверь. Еще до того, как они успели ответить, в дом зашел Генри. Он сразу проследовал через гостиную на задний двор.

— Привет, девчонки, вечеринка в самом разгаре…

Он увидел кровь на бедрах Фрэнки.

— Это невозможно, — прошептала она. — Я все делала правильно.

Генри подхватил Фрэнки на руки и отнес в машину. Машина мчалась с такой скоростью, что Фрэнки ощущала запах жженой резины.

Подъехав к дверям больницы Коронадо, Генри резко затормозил.

Он вытащил Фрэнки из машины и с ней на руках побежал в приемное отделение.

— Нам нужна помощь. Моя невеста беременна, что-то не так!

Фрэнки очнулась в темной комнате, пахло хлоркой и антисептиком.

Больница.

В голове завертелись воспоминания: кровь стекает по ногам, спазмы боли, молодой доктор говорит: «Простите, миссис Асеведо. Я больше ничего не могу сделать».

Она в смятении отвечает: «Я Фрэнки Макграт».

Она услышала, как рядом скрипнул стул, и увидела сгорбившегося Генри.

— Привет, — сказала Фрэнки.

Сердце сжалось от одного его вида. Он такой хороший, он заслуживает лучшего.

Она прижала руку к пустому животу.

— Привет. — Генри встал, взял ее руку и наклонился, чтобы поцеловать.

— Девочка или…

— Мальчик, — сказал Генри.

Финли.

— Врач сказал, мы можем попробовать еще раз, — сказал Генри.

В дверь постучали.

В палату вошла мама, она была в замшевой терракотовой юбке, блузке, застегнутой на все пуговицы, жилетке и высоких сапогах.

— Как она?

— Она… — начал Генри.

— Она здесь, мам. В сознании.

На мамином лице появилась неровная улыбка.

— Генри, дорогой, не принесешь мне чашечку кофе? Голова просто раскалывается.

Генри поцеловал Фрэнки.

— Люблю тебя, — прошептал он и вышел из палаты.

Мама медленно приблизилась к кровати. Вид у нее был очень усталый. Тяжелый макияж, кривая улыбка. Когда она волновалась или уставала, последствия инсульта становились заметнее. Уголок рта был слегка опущен.

— Мне очень-очень жаль, Фрэнсис.

Из глаз Фрэнки хлынули слезы, мамина фигура расплылась.

— Бог наказывает меня. Но я собиралась поступить правильно.

— Ты ни в чем не виновата. — Мама сняла с шеи ожерелье и протянула Фрэнки.

В детстве Фрэнки часто размышляла, как такая тонкая цепочка может удержать такое тяжелое сердце.

Мама достала серебряный портсигар и зажгла тонкую сигарету.

— Тебе нельзя курить, ты же знаешь, — сказала Фрэнки.

Мама отмахнулась.

— Переверни кулон.

Фрэнки повернула сердце и увидела надпись на обратной стороне. Селин. Она нахмурилась:

— Кто такая Селин?

— Дочь, которую я потеряла, — сказала мама. — Я носила ее, когда выходила замуж за твоего папу.

— Ты никогда…

— Не буду и сейчас, Фрэнсис, — сказала мама. — Есть вещи, которые не выдерживают тяжести слов. В этом проблема вашего поколения, вам всем хочется говорить, говорить, говорить. Но в чем смысл? Я хочу подарить кулон тебе. На обратной стороне можно выгравировать еще одно имя.

— Это был мальчик, — сказала Фрэнки. — Мы хотели назвать его Финли.

Мама побледнела.

Есть вещи, которые не выдерживают тяжести слов.

— Мне очень жаль, Фрэнсис. Отбрось эту боль, постарайся забыть и иди дальше.

— У тебя получается?

— Почти всегда, да.

Мама вытащила из сумки две баночки с таблетками.

— Знаю, ты медсестра и все такое, но за эти таблетки я ручаюсь. Черил Бернам зовет их «мамины помощники». Белые помогают заснуть, а желтые бодрят.

— Да, мама, я медсестра. И я читала «Долину кукол».

— Брось. Это плохой пример. Тебе нужно как-то снимать напряжение. Это не крепче джина с мартини.

— Спасибо, мама.

— Я положу их в твою сумочку. Поверь, вы с Генри поженитесь и совсем скоро будете ждать ребенка.

Фрэнки вздохнула.

— Помнишь того парня, в которого я влюбилась во Вьетнаме?

— Погибший пилот?

— Да, он…

— Фрэнсис, ради бога, хватит Вьетнама. Прошло уже столько лет. Отпусти. Тот парень ведь не вернется.

Фрэнки закрыла глаза, не в силах больше смотреть на мать, не в силах видеть печаль и жалость, причиной которых была она сама.

Барб и Этель стояли у постели Фрэнки.

Их задача была проста — извергать непрерывный поток веселья и говорить обо всем, что приходило на ум: о замене смертной казни для Чарлза Мэнсона на пожизненное заключение, об очередном скандале Тейлор и Бёртона, о шумихе вокруг фильма «Глубокая глотка».

Фрэнки больше не могла слушать. Она подняла руку.

Этель замолчала и наклонилась. О чем она говорила секунду назад, Фрэнки не имела ни малейшего понятия.

— Что такое? — спросила Этель.

Фрэнки села и уставилась в стену.

— Я не выйду за него, — сказала она. — Это будет неправильно.

— Дай себе время, — сказала Этель. — Не решай прямо сейчас, после…

— Скажи это. После потери сына.

— Да. — Барб взяла Фрэнки за руку. — После потери ребенка. Не могу даже представить, как тебе больно.

— Рай…

— Он врал тебе, Фрэнк, — резко сказала Этель, хотя в глазах у нее стояли слезы. — Он заставил врать и своих друзей. А может, он врал и им тоже. Я бы не позволила ему даже дерьмо с пола слизывать. Попадись он мне…

— Уж я ему устрою, — сказала Барб. — Найму пару крепких парней.

— Вам пора ехать, — сказала Фрэнки. — Свадьбы не будет, оставаться необязательно. Этель, ты нужна мужу и дочке. Да и ты, Барб. У тебя ведь скоро съезд по гражданским правам. Джесси Джексон на тебя рассчитывает.

— Мы не хотим тебя бросать, — сказала Барб.

— Я в порядке, — соврала Фрэнки.

Она дотронулась до золотого сердца на шее. Все трое понимали, что потребуется много времени, чтобы все стало и правда «в порядке», но как бы ни выглядел этот путь, как бы труден он ни был, ей придется преодолеть его самой. Подруги могут быть рядом, могут помочь подняться, но идти она должна сама.

Они поочередно поцеловали ее в лоб — сначала Этель, потом Барб (ее поцелуй был на секунду дольше).

— Мы позвоним завтра, — сказала Барб.

— И послезавтра, — добавила Этель.

Как только они ушли, Фрэнки с облегчением выдохнула. Она откинулась на подушки, чувствуя усталость. И страх.

Дверь открылась, и Фрэнки вздрогнула.

В палату вошел Генри и закрыл за собой дверь. Измотанный и помятый, как и она сама.

Он сел рядом и взял ее за руку. Она не нашла в себе сил сжать его ладонь в ответ.

Он откинул волосы с ее лба. Фрэнки знала, как ему больно, знала, что ему нужно разделить с ней эту боль, но она больше не могла притворяться.

Она закрыла глаза, ненавидя себя за то, что придется причинить ему новую боль.

— Не отталкивай меня, Фрэнки, — сказал Генри. — Мне нужна ты… Наша любовь. Доктор говорит, нам надо отбросить прошлое и попробовать снова. Мы ведь сможем, да?

Другими словами, забудь. Старый совет для новой раны.

Боже, она бы не смогла скорбеть вместе с ним. Даже сейчас в этом круговороте потерь — в ее собственном теле — она не могла не думать о Рае. Именно его прикосновения были ей нужны.

— Прости. — Его голос дрогнул. — Я должен был приехать раньше.

Она посмотрела на него, и ее накрыло горячей волной отвращения к самой себе.

— Это все равно бы случилось, — отрешенно сказала она.

— Знаю, но…

— Никаких «но», Генри. Я не хочу говорить о ребенке. — Она глубоко вздохнула. — Я хочу поговорить о свадьбе. О нас.

— О нас? Милая, о свадьбе можешь не волноваться. У нас есть время. Для начала нужно прийти в себя.

Она снова посмотрела на него. Как же сильно он ее любит.

— Генри. — Она вздохнула, вертя в руках кольцо — кольцо его бабушки. — Помнишь, я рассказывала тебе о Рае? О человеке, в которого я влюбилась во Вьетнаме, он был другом Финли.

Он отстранился, отпустил ее руку.

— Конечно. Пилот, которого убили?

— Он не умер. Он был в тюрьме. Вчера он вернулся в Штаты.

— О, — почти радостно сказал он, а затем нахмурился: — Так ты его видела?

— Да.

— И ты до сих пор любишь его?

— Да.

Она расплакалась. Ей хотелось рассказать о предательстве Рая, о том, что выкидыш случился не просто так, о том, что она все равно продолжает его любить. Но Генри был слишком хорошим человеком. Если она обо всем расскажет, он останется с ней, даст ей время, станет убеждать, что она заслуживает лучшего. Никакого будущего с Раем не будет. Она отлично это понимала. Но, зная, что Рай жив, она не могла больше делать вид, что любит Генри, что с готовностью выходит за него замуж.

Очень медленно она сняла кольцо и протянула его Генри.

— Я не могу выйти за тебя, Генри.

Она видела, как он борется с эмоциями.

— Тебе нужно с кем-то поговорить, Фрэнки. В новом медицинском центре есть терапия для ветеранов. Разговоры правда помогают.

— Прости.

— Я люблю тебя, Фрэнки. — Его голос сорвался.

— Ты найдешь кого-то получше.

— Господи, Фрэнки. Ты разбиваешь мне сердце.

— Генри…

— И для влюбленной женщины у тебя самые грустные глаза из всех, что я видел.

Фрэнки покинула больницу в кресле-каталке, будто какая-то старуха, между ног у нее была прокладка, впитывавшая все еще сочившуюся кровь. Отец толкал кресло и раздавал указания медсестрам, будто был их боссом.

Мама ждала у входа, они с папой помогли Фрэнки сесть на заднее сиденье новенького «кадиллака».

Дома Фрэнки сразу забралась в кровать. Мама сидела с ней и всячески пыталась ее развлечь — как будто это было возможно, — пока Фрэнки не уговорила ее пойти домой.

«Я в порядке», — повторяла она, и в конце концов мама сдалась.

Оставшись одна, Фрэнки потянулась за сумкой, которая стояла на тумбочке. Проглотила таблетку болеутоляющего и две таблетки снотворного.

Она закрыла глаза и легла. Ее уносило все дальше. Сквозь пелену, накрывшую сознание, она услышала, как скрипнула дверь.

Фрэнки не стала открывать глаза. Она стояла на краю пропасти, и последнее, что ей было нужно, — это чья-то компания.

Она чувствовала на себе мамин тревожный взгляд, но все равно не открывала глаза. Она так устала. Смертельно устала.

Последней ужасной мыслью было: «Он жив». А потом: «Все было ложью».

Глава тридцатая

Впервые за долгое время Фрэнки снова проснулась на полу. Она не понимала, почему ночные кошмары о Вьетнаме вернулись именно сейчас. Может, потому что увидела Рая. А может, новые травмы разбудили старые. Она знала только, что с ней все плохо, что бороться или притворяться больше нет сил. По крайней мере, не сейчас.

Мамины таблетки помогали притупить боль. Две белые заглушали кошмары и помогали заснуть, но утром она чувствовала себя вялой и разбитой. Тогда она принимала желтых «помощников», они взбадривали — возможно, даже слишком. Вечером ей снова приходилось пить снотворное, чтобы успокоиться и заснуть. Все это превратилось в замкнутый круг, точно приливы и отливы океана за окном.

Она перестала заходить к родителям, перестала отвечать на телефонные звонки и письма подруг. Ей не хотелось слушать их ободряющие речи — так же, как никто не хотел слушать ее отчаяние.

Чтобы себя занять, она стала брать дополнительные смены. Большинство вечеров она проводила в больнице, оттягивая возвращение домой.

Как и сегодня.

Смена давным-давно кончилась, но Фрэнки, все еще в форме, стояла у кровати Мардж, старой женщины с последней стадией рака легких — страшная фаза, когда организм начинает отказывать во всем, отвергает пищу, больной перестает двигаться. Пациентка была пугающе худой, пальцы скрючены, подбородок торчит, рот приоткрыт. Дыхание напоминало предсмертный хрип, время этой женщины было на исходе, но она упрямо цеплялась за жизнь. Фрэнки знала, что сегодня ее навещала целая толпа внуков и четверо взрослых дочерей — родным сообщили, что конец близок. Сейчас часы показывали одиннадцать двадцать, посетители давно ушли, но Мардж все держалась. На окне висели разноцветные карандашные рисунки. Запах цветов перебивал больничный антисептик.

Мардж ждала сына, который не пришел с остальными. Все это знали. Муж ворчал, а дочери закатывали глаза. Все считали, что Лестер «совсем уже потерял совесть».

Фрэнки нанесла немного бальзама на сухие, бесцветные губы Мардж.

— Все ждете Лестера, да? — спросила она.

В ответ лишь тяжелый, сдавленный хрип. Фрэнки нежно взяла руки Мардж и принялась смазывать их кремом.

Дверь открылась, на пороге стоял кудрявый парень с кустистыми бакенбардами. Усы закрывали почти весь рот, на подбородке пучками торчала борода. На нем была грязная футболка «Команда Роу» и мешковатые коричневые штаны из вельвета.

Внимание Фрэнки привлекла татуировка на внутренней стороне предплечья. Белоголовый орел и надпись «Рожден летать». Она знала, что это значит. Кричащие орлы — сто первая воздушно-десантная дивизия.

Семья называла Лестера наркошей и вором, говорили, что он делает свечи в какой-то хиппи-коммуне в Орегоне. Никто ни разу не упомянул, что он ветеран.

— Лестер? — спросила Фрэнки.

Он кивнул, стоя в дверях. Вид у парня был потерянный. Может, он под кайфом. А может, просто сломлен.

Фрэнки подошла, осторожно взяла его за руку и подвела к кровати.

— Она ждет вас.

— Привет, ма. — Он медленно потянулся к матери и взял ее за руку.

Мардж громко и, кажется, облегченно вздохнула.

Фрэнки обошла кровать с другой стороны, чтобы не стоять у него над душой.

Лестер наклонился:

— Прости, ма.

— Лест, — прошептала Мардж.

Сделав последний вздох, она отошла.

— Значит, все? — Он поднял на Фрэнки глаза, полные слез.

Фрэнки кивнула.

— Она ждала вас.

Он вытер глаза и прокашлялся.

— Нужно было прийти раньше. Не знаю, что со мной не так. Я просто… черт, это все Вьетнам…

Фрэнки подошла к нему:

— Понимаю. Я из Семьдесят первого. Центральное нагорье, — сказала она. — С шестьдесят восьмого по шестьдесят девятый.

Он посмотрел на нее:

— Значит, мы оба ходячие мертвецы.

Еще до того, как Фрэнки успела ответить, он повернулся и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Его внезапное появление и столь же внезапный уход оставили Фрэнки в смятении.

Не снимая форму и медицинские тапочки, она вышла из больницы.

Мы оба ходячие мертвецы.

Он словно увидел ее насквозь, через маску, за которой она так старательно скрывалась.

Проезжая по мосту Коронадо с включенным радио, из которого доносилась «Часть сердца моего»[46] в исполнении Дженис, Фрэнки нащупала на пассажирском сиденье плетеную сумку и вытащила баночку со снотворным.

Сама она сегодня не заснет, а оставаться в сознании и вспоминать прошлое — хуже, чем сидеть на таблетках.

На светофоре она открыла крышку и проглотила таблетку, поморщившись от вкуса.

Фрэнки припарковалась около дома и вышла из машины, слегка покачиваясь. Телефон в бунгало разрывался от звонков. Она снова не взяла трубку.

Ей нужно поесть. Когда она ела в последний раз?

Вместо этого она налила себе выпить и проглотила еще одну таблетку, надеясь, что двух хватит, чтобы пережить эту ночь. Может, сразу выпить третью? Только в этот раз.

Весной «Тони Орландо и Dawn» выпустили песню «Желтой лентой старый дуб обвяжи»[47] и напомнили Америке, что хоть война и закончилась, однако солдаты продолжают возвращаться из вьетнамского плена. Буквально за одну ночь почти все деревья страны окрасились в желтый, особенно в местах, связанных с военными, как Сан-Диего и Коронадо. Трепетание желтых лент на ветру напоминало американцам о военнопленных. Телевизор заполонили истории героев, попавших в тюрьму, а не погибших на фронте. Фрэнки не знала, куда скрыться от этих новостей, куда скрыться от воспоминаний.

Фрэнки замкнулась в себе, она проживала день за днем, не думая о будущем. Она покупала таблетки, на которые теперь получила рецепт, работала на пределе человеческих возможностей и заходила к родителям, только когда они очень настаивали. Иногда она отвечала на умопомрачительно дорогие междугородние звонки Барб и Этель, заканчивая каждый разговор бодрым (и лживым) «все хорошо». Она писала подругам длинные, но пустые письма, совсем не похожие на те, что писала родителям из Вьетнама.

В мае родители Фрэнки на целый месяц отправлялись в морской круиз. Они звали ее с собой, но она отказалась и с облегчением выдохнула, как только посадила их на корабль.

Ей больше не нужно было притворяться. Она спокойно могла погрузиться в свое одиночество. Наконец-то могла упиваться горем без посторонних глаз.

Все попытки выкарабкаться из отчаяния не увенчались успехом. Порой тишина и одиночество становились так невыносимы, что без таблеток Фрэнки не могла даже шевелиться. К концу мая она дважды продлила рецепт — в то время для женщины это не составляло труда, а уж для медсестры тем более.

В июне на Сан-Диего обрушился неожиданный циклон — нескончаемый ливень, который, как утверждали синоптики, пришел с Гавайских островов. Посреди ночи Фрэнки разбудил телефонный звонок — ее вызывали на работу. После снотворного она никак не могла проснуться, но, проглотив желтую таблетку, сумела кое-как сосредоточиться. Она не стала принимать душ, просто оделась во вчерашнее и села в машину.

Дождь барабанил по поднятой крыше кабриолета и заливал лобовое стекло так, что дворники едва справлялись. На мосту она включила радио — диктор монотонно рассказывал о слушаниях по Уотергейтскому скандалу. О тайных совещаниях. О президенте. И бла-бла-бла.

Все, что она слышала, — это дождь. Стук и грохот по металлическому кузову. Тропический ливень.

Кровь течет по ботинкам, кто-то кричит: «Врубайте генераторы».

Она вцепилась в руль.

Фрэнки припарковалась у больницы, забежала в светлое здание и направилась в раздевалку. Там она стянула влажную одежду, надела форму и кроссовки. Проходя по коридору, где царила суета, к стойке регистрации, она собрала волосы в хвост и заправила его под шапочку.

Даже в больнице было слышно, как на улице хлещет дождь.

У стойки она выпила две чашки кофе, хотя понимала, что это плохая идея, учитывая ее нестабильное состояние.

Этот дождь напомнил ей о Вьетнаме.

Нужно было поесть, но ее мутило от одной мысли о еде. Как только она закрывала глаза, в голове всплывали образы Вьетнама. Борьба с ними забирала слишком много сил. Слава богу, смена сегодня тихая, подумала она, но тут двери в конце коридора открылись. Два санитара «скорой помощи» закатили в ярко освещенное помещение каталку с пациентом.

Кровь.

— Огнестрел! — крикнул кто-то.

Каталка проехала мимо Фрэнки. Картинка размылась: грудь залита кровью, кожа бледная, он кричит.

— Фрэнки!

Она побежала за каталкой в операционную, но мысленно была совершенно в другом месте, перед глазами вставали образы и воспоминания. Она медленно вымыла руки и пару секунд вспоминала, где лежат перчатки.

Она повернулась и увидела, как медсестра разрезает окровавленную куртку на парне.

Металлические лезвия легко вспарывали ткань.

Обнажилась грудь. Пулевое отверстие, сочащееся кровью.

Летят. Вертолеты «Чинук». Вру-ту-ту-ту-ту.

— Фрэнки. Фрэнки?

Кто-то сильно ее встряхнул.

Приходя в себя, Фрэнки осознала, что она не во Вьетнаме. Она на работе, во второй операционной.

— Выметайся отсюда, — приказал доктор Времински. — Джинни. Иди мой руки.

Фрэнки накрыло волной стыда.

— Но…

— На выход!

Фрэнки вышла из операционной и потерянно остановилась в коридоре.

Проклятый дождь.

Проснулась она на полу своей спальни, голова пульсировала, во рту пересохло. За окном сияло солнце, от света заболели глаза. Вспомнив вчерашний позор, она со стоном выдохнула. Потом встала, добрела до тумбочки, сунула в рот таблетку и отхлебнула воды из стакана.

Она прошла мимо закрытой детской в ванную. В желтую комнату она не заходила уже несколько месяцев — даже чтобы смахнуть пыль. Будь у нее силы, она бы все оттуда вытащила, перекрасила стены, раздала мебель, но она не могла даже открыть дверь.

Она приняла горячий душ, вымыла и высушила отросшие волосы, небрежно стянула их, надела футболку и шорты.

Раздался телефонный звонок.

Она посмотрела на часы. Двенадцать двадцать, суббота.

Барб.

Фрэнки знала, что Барб будет звонить до тех пор, пока ей не ответят, поэтому, взяв пляжную шляпу и складной стул, вышла из дома.

Она пересекла дорогу, поставила стул на песок и села.

Глядя на сверкающие лазурные волны, вспомнила прошлую ночь, вспомнила, как замерла в операционной, словно новичок, только сошедший с самолета.

Так больше не могло продолжаться. Ей нужно завязать с таблетками и вернуться к нормальной жизни. Но как?

Она надвинула шляпу, достала из кармана на стуле темные очки и потрепанный экземпляр «Чайки по имени Джонатан Ливингстон». Может, птица подскажет ей, как нужно жить?

В этот жаркий июньский день на пляже было полно народу. Повсюду носились дети, за детьми бегали мамы, группы подростков держались в стороне. Знакомая пляжная суета успокаивала, но вдруг она услышала мужской голос:

— Джоуи, вылезай из воды. Подожди меня.

Даже в такую жару по спине пробежали мурашки. Фрэнки слегка приподняла поля шляпы и посмотрела в ту сторону, откуда донесся голос.

У кромки воды в шортах и выцветшей серой футболке стоял Рай и смотрел на океан.

Он успел загореть, непривычно длинные волосы выгорели, и она сразу поняла, что он уволился из армии. Прихрамывая, Рай двинулся к дочери, маленькая Джоуи со смехом прыгала в волнах.

Чуть в стороне от воды сидела его жена, ветерок трепал ее платье. Козырьком приставив ладонь к глазам, она смотрела на них и улыбалась.

— Осторожнее, Джо-Джо!

Фрэнки вжалась в спинку стула, съежилась, сдвинула шляпу пониже, пытаясь раствориться.

Отвернись.

Она не могла.

Видеть Рая с семьей было больно и даже опасно, но она не могла заставить себя уйти с пляжа, не могла перестать наблюдать за тем, как нежен он с дочерью. Этот летний день так походил на день в Кауаи, когда Рай сказал ей: «Клянусь, я больше не помолвлен».

Господи, как же она его любила.

Она услышала, как его жена что-то крикнула, — Мелисса, Фрэнки узнала ее имя из газеты. Рай и Джоуи подбежали к ней. Теперь они находились достаточно близко, чтобы Фрэнки заметила, как у Рая стиснуты зубы. На запястьях и лодыжках виднелись уродливые шрамы.

Он неуклюже опустился на колени рядом с женой, лицо исказилось от боли.

«Помоги ему, — думала Фрэнки. — Мелисса, помоги ему». Но жена спокойно складывала еду в плетеную корзинку.

Они не выглядят очень счастливыми.

Нет.

Он не выглядит счастливым.

Мысль возникла внезапно, и Фрэнки не успела от нее отмахнуться. И это после всего, что он пережил.

— Хватит, — прошептала Фрэнки.

Они семья, Уолши, и их счастье — его счастье — не имеет к ней никакого отношения. Она знала их историю, знала, как они познакомились, как поженились, знала о строительном магазине ее родителей в Карлбаде, о должности управляющего, которая ждала его после увольнения из ВМС.

Отвернись, Фрэнки.

Это было неправильно. Больно. Опасно.

Наконец Фрэнки заставила себя встать. Она сложила стул, повернулась и пошла к дому.

— Черт, Мелисса, помедленнее.

Услышав голос Рая, она замерла. Но, стиснув зубы, двинулась дальше — через узкую полосу зелени, вниз к тротуару и бульвару Оушен. Несмотря на все старания не оглядываться, перейдя дорогу, она обернулась и посмотрела на них из-под полей шляпы.

Рай, его жена и дочь приближались к бульвару.

Фрэнки следовало уйти. Немедленно. До того, как она окликнет его. Она сжала стул покрепче и решительно зашагала к дому.

Оставшееся расстояние она твердила себе: «Не оборачивайся, Фрэнки. Просто шагай».

Но ведь он знал, что она живет на Коронадо, или, по крайней мере, что здесь живут ее родители. Он привез семью на пляж, о котором она так часто говорила. Может, это что-то значит?

Она поравнялась со своей машиной, припаркованной у дома, и обернулась.

Рай, открыв багажник темно-синего «камаро», пристраивал корзину для пикника. Мелисса открыла дверцу и помогла Джоуи забраться на заднее сиденье.

Рай захлопнул багажник и проковылял к водительской дверце.

Фрэнки закинула вещи на заднее сиденье и села в машину. Завела мотор и выехала на дорогу. Медленно, лишь слегка нажимая на газ, она двигалась по бульвару Оушен.

Рай сел в «камаро». Раздался рев двигателя.

Она поехала за ним. За ними.

Всю дорогу — по Оранж-авеню и через мост — она ругала себя. Это же самое настоящее преследование. Какой стыд. Он никогда не любил ее. Все было ложью.

И все равно она продолжала ехать за «камаро», одержимая навязчивой идеей увидеть его жизнь.

Если он несчастен…

Нет. Она не должна об этом думать.

В Сан-Диего Рай свернул на Эй-стрит, и Фрэнки поняла, что живут здесь одни военные: американские флаги торчали с каждого крыльца, кое-где на деревьях развевались желтые ленты. Большинство военнопленных уже вернулись домой, но «Желтой лентой старый дуб обвяжи» до сих пор постоянно звучала по радио. Этим вечером на улице было полно детей, собак и женщин с колясками.

Рай остановился у милого бунгало в традиционном американском стиле. На лужайке перед домом валялись игрушки, ролики, одежда для кукол. Пожелтевший от солнца газон явно давно не стригли.

Фрэнки припарковалась на обочине, но глушить двигатель не стала — надеялась прийти в себя и уехать.

Но этого не случилось.

Из машины вышла Мелисса. Взяла Джоуи за руку и повела в дом, оставив Рая разбираться с вещами.

Рай, достав из багажника плед и корзину, последовал за женой, движения явно давались ему через боль. Уже почти у двери он остановился.

Фрэнки вжалась в сиденье.

«Если он не обернется, я больше никогда так не сделаю», — пообещала она то ли себе, то ли Богу.

Она смотрела в окно, смотрела, как он снова двинулся вперед, тяжело хромая. Медленно поднялся по ступенькам, держась за перила.

Перед дверью он снова остановился, будто не хотел заходить, но затем открыл дверь и исчез в доме — вернулся к жене и дочери.

Фрэнки с трудом выпрямилась, включила передачу и выехала на дорогу. Проезжая мимо дома, она замедлила ход и уставилась на входную дверь, в душе бурлила ядовитая смесь тоски и стыда.

Дверь внезапно открылась, на крыльцо вышел Рай и посмотрел на нее.

Она выжала газ и промчалась мимо.

Идиотка.

О чем она думала?

Домой она вернулась в полном смятении. Джин со льдом тревогу не унял. Она сидела в гостиной, прожигая взглядом телефон — вдруг он позвонит? Она хотела и боялась этого. Все, что ему нужно, — позвонить в справочную и узнать ее номер. После стольких лет она все та же Фрэнки Макграт с острова Коронадо.

Но телефон не звонил.

Солнце еще не село, а Фрэнки уже приняла две таблетки снотворного и забралась в кровать.

Во сколько раздался звонок? Она точно не знала. Сонная, вялая, она поплелась к телефону.

— Алло.

За окном было светло. Это еще сегодня или уже завтра?

— Фрэнки? Это Женева Стоун.

Черт. Ее босс.

— Привет, — сказала она. Слишком заторможенно и, кажется, невнятно.

— Ты сегодня дежуришь вместо Марлен Фоли.

— Да, точно, — сказала Фрэнки. — Простите. Я плохо себя чувствую. Нужно было взять больничный.

Наступило долгое молчание, в котором Фрэнки уловила раздражение и тревогу.

— Хорошо, Фрэнки. Я найду кого-то другого. Поправляйся.

Фрэнки повесила трубку и задумалась, попрощалась ли она с боссом до того, как услышала щелчок на линии?

Она добрела до дивана, упала на подушки и поджала ноги.

Завтра она возьмет себя в руки. Больше никаких таблеток. И тем более никах преследований. Она не будет даже думать о Рае Уолше.

Больше нет.

Фрэнки сидела в кабинете заведующей сестринским отделением — спина прямая, руки лежат на коленях.

— Итак. — Миссис Стоун смотрела Фрэнки прямо в глаза. — Ты оцепенела прямо на операции. Пропустила дежурство… из-за болезни.

— Да, мэм. Но… — Фрэнки осеклась. Что она могла ответить?

— Я знаю, что тебе пришлось пережить, — мягко сказала миссис Стоун. — Я сама потеряла ребенка. Как женщина и как мать я понимаю, но… — Она помолчала. — В операционной с тобой такое не в первый раз, Фрэнки. В прошлом месяце…

— Знаю.

— Может, ты слишком рано вернулась на работу.

— Она мне нужна, — тихо сказала Фрэнки.

Миссис Стоун кивнула.

— А мне нужно рассчитывать на своих медсестер.

Фрэнки судорожно вдохнула. Жизнь разваливалась на части. Нет, кубарем летела вниз. Что у нее останется без работы?

— Я не могу потерять и это.

— Это не потеря, Фрэнки. Тебе просто нужен перерыв.

— Я исправлюсь. Буду работать лучше.

— Речь не об этом, — сказала миссис Стоун. — Ты в отпуске, Фрэнки. С сегодняшнего дня.

Фрэнки встала, ее немного шатало.

— Простите, что разочаровала вас.

— Ох, милая. Я не разочарована. Я за тебя беспокоюсь.

— Да.

Фрэнки уже устала это слышать. Она хотела сказать что-то еще, может, снова извиниться, но печальная правда заключалась в том, что ей нужно было отстраниться. На нее больше нельзя было полагаться.

Как можно склеить разбитую жизнь, если она все равно продолжает разваливаться?

Фрэнки спала урывками, она все время думала о Рае. Навязчивая идея перерастала в одержимость. Каждый раз, закрывая глаза, она видела его, постоянно думала о нем, она не могла перестать его любить. Снова и снова она прокручивала в голове картину: вот он стоит на крыльце и смотрит на нее. Чем больше она вспоминала этот момент, тем отчетливее видела грусть в его глазах. Или она просто это придумала? Создала мечту из обрывков кошмара?

Около шести вечера зазвонил телефон, она прошла в гостиную и сняла трубку.

— Алло, — сказала она, перекинув длинный шнур через стол, чтобы открыть холодильник.

— Привет, Фрэнки, — сказала Барб. — Ты хотела позвонить на мой день рождения.

Черт.

— С днем рождения, Барб. Прости, пожалуйста. Вчера была тяжелая смена.

Она подумала о бокале вина и закрыла холодильник. Сегодня, поклялась она. Сегодня она возьмет себя в руки.

— Хорошо отпраздновала?

— Да. Я встретила парня.

— Парня? — Фрэнки перекинула шнур обратно. Подошла к проигрывателю, включила его (стояла пластинка Роберта Флэка) и устроилась на диване, прихватив с собой телефон. — Выкладывай.

— Тридцать четыре. Юрист в Союзе защиты гражданских свобод. Разведен. Двое близнецов. Мальчики пяти лет.

— И?..

— Мы познакомились в очереди в кино. Угадай, что показывали. Не поверишь, «Шафт в Африке»![48] Мы сели рядом, а потом пошли выпить. Ну и с тех пор говорим с ним без умолку.

— Ого. Это рекорд, Бабс. Он, наверное…

— Особенный, — сказала Барб. — Так и есть. Знаешь, я уже начала думать, что любовь не для меня. Что я слишком… грубая, злая, что я чересчур. Но этот парень — его зовут Джери, — ему это нравится. Он говорит, что женщин с мягкими изгибами пруд пруди. Ему нравятся мои острые углы.

— Ого, — снова сказала Фрэнки. Она собиралась расспросить Барб обо всем, начиная с их первого секса, но в дверь позвонили. — Минутку, Барб. Кто-то пришел.

С телефоном в руках она подошла к двери и открыла.

На пороге стоял Рай в очках-«авиаторах» и кепке «Морские волки», надвинутой на глаза.

Она попыталась закрыть дверь.

Но он подставил ногу.

— Пожалуйста, — сказал он.

Фрэнки не могла отвести взгляд от его лица.

— Мне пора, Барб.

— Все в порядке?

— Да, — спокойно сказала она, сама удивившись своему хладнокровию. — Еще раз с днем рождения. Я скоро позвоню.

Фрэнки положила трубку на телефон.

— Тебе нельзя быть здесь.

— А тебе нельзя следить за мной.

— Знаю.

— Я видел тебя на пляже, — сказал он. — На это я и надеялся. Поэтому и выбрал Коронадо. Отель с красной крышей. Ты постоянно о нем рассказывала.

— Неужели?

— Вы с Фином тут серфили, да?

Она проглотила подступивший к горлу комок.

— Зачем ты пришел?

— Я видел, что ты следила за мной. Значит, ты все еще…

— Нет.

Он зашел в дом, забрал телефон у нее из рук и поставил на стол. Она почувствовала себя роботом, которому сбили программу. Нельзя было позволить ему остаться, но и слов, чтобы выгнать, не находилось.

Он закрыл дверь и вдруг оказался совсем близко, они почти касались друг друга, он будто занял собой всю гостиную, как когда-то занял ее сердце.

— Ты меня обманул, — сказала она, но не так, как хотела. В голосе звучала грусть, а не злость.

— Фрэнки.

Он произнес ее имя так, как умел только он. Ее тут же захлестнули воспоминания: его слова, его обещания. Она замотала головой:

— Уходи. Пожалуйста.

— Ты не хочешь, чтобы я ушел.

— Я не хочу, чтобы ты остался.

— Это не одно и то же. Перестань, Фрэнки. Все было по-настоящему. Мы оба это знаем.

— По-настоящему… А что насчет честности? Ведь это не одно и то же.

Он потянулся к ней. Она отшатнулась, попятилась. Ей нужно было выпить.

— Выпить хочешь? Один стакан. Потом ты уйдешь.

Он кивнул.

Она открыла шкафчик, где хранилось спиртное, и поняла, что купила скотч специально для него. Налила два бокала и один протянула ему.

— На улицу.

Здесь они были слишком близко, она боялась, что он попытается ее поцеловать и она не сможет сопротивляться. Они вышли на задний двор, который порядком изменился благодаря Генри: на дереве висели качели из автомобильной покрышки, вокруг кострища четыре деревянных шезлонга. Вдоль забора буйство красок: розы, бугенвиллеи, жасмин и гардения. И когда она так запустила газон?

Рай обошел кострище и сел в шезлонг. Фрэнки села напротив.

— Расскажи мне правду.

Он все понял и не стал увиливать. Хотя бы за это она была ему благодарна.

— Я женился на Мисси за два месяца до Вьетнама. Она…

— Постой. Мисси?

— Мелисса. Я зову ее Мисси.

«Я знаю, кто вы, мисси», — сказал ей тогда отец Рая. Так, значит, он решил, что она жена его сына?

— Продолжай.

— Я был молод и глуп. Я хотел, чтобы кто-то ждал меня дома.

— Так вот что это было, игра слов? Помолвка, которую ты разорвал? Ты клялся, что не помолвлен. Клялся.

— И я не был помолвлен.

— Койот знал? Твои друзья знали правду? Они смеялись надо мной?

— Нет. Я не носил кольцо, никому не говорил о жене. Я быстро понял, что свадьба была ошибкой. Думал, что разведусь, как только приеду. Я не чувствовал себя женатым… А потом я увидел тебя в офицерском клубе, помнишь?

— Помню.

— Меня будто током ударило, я влюбился. Такого со мной еще не было. Может, ты не понимаешь, но ребенок, он все меняет, приходится делать то, что правильно, а не то, что хочется. Я говорил себе, что научусь любить Мисси, а потом встретил тебя.

Фрэнки понимала, о чем он. То же самое она говорила о Генри, но полюбить его так и не смогла. Сердцу не прикажешь.

— Я знал, что так нельзя, но не мог рассказать тебе, не мог тебя отпустить. Я думал… думал, что когда вернусь, мы со всем разберемся, я уйду от Мисси и буду с тобой. А потом мой вертолет сбили. Все решили, я умер. Устроили похороны, закопали пустой гроб рядом с могилой матери. Но однажды обо мне упомянул капитан Стокдейл. Тогда в моей жизни снова появилась Мисси. Она писала мне постоянно.

Фрэнки ему верила. Потому что хотела верить, потому что была слишком одинока или просто чувствовала, что это правда? Не так уж важно. Злость ушла, и это было опасно. Без злости оставалась только любовь.

— Ты был ранен, — тихо сказала она. — Твоя нога.

— Сломал, когда прыгал с вертушки.

— Что случилось?

— Я почти ничего не помню. — Он отвел глаза. Голос стал безжизненным, механическим. Эту историю он явно пересказывал десятки раз. — Я пришел в себя от удара о землю. «Хьюи» надо мной загорелся и пошел вниз. — У него сбилось дыхание. — Приземлился я жестко… из ноги торчала кость, такая белая. Дальше я помню только, как меня волочат за ноги. Чарли срезали с меня одежду и потащили… голого… Меня бросили посреди какой-то дороги, в грязи. Я слышал, как они переговариваются на своем языке. Они меня били, переворачивали и снова били. — Он остановился, а затем продолжил: — Я пытался отползти, но нога адски болела. Везде грязь и кровь, в плече пуля. Мне потом сказали, что был раздроблен сустав.

Фрэнки представила, как он лежит в грязи — голый, раненый и избитый.

Рай на секунду замолчал.

— Ну а потом «Ханой Хилтон». Четыре года и три месяца в камере. В кандалах. — Глубокий вдох, медленный выдох. — И еще… эти веревки. Они обвязывали руки и ноги, стягивали. Заставляли часами стоять в скрюченной позе. Неделю за неделей. А потом… однажды, когда меня тащили обратно в камеру, я услышал других заключенных. Говорили на английском. Тогда у меня впервые появилась надежда. В конце концов меня перевели в другую камеру, по соседству держали капитана Стокдейла. Парни нашли способ общаться. — Его голос дрогнул. — Я был не один.

Он замолчал, словно собирался с силами.

— Мы разговаривали, отправляли друг другу сообщения. Я узнал о Маккейне и остальных. Получил первое письмо от Мисси, она говорила, что никогда не теряла надежды, и… она была нужна мне. Нужно все это. Я опять попытался выкинуть тебя из головы, повторял себе, что так будет лучше, думал, ты уже выйдешь замуж, когда я вернусь.

— Если бы я знала, я бы только и делала, что писала тебе. Твой отец сказал, ты погиб.

— Ты навещала старика? То еще удовольствие. — Он посмотрел на нее. — Я пытался отпустить тебя, Фрэнки. Говорил себе, что поступил как мерзавец, что ты заслуживаешь лучшего. Говорил, что научусь любить Мисси. Снова. Или впервые. Но потом я увидел тебя на авиабазе в Сан-Диего. Один взгляд на тебя — и все мои старания коту под хвост. Я хочу только тебя, Фрэнки. Тебя.

Он тяжело поднялся.

Она тоже встала, подчиняясь силе его притяжения, словно он был солнцем, а она планетой на его орбите.

— А ты хочешь меня, Фрэнки? — Печаль в его голосе уничтожила всю ее решимость.

Она взяла его руку, ощутила знакомое тепло.

— О чем ты спрашиваешь… чего ты хочешь? (Конечно, она хотела только его.) Это меня уничтожит. Уничтожит нас. Твою семью.

— Я уйду от Мисси. Я даже прикоснуться к ней не могу, не вспомнив о тебе. Не могу ее поцеловать. Она понимает, что что-то не так.

— Не проси об этом, Рай. Я не могу…

— Меня комиссовали, Фрэнки. Я больше не могу летать.

В его голосе было столько боли. Она знала, что небо значит для него.

— Ох, Рай…

— Один поцелуй, — сказал он. — И я уйду.

Она никогда не забудет этот момент — как он посмотрел на нее, и в сердце хлынуло давно забытое: надежда, любовь, страсть, желание.

Она прошептала его имя, и он притянул ее к себе. Только сейчас она осознала, как он изменился — такой худой, что ей казалось, она сломает его, если обнимет сильнее, одеколон не перебивал запаха хлорки. Он даже обнимал ее по-другому, как-то однобоко, словно левая рука его не слушалась.

В его глазах она увидела то же преображение, что и в себе, — к нему возвращалась жизнь. А еще она увидела следы вьетнамского плена: красный шрам, неровной линией пересекавший висок, темные мешки под глазами. Седину в светлых волосах — свидетельство потерянных лет.

Как только их губы соприкоснулись, она поняла, что обречена, навеки проклята. Но ей было все равно.

Однажды она уже бросила все ради этого мужчины, ради своих чувств к нему, и она сделает это снова, чего бы ей это ни стоило.

Она любит его.

Все было пугающе просто.

— Где спальня? — прошептал он.

Она знала, что должна остановить его — сначала развод, потом остальное, — но она не могла.

Он вернул ее к жизни.

Боже, помоги ей.

Глава тридцать первая

Любовь научила ее лгать. Все это длинное, ленивое лето ее жизнь держалась на лжи и любви к Раю.

Она никому не сказала, что ее отстранили от работы, поэтому у нее появилось время, когда никто не пытался ей позвонить или ее увидеть. Жила она на сбережения, старалась экономить.

Жизнь превратилась в клубок из страсти и чувства вины. День за днем она обещала себе прекратить. Никаких таблеток, никакого Рая. Он тоже был своего рода наркотиком.

Каждый день она зарекалась пускать его в дом, пока он не разведется, но когда он появлялся на пороге с улыбкой, адресованной только ей, сердце таяло. Однако как бы хорошо ей ни было в его объятиях, вся радость испарялась, когда он покидал ее постель. Каждый новый день напоминал ей о том, как она слаба, бесчестна, распущенна и одержима. Снова, снова и снова.

Ночью, оставшись одна, она изводила себя мыслями о том, что он сейчас лежит в постели с женой, представляла, какую боль эта порочная связь причинит невинной Джоуи. Но как бы сильно она себя ни презирала, она не могла отказать Раю. Она словно была голодающей, для которой на два часа в день открывались двери булочной, и в эти часы, набивая живот до отвала, она чувствовала, что возрождается к жизни.

— Останься на ночь, — как-то раз попросила она, и от мольбы в собственном голосе ей стало тошно.

Ей хотелось сказать: «Выбери меня сегодня», но она знала, что он не может остаться. Они с Мелиссой побывали у адвоката. Рай уже подыскивал себе жилье, но он не мог разочаровать Джоуи. Дочь он любил без памяти.

— Ты же знаешь, я не могу, — сказал он, поглаживая ее руку.

Она взглянула на часы, хотя обещала себе этого не делать. Три пополудни. По телу пробежал озноб тревоги, за которым последовала волна сожаления. Потому что он уходит или потому что она снова впустила его?

— Я так жду, когда вы с Джоуи познакомитесь. Ты ей понравишься, — сказал он.

Эти слова немного ее успокоили.

— Я очень надеюсь. И у нас тоже будут дети, да?

— Конечно. Я хочу дочку, похожую на тебя. — Он улыбнулся. — Джоуи хочет братика или сестренку. Постоянно говорит об этом.

— Я люблю тебя. — Она прижалась к нему. Принялась целовать шрамы на его плече. На груди в седеющих светлых волосах проглядывали белые сморщенные рубцы от ожогов. — Как бы я хотела быть той, кто писал тебе письма.

— Я тоже, милая. Я не хочу слишком давить на Мисси, но… ты… скоро мы перестанем прятаться.

Рай провел рукой по ее обнаженному телу. В ней тотчас разгорелось желание, она сильнее прижалась к нему, дыхание участилось.

Она перевернулась на спину, давая ему завладеть собой. Поцелуи пробуждали в ней ту часть, что принадлежала только ему.

К концу лета Фрэнки была на грани. Надежды, желания и все эти прятки разрывали ее. Она врала всем и ненавидела себя за это. Она перестала носить медальон со святым Христофором — ей казалось, что он вот-вот оставит на коже пылающую отметину.

Больше таблеток, чтобы заснуть, больше, чтобы проснуться. Она никак не могла разорвать эту порочную связь, каждый день она надеялась, что вот сегодня наберется смелости рассказать правду подругам и родным, избавится наконец от гнетущего чувства вины.

Она не отвечала на телефонные звонки. Обмануть Этель и Барб он не смогла бы, как и сказать им правду. Она перезванивала, когда была уверена, что их нет дома, и быстро клала трубку, если на том конце кто-то отвечал.

Она и представить не могла, что станет такой. Любовь к Раю превратила ее в лгунью.

Каждую ночь, лежа в постели, она молилась, чтобы завтра все закончилось, чтобы они смогли быть вместе, днем гулять и держаться за руки, а ночью спать в одной постели.

Каждое утро она чувствовала, как умирает частичка ее души.

В августе позвонила Барб и взволнованно сообщила, что выходит замуж, и первое, что ощутила Фрэнки, была жгучая, острая зависть, которую удалось подавить, лишь собрав последние силы.

И вот наступил этот жаркий августовский день.

Гости, с бокалами шампанского, сидели на складных стульях. Проход устилали лепестки роз. Этель и Фрэнки, обе в светлых струящихся комбинезонах с геометрическим узором и белых сандалиях, стояли у деревянной арки, украшенной цветами и листьями.

Рядом с ними под аркой стоял жених в коричневом костюме. Близнецы были шаферами. Баптистский священник держал в руках Библию.

Пока остальные гости занимали места, кассетный магнитофон надтреснуто играл «Время в бутылке» Джима Кроче. Этель покачивалась в такт и тихонько подпевала.

Барб нетерпеливо ждала в конце прохода, она была в белом элегантном платье с открытыми плечами, волосы украшали живые цветы. Под руку ее держала мама.

Когда все гости наконец расселись, Барб подала знак.

Этель подошла к магнитофону и включила «Свадебный марш».

Барб с матерью медленно шли по проходу мимо улыбающихся друзей и родных, там собрались родственники Барб из Джорджии, ее соратники по борьбе за гражданские права, коллеги Джери из Союза защиты гражданских свобод, Этель, Ной и их дочка Сесили. Барб улыбалась так открыто и весело, что Фрэнки особенно остро ощутила, сколь лжива и безрадостна ее собственная жизнь.

Барб поцеловала мать и помогла ей сесть, Джери с нежностью и обожанием взирал на невесту.

Вот, подумала Фрэнки, вот это любовь.

О любви надо кричать, ее надо чествовать, а не прятать и пестовать в темноте спальни.

— Дорогие влюбленные, — сказал священник. Музыка затихла.

Барб и Джери держались за руки и смотрели друг на друга. Священник продолжал говорить, все эти слова она уже слышала на других свадьбах, по телевизору и в фильмах.

Старые, знакомые слова. Любить. Уважать. Заботиться.

Но как бы сильно Фрэнки ни хотела разделить эту радость с подругой, поздравить Барб и пожелать вечной любви, жгучий стыд заглушал все прочие чувства.

Она закрыла глаза и представила себя под свадебной аркой, рядом с Раем. Джоуи будет разбрасывать лепестки…

Она услышала, как Джери говорит:

— Барбара Сью, как писал Йейтс, я люблю твой дух мятежный, твоих печальных глаз укор[49]. Теперь я твой, я рядом. Отныне и навсегда. — Он надел ей кольцо на палец.

— Барбара Сью Джонсон, — сказал священник. — Обещаешь ли ты любить, уважать и оберегать Джереми Мэйна, пока смерть не разлучит вас?

— Обещаю, — сияя, ответила Барб и надела Джери на палец простое золотое кольцо.

— Можете поцеловать невесту, — сказал священник.

Джери притянул Барб к себе. Она прижалась к нему и поцеловала. После поцелуя оба рассмеялись.

Заиграла «Давай начнем»[50] Марвина Гэя.

Этель кричала и аплодировала. Фрэнки поняла, что сейчас заплачет, но было уже поздно.

Этель обняла ее:

— У тебя тоже обязательно так будет.

Фрэнки вытерла слезы.

— Я все еще думаю о… — Она помолчала, собираясь с духом, и произнесла: — О Рае.

Она посмотрела на Этель, надеясь, что та скажет: «Любить его естественно. Этого не нужно стыдиться».

— Забудь о нем, Фрэнк. Он тебя обманул. Ты достойна лучшего.

— Но я люблю его. Я думаю… он мой единственный.

Этель бросила на нее такой тяжелый и грустный взгляд, что у Фрэнки внутри все оборвалось.

— Нет. Он женат, Фрэнк. У него ребенок. Я знаю тебя. Знаю, как ты относилась к Джейми, но даже не подумала с ним встречаться. Ты хорошая девушка. Честная. До смешного порядочная. Ты не сможешь так жить.

Каждым словом Этель вбивала гвоздь в ее слабую плоть. Честная. Порядочная. Хорошая.

Нет, хотелось сказать Фрэнки. Я больше не такая.

Фрэнки приняла решение на банкете, пока танцевала под незнакомую музыку, держала на руках прекрасную дочь Этель.

Хватит.

Достаточно.

Она хотела всего этого. Свадьбу, семью, ребенка.

Но разве она достойна такой милости? Бог, добродетель и милосердие требовали искупления грехов.

Каждую секунду этого праздника Фрэнки ощущала себя лгуньей, обманщицей. Она так напилась, что когда Барб и Джери уезжали в счастливую семейную жизнь, она уже не могла стоять на ногах.

— Ты как? — спросила Этель, придерживая ее. Во взгляде подруги читались любовь и беспокойство.

Такое Фрэнки вынести не могла. Сейчас ей хотелось, чтобы Этель не любила ее, не заботилась о ней, не держала за руку. Фрэнки не заслуживает такой подруги. Она невнятно извинилась, пробормотала, что слишком устала или слишком пьяна, она точно не помнила. Она знала только, что пора уходить. Пока не разрыдалась прямо перед подругой.

Она вернулась в отель, собрала вещи и поехала в аэропорт, где прождала рейс несколько долгих часов, за которые успела протрезветь и почувствовать себя еще хуже.

Дома, сидя в гостиной, она курила сигарету за сигаретой, пила джин и нервно постукивала ногой. Она ждала Рая. Настало время сказать, что с нее хватит. Так жить она больше не может.

Когда он наконец заявился с цветами в руках, она преградила ему путь.

— Я так больше не могу. Меня разрывает на части. Я не могу быть любовницей. Это неправильно.

Она ждала ответа. Он молчал. Она отступила на шаг и начала закрывать дверь.

Он медленно и неуклюже опустился на одно колено. Она видела, как тяжело ему это далось.

— Выйдешь за меня, Фрэнки?

Из глаз ее хлынули слезы. Как же долго она ждала этих слов, как сильно хотела их услышать. Теперь все изменится, все будет правильно, это искупит их грех.

— Да, — прошептала она. — Да.

Морщась от боли, он поднялся, она помогла ему.

— Я хочу, чтобы мы были семьей, — сказал он хрипло. — Ты. Я. Ребенок…

— Слава богу, — сказала Фрэнки и потащила его в спальню.

Ее всю трясло.

Все будет правильно. Наконец-то.

В этом году осень на Коронадо наступила поздно — постепенно желтели листья, пустели пляжи, а вечером хотелось надеть свитер. Рестораны на Оранж-авеню снова заполнили местные, а не туристы. В первую неделю сентября на улицы выехали школьные автобусы. В голове Фрэнки осень всегда ассоциировалась с этими вещами.

В конце ноября, спустя почти десять месяцев после возвращения Рая, Фрэнки, надев теплое вязаное платье и собрав волосы в хвост, поехала в больницу.

В кабинете заведующей ее попросили немного подождать.

Фрэнки была готова к этой встрече, более чем готова. После предложения Рая она постепенно приходила в себя. Они обсуждали обручальные кольца, медовый месяц и церемонию на пляже. Медовый месяц на Кауаи и еще неделя в «Коко-палмс». Он был готов стать частью ее мира, поговорить с родителями. Она не могла дождаться, когда расскажет семье и подругам. Барб и Этель. Да, сначала они не одобрят, удивятся ее решению, но она, конечно, скроет, что они спали с Раем до его развода. Этот крест она будет нести одна.

— Фрэнки, она готова тебя принять.

Фрэнки встала. Сжав сумочку, вошла в кабинет.

— Здравствуйте, миссис Стоун.

Фрэнки села — в точности как подобает настоящей леди. Отголосок прошлой, давно забытой жизни, когда мир был другим, — спина прямая, подбородок поднят, ноги скромно скрещены. Она знала, что сейчас выглядит намного лучше, чем во время их последнего разговора. Этим утром она приняла всего одну таблетку. В прошлом месяце она сократила дозу.

— Я хотела поблагодарить вас за то, что тогда меня отстранили. Может, это звучит странно, но вы были правы. Я не могла работать. В операционной я могла совершить ошибку, и я бы не сумела с этим жить.

— Ты одна из лучших медсестер, с которыми мне приходилось работать, — сказала миссис Стоун. — Но когда я звонила последний раз, ты, кажется, была пьяна.

Фрэнки надеялась, что она не заметила.

— До первой чашки кофе я плохо соображаю. Вот и все.

— И все?

— И все, — соврала она.

— Я знаю, что такое потерять ребенка, даже неродившегося. Мой муж служил в Корее. Он рассказывал, что некоторые… вещи поражают не только тело, но и душу. Может, тебе нужно с кем-то об этом поговорить?

— Я в порядке. Правда.

— Мне говорили, что на мужчине след оставляют не только боевые ранения, но война вообще.

На мужчине.

— Я готова вернуться на работу, мэм. А еще скоро я порадую вас очень хорошими новостями.

Миссис Стоун внимательно посмотрела на нее.

— Хорошо, Фрэнки. К тому же Карен Эллис заболела. Сможешь выйти на смену прямо сейчас?

— Конечно. В шкафчике все еще лежит моя форма. — Фрэнки встала. — Вы не пожалеете, мэм.

— Очень надеюсь.

Фрэнки вышла из кабинета, преисполненная надежды.

Первый шаг к восстановлению. Скоро она снова станет собой. Выйдет за Рая, облачится в белое. В этот раз никакого платья из магазина. Платье на заказ, фата, церковь, торт — с Раем она всего этого хотела.

На следующей неделе она зашла поглазеть в ювелирный магазин.

— Я могу чем-то помочь? — спросил продавец.

Фрэнки бросила взгляд на часы. Скоро начнется смена в больнице.

— Нет, спасибо. Мой жених уже кое-что присмотрел, — соврала она.

В следующий раз они придут вместе с Раем, она покажет, какие кольца ей нравятся, посмотрит, что нравится ему. Ведь ничего страшного в том, что сегодня она заглянула сюда одна, правда?

Она вышла из магазина, села в машину и подъехала к медицинскому центру, который белой горой возвышался на фоне лазурного неба. В больнице она надела сине-зеленый операционный костюм, забрала под шапочку длинные волосы и поднялась в отделение хирургии.

Час за часом она ассистировала на операциях. В конце смены обошла пациентов и спустилась на первый этаж.

В холле вокруг стойки регистрации толпились мужчины в костюмах. Многие делали пометки в блокнотах.

Журналисты.

Наверное, у местной знаменитости родился ребенок. Может, это Ракель Уэлч, которая стала королевой красоты на ежегодный ярмарке в Сан-Диего, тогда она еще была Ракель Техада. А может, умер какой-то актер.

Фрэнки обогнула журналистов и уже выходила из больницы, как вдруг кто-то сказал:

— Капитан-лейтенант Уолш.

Фрэнки остановилась и повернула назад. Растолкав журналистов, она протиснулась к стойке.

— Покой и конфиденциальность пациентов для нас превыше всего. Вы сами это знаете. Никаких интервью. Я уже вызвала охрану, — сказала девушка за стойкой.

— Но ведь не каждый день у бывших военнопленных… — настаивал журналист.

Фрэнки нырнула за стойку регистрации.

— Журналисты. Они хотят видеть… — начала объяснять дежурная.

— Жену местной знаменитости. Военнопленный. Уолш.

Жену.

— Она в порядке?

Девушка пожала плечами.

— Какая палата? — спросила Фрэнки.

— Четыреста десять Б.

Фрэнки зашла в лифт и быстро нажала на кнопку. Двери еще не успели закрыться, но она уже поняла, куда едет.

Четвертый этаж.

Дзинь! Двери открылись.

Она медленно шла по коридору, с каждым шагом ей становилось все хуже, у последней двери она увидела надпись «Уолш Мелисса».

Фрэнки приоткрыла дверь — Мелисса сидела на кровати, кругом шарики, цветы и коробки конфет. На воздушном шаре в виде футбольного мяча надпись «Мальчик!».

У кровати стояла прозрачная люлька, в ней лежал голубой сверток.

Фрэнки резко шагнула назад, что-то задела, развернулась.

За ее спиной стоял Рай.

— Фрэнки, — сказал он так тихо, что жена не услышала. — Я не… это не значит…

Она оттолкнула его, выбежала из больницы и села в машину, громко хлопнув дверцей. Руки так тряслись, что она выронила ключи. Фрэнки открыла сумочку, вытащила две таблетки валиума и проглотила не запивая, затем наклонилась и стала искать ключи.

Кто-то постучал в окно.

Она не могла поднять голову… ей пришлось.

Там стоял Рай — на вид так же разбит, как и она.

— Прости меня, — прокричал он.

Она завела машину и нажала на газ.

Она не знала, что делать, не знала, куда ехать. Она снова купилась на его вранье. Снова. Судя по всему, Мелисса забеременела сразу после его возвращения. С Фрэнки он всегда пользовался презервативами. Всегда. Ни единого промаха.

Все эти месяцы, пока Рай спал с Фрэнки, его жена носила ребенка. Мелисса была на последнем месяце, когда он сделал предложение. Он опустился на колено и спросил: «Выйдешь за меня?» — и Фрэнки ему поверила. Она верила каждой его улыбке, каждому прикосновению, каждому обещанию. Слепо поверила, когда он сказал: «Скоро, крошка. Скоро мы всем расскажем».

Господи.

Больше Рая она ненавидела только себя.

Ей нужно выпить.

Это все, о чем она могла думать. Домой ехать нельзя, в шкафу лежат его вещи, на пороге этого дома он встал на колено и сделал предложение.

Она проехала мимо бара, где часто засиживался персонал больницы, и направилась в туристический квартал — там ее точно никто не знает. Она зашла в полупустую забегаловку, где сидели, кажется, только завсегдатаи.

Фрэнки опустилась на стул у барной стойки.

— Джин со льдом, — сказала она. — И сигареты «Вирджиния», тонкие.

Фрэнки даже не посмотрела на бармена, когда тот принес ей заказ. Она потянулась за стаканом, руки тряслись.

Мальчик!

Это слово тараном пробивало грудь, разрушало каждую клеточку тела, которое она с таким трудом восстанавливала.

— Я заслужила, — сказала она.

— А? — не понял бармен.

— Ничего. Повторите, пожалуйста.

Она осушила второй стакан и сразу заказала еще. В этот момент к ней подсел симпатичный парень.

— Привет, красотка.

Фрэнки схватила кошелек и вышла.

В машине врубила «Я женщина»[51], выехала из людного квартала.

Надо бы сбавить скорость, она ехала слишком быстро.

Она громко подпевала, из глаз текли слезы. Впереди показался мост. Она выжала газ, машина прыгнула вперед — бетонный столб, серая стена, а потом только вода. Она повернула руль, всего на дюйм.

Мужчина на велосипеде возник из ниоткуда. Она вдавила педаль тормоза, машину повело, свет фар прямо в лицо велосипедисту. Она дернула руль в попытке…

Слишком поздно.

Глава тридцать вторая

Фрэнки очнулась в больничной палате. Все тело одеревенело, особенно левая рука, в висках пульсировала боль. Она попыталась вспомнить, почему здесь оказалась…

Мужчина на велосипеде. Мост.

— Господи.

В коридоре послышались шаги и голоса.

В палату вошел отец, мрачный, злой. За ним — полицейский с седыми короткими волосами. Латунные пуговицы на рубашке цвета хаки еле сдерживали выпирающий живот, тонкий темный галстук пытался скрыть проглядывающую между пуговицами белую майку.

— Я убила его? — прошептала Фрэнки.

— Нет, — сказал офицер. — Но были близки к этому. Его велосипед вы превратили в груду металла. И кстати, чуть себя не угробили.

— Ты была пьяна, Фрэнки. Ты могла умереть. — Голос отца дрогнул. — Что бы я сказал маме? Что у нас умер еще один ребенок?

У Фрэнки перехватило дыхание. Она хотела умереть. В голову ворвалась страшная мысль: «Я и правда этого хотела. Я ведь ехала прямо в стену. Почему не свернула в другую сторону?»

Отец посмотрел на полицейского:

— Ей можно домой, Фил?

— Да, — кивнул полицейский. — Вождение в нетрезвом виде. Вам сообщат, когда предъявят обвинение.

Фрэнки свесила ноги с кровати и медленно встала. Голова кружилась. Когда они выходили из больницы, папа поддерживал ее. Коллеги уже наверняка в курсе, что она чуть не убила человека.

— Тот мужчина, которого я сбила… он точно в порядке? Ты не врешь?

— Фрэнки, с ним все хорошо. Его зовут Билл Брайтман. Директор местной школы.

На парковке их ждал серебристый «мерседес». Отказавшись от помощи, Фрэнки сама забралась на пассажирское сиденье.

Отец завел машину. Двигатель заревел, но они не сдвинулись с места.

После долгого молчания он повернулся к ней:

— Фрэнки, ты что, хотела умереть? Меня спросила об этом мама.

— Третий стакан был лишним, — ответила Фрэнки. — Я исправлюсь. Обещаю.

— Хватит! — отрезал отец.

В его глазах она увидела страх за нее, печаль их общей утраты и злость, оттого что она не оправдала его ожиданий.

Фрэнки понимала, что он прав. Сегодня она чуть не убила человека. Чуть не убила себя. Может, именно этого она и хотела.

— Я люблю тебя, Фрэнки, — грустно сказал отец. — Знаю, у нас были разногласия, но…

— Пап…

— Ты… совсем разбита.

Фрэнки не могла смотреть в его обеспокоенные глаза.

— Я живу так уже много лет, — сказала она. — С самого возвращения из Флоренции.

Хватит.

Она лежала в своей детской кровати, борясь с желанием — необходимостью — выпить таблетку. Сон никак не шел. Ее сжирала вина, сжирал новый незнакомый страх — она хотела покончить с жизнью.

В кого она превратилась?

Тень женщины. Ни любви, ни ребенка.

Как она выжила? Каждая потеря понемногу разрушала ее, но эта уничтожила окончательно.

Так жить больше нельзя.

Ей нужна помощь.

Но кто поможет?

Как?

«Тебе нужно с кем-то поговорить, это поможет», — сказал Генри целую вечность назад. Она думала, что опустилась на самое дно, но со дна постучали.

Я иногда работаю с ветеранами… Тебе снятся кошмары, Фрэнки? Есть проблемы со сном?

Кто, кроме ветеранов, сможет понять медленное разложение ее души? Когда-то очень давно она уже пыталась получить помощь — ничего не вышло. Но это не значило, что не нужно пытаться. Как раз наоборот.

Фрэнки откинула одеяло и встала. Еле держась на ногах, она дошла до ванной, приняла горячий душ и высушила волосы, а затем натянула джинсы и водолазку.

На кухне сидела мама, выглядела она уставшей.

— Фрэнсис, — тихо сказала она.

— Можно взять твою машину?

Мама так пристально посмотрела на нее, что Фрэнки стало не по себе. Какие бы слова ни хотела услышать мама, Фрэнки ничего не сказала. Больше никаких обещаний. Они обе знали, что ей не стоит садиться за руль.

— Ключи в моей сумочке. Когда ты вернешься?

— Не знаю.

— Ты вообще вернешься?

— Да. — Она подошла к матери, положила руку на худое плечо и немного так постояла.

Сильная женщина нашла бы нужные слова — извинения или обещания, — но она ничего не сказала, только молча прошла в гараж и забралась в «кадиллак». Проехав по мосту Коронадо на почти минимальной скорости, она остановилась перед новым медицинским центром для ветеранов.

Фрэнки сидела в машине, не решаясь выйти. Наконец она посмотрела в зеркало заднего вида и увидела свои бездонно черные глаза. Надев солнечные очки, она выбралась из машины.

Фрэнки подошла к стойке регистрации, за которой сидела крупная женщина в цветастом платье, алые ногти стучали по клавишам печатной машинки.

— Мэм, — сказала Фрэнки.

Клацанье прекратилось, и женщина медленно подняла глаза, не убирая руки с клавиатуры.

— Ты в беде, детка? Твой муж… тебя обидел?

Очевидно, солнечные очки не спасали.

— Я слышала, тут проходит групповая терапия для ветеранов Вьетнама.

— Да, начинается в десять. А что?

— Где?

Женщина нахмурилась, вытащила карандаш из пышной прически и постучала им по столу.

— В конце коридора. Вторая дверь слева. Но это только для ветеранов Вьетнама.

— Спасибо.

Фрэнки двинулась по коридору, где на пластиковых стульях у стены сидели несколько мужчин. Она остановилась у кабинета номер сто семь. На матовом стекле в верхней части двери висел плакат: «Ветераны Вьетнама, делитесь друг с другом своими историями. Это помогает!» Она села и посмотрела на часы. Все тело ныло, голова раскалывалась, к горлу подступала тошнота, но Фрэнки продолжала ждать. Левое запястье пульсировало. Она опустила глаза: на бледной коже синяк, который она даже не заметила.

Без пяти десять дверь открылась. Мужчины потянулись внутрь.

Она немного подождала, собралась с духом и вошла в маленькую комнату без окон, в центре в круг стояли стулья. Мужчины уже расселись — почти все ровесники Фрэнки, с длинными неухоженными волосами, с запущенными бакенбардами и усами. У тех, что постарше, проглядывали седые пряди.

Несколько парней топтались у стола — ели пончики и наливали кофе.

Фрэнки предполагала, что будет единственной женщиной, но ей все равно стало не по себе под взглядами мужчин.

К ней подошел парень — клетчатая рубашка, ковбойские джинсы, ремень с массивной пряжкой. Длинные густые волосы были зачесаны назад и разделены пробором посередине. Над верхней губой нависали пышные усы.

— Тебе помочь, красотка? — Он ухмыльнулся.

— Я на групповую терапию для ветеранов.

— Клево, что ты хочешь понять своего паренька, но эти встречи только для ветеранов.

— Я ветеран.

— Ветеранов Вьетнама.

— Я ветеран Вьетнама.

— О. Я… ну… во Вьетнаме не было женщин.

— Неправда. Я армейская медсестра. Два контракта. Тридцать шестой и Семьдесят первый эвакогоспитали. Ты счастливчик, если не встречал там женщин. Значит, госпиталя удалось избежать.

— О… — Он нахмурился. — Ну тогда тебе надо поболтать с другими цыпочками о… всяком. Ты же не бывала в бою, под огнем. Парни не смогут раскрыться, если в комнате будет женщина.

— Хочешь сказать, мне нельзя остаться? Мне снятся кошмары. И я… напугана. Вы не поможете мне?

— Тебе здесь нечего делать. Это для тех, кто воевал.

Фрэнки вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. В коридоре она сорвала со стены плакат «Помощь здесь!» и растоптала его. В этом году сериал про американский госпиталь во Вьетнаме стал настоящим хитом, но люди все равно думали, что никаких женщин во Вьетнаме не было. Женщин-ветеранов уж точно!

На улице она не сдержалась и громко закричала. Это было приятно — наконец закричать.

Фрэнки было некуда идти. Не с кем поговорить. Она знала, что сломалась окончательно, но не знала, как себя починить.

Она могла бы позвонить Барб и Этель, как делала раньше, но она и так чувствовала себя слишком жалкой, а когда подруги услышат про интрижку с Раем, про то, как она пьяная чуть не сбила человека, они осудят ее так же жестоко, как она сама осуждала себя.

Но Фрэнки все еще могла кое-что сделать.

Могла пойти к человеку, которого чуть не убила, и попросить прощения.

Она нашла таксофон и узнала адрес мистера Билла Брайтмана.

Он жил на Коронадо в маленьком доме в центральной части острова. Идеально ухоженный двор в обрамлении красных цветов, белый штакетник. Хозяева явно очень любили свой дом.

Фрэнки припарковалась у почтового ящика и долго просто сидела в машине — не могла выйти и не могла уехать. Закрывая глаза, она снова и снова видела аварию, бледное испуганное лицо в свете фар.

Входная дверь открылась. Из дома вышел мужчина средних лет — впалые щеки, черные волосы, коричневый костюм. В одной руке он держал сложенную газету, в другой — потрепанный кожаный портфель.

Фрэнки открыла дверцу машины и вылезла.

Увидев ее, мужчина слегка нахмурился.

Она неуверенно приблизилась к белой калитке и медленно сняла солнечные очки.

— Я Фрэнсис Макграт. Тот самый водитель, который вас чуть не убил. — По щекам потекли слезы, она быстро их вытерла. Дело было не в боли, вине или стыде. Дело было в нем. — Простите меня, пожалуйста.

— Принесите-ка мою почту, — сказал он, доставая сигареты.

Фрэнки кивнула, подошла к ящику, вытащила кипу писем и журналов и двинулась к крыльцу.

— Я куплю вам новый велосипед.

— Велосипед? Милая, вы меня чуть не угробили.

Фрэнки не могла ответить. Она просто кивнула.

— У меня есть дочь. Жена. Мать. Отец. Вы знаете, каково это — потерять близкого человека?

— Да, — сказала она.

— Вспомните об этом, когда в следующий раз сядете пьяной за руль.

— Простите, — повторила она, сознавая, что слов недостаточно. Но большего она предложить не могла.

Он долго смотрел на нее, не говоря ни слова, затем развернулся и зашел в дом.

Она доехала до дома родителей и припарковалась в гараже. Мама все так же сидела на кухне. Фрэнки положила ключи на стол рядом с ней.

— Я дома, — отрешенно сказала она.

— Ты пугаешь меня, Фрэнсис, — сказала мама.

— Ага. Прости.

— Иди в комнату. Отдохни. Утром тебе станет полегче.

Фрэнки медленно повернулась:

— Уверена?

Этой ночью Фрэнки не хотела просыпаться, она боролась с сознанием изо всех сил. Она не хотела открывать глаза и видеть мир, в котором стала такой. Разбитой. Падшей женщиной. Лгуньей. Все было хуже, чем могло показаться на первый взгляд.

Она пошарила по тумбочке в поисках таблеток, нашла, проглотила пару штук. Когда был предыдущий прием? Она не помнила, да и какая разница. Она закрыла глаза и погрузилась в сон.

Вы чуть меня не угробили.

Фрэнки, ты хотела умереть?

Мальчик!

Фрэнки уловила скрип и попыталась сесть. Невозможно. Она просыпалась и снова засыпала. В коридоре раздавались шаги. А может, это медленно останавливалось ее сердце.

Наверное, родители заходили ее проведать. Вот кто-то прошептал ее имя. А затем кто-то тихо засмеялся.

Финли.

Она слышала его голос где-то за дверью. Казалось, что в этой темноте она различала его дыхание, чувствовала запах его геля для волос и его любимой мятной жвачки.

Вставай, Фрэнки. Пойдем со мной.

Они снова были детьми.

Лето.

Она слышит, как едет фургон мороженщика, как звенит его маленький колокольчик, как рядом смеются дети. Она откинула одеяло и встала на холодный деревянный пол. А где ковер?

Снова раздался смех Финли. Вслед за голосом Фрэнки вышла из дома. Она достала из гаража свою старую доску для серфинга и, спотыкаясь, выбрела во тьму.

Никаких звезд.

Никаких машин на бульваре Оушен. В домах не горел свет.

Перейдя пустую дорогу, она ступила на холодный песок.

— Финли! Подожди!

Она пыталась его догнать, но ноги не слушались. Тело казалось очень тяжелым, неповоротливым.

Вода была такой холодной, что у Фрэнки перехватило дыхание, но она продолжала идти навстречу надвигающейся волне. Оседлала доску и стала грести.

Она плыла, пока не добралась до спокойной воды, и обессиленно легла на доску. От холода и страха ее трясло.

— Фин?

Он не ответил. Вокруг шумели волны, тихо постукивая по доске.

Фрэнки хотела сесть и найти Финли, но сил не было. Сколько таблеток она выпила?

Холод сковал ее, обездвижил.

Поэтому она пришла сюда?

Чтобы ничего не чувствовать…

Фрэнки закрыла глаза.

Она не должна быть здесь. Ей нужно вернуться.

Но она так устала. Смертельно устала. Холод больше ее не пугал. Ей почти хотелось погрузиться в холодную воду и раствориться в ней.

Красный мигающий свет.

Сигнал тревоги.

Ревет сирена.

Фрэнки заморгала. Она была в «скорой», рядом сидел отец — волосы и одежда мокрые.

К горлу подступила тошнота. Что она наделала! Она сжалась от стыда. Она ведь просто хотела раствориться… ничего больше.

— Я не пыталась… не хотела… — Она не могла произнести эти слова. — Я была во сне. Думала, пришел Финли. Я пошла за ним.

— Это все таблетки, — сказала он не своим голосом. — Твоя мать не должна была их давать. Ты приняла слишком много.

— Я закончу с ними.

— Слишком поздно, Фрэнки. Мы боимся…

Что ты что-то с собой сделаешь.

— Ты пыталась покончить с собой.

— Нет. Я просто…

Что?

Она что, правда пыталась покончить с собой?

— Мы могли тебя потерять.

Фрэнки хотела возразить, сказать, что он никогда ее не потеряет, что она в порядке, но не могла произнести ни слова, сил держаться уже не было.

— Почему мы в «скорой»? Ведь теперь все в порядке. Я поправлюсь. Обещаю.

Папа выглядел взволнованно — кажется, ему было стыдно. Хуже, ему было страшно.

— Пап?

«Скорая» остановилась. Санитар вышел и открыл заднюю дверь. Фрэнки увидела надпись «Психиатрическое отделение».

Она замотала головой, попыталась сесть и поняла, что ноги и руки привязаны.

— Нет, пожалуйста…

— Тридцать шесть часов, — сказал папа. — После попытки самоубийства положена принудительная госпитализация. Они обещали помочь.

Фрэнки почувствовала, что каталка поехала вперед. Опорные колеса коснулись земли.

Отец плакал. Это пугало ее больше, чем все остальное.

— Пап. Не надо. Пожалуйста.

Следующее, что она увидела, был яркий белый свет и команда санитаров.

— Я не собиралась себя убивать! — кричала она, пытаясь вырваться.

Один из санитаров достал шприц.

Собственный крик — последнее, что она запомнила.

Глава тридцать третья

— Фрэнки. Фрэнки Макграт, ты меня слышишь?

Фрэнки разобрала свое имя и попыталась ответить, но рот словно зашили, в голове все еще пульсировала боль.

— Фрэнки.

На то, чтобы открыть глаза, ушла целая вечность. Дальше надо было поднять голову. Она видела только собственные руки. На запястьях красные отметины.

Глаза медленно сфокусировались. Он стоял на стене, как будто гравитация на него не действовала.

А может, она просто наклонила голову. Она ослепла на один глаз. Нет. Это волосы упали на лицо и закрыли обзор. Она медленно подняла трясущуюся руку и убрала волосы с лица.

Он стоял перед ней.

Генри.

На нее накатила волна стыда, а следом — облегчения.

— Я вытащу тебя отсюда, как только смогу, хорошо?

Ничего громче шепота у нее не получилось. «Спасибо» оказалось слишком сложным словом. Она выдавила только:

— Спа-а-а.

Он взял ее за руку.

Она посмотрела вниз, надеясь почувствовать его прикосновение.

У Фрэнки резко сдавило сердце. Грудь пронзила ослепляющая боль.

Она села, пытаясь отдышаться.

В висках стучало, перед глазами плясали белые звездочки.

В грудь будто ударили кулаком: тупая, ноющая боль. Она вспотела, ее трясло.

Где она?

Первое, что пришло в голову, — ее комната в общежитии.

Низкая односпальная кровать, дешевое постельное белье. Комод с тремя ящиками. Ни зеркала. Ни шкафа.

Она вытащила ноги из-под одеяла — бледные, худые, в носках.

Как же болит голова.

Ее чем-то накачали? Она была очень вялой.

Она встала, голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Она досчитала до десяти, и все прошло.

Что на ней надето? Обрезанные шорты, носки, большая разноцветная футболка. Чьи это вещи?

Она медленно подошла к двери, предполагая, что та будет заперта.

Психиатрическое отделение.

Вот где она была. Теперь она вспомнила: океан, «скорая», плачущий отец. Дверь открылась. Фрэнки увидела коридор, она как будто попала в начальную школу: линолеум, плакаты на стенах, в окна светит слепящее солнце. Она осторожно шагнула вперед, провела пальцами по пластиковым панелям под дерево, просто чтобы не потерять равновесие. Головная боль усиливалась.

Она прошла мимо комнаты, похожей на школьный класс, люди сидели на расставленных в круг стульях и разговаривали.

— Я был на самом дне, — сказал кто-то из них.

— Фрэнсис Макграт?

Она обернулась и увидела, что к ней приближается девушка. Мимо прошел какой-то мужчина, что-то бормоча себе под нос.

— Возвращайся в палату, Клетус, — сказала ему девушка.

Девушка была очень красива — оленьи глаза, каскад пышных каштановых волос. На ней было блеклое расклешенное платье, которое доходило почти до щиколоток, и коричневые замшевые сандалии. На тонком запястье висело шесть или семь браслетов из деревянных бусин.

— Я Джилл Лэндис, психолог. Веду здесь группу.

Она взяла Фрэнки за руку и повела по коридору мимо закрытых дверей, мимо приемной с плакатом «Сегодня тот самый день!».

— Вас ждет главврач. Как вы себя чувствуете?

— Голова, — сказала Фрэнки. — Слабость.

— Сейчас.

Она остановилась у стойки, дала Фрэнки две таблетки аспирина и стакан воды.

Не поблагодарив, Фрэнки проглотила таблетки и быстро запила водой.

Они двинулись дальше. Джилл остановилась перед закрытой дверью, сжала руку Фрэнки.

— Я записала вас в группу на два часа. Групповая терапия помогает больше, чем вы думаете. Особенно ветеранам.

— Группа? Терапия? Я не хочу…

— Это просто беседа, Фрэнки. К тому же это обязательно. — Она постучала в дверь.

— Войдите.

Джилл открыла дверь:

— Увидимся, Фрэнки.

Фрэнки двинулась вперед — один шаг, другой. Она была в одних носках. Где ее обувь?

Дверь со стуком закрылась за ее спиной.

— Привет, Фрэнки.

Она подняла голову, когда Генри уже стоял рядом, готовый обнять ее. Объятие было таким неожиданным и таким знакомым.

Она посмотрела на него:

— Ты спас меня.

Он заправил волосы ей за ухо.

— Еще нет. Это будет непросто. — Он отпустил ее. — Ты помнишь, что случилось?

— Совсем немного, — тихо сказала она.

В памяти тут же всплыли ужасные картинки: она бежит в океан, надеется раствориться в нем, холод, зубы стучат… Отец стаскивает ее с доски, несет на берег… «Скорая», крики, плач, связанные руки…

Она оглядела кабинет. Окно выходило на зеленую площадку со столиками для пикника. Под окном стоял дешевый деревянный комод, на нем — фотографии в рамках и небольшое «денежное» дерево.

— Где я?

— В реабилитационном отделении для лечения зависимых. Наркомания и алкоголизм. Ты в моем медицинском центре. Он открылся почти полгода назад, помнишь? Я руковожу этим местом и два раза в неделю принимаю пациентов. Твоим лечащим врачом я не могу быть по понятным причинам, но я хочу помочь.

— По каким понятным причинам?

— Я любил тебя.

— Любил. Да. — Фрэнки отвела глаза, встречаться с ним взглядом было выше ее сил.

Ее поместили в психушку за попытку самоубийства. Самоубийство. Даже про себя она не могла произнести это ужасное слово.

— Как ты меня вытащил?

— Мне позвонила твоя мама. Мы остановились на восьми месяцах. Для начала.

— Ого. Мама не закрыла глаза на проблему. Что-то новенькое. — Фрэнки прижала два пальца к пульсирующему виску.

— Голова болит из-за синдрома отмены. Могут быть и другие симптомы: тревога, боль в груди, повышенная потливость, тремор. И какое-то время могут быть нарушены когнитивные способности.

— Да уж. — Фрэнки вздохнула. — Ко всему прочему теперь я официально наркоманка. Ву-ху!

— Те желтые таблетки, которые ты принимала, — это диазепам. Другое название — валиум, но я уверен, что ты и сама это знаешь. «Роллинг Стоунз» назвали их «мамины помощники». — Генри подошел к столу, достал журнал и открыл страницу с заголовком «Теперь она справляется», на фотографии женщина в фартуке и с широкой улыбкой пылесосила дом. — Врачи годами выписывали их женщинам как простые аскорбинки.

— Я потеряла лицензию медсестры?

— Потеряешь. По крайней мере, на какое-то время, но это сейчас не самая большая проблема. — Он взял ее под руку и подвел к антикварной кушетке: — Садись.

Она посмотрела на него, и какая-то часть ее прежней рассмеялась.

— Ты что, шутишь?

— Я мозгоправ. — Он улыбнулся. — Так комфортнее разговаривать.

— Не думаю, что мне хочется разговаривать, даже в таком комфорте.

— Ты долго была в условиях, далеких от комфорта, и уже давно не разговаривала.

— У меня болит голова. И так нечестно. — Она села, но откидываться на спинку не стала. Руки все еще тряслись. — У тебя есть сигарета? Боюсь, без посторонней помощи мне не выдержать твоих раскопок в темных глубинах моей души.

Он достал сигарету, зажигалку и пепельницу, а затем придвинул стул к кушетке.

Фрэнки встала. Она была взволнована, даже напугана. Она подошла к комоду и стала рассматривать фотографии. Жизнь Генри в картинках. Она вдруг поняла, что не фотографировалась уже несколько лет. Фрэнки взяла один из снимков: Генри стоял рядом с женщиной с длинными седеющими волосами, на ней были круглые розовые очки.

— Это Натали, — сказала он. — Мы обручены. Она любит меня.

Он специально выделил слово «она»?

Фрэнки была рада за него, но в груди все равно закололо. Сидела бы она здесь с головной болью от ломки, если бы вышла за него?

Генри улыбнулся.

— Она учительница начальных классов, а еще поэт. Но обо мне мы поговорим позже. Сначала я хочу поставить тебя на ноги, Фрэнки. Мой коллега доктор Алден специализируется на работе с ветеранами Вьетнама. Среди военных много наркозависимых, особенно среди тех, кто недавно вернулся.

Она села на этот нелепый диван.

— Все плевать хотели на женщин.

Она зажгла сигарету, затянулась и выдохнула дым.

— Почему ты так говоришь?

— Я ездила в больницу для ветеранов. Дважды. Там от меня отмахнулись, сказали идти куда подальше. Для них я не настоящий ветеран.

— Почему ты обратилась именно туда?

Фрэнки нахмурилась:

— Не знаю. Просто…

— Просто что? — мягко спросил Генри.

Она чувствовала его внимательный взгляд. Это был не просто вопрос. Он задал вопрос, который Фрэнки вряд ли задала бы сама себе. Она никогда не отвечала на него вслух, ни с кем этим не делилась. Отвечать сейчас ей тоже не хотелось.

Но она была в беде, она теряла себя, распадалась на части. Сейчас ей нужно, чтобы кто-то ее понял.

— Ну, это был тяжелый период. Я чуть не убила человека, потому что была пьяна. Ребенок, выкидыш… Вернулся Рай, у нас завязался роман. Но он снова меня обманул. Скоро я потеряю лицензию медсестры. У меня ничего не осталось.

— Все это следствия, Фрэнки. Проблемы со сном и кошмары у тебя начались уже давно. Ты часто кричала во сне, — сказал он. — До ребенка и выкидыша… до Рая.

Фрэнки кивнула.

— А внезапные вспышки гнева? Раздражительность? Тревожность?

Фрэнки не могла поднять на него глаза.

— Вьетнам, — сказал Генри. — Вот поэтому ты поехала в больницу для ветеранов. Ты знала, что все началось с Вьетнама. Скажи, у тебя бывают такие воспоминания, которые намного больше, чем просто воспоминания, будто ты снова там?

— Это как…

— Как в кино, когда герой проваливается в свое прошлое.

Ее словно оглушили. А ведь она думала, что просто сходит с ума.

— Откуда ты знаешь?

— Четвертое июля, помнишь?

Она не смогла ответить.

— Это называется посттравматическим стрессовым расстройством. Оно пока предмет дискуссий, Американская ассоциация психиатров еще его не признала, но мы наблюдаем похожие симптомы у множества ветеранов. То, что с вами происходит, — это реакция на травматический опыт.

— Но я не участвовала в боях, не видела их.

— Фрэнки, ты была военной медсестрой на Центральном нагорье Вьетнама.

Она кивнула.

— Ты видела вещи похуже.

— Мой… Рай… был военнопленным. Его пытали. Держали взаперти несколько лет. И он в порядке.

Генри наклонился вперед:

— Военная травма — не соревнование. Она не универсальна. Военнопленные — отдельный случай. Они вернулись домой не в тот мир, в который вернулась ты. Их встретили, как встречали ветеранов Второй мировой. Как героев. А это очень влияет на психику.

Фрэнки подумала обо всех этих желтых ленточках на деревьях в 1973-м. Когда вернулась она, ничего подобного не было. Черт, для военнопленных устраивали целые парады. В них не плевали, не тыкали пальцем, их не называли детоубийцами и сторонниками войны.

— И по большей части они все пилоты, они видели войну не так, как моряки и пехотинцы. В плену они объединялись, держались друг друга, тайно общались, они были вместе. Мы пока не до конца понимаем ПТСР, но точно знаем, что это очень личная вещь. А что у твоих подруг-медсестер?

— Мы об этом особо не говорим.

— Никто не хочет вспоминать войну.

— Да.

— Я говорил с Барб на этой неделе. Она рассказала про бомбежки в Плейку. — Он откинулся назад. — Все, что ты чувствуешь, — совершенно нормально. Неважно, как это переживали твои друзья. Война на всех влияет по-разному, ты можешь воспринимать пережитые события совсем не так, как другие. Особенно учитывая, что твои моральные идеалы были так высоки, что ты записалась добровольцем. Тебе нечего стыдиться, Фрэнки.

Стыдиться.

Слово больно ударило по лицу. Она сама стала себя стыдиться и разрешила другим. Может, это началось, когда в нее плюнули в аэропорту, может, когда мама попросила молчать о войне, может, когда в новостях стали появляться сообщения о военных зверствах. Почти каждый, кого она встречала после возвращения, включая маму с папой, так или иначе напоминал о том, что служить во Вьетнаме постыдно. Что она была частью чего-то плохого. Она пыталась не верить, но, кажется, у нее не получилось. Она уходила на войну патриотом, а вернулась изгоем.

— И как мне стать прежней?

— Прежней ты уже не станешь, Фрэнки. Тебе нужно найти способ идти вперед, обрести новую себя. Попытка вернуть себя в твои двадцать один заранее обречена. Если это то, к чему ты стремилась, неудивительно, что все так обернулось. Наивной, мечтательной девочки, которая ушла на войну добровольцем, больше нет. Она умерла во Вьетнаме.

Фрэнки уставилась на руки. Умерла во Вьетнаме. Слова болью отозвались в сердце. Только сейчас, сидя здесь, она поняла, что уже давно это знала и чувствовала. Она горевала по той невинной девочке, которую потеряла во Вьетнаме.

— А теперь давай руку, — сказал он и помог ей подняться. — Я представлю тебя доктору Алдену.

Доктор Алден оказался тихим бледным мужчиной с тонкой шеей, высоким лбом и добрыми глазами. Он чем-то напоминал мистера Магу из старых мультфильмов, что странным образом успокаивало.

В его кабинете висели десятки фотографий. Он усадил Фрэнки в удобное кресло и начал задавать вопросы. Она хотела рассказать о Рае, о своем разбитом сердце, о стыде и злости, но у доктора Алдена были другие планы.

— Воспоминания, — сказал он. — Вьетнам. Начнем отсюда.

Сначала ей было трудно говорить об этом вслух, но стоило только произнести: «Помню, как первый раз увидела оторванную конечность», как поток воспоминаний сломал засовы и вырвался наружу. За время заточения воспоминания успели вырасти и окрепнуть, Фрэнки только сейчас поняла их настоящую силу.

От сеанса к сеансу, день за днем, она все больше раскрывала себя и свое прошлое, обнажая самые глубокие раны. Она рассказала о малышке, которая умерла у нее на руках, о тяжелораненых, которые доживали свое на носилках в кровавой грязи, о мальчиках, едва достигших подросткового возраста, которых она держала за руку, о красных тревогах, об операциях, проведенных прямо на полу амбара, о Мэй — маленькой девочке, которая до сих пор приходила к ней во снах. Она рассказала об ужасных страданиях обычных вьетнамцев. Эти темные воспоминания уступили место другим, почти забытым, далеко спрятанным. Например, как солдаты заботились друг о друге. Как отказывались лечиться, пока не видели рядом товарища. Как пытались собрать себя по частям, часто в буквальном смысле, когда из ужасных ран торчали внутренности.

К концу первой недели, состоящей из чередований групповой и индивидуальной терапии, Фрэнки была эмоционально выжата. Доктор Алден выдал ей дневник для записи ощущений, и постепенно она начала писать о том, как ей стыдно оказаться здесь, о том, как она ненавидит Рая и ненавидит себя. К концу недели она уже исписывала по несколько страниц в день.

В день посещений, ее третью субботу в центре, она бродила по коридорам, слишком напряженная, чтобы общаться с другими пациентами, слишком нервная, чтобы стоять на одном месте. Она курила сигарету за сигаретой и старалась не замечать пульсирующую в висках боль.

Фрэнки подошла к автомату и купила еще одну колу (эту зависимость ей разрешили оставить), как вдруг из колонок раздалось ее имя:

— Посетитель к Фрэнки Макграт.

Фрэнки не была уверена, что готова кого-то видеть, но все равно направилась к комнате для посетителей. Она была выкрашена в приятный, успокаивающий синий, на стенах висели картинки: радуга, океан, водопады. На столике в углу лежали детские игрушки и коробки с пазлами. Бежевый плакат с цитатой из «Желаемого»[52] давал совет: «Думай спокойно между шумом и спешкой и помни, сколько мира может быть в тишине».

Она села на стул и стала нервно постукивать ногой по полу. Головная боль притупилась, но до конца не прошла. Во рту пересохло. На коже выступил пот.

Наверняка это родители. Она представила, как неловко им будет в этих стенах. Что они скажут? Если они так стыдились ее военной службы, то что скажут о наркомании? О вождении в пьяном виде? О потере медицинской лицензии? Обо всех ее промахах? Что вообще на это можно сказать?

Дверь открылась, вошла Барб. Она явно нервничала, но, увидев Фрэнки, бросилась ее обнимать.

— Ты меня до смерти напугала!

Барб и Фрэнки вышли на улицу, вокруг было полно лавочек и столиков для пикника, за которыми весело болтали целые семьи.

Фрэнки села за свободный стол.

Барб устроилась напротив.

— Фрэнки, какого черта?

— Рай, — прямо сказала она.

— Рай? — удивилась Барб.

— Он… однажды пришел ко мне и… Нет, началось не с этого. Я увидела его на пляже вместе с семьей… с этого момента прошла как будто целая вечность. Я поехала за ним. Как какая-то ненормальная. А потом он пришел ко мне и…

— И ты снова ему поверила? — Барб подалась вперед: — Ты?

— Я думала, он любит меня.

— Сукин сын. Убить его мало.

— Да, я думала так же. Я ненавидела его и себя так сильно… что меня это уничтожило. Вот и все. Когда я только сюда попала, я хотела встретиться с ним. Я думала, мне нужно услышать: «Да, я тебя обманул, прости меня». Но нет. Я знаю, что он сделал, и знаю, что сделала я. Все это ужасно, но проблема совсем в другом. Мой врач и групповая терапия помогли мне это понять. Я давным-давно должна была об этом сказать, должна была сказать тебе… — Фрэнки сделала глубокий вдох и посмотрела на подругу. Ее трясло, она была такой хрупкой. Такой уязвимой. — Сказать, что меня преследует Вьетнам. Быть честной. Но казалось, что Вьетнам тебя вообще не затронул. Я думала, со мной что-то не так, думала, я слишком слабая.

— Если я ничего о нем не говорю, это не значит, что я о нем не думаю, — отозвалась Барб.

— Но как я должна была это понять? Мы никогда не обсуждали Вьетнам. — Фрэнки запнулась и выдохнула, в голове звучали слова доктора Алдена: «Просто говори, Фрэнки. Давай». — Не знаю, почему я не могу все отпустить, почему продолжаю помнить, когда все давно забыли?

— Я тоже помню, — сказала Барб. — Иногда мне снятся кошмары.

— Правда?

Барб кивнула:

— Бомбежки… напалм. Ночь в Тридцать шестом. Мальчишка из моего города…

Фрэнки взяла за руку лучшую подругу, она слушала ее истории. Ее боль так походила на боль Фрэнки. Они проговорили до самого вечера, пока на небе не показались звезды. Раньше Фрэнки не знала, что слова могут исцелять или, по крайней мере, быть началом исцеления.

— Ты была настоящей рок-звездой, — сказала Барб, выслушав ее. — Ты же знаешь, да? Парни уезжали домой благодаря тебе, Фрэнки.

Фрэнки вздохнула:

— Знаю.

— И что дальше, подруга?

— Шаг за шагом, — пожала плечами Фрэнки. На самом деле о будущем думать было рано, она даже не знала, верит ли в возможность исцеления. Она не была в порядке и еще долго не будет, однако теперь она точно не станет об этом врать.

Но.

«Когда-нибудь все наладится», — подумала она. Фрэнки чувствовала, как внутри собираются силы, словно рассвет, который брезжит на горизонте, обещая, что теплое солнце скоро согреет мир. Если она будет продолжать в том же духе, если будет работать над собой и верить в себя, она сможет исцелиться, сможет стать лучше.

Однажды.

Глава тридцать четвертая

Удивительно, как быстро может успокоиться буйный, встревоженный мир. В начале 1974-го, когда война закончилась и Никсон ушел с поста президента, страна наконец вздохнула с облегчением. Конечно, борьба продолжалась — битвы за гражданские права и права женщин не прекращались, а движение, начавшееся в 1969 году со Стоунволлских бунтов в Нью-Йорке, добавило к новостной повестке и борьбу за права геев.

Ветераны Вьетнама растворились в общем пейзаже, спрятались на виду у населения, которое когда-то их презирало, считая людьми второго сорта. Хиппи тоже сильно изменились — окончили университеты, покинули коммуны, отрезали волосы и начали устраиваться на работу. Изменилась даже музыка. Больше никакой сердитой музыки войны и протестов. Теперь все подпевали Джону Денверу, Линде Ронстадт и Элтону Джону. «Битлз» распались. Дженис и Джими были мертвы.

В это время Фрэнки вела собственную борьбу за преображение. Она попала в реабилитационный центр не по своей воле. Нет, не так. Скорее, попала бессознательно.

Хотя к февралю Фрэнки чувствовала себя намного лучше, она отлично понимала, что легко может сорваться и снова полететь вниз. Порой думать о новой жизни было невыносимо. Почти все, что наполняло ее все эти годы — воспоминания, любовь, сны, — было окрашено в черный цвет. Пока она не представляла, кем станет без своей боли, без необходимости ее скрывать.

Но трезвость и терапия давали свои плоды. День за днем. Впервые за эти годы Фрэнки почти удалось представить свое будущее без боли и притворства. Она больше не верила в концепцию «держаться до последнего», она знала, что, закрывая глаза на травматическое событие, ты только растишь и подпитываешь темные воспоминания, которые рано или поздно сожрут тебя изнутри. Фрэнки смирилась с тем, что потеряла лицензию медсестры, и хотя она надеялась однажды ее вернуть, но больше не принимала будущее как нечто должное.

Ей все еще снились кошмары, а иногда она просыпалась на полу своей маленькой, пустой комнаты. В основном так случалось после тяжелого сеанса терапии и группового занятия. Она все еще тосковала по людям, которых потеряла, но Генри и доктор Алден часто напоминали, что сожаления — пустая трата времени. Лишь кочка на трудном жизненном пути. День за днем она заново училась жить, не останавливаться и двигаться дальше.

Удивительно, но из всех сожалений и разочарований, которые привели ее к пьянству, таблеткам и потере лицензии, с Раем справиться оказалось легче всего.

Фрэнки начала лечение, опустошенная романом с женатым мужчиной, уничтоженная своей верой в его любовь. Она знала, что была слабой и грешной, но в глубине души верила, что Рай любил ее. Любовь в каком-то смысле оправдывала ее ужасный поступок.

Но однажды доктор Алден спросил:

— Когда Рай впервые сказал, что любит тебя?

Фрэнки резко выпрямилась. Рай вообще когда-нибудь признавался ей в любви?

Она промотала в голове все воспоминания и нашла только: «Боюсь, я буду любить тебя до самой смерти».

Тогда это казалось романтичной, красивой фразой. И только теперь она увидела, что за ней стояло. Темная сторона любви. На самом деле он говорил: «Я не хочу тебя любить».

Для него это не было настоящей любовью. Он и на Кауаи приехал, потому что думал, что она скоро улетит домой и их роман станет приятным завершением ее службы. А она верила каждой секунде, которую они проводили вместе.

Хуже всего было то, что его ложь открыла в ней самой безнравственность, которой (она могла поклясться) до него не существовало. Сначала она считала себя дурой, но постепенно осознала, что она просто человек.

Теперь Фрэнки понимала, как на самом деле уязвима и что ей нужно бережно относиться к себе.

— Я боюсь, что уже не поверю в любовь, — сказала она как-то доктору Алдену.

— Но тебя любят очень многие люди, Фрэнки. Разве не так? — спросил тот.

Она закрыла глаза, вспоминая лучшие моменты своей жизни: отец подбрасывает ее в небо и называет бусинкой, мама нежно обнимает ее, когда ей грустно, Финли учит кататься на серфе, делится секретами и держит за руку. Джейми помогает поверить в себя, не дает ей опустить руки. Не бойся, Макграт. Барб и Этель всегда готовы подставить дружеское плечо.

— Это правда, — тихо сказала она. Теперь эти воспоминания стали ее щитом, ее силой и надеждой.

В конечном счете самым сложным в восстановлении был не Рай. И даже не отказ от таблеток.

Яростнее всего она боролась с Вьетнамом. Кошмары все еще преследовали ее. Она обсуждала их с доктором, рассказывала свои истории, надеясь, что они отступят, и хотя разговоры действительно помогали, она знала, что доктор Алден не понимает ее. Не понимает по-настоящему. Она видела, как иногда он морщится и вздрагивает на словах вроде напалм. Такие моменты напоминали ей, что он никогда не был на войне. Это дерьмо невозможно понять, пока сам в нем не побываешь.

А еще она знала, что, покинув безопасный медицинский центр, она снова окажется в мире, где ветераны Вьетнама, и особенно женщины, должны быть невидимы.

Однако независимо от того, что о ней думал мир, независимо от ее готовности к этому шагу пришло время покинуть центр. Она и так пробыла здесь слишком долго, первоначальный восьмимесячный срок оказался действительно лишь первоначальным. Генри мягко намекнул, что пора бы освободить место для нового человека, которому очень нужна помощь.

— Ты готова, — сказал Генри, сидя за столом в своем кабинете.

Фрэнки встала. Она не чувствовала себя готовой. После Вьетнама отношения с миром у нее совсем не складывались.

— Так думаешь только ты. Да, и доктор Алден тоже.

Она подошла к комоду и взяла фотографию его племянника Артуро в военной форме.

— Только посмотрите на эту улыбку, — сказала она.

Прямо как у Финли.

— Он стал намного дисциплинированнее, этого не отнять. — Генри улыбнулся. — Сестра говорит, что до Аннаполиса его было невозможно заставить убрать вещи или заправить постель, а теперь ему это, похоже, даже нравится.

— Немного дисциплины никому не повредит, — сказала Фрэнки.

Она взяла в руки снимок Генри и его невесты Натали. Скоро они должны были пожениться где-то за городом. Они были идеальной парой: выходные проводили на природе, ходили в походы и не пропускали ни одного политического мероприятия. Натали организовывала сборы средств для его медицинского центра.

— Пригласишь меня на свою хиппи-диппи свадьбу?

— Конечно. Ты покидаешь центр, Фрэнки, но не мою жизнь. Мы друзья. Ты всегда можешь мне позвонить.

Она повернулась к нему.

Он откинулся в своем кожаном кресле, седеющие волосы были собраны в небрежный хвост.

— Спасибо, — сказала она. — За все. И прости…

— Любовь не требует извинений.

— Что за бред, — рассмеялась Фрэнки. — Впрочем, в любви я не эксперт.

— Ты знаешь, что такое любовь, Фрэнки.

Он встал, обогнул стол и обнял ее.

Она прижималась к нему сильнее, чем следовало, но в последние месяцы он стал для нее спасательным кругом, якорем и маяком. Не врачом, но другом, таким же важным, как Этель и Барб.

— Я буду скучать, — сказала она.

Он коснулся ее щеки.

— Только не доводи себя до того состояния, в котором приехала. Проси помощи, когда она нужна. Полагайся на людей, которые тебя любят, а главное, полагайся на себя. Двигайся вперед. Найди наставника. Найди свое дело. У тебя все получится. — Он помолчал. — Ты заслуживаешь любви, Фрэнки. Самой искренней и настоящей. Не забывай об этом.

Фрэнки смотрела на него. Она могла бы снова сказать, что научилась принимать собственную слабость и силу, что поняла: Рай не просто лжец, а жестокий эгоист. Но теперь все это было неважно. Рай был неважен. Если она встретит его на улице, то просто пройдет мимо, не почувствовав ничего, кроме легкого укола грусти, и Генри это знал.

— Я рада, что жизнь свела нас вместе, Генри Асеведо.

— И я, Фрэнки.

Она наклонилась и подняла старую дорожную сумку, которую мама собрала для нее много месяцев назад, когда мир ушел у Фрэнки из-под ног.

Проходя по коридору, она увидела, как Джилл Лэндис проводит групповое занятие: перед психологом полукругом сидели восемь новичков.

Сгорбленные парни с длинными волосами рассказывали о героине.

Фрэнки остановилась, встретилась с Джилл взглядом и помахала. Прощай.

Здесь как во Вьетнаме — люди приезжали, отбывали свой срок, меняли себя и двигались дальше. Кто-то возвращался в большой мир, кто-то нет. Хуже всего приходилось ветеранам. Статистика самоубийств среди них была очень тревожной, цифры пугали.

Фрэнки не стала заходить к себе в комнату, опасаясь, что обязательно найдет способ остаться. Она вышла на улицу, на прохладный воздух.

Рядом с раскидистой джакарандой она увидела мамин черный «кадиллак».

Дверцы открылись. Мама с папой выбрались из машины.

Даже издалека было видно, как они рады. И как взволнованы.

За эти несколько лет Фрэнки принесла им столько тревог. Вьетнам. Травма. Выкидыш. Рай. Вождение в нетрезвом виде. Таблетки. Она понимала, как тяжело пришлось им, людям, для которых приличия и репутация значили все. Она даже не представляла, что они на этот раз сказали друзьям. Возможно, вместо реабилитационного центра для наркоманов она отправилась в Антарктиду наблюдать за пингвинами.

В любом случае спрашивать она не будет. Осознав собственные недостатки, она перестала судить других.

Вероятно, родители ее не понимали и уж точно не одобряли многих ее поступков, но сейчас они здесь.

Ты знаешь, что такое любовь, Фрэнки.

Фрэнки двинулась через посыпанную гравием парковку.

— Фрэнсис! — воскликнула мама.

Они посмотрели друг на друга — мать и дочь.

— Ты так похудела, — сказала мама, — но выглядишь отлично.

— Ты тоже, — сказала Фрэнки, погружаясь в мамины объятия, которые теперь были какими-то особенно крепкими. Они обе хорошо знали, какой хрупкой может быть жизнь. На глазах у мамы выступили слезы.

Затем Фрэнки повернулась к отцу, смотревшему на нее поверх блестящей черной крыши «кадиллака».

Благодаря Фрэнки он наконец-то осознал, что деньги и успех не защитят семью от невзгод и потерь. Забор вокруг дома не гарантирует безопасность, только не в этом изменчивом мире. Время тоже оставило на нем свой след: он отрастил бакенбарды, сменил чопорные костюмы на рубашки для боулинга и свободные штаны, но в глазах все так же читалась тревога за дочь.

Фрэнки помнила, как тем вечером он вытаскивал ее из воды. Его слезы навсегда останутся в ее памяти. То, что тем вечером отец понял о ней, о них, никогда не сотрется. Она знала, что переживать за нее он будет всегда. Знала и то, что он никогда в этом не признается. Ее родители были из молчаливого поколения. Они не верили в слова так, как верили в оптимизм и упорство.

— Выглядишь замечательно, Фрэнки.

— Спасибо, пап.

Он открыл заднюю дверь и положил ее сумку, Фрэнки села рядом.

Когда отец завел двигатель и из колонок зазвучал голос Перри Комо, время будто повернуло вспять. Фрэнки снова была десятилетней девочкой на заднем сиденье родительской машины — девочкой, которая на каждом повороте скатывалась в сторону и натыкалась на брата.

— От сумки до сих пор несет плесенью, — заметила мама. — Не понимаю, как такое возможно.

— Сезон дождей, — сказала Фрэнки, глянув на черную дорожную сумку, которая объехала с ней полмира. — Все всегда мокрое. Высушить что-то невозможно.

— Должно быть, это… неприятно, — сказала мама.

Их первый настоящий разговор о Вьетнаме.

Фрэнки не смогла сдержать улыбку. Они тоже пытались измениться, шли маленькими, но значимыми шажками.

— Да, мам, — сказала Фрэнки, продолжая улыбаться. — Это было неприятно.

Они остановились напротив ее маленького серого бунгало с его старомодным колодцем и американским флажком на двери гаража.

— Ты можешь жить с нами, — хрипло сказал отец.

Фрэнки понимала его беспокойство. Оставлять алкоголика одного — не очень хорошая мысль, но Фрэнки должна сама встать на ноги. Или упасть. Но и тогда снова подняться.

— Все будет хорошо, пап.

Она увидела, как он нахмурился, затем кивнул и взял маму за руку.

Фрэнки тоже кивнула и выбралась из машины.

За ней вылезла мама, обняла дочь.

— Не пугай меня больше, — прошептала она.

Фрэнки ощутила всю мамину любовь, ощутила настоящую близость. Нынешняя Фрэнки тоже знала, каково это — потерять ребенка. Раньше ее возмущали мамина кротость и сдержанность. Но теперь Фрэнки лучше ее понимала. Ты проживаешь день за днем как умеешь.

Завтра она сама начнет проживать день за днем: запишется в местное общество анонимных алкоголиков, найдет наставника. Потом отправит мистеру Брайтману чек на новый велосипед — первый шаг на пути долгого исправления. Она не станет получать лицензию медсестры, пока не будет уверена, что полностью восстановилась.

Мама погладила ее по щеке и, глядя в глаза, тихо прошептала:

— Я очень горжусь тобой, Фрэнсис.

— Спасибо, мама.

Попрощавшись с родителями, Фрэнки вошла в дом. На кухонном столике лежали документы на бунгало — на имя Фрэнки. Их, конечно, положил папа, чтобы напомнить: здесь, в Коронадо, она дома.

Она зашла в спальню и уронила сумку, та глухо приземлилась на деревянный пол.

Фрэнки вышла в коридор и свернула в детскую.

Когда она последний раз открывала эту дверь?

Фрэнки остановилась в дверном проеме, глядя на желтую комнату. Впервые за долгое время она разрешила себе вспомнить. Вспомнить комнату, которая когда-то наполнила ее жизнь надеждой.

Тогда Фрэнки была совсем другой.

Мир был другим.

Фрэнки стояла там, вспоминая свою жизнь, давая боли спокойно течь по венам. Она вдруг поняла, что еще молода. Ей ведь нет и двадцати девяти.

Она уже успела сделать несколько важнейших выборов в своей жизни, не имея при этом никаких представлений о возможных последствиях. Чего-то от нее ждали другие, что-то навязывали, а что-то было сделано в импульсивном порыве. В семнадцать она решила стать медсестрой. В двадцать один записалась в армию и отправилась на войну. Потом сбежала из дома, уехала в Вирджинию вместе с подругами и вернулась, когда ее маме понадобился постоянный уход.

Она долго была осторожна в любви, а потом чересчур импульсивна.

Теперь, оглядываясь назад, все эти решения казались случайными. Хорошие и плохие. И те, которые она ни за что бы не изменила. Вьетнам показал ей, кто она есть, подарил ей настоящую дружбу.

А сейчас предстояло найти собственный путь.

Лето 1974-го.

В воздухе пахло детством: океаном, горячим песком и лимонными деревьями.

На бульваре Оушен Фрэнки прикрыла ладонью глаза и вгляделась — перед ней расстилалась лазурная гладь океана. Она представила пару темноволосых, голубоглазых детей, бегущих по песку с досками для серфинга, — детей, которые думают, что у них есть все время мира, которым еще неведомы ни страх, ни страдания, ни потери.

Привет, Фин. Я скучаю.

Она возвращалась домой после встречи анонимных алкоголиков. Слева тянулся белый песчаный пляж. Деревья, отделявшие пляж от дороги, тихо шелестели. На горизонте чернели точки кораблей. В этот жаркий августовский день на пляже было полно местных и туристов.

В небе, низко над головой, пролетел самолет. Наверное, какой-то курсант из новой летной школы в Мириаме. Громкий звук двигателя на миг заглушил все звуки. Фрэнки знала, что на Коронадо никому до него нет дела, для всех так звучала свобода.

Она остановилась у калитки родительского дома, мысленно готовясь к предстоящей битве, и вошла во двор.

Позади уже месяцы тяжелой работы, и все равно это лишь начало. Порой она пыталась составить какой-то план на будущее, и ее накрывали страх и беспомощность — ничего у нее не получится. В такие тяжелые дни она шла на вторую (или третью) встречу подряд, звонила наставнику, искала в себе силы, чтобы двигаться дальше. Продолжала верить. День за днем.

Отец сидел на террасе и курил.

Фрэнки закрыла калитку и, обогнув бассейн, направилась к дому.

Она боролась с желанием попросить у отца прощения. Снова. За последние месяцы она делала это десятки раз и понимала, как неловко ему от этого.

Поначалу она думала, что извинения станут началом их общего нового пути, думала, что откровенный разговор принесет исцеление. Она хотела рассказать отцу, как он ранил ее, хотела понять, почему он так холодно и презрительно относился к ее службе во Вьетнаме.

Но разговора так и не случилось. Отец не собирался открывать душу. Он по-прежнему делал вид, будто война не имеет отношения к их семье. Доктор Алден научил ее принимать это, принимать его. Это и значит быть семьей. Некоторые раны никогда не затягиваются. С этим просто надо смириться.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказала она.

— Звучит угрожающе.

Фрэнки улыбнулась.

— Я знаю, как ты любишь поговорить. — Она коснулась его руки.

Отец задержал ее ладонь, сжал.

На террасу вышла мать со стаканом холодного чая.

— Наша девочка хочет с нами поговорить, — сообщил отец.

— Звучит угрожающе, — сказала мама.

Родители всегда отличались постоянством. Все трое прошли в гостиную, где возле большого камина стояли диван и четыре кресла.

Фрэнки плюхнулась в кресло с подголовником.

Родители вместе сели на диван. Фрэнки заметила, как мама взяла отца за руку.

В памяти, как ни странно, всплыл тот давний вечер, когда Фрэнки в лавандовом платье-футляре и с прической невообразимой высоты готовилась к прощальной вечеринке Финли. Она сделала все, чтобы эти двое ею гордились. Именно поэтому ее так глубоко ранило отцовское пренебрежение к ее службе. Но то были желания девочки. Теперь она взрослая женщина.

— Я люблю вас, — сказала она.

Любовь — начало и конец любого жизненного пути. Все твое путешествие пролегает между ними.

Мама заметно побледнела.

— Фрэнсис…

— Не пугайся, — сказала Фрэнки скорее себе, чем матери, которая явно готовилась к худшему. И глубоко вдохнула. — В последние месяцы я много думала. Много работала, чтобы стать честной с собой и трезво посмотреть на свою жизнь. Может, до конца у меня так и не получилось, может, не получится никогда, но я увидела достаточно. Мне нужно найти себя и понять, кем я хочу быть.

— Ты сможешь восстановить лицензию. Генри сказал, что напишет рекомендательное письмо. Нужно только начать процесс, — сказала мама. — Водительские права тебе уже вернули.

— Знаю. Надеюсь, когда-нибудь я и правда снова буду медсестрой, но нужно быть готовой ко всему, лицензию могут и не вернуть.

— Что ты пытаешься сказать, Фрэнки? — спросил папа.

— Я уезжаю.

— Что? — воскликнула мама. — Зачем? Здесь у тебя есть все, что нужно.

— Как ты сможешь себя обеспечивать? — спросил папа. — Без медицинской лицензии.

Фрэнки задавала себе тот же вопрос. Она никогда не платила аренду, не искала дом, не жила самостоятельно. Покинув родителей, она прямиком отправилась в бараки Вьетнама. Когда она решила все бросить, ее выручили Барб и Этель, дали ей жилье. Пока она проходила лечение, отец нанял адвоката, который добился, чтобы «вождение в нетрезвом виде» заменили «опасным вождением», и ей вернули водительские права. У нее даже собственной банковской карты никогда не было.

— Я не знаю, куда поеду и что найду. Но это нормально. Когда оставляешь семью и идешь на поиски себя, нормально чувствовать страх.

— Ах… — потрясенно выдохнула мама.

— Мне нужна тишина, — продолжала Фрэнки. — Все стало таким… громким после Вьетнама. Даже раньше, со смерти Финли. Я хочу жить в месте, где буду слышать лишь шелест листьев на ветру и вой койота. В месте, где я бы сосредоточилась на себе. Окрепла. Я хочу завести собаку или даже лошадь. Хочу дышать полной грудью. Спасибо вам за мой милый коттедж. Я бы хотела продать его и на эти деньги начать все заново.

Какое-то время родители молча смотрели на нее.

— Мы будем волноваться, — наконец сказала мама.

За это Фрэнки ее и любила.

— В этот раз я не ухожу на войну, — улыбнулась она. — Я вернусь. И вы сможете навещать меня, где бы я ни остановилась.

Жарким днем в конце августа Фрэнки сложила вещи в отремонтированный «мустанг», зашла в бунгало и положила ключи на кухонный столик. Она оглядела пустые комнаты. Будет прекрасно, если этот дом купит молодая семья, вырастит здесь детей, которым будет так же хорошо и свободно, как когда-то было ей и Финли. Они полюбят подвесные качели, которые сделал Генри, будут устраивать пляжные вечеринки на дни рождения.

Она в последний раз обошла дом, в последний раз закрыла входную дверь.

Рядом с «мустангом», скрестив руки, стояла Барб.

На газоне, возле ее ног, была воткнула табличка «Продается».

— Привет, — сказала Барб.

Фрэнки рассмеялась.

— Кто тебе позвонил? Мама? Генри? Вокруг одни стукачи.

— Угу. Ты же не думала, что я отпущу тебя на поиски новой жизни совсем одну?

— Ты замужем. У тебя пасынки. Ты совсем не обязана заполнять собой мою пустую жизнь.

Барб закатила глаза.

— Ты моя лучшая подруга, Фрэнки.

Так оно и было.

— Этель тоже хотела приехать, но она снова беременна. И ей прописали постельный режим. Она просила передать, что ее необъятный толстый дух с нами.

Мимо, звеня колокольчиками, проехал фургон мороженщика. Сейчас со всей округи набегут ребятишки. Фрэнки прикрыла глаза. На долю секунды ей снова стало десять, она пыталась поспеть за своим старшим братом, на их лица падал золотистый свет.

Фрэнки снова рассмеялась и обняла Барб, потом села на водительское сиденье и завела машину. По радио громко заиграла песня «Подсевший на чувства»[53].

Проехав несколько кварталов, Фрэнки притормозила.

У калитки, обнявшись, стояли родители и махали ей. Сколько они так простояли, чтобы мельком увидеть ее перед отъездом? За последний месяц они попрощались уже десятки раз десятками разных способов.

Фрэнки помахала и посигналила на прощанье — родителям, Коронадо, детству и Финли. Промчавшись по городу, «мустанг» въехал на мост, оставив позади гавань с ее многочисленными лодками. В зеркале заднего вида Коронадо был похож на райский остров с красивой открытки.

Не зная, куда заведет их дорога, Фрэнки и Барб ехали на север и слушали «Криденс», «Ванилла Фадж», «Крим», Дженис, «Битлз», «Энималс», Дилана и «Дорз».

Музыка Вьетнама.

Музыка их поколения.

В Дана-Пойнт Фрэнки свернула на шоссе номер один и поехала по побережью, слева простирался бесконечный Тихий океан. В Лонг-Бич случилась авария, поэтому она свернула на автостраду, затем еще на одну, меняя дороги по велению сердца.

Фрэнки позволила сложной сети калифорнийских дорог самой вести ее вперед. С новым ограничением скорости в пятьдесят миль в час ей приходилось постоянно поглядывать на спидометр.

Проехав центр Лос-Анджелеса с его граффити, бандами и решетками на окнах, они оказались на Сансет-стрип — в мире огней, рекламных щитов и музыкальных клубов.

Они проехали по всему великолепному калифорнийскому побережью и провели несколько ночей в долине Санта-Инес. Любуясь золотыми холмами, Фрэнки сказала:

— Мне нравятся открытые пространства, но хочется еще больше простора. И, может быть, лошадей.

— На север, — сказала Барб.

Так они принимали решения: на ходу, на поворотах, на дорогах, где собирались проехать и где оказывались случайно.

В Кармеле стоял слишком густой туман, в Сан-Франциско было чересчур многолюдно. И хотя дикие просторы Менсодино пришлись Фрэнки по душе, секвойи оказались для нее излишне высоки.

Дальше на север.

В Орегоне, с его сочной травой и чистым воздухом, все еще обитало слишком много людей, хотя городов было немного, да и располагались они далеко друг от друга.

Они объехали оживленный Сиэтл, и, услышав радиосообщение о пропавших студентках, свернули на восток — бесконечные пшеничные поля восточной части штата Вашингтон выглядели уныло и заброшенно.

Монтана.

Они заехали в городок Мизула, напевая «Время в бутылке». Монтана, «страна большого неба», полностью оправдывала свое название, такого прозрачного голубого неба Фрэнки не видела уже давно. Через пару миль после Мизулы открылся ошеломляющий вид: луга взбегали к высоким горам с заснеженными вершинами, рядом извивалась широкая голубая река Кларк-форк.

«Продается. 27 акров».

Они с Барб одновременно заметили табличку, прибитую к трухлявому покосившемуся столбу. А за столбом — бескрайнее зеленое поле, петля реки, обветшалый забор с колючей проволокой поверху и грунтовая дорога, которая вела к небольшой роще высоких деревьев.

— Как же красиво. — Фрэнки посмотрела на Барб.

— И в стороне от всего, — сказала Барб. — Девочка дышала бы здесь полной грудью.

Фрэнки свернула на грунтовку и нырнула в рощицу. За деревьями показалось еще одно сочно-зеленое поле, а на горизонте вершины гор упирались в голубое небо.

Через пыльное лобовое стекло Фрэнки увидела фермерский дом с заостренной крышей и круговой верандой, загоны для лошадей, большой, некогда красный амбар, которому хорошо бы поменять крышу. По обширному двору рассыпаны постройки поменьше, одни просились на слом, другие выглядели крепкими.

— Работы тут начать и кончить, — сказала Барб.

— К счастью, у меня есть опыт в строительстве. — Фрэнки улыбнулась. — Мы с подругами как-то раз перестраивали домик для рабочих.

— Мы черт знает где.

— Посмотри на карту. Мизула совсем недалеко. Рядом больницы и колледж. Да, это место ближе к Чикаго, чем к Сан-Диего, но тут я точно найду группу анонимных алкоголиков и нового наставника.

— Ты уже все решила.

Фрэнки выключила радио.

Тишина.

Она посмотрела на Барб и улыбнулась.

— Да.

Глава тридцать пятая

Приглашение от двадцать восьмого августа пришло в запачканном белом конверте с вашингтонским штемпелем. На обратной стороне кто-то написал: «Сохраните дату».

Фрэнки удивилась своей первой реакции.

Злость.

Теперь мы возводим мемориалы погибшим?

Теперь? Спустя десять лет после того, как дорогие соотечественники бесцеремонно похоронили их и забыли?

Несмотря на упорную работу последние восемь лет, Фрэнки так до конца и не избавилась от чувства стыда за службу во Вьетнаме, которым ее наградили сограждане, не простила правительство за то, как оно обошлось с ветеранами, которые вернулись домой сломленные телом и духом. Но это было не все. В конце семидесятых, сидя в своей гостиной, Фрэнки наткнулась на телепередачу, где ветеран Вьетнама рассказывал, что «Агент Оранж» вызвал у него (и многих других) рак. «Во Вьетнаме я умер, просто не знал этого», — сказал он. Вскоре мир узнал, что гербициды приводят к выкидышам и врожденным патологиям. Возможно, именно это стало причиной выкидыша у Фрэнки.

Вот как о ней позаботилось ее собственное правительство. Если бы политики в Вашингтоне построили этот мемориал в качестве извинений перед военнослужащими — мужчинами и женщинами, — перед их семьями, тогда, может, Фрэнки чувствовала бы себя по-другому. Но нет. Правительство не собиралось чествовать ветеранов Вьетнама. Ветеранам пришлось делать это самим — тем, кто остался.

Она услышала, как сзади подошла Донна. Остановилась.

Донна работала на ранчо уже больше семи лет. Фрэнки отлично помнила тот холодный день, когда Донна постучала в дверь. Крашеные черные волосы, торчащие в разные стороны, бледная испитая кожа, хриплый и тихий голос. «Я медсестра, — сказала она. — Кучи, шестьдесят восьмой. Мне рассказали про тебя в комитете по делам ветеранов. Я не могу…»

Спать, закончила тогда про себя Фрэнки. И все. Этого было достаточно. Они обе все поняли. Она взяла Донну за руку и провела в дом. Они сели у камина на раскладные стулья и начали говорить.

Групповая терапия — так это называла Джилл из медицинского центра. Порой это дает понять, что ты не один. Они были там друг для друга, она и Донна, держали друг друга на плаву. Донна убедила Фрэнки, что пора побороться за медицинскую лицензию, и эта борьба во многом ей помогла. Когда Фрэнки снова разрешили быть медсестрой, она уже достаточно окрепла.

Так началось ранчо. Они с Донной объединили усилия и стали отстраивать дом на деньги, вырученные от продажи бунгало в Коронадо.

Они вдвоем устроились в местную больницу в Мизуле. После работы Фрэнки стала посещать вечерние курсы по клинической психологии в колледже, и через год Донна сделала то же самое. В свободное от учебы и работы время они ремонтировали и перестраивали ранчо, но никогда не пропускали встречи анонимных алкоголиков.

В то первое лето к Фрэнки приехали друзья и родители, чтобы помочь ей обустроиться. Мама и папа, Барб, Джери и их подросшие близнецы, Этель и Ной с двумя детьми, Генри с Натали и их шумные мальчики. Они разместились в доме и палатках во дворе. Днем все вместе работали, а вечером садились у огня, разговаривали, смеялись и вспоминали.

После окончания колледжа и получения магистерской степени Фрэнки и Донна начали расклеивать объявления рядом с Управлением по делам ветеранов. Всем женщинам, служившим во Вьетнаме. Мы пережили войну. Переживем и это. Присоединяйтесь.

Вскоре на пороге ранчо появилась Джанет — лицо серое от застарелых синяков, смех готов в любую секунду сорваться на плач. Джанет провела с ними почти год.

С этого момента ранчо начали называть «Последним хорошим местом», оно стало настоящим прибежищем для женщин-ветеранов Вьетнама. Они появлялись, жили сколько им требовалось и двигались дальше. А по их следам приходили другие женщины. После них оставались мольберты, картины, спицы и клубки шерсти, рассказы, мемуары и музыкальные инструменты. Днем они работали: сколачивали доски, красили стены, кормили лошадей, дергали сорняки. Делали все, что было нужно по хозяйству.

Сначала они учились дышать, затем разговаривать, а потом, если все шло хорошо, они учились надеяться. Фрэнки показывала им, что слова несут исцеление, а тишина — радость. Достичь покоя или хотя бы чего-то похожего было гораздо сложнее.

Помогая всем этим женщинам, Фрэнки неожиданно для самой себя вернула в свою жизнь страсть и самоуважение. Она полюбила это место, полюбила жизнь, которую обрела в этой глуши, она любила женщин, что приходили за помощью и помогали ей в ответ. Каждое утро она просыпалась с надеждой. И каждое лето на ранчо приезжали родители и друзья, чтобы провести тут свой отпуск. Для них это место тоже стало прибежищем.

— Группа готова.

Фрэнки кивнула и посмотрела на серебристый браслет — она до сих пор носила его в память о военнопленном, который никогда не вернется домой.

Донна подошла к ней. За годы совместной работы обе прибавили в весе и окрепли, да и как иначе, если вбиваешь столбы для ограды, таскаешь тюки сена, запрягаешь лошадей. Обе постоянно ходили в джинсах, ковбойских сапогах и фланелевых рубашках — никакие подплечники и строгие костюмы до этой части Монтаны не добрались.

— Все только и говорят о мемориале, — сказала Донна. — Многим пришли приглашения.

— Ага, — кивнула Фрэнки.

— Тут есть над чем подумать.

Они стояли у кухонного окна и смотрели на осенние поля. Каждая знала, о чем думает другая, они уже сто раз говорили об этом.

Фрэнки взяла кружку с кофе и вышла из кухни, за ее спиной послышался стук — Донна ссыпала в кастрюлю фасоль, чтобы замочить перед готовкой.

На улице царило буйство осенних красок, на острых пиках далеких гор лежали тяжелые шапки снега. Лыжный сезон в этом году начнется рано. Река Кларк-форк извивалась меж желтых полей ярко синей лентой, бурлила и пенилась на отполированных валунах, ее журчание звучало детским смехом.

Теперь ранчо «Последнее хорошее место» было не узнать, — вместо покосившейся постройки появился беленый фермерский дом с тремя спальнями и двумя ванными. Вся мебель была подержанная, что-то купили на барахолках, а что-то переслала мама после продажи бунгало.

Многие из постоялиц преодолевали боль, рисуя картины прямо на стенах — что-то вроде граффити. Одна из стен — Фрэнки называла ее стеной героев — была полностью покрыта фотографиями женщин, которые прошли через ранчо, и их друзей-сослуживцев. К сосновой обшивке приколоты сотни фотографий. В центре — снимок Барб, Этель и Фрэнки, они стоят перед офицерским клубом в Тридцать шестом эвакогоспитале. А сверху, над фотографиями, большие буквы: ЖЕНЩИНЫ.

В трех отремонтированных домиках, прежде служивших жильем работникам, поставили двухъярусные кровати и письменные столы. А четвертый переделали — душевые, умывальники и туалеты.

Амбар еще не успели полностью привести в порядок, но крышу заменили, и в стойлах теперь пофыркивали семь лошадей. Фрэнки по себе знала, что уход за животными и верховая езда целительны.

На покрытом соломой полу амбара полукругом стояли шесть раскладных стульев.

Этим холодным утром четыре из них были заняты.

Фрэнки взяла свой стул и придвинулась ближе к центру полукруга.

Женщины смотрели на нее. Одна — отрешенно, другая — со злостью, третья — без особого интереса, четвертая тихонько плакала.

— Я получила приглашение на встречу сослуживцев Тридцать шестого госпиталя, — сказала Фрэнки. — Она приурочена к открытию мемориала ветеранам Вьетнама. Наверняка кто-то из вас тоже получил приглашение.

— Ха, — усмехнулась Гвин. Ее можно было принять за старуху, хотя лет ей было не так уж и много. Глаза ее потемнели от злости. — Будто я хочу что-то там вспоминать. Да я трачу полдня, чтобы забыть.

— А я поеду, — сказала заплаканная Лиз. — Я хочу почтить память павших. Этот мемориал важен, Гвин.

— Слишком мало, слишком поздно, — отрезала Марси, которая сидела, уперев локти в колени. Это был ее первый день на ранчо, и настроена она была скептически.

— С меня хватит Вьетнама, Лиз, — сказала Гвин. — Сначала все в один голос просили забыть. Отпустить. А теперь, значит, мне предлагают откатиться назад? Ну уж нет. Ни за что. Я никуда не еду.

— И очень разочаруешь своих сослуживцев, — сказала Рамона.

— Мне не впервой, — буркнула Гвин. — После возвращения я разочаровываю буквально каждого, кого встречаю.

Фрэнки слышала эти слова от каждой женщины, которая приезжала на ранчо в попытке оправиться от ран, нанесенных войной. Она знала, что им нужно услышать.

— Знаете, я ведь не боялась идти на войну, хотя стоило бы. Теперь же я боюсь идти к мемориалу, хотя в этом нет ничего страшного. Люди заставляли нас думать, что мы сделали что-то плохое, что-то постыдное. О нас забыли. Забыли обо всех ветеранах Вьетнама. Но особенно о женщинах.

Все закивали.

— Я часто спрашиваю себя, смогла бы я снова это сделать, смогла бы снова записаться в армию? Осталась ли во мне хоть часть той мечтательной девушки, которая рвалась служить своей стране? — Фрэнки оглядела сидящих перед ней женщин. — Думаю, я бы сделала это, даже зная, что мне предстоит. В каком-то смысле те два года на войне были лучшими в моей жизни.

— И худшими, — сказала Гвин.

Злость в глазах Гвин напомнила Фрэнки, каково было там, во Вьетнаме.

— И худшими, — согласилась она, — ты права, Гвин. Но не думаю, что чье-то возможное разочарование — повод не ехать на эту акцию. Многие из нас слишком долго зависели от мнения других людей. Мы должны делать то, что нужно нам. Ведь мы так долго молчали, так долго оставались в тени.

— Все это для мужчин, — сказала Гвин. — Я вроде рассказывала, как в Далласе пыталась записаться на групповую терапию для ветеранов Вьетнама? Всегда одно и то же. «Это не для вас. Вы женщина. Во Вьетнаме не было женщин».

Женщины опять закивали.

— Нам не ставят памятники, — сказала Гвин.

— Но боль у нас та же, что и у мужчин. Мы так же боремся с отголосками войны уже целое десятилетие. Пытаемся оставить все позади. Знаю, новость про «Агент Оранж» вскрыла старые раны, — сказала Фрэнки.

Эта тема поднималась в их кругу постоянно.

— У меня было четыре выкидыша. — Глаза Лиз снова наполнились слезами. — Ребенок мог спасти меня, мог спасти каждую из нас. Эту хрень распыляли прямо у нас под носом, нас всех медленно убивали.

— Иногда мне кажется, что умереть было бы проще, чем выносить эту жизнь, — сказала Гвин. — Возможно, у всех нас будет рак.

Фрэнки вглядывалась в лица женщин, каждую терзала своя боль.

— Кто из вас пытался покончить с собой? — спросила она.

Этот табуированный вопрос она задавала каждой новой группе.

— Я думала, так будет лучше… просто исчезнуть, — ответила Гвин.

— Это очень храбрые слова, Гвин, но мы и так знаем, что ты храбрая. Вы все храбрые. И очень сильные.

— Когда-то я и правда такой была, — сказала Лиз.

— Ты и сейчас такая. Сидишь в амбаре, пропахшем навозом, в богом забытой дыре, и делишься ужасными и очень личными вещами с незнакомцами. — Фрэнки на миг замолчала. — Но разве мы незнакомцы? Мы женщины, которые пошли на войну, мы медсестры Вьетнама, которым дома пришлось молчать. Мы потеряли себя, забыли, кем хотели быть. Но я — доказательство того, что все может измениться к лучшему. Вы можете измениться. Все начинается здесь. На этих стульях мы напоминаем себе и друг другу, что мы не одни.

13 ноября 1982 года Фрэнки проснулась в дешевом мотеле задолго до того, как над Вашингтоном взошло солнце.

Сегодня ночью ей не спалось. Если бы она все еще пила, точно бы плеснула себе чего покрепче. Ей почти хотелось снова начать курить, нужно было чем-то занять руки. Еще не было пяти утра. Она встала, вытащила из шкафа старую дорожную сумку. Для этой поездки она могла бы купить новый чемодан, но старая сумка, казалось, больше подходила случаю. Она была с ней с самого начала, с Вьетнама, и должна быть рядом сейчас.

Сумка глухо приземлилась на вытертый ворсистый ковер. Фрэнки включила прикроватную лампу, опустилась на колени и расстегнула сумку.

Все те же знакомые запахи: пот, кровь, грязь, сигареты и рыба. Вьетнам.

Не пей воду из-под крана.

Я новенькая.

Да неужели.

А это мы, возвращаем должок.

Сверху лежал полароидный снимок, сделанный в офицерском клубе. Этель, Барб и Фрэнки в шортах, футболках и армейских ботинках. Джейми одной рукой обнимает Фрэнки за талию, а другой держит банку с пивом. На следующем фото они с Джейми танцуют, оба потные и счастливые, а вот снимок, где парни, щурясь от солнца, играют в волейбол, девушки сидят рядом и наблюдают, еще на одном снимке Гэп с гитарой.

Только посмотрите на эти улыбки.

Хорошее время. Оно у них тоже было.

Фрэнки вытащила старую армейскую панаму и еще глубже погрузилась в воспоминания. Она снова была там, где носила эту панаму, вспомнила, как придерживала ее, залезая в вертолет, чтобы не сорвал ветер. Панаму украшали десятки значков и нашивок, которые Фрэнки дарили пациенты, — эмблемы взводов и эскадрилий, желтая рожица и пацифик. И когда она успела написать «Занимайтесь любовью, а не войной»? Она не помнила.

Фрэнки надевала панаму на выезды в деревни и во время полетов в Лонгбьен, носила ее на пляже и на отдыхе на Кауаи. В ней она раздавала конфеты детям в приюте, сидела в кузове военного грузовика, подпрыгивая на кочках красных дорог и купаясь в потоках грязи.

Эту панаму она наденет и сегодня.

Этот драгоценный сувенир больше не нужно прятать в шкафу, не нужно пытаться забыть женщину, которая эту панаму носила. Больше вообще ничего не нужно прятать.

Фрэнки достала жетоны, взяла их в руки впервые за много лет и удивилась, какие они на самом деле легкие. Раньше они казались тяжелее. Она вспомнила окровавленные жетоны, которые когда-то держала в руках, пытаясь разобрать имя раненого, его группу крови и религию.

Одни женщины собирали бисер, другие в это же время — солдатские жетоны.

Она вытащила стопку полароидных снимков, которые привезла с собой, и вспомнила, как год назад они сидели с мамой на ранчо у костра, над головой сияли звезды, и мама вдруг попросила показать ей эти блеклые изображения — медсестры, доктора, солдаты, вьетнамские дети, ведущие буйвола вдоль дороги, буйные джунгли, слепяще белые пляжи, старики на рисовых полях. Тогда мама почти ничего не сказала, просто внимательно слушала ее рассказы несколько часов подряд.

А вот ее последний дневник. Первый она начала вести еще во время реабилитации — на этом настаивал Генри. Много лет назад яростным черным маркером она написала первое предложение: «Как я до этого докатилась? Какой позор».

За годы она исписала сотни страниц. Сначала это была хроника ее страданий, потом — выздоровления, а теперь, в Монтане, на земле, где Фрэнки обрела себя, обрела призвание и страсть, дневник стал хроникой ее жизни. У нее не было детей и уже, наверное, никогда не будет, но у нее было ранчо, были женщины, что приходили за помощью. У нее были друзья, была семья и цель. Она жила яркой и полной жизнью, о которой они с братом всегда мечтали.

Фрэнки открыла дневник на пустой странице, поставила дату и написала:

В дверь постучали. Фрэнки не удивилась. Кто мог уснуть в такой день? Она встала и открыла дверь.

В слабом свете фонаря стояли Барб и Этель. На парковке позади них мигала неоновая вывеска: «Мест нет».

— Пахнет Вьетнамом, — сказала Этель. — Зря ты не дала мне заплатить за номер получше.

— Это все ее дурацкая дорожная сумка, — сказала Барб.

— Мне теперь приходится экономить, — ответила Фрэнки.

Они вышли из номера — все трое в пижамах — и спустились к овальному бассейну, который явно нуждался в чистке. От воды под светом фонарей исходило голубое сияние. Неподалеку, словно маленькая пчела, тихо жужжала неоновая вывеска.

— Всего шесть баксов — и ты в отеле с бассейном, — сказала Барб, садясь на скрипучий шезлонг.

— Может, за семь они его даже почистят. — Этель села рядом.

— Лучше бы постирали простыни, — сказала Барб.

— Ну же, хватит жаловаться. Мы ведь уже тут. — Фрэнки растянулась на шезлонге между ними.

— Вчера мне снилась наша первая ночь в Семьдесят первом. — Барб закурила. — Я не вспоминала ее уже много лет.

— Мне недавно приснилось первое дежурство, когда привезли детей из приюта с ожогами от напалма, — сказала Этель.

Фрэнки смотрела на грязную воду в бассейне, огороженном металлической сеткой. Ей тоже снились такие кошмары, она тоже вскакивала среди ночи с бешено колотящимся сердцем, но еще ей снились водные лыжи на реке Сайгон, вой Койота, танцы под Doors с подругами. Она с удивлением осознала, что вспоминает и Рая, — впервые за много лет — и неожиданно поняла, что он совсем ее не тревожит. Осталось лишь выцветшее, заплатанное сожаление.

— Сегодня будет полная неразбериха, — сказала Этель. — Съедется тьма народу.

— Уж надеемся, — отозвалась Барб.

Они волновались, гадали, как все пройдет. Мемориал, посвященный войне, о которой никто не хотел вспоминать.

— Мы здесь, — сказала Фрэнки. — Для меня этого достаточно.

Даже после стольких лет упорной работы над собой Фрэнки все равно боялась встречи с Вьетнамом, боялась столкнуться лицом к лицу со всем тем, что она там потеряла.

Этим утром, надев старую форму, она внимательно посмотрела в зеркало и вдруг увидела в отражении молодую себя. К воротничку она прикрепила значок Корпуса армейский медсестер.

С Барб и Этель они встретились рядом с мотелем, когда солнце уже встало. Их дети и мужья собирались приехать сразу к мемориалу. А утро — только для них троих.

Все были в форме, холщовых панамах и армейских ботинках.

— Пусть только попробуют сказать, что во Вьетнаме не было женщин, — ухмыльнулась Барб.

Облака белой пеленой накрыли город. Свежий холодный воздух напоминал о приближающейся зиме.

Здесь, на этой огороженной улице, постепенно собирались вьетнамские ветераны — тысячи мужчин в парадной и полевой форме, в кожаных куртках с военными нашивками на рукавах, в рваных джинсах. На колясках и с костылями, слепые и зрячие. Впервые за десять лет тысячи и тысячи ветеранов Вьетнама съехались в одно место. Казалось, сам воздух пропитан чувством единства. Люди хлопали друг друга по плечу, смеялись и обнимались.

— Братья! Отдадим же дань уважения! — прокричал кто-то в мегафон, и хаотичная толпа начала выстраиваться в колонну.

Фрэнки, Этель и Барб присоединились к мужчинам.

Кто-то запел «Америка прекрасна»[54], остальные подхватили — сначала неуверенно, потом более решительно. Голоса звучали все громче. Стань океанам берегом из братства и добра. Фрэнки слышала, как рядом громко поют ее подруги. Зрители, стоявшие на тротуаре вдоль улицы, аплодировали.

Как только колонна подошла к Национальной аллее, пение смолкло, хотя никто специально не призывал к тишине. Никаких песен. Никаких разговоров. И даже никаких покашливаний. Они просто шли — вместе, все эти люди, что сражались на ненавистной войне, люди, которых не принимали дома и которые до сих пор не понимали, как относиться ко всему, что с ними было. Над головой летели вертолеты. Фрэнки искала в толпе других женщин — медсестер и Пончиковых кукол, но кроме них с Барб и Этель женщин тут не было.

На аллее стояли три красные пожарные машины, прохладный ветер развевал над ними американский флаг. На траве перед Отражающим бассейном в ожидании ветеранов собрались их близкие — родственники, дети на плечах у родителей, матери с фотографиями погибших сыновей. Лаяли собаки и плакали малыши. Над головами пролетели пять истребителей, один отделился от группы — фигура высшего пилотажа в память о погибших.

Такого приема этим людям еще не устраивали.

Ветераны постепенно рассеивались — присоединялись к семьям, здоровались со старыми друзьями, которых не видели много лет.

— Пойдем. — Барб потянула Фрэнки за руку.

Фрэнки помотала головой:

— Идите, девочки. Вы должны быть со своими семьями. Мы встретимся позже.

— Ты хочешь быть одна? — спросила Этель.

«Я и так одна», — хотела ответить Фрэнки, но вместо этого повторила:

— Идите.

Подруги ушли, и Фрэнки стала пробиваться сквозь толпу.

И наконец — Стена. Над зеленой травой возвышался черный гранит, в полированном камне отражалось людское мельтешение. Возле мемориала замер почетный караул.

У Фрэнки перехватило дыхание. Даже издалека ей был виден нескончаемый список имен. Больше пятидесяти восьми тысяч человек.

Целое поколение мужчин.

И восемь женщин. Все медсестры.

Имена павших.

Кто-то постучал по микрофону, тот пронзительно заскрипел и привлек внимание толпы.

Раздался мужской голос:

— Та жертва, которую павшие принесли во время службы, велика и неоспорима… Стоя здесь, перед монументом, в отражении этого темного зеркала мы видим возможность отпустить боль, горе, обиду, печаль и вину…

Мужчина говорил о мире, который отвергал вернувшихся солдат, о том, что американцы встретили их равнодушием, не проявив и намека на уважение к тому, через что они прошли. Закончил он словами, которых Фрэнки и остальные ветераны ждали все эти годы:

— Добро пожаловать домой и спасибо вам!

Солдат рядом с Фрэнки заплакал.

Собравшиеся запели «Боже, благослови Америку».

К ним присоединились голоса других — родных, просто зрителей.

Когда последние слова песни затихли, мужчина у микрофона снова заговорил:

— Леди и джентльмены, Мемориал памяти ветеранов Вьетнама торжественно открыт.

Толпа разразилась криками, раздались аплодисменты.

На трибуну поднялся кто-то еще. Седой ветеран в выцветшей форме.

— Спасибо, что наконец вспомнили о нас.

Сквозь толпу проталкивались журналисты и операторы в поисках материала для вечерних новостей.

Фрэнки прошла вперед по покатой лужайке. Она увидела женщину с фотографией погибшего мужчины, рядом стоял подросток в великоватой, явно отцовской форме.

Приближаясь к черной гранитной стене, в именах павших солдат Фрэнки видела собственное отражение — худая длинноволосая женщина в форме и холщовой панаме.

— Фрэнсис.

Она обернулась и увидела родителей.

— Вы приехали! — воскликнула Фрэнки.

Мама прижимала к груди фотографию Финли. Папа крепко держал жену за руку.

— Я хотела увидеть его имя, — тихо сказала мама. — Имя моего сына. Он хотел бы, чтобы я пришла.

Втроем они приблизились к стене, стали вглядываться в имена и даты.

Вот.

Фрэнки дотронулась до гранита — к ее удивлению, камень оказался теплым. Она погладила выгравированные буквы, вспоминая смех брата, вспоминая, как он дразнил ее, как рассказывал сказки перед сном.

Я стану великим американским писателем… Сюда, Фрэнки. Твоя волна. Греби сильнее. Ты поймаешь ее.

— Привет, Фин, — сказала она.

Было приятно думать о нем, о том, каким он был, каким остался в ее памяти. Думать не как о военной потере, но как о любимом брате. Все эти годы она вспоминала лишь его смерть, но теперь, у этой стены, она думала о его жизни.

Она услышала, как рядом плачет мама, — от этих тихих всхлипываний на глазах у Фрэнки тоже выступили слезы.

— Он здесь, — прошептала Фрэнки. — Я его чувствую.

— Я всегда его чувствую, — отозвалась мама, голос ее был полон печали.

Отец стоял рядом, напряженный, окаменевший, со стиснутыми челюстями, даже здесь он боялся показать свое горе.

— Мэм?

Фрэнки почувствовала чью-то руку на плече.

— Мэм.

Она повернулась.

Мужчина примерно ее возраста, с бакенбардами и растрепанной бородой. На нем была рваная, выцветшая форма. Он сдернул с головы панаму с нашивками Сто первой воздушно-десантной дивизии.

— Мэм, вы были там медсестрой?

Фрэнки чуть не спросила, откуда он узнал, но сообразила, что на ней форма, а на груди — крылатый армейский значок.

— Да, — ответила она, всматриваясь в лицо мужчины и пытаясь вспомнить его.

Может, она держала его за руку, может, писала за него письмо, фотографировалась с ним или подавала воду? Она не помнила.

— Фрэнки, ты… — заговорил отец.

Она подняла руку, останавливая его. И он впервые ее послушался.

Солдат пожал ей руку, глядя прямо в глаза. Стоя здесь, на Национальной аллее, рядом с отполированной черной стеной, они ощущали одно — ужас, горе, боль, гордость и вину. Она подумала: «Вот мы и здесь, впервые после войны, все вместе».

— Спасибо вам, мэм, — сказал солдат.

Фрэнки кивнула.

Она чувствовала на себе взгляд отца. Повернулась к нему и увидела слезы в его глазах.

— Финли нравилась его служба, папа. Он постоянно писал мне об этом. Он был на своем месте. Ты не должен себя винить.

— Думаешь, я виню себя за то, что отправил сына на войну? Да, виню. И мне с этим жить. — Он с трудом сглотнул. — Но еще больше я виню себя за то, как обошелся с дочерью после ее службы.

Фрэнки резко втянула воздух. Как долго она ждала этих слов!

— Ты настоящий герой, Фрэнки, ведь так? — По щекам его поползли слезы.

— Герой или нет, но да, папа, я служила своей стране.

— Я люблю тебя, бусинка, — сказал он хрипло. — Прости меня.

Бусинка.

Боже, он не называл ее так уже много лет.

Фрэнки смотрела, как он плачет, ей хотелось подобрать верные слова, но ничего не приходило на ум. Наверное, в этом и состояла жизнь — все рушилось в одночасье и однажды так же быстро вставало на свои места. Как с этим справляться, она не знала. Но она знала, как выглядит любовь, и эта любовь была сейчас перед ней.

— Я ничего не знаю о героизме, но много раз его видела. И… — Она сделала глубокий вдох. — Я горжусь своей службой, папа. Этой войны не должно было быть, и мы ее проиграли, но я все равно горжусь тем, что делала.

Отец кивнул. Она понимала, что он хочет услышать больше, возможно, ему хотелось получить ее прощение, но для этого еще будет время.

Здесь. Сейчас. Было ее время. Ее черед. Ее воспоминания.

Оставив родителей рядом с именем Финли, Фрэнки двинулась дальше вдоль стены, она искала 1967–1969 годы, смотрела на цветы, фотографии, выпускные альбомы, которые люди оставили на траве у стены.

Она медленно шла вдоль стены, ища имя Джеймисона Каллахана…

— Макграт.

Фрэнки остановилась.

Он стоял прямо перед ней. Высокий, седой, с грубым шрамом на половину лица, с протезом, прикрытым широкой штаниной.

— Джейми?!

Он обнял ее.

— Макграт, — прошептал он ей в ухо.

Она снова стала Макграт, и вот так просто, слыша его голос, чувствуя его дыхание на шее, она будто вернулась в офицерский клуб: у входа стучат занавески из бусин, играют «Битлз», Джейми приглашает ее на танец.

— Джейми, — прошептала она. — Как…

Он сунул руку в карман и вытащил маленький серый камень.

Камень, который подарил ей вьетнамский мальчик. Камень, который она положила в сумку Джейми много лет назад.

— Это был настоящий ад, и дома оказалось еще хуже, — тихо сказал он, — но ты помогла мне это пережить, Макграт. Только вспоминая тебя, я мог жить дальше.

— Я видела, как ты умер.

— Я умирал много раз. Но меня все время вытаскивали обратно. Я был совсем плох. Мои раны… Боже, только посмотри на меня…

— Ты прекрасен, как и всегда, — сказала Фрэнки, не в силах отвести от него взгляд.

— Моя бывшая жена с тобой бы поспорила.

— Ты не…

— Это длинная и печальная история с хорошим концом для нас обоих. Мы долго жили вместе. У нас родился еще один ребенок. Девочка. Сейчас ей девять, настоящий ураган. — Он посмотрел ей в глаза: — Ее зовут Фрэнсис.

Фрэнки не знала, что ответить. Даже дышать было трудно.

— А ты? — спросил он и попытался улыбнуться. — Замужем? Дети есть?

— Нет, — сказала Фрэнки. — Замужем не была. Детей нет.

— Мне жаль, — тихо сказал он.

Джейми как никто другой знал, как она хотела такой жизни.

— Все в порядке. Я счастлива.

Она подняла глаза. На его лице она увидела следы того, что ему пришлось пережить: грубый шрам, пересекавший подбородок, складка кожи вместо уха, печаль в глазах. Светлые волосы поседели — напоминание, что они оба уже не молоды, что шрамы остались у обоих. Раны внутри и снаружи.

— Господи, как же я скучал. — Голос прозвучал хрипло, надтреснуто.

— Я тоже очень скучала, — сказала Фрэнки. — Ты мог найти меня.

— Я был не готов. Все никак не мог прийти в себя.

— Да, — сказала Фрэнки. — Я тоже.

— Но теперь мы здесь. Ты и я, Макграт. Наконец-то вместе.

Он улыбнулся, и она снова почувствовала себя юной. На миг время остановилось. Они были просто Фрэнки и Джейми, держась за руки, шли по лагерю, делили жизнь на двоих, вместе смеялись и плакали, они любили друг друга.

Она почувствовала влагу на щеках.

Джейми сделал шаг и пошатнулся. Она подхватила его.

— Я держу, — сказала она, слова эхом донеслись из далекого прошлого.

Она столько всего должна ему сказать, столько слов, которые она собрала и сохранила в памяти, слов, которые она мечтала произнести, но для этого еще будет время — время для них двоих. А сейчас достаточно просто быть здесь и держать его за руку. Более чем достаточно.

Это было чудо.

После стольких лет, после боли, разочарований и потерь они здесь, она и Джейми, тысячи таких, как они. Истерзанные, на колясках и с костылями, но все еще живые. Все мы. Снова вместе. У стены, где высечены имена павших.

Вместе.

Выжившие.

Они слишком долго молчали, слишком долго были забыты, особенно женщины.

Только вспоминая тебя, я мог жить дальше.

Вот в чем важность воспоминаний. И теперь она знала: невозможно просто забыть войну и прошлое, невозможно двигаться дальше, закрывая глаза на всю эту боль.

Однажды она найдет способ рассказать стране о своих сестрах — женщинах, с которыми она служила. Ради всех погибших медсестер, ради их детей, ради женщин, которые последуют по этому пути после них.

Все началось здесь. Сейчас. Никто больше не молчал, они вместе стояли в лучах осеннего солнца, призывая к честности. Они наконец-то гордились собой.

Женщинам есть что сказать, даже если мир не готов услышать их историю — историю, которая начиналась с трех простых слов.

Мы там были.

^{Мемориал женщинам Вьетнама, Вашингтон, округ Колумбия}

^{© 1993, Eastern National, скульптор Гленна Гудакр. Фото: Грег Стэйли}

Послесловие

Эта книга — плод настоящей любви, она созревала долгие годы. Идея романа пришла ко мне еще в 1997 году, но тогда я была слишком молода. Как писательница я не была готова к столь важной, серьезной теме. Мне не хватало опыта и зрелости, чтобы правильно изложить свою точку зрения. Прошло больше двух десятилетий, прежде чем я вернулась к осмыслению Вьетнамской войны.

Хотя во время Вьетнама я была ребенком — училась в школе, — я очень хорошо его помню: протесты, мрачные военные сводки в новостях, списки все новых и новых жертв. Я хорошо помню, как к ветеранам (многие были отцами моих друзей) относились после возвращения. Все это произвело на меня неизгладимое впечатление.

Меня очень вдохновляли рассказы женщин, служивших во Вьетнаме. К сожалению, большинство этих по-настоящему героических историй незаслуженно забыты и обделены вниманием.

Об их службе мы знаем и помним непростительно мало. Мы не знаем даже точного числа женщин, что служили во Вьетнаме. Согласно заявлениям Мемориального фонда женщин Вьетнама, во время войны на территории Вьетнама находилось около 10 000 американских женщин-военнослужащих. Большинство из них служили медсестрами в сухопутных войсках, военно-воздушных и военно-морских силах, но были среди них и врачи, и авиадиспетчеры, и разведчики. Женщины часто приезжали во Вьетнам в качестве журналистов, многие работали в Красном Кресте, в Объединенных организациях обслуживания вооруженных сил, в Американском комитете Друзей на службе обществу, в Католической службе помощи и других гуманитарных организациях.

Истории и рассказы этих удивительных женщин о войне и о возвращении в Соединенные Штаты стали для меня настоящим откровением. В памяти многих женщин навсегда отпечаталась фраза: «Во Вьетнаме не было женщин». Для меня большая честь рассказать их историю.

Благодарности

Эта книга не появилась бы на свет без помощи, участия, честности и поддержки капитана Дайан Карлсон Эванс, бывшей медсестры сухопутных войск, служившей во Вьетнаме. Она основала Мемориальный фонд женщин Вьетнама и посвятила большую часть послевоенной жизни сохранению памяти своих сестер-ветеранов. В книге Healing Wounds, написанной совместно с Бобом Уэлчем, Дайан честно и открыто рассказывает о своем военном опыте, эта книга стала для меня большим подспорьем. Выражаю Дайан свою безграничную благодарность. Вы настоящая вдохновительница.

Также хочу выразить благодарность отставному полковнику Дугласу Муру, пилоту санитарного вертолета, обладателю креста «За выдающиеся заслуги», которым он был награжден за службу во Вьетнаме. Дуглас совершил 1847 боевых вылетов, эвакуировал почти 3000 раненых, а в 2004 году его имя появилось в Галерее славы пилотов санитарных вертолетов. Спасибо вам за то, что нашли время прочитать и оценить первый черновик «Женщин», и спасибо за терпеливые ответы на мои бесконечные вопросы.

Спасибо Дебби Александре Мур, начальнику по вопросам отдыха военнослужащих специальных сухопутных войск во Вьетнаме 1968–1970 годов, за ее помощь и воспоминания.

Спасибо доктору Бет Паркс, которая служила операционной медсестрой седьмого хирургического отделения в Двенадцатом эвакуационном госпитале в Кути в 1966–1967 годах. Сейчас доктор Паркс — профессор на пенсии, авантюристка, писатель и фотограф. Она прочитала рукопись в рекордные сроки, поделилась личными фотографиями и воспоминаниями. Ее опыт и знания по-настоящему обогатили текст. Я буду вечно благодарна ей за помощь.

Я старалась сделать этот роман как можно более исторически достоверным. Сначала названия городов и госпиталей были вымышленными, так я надеялась предоставить себе большую свободу действий, но мои читатели-ветераны настояли на географической точности. Поэтому все упомянутые в романе госпитали и города настоящие, однако в угоду повествованию кое-где пришлось прибегнуть к художественным вольностям. Все ошибки и огрехи, разумеется, на моей совести.

Также я бы хотела поблагодарить Джеки Долат за честные воспоминания об обществе Анонимных алкоголиков и программах реабилитации в Южной Калифорнии семидесятых годов.

Как всегда, хочу сказать спасибо моей семье за постоянную поддержку и одобрение, особенно хочу поблагодарить моего мужа Бена, который безропотно путешествует, слушает и все еще терпит жену-писательницу, хотя та порой, даже сидя с ним за обеденным столом, находится далеко-далеко. Большое спасибо моей маме — память о тебе во время войны никогда не исчезнет. Спасибо за то, что твердо верила в правильные вещи. Папа, спасибо за твой дух авантюризма, за то, что показал мне мир за пределами собственного двора. Большое спасибо Дэбби Эдвардс Джон, мне не выразить словами, насколько я тебе благодарна. Спасибо моему сыну Такеру, я люблю тебя и очень горжусь. Спасибо Маккензи, Логану, Лукасу, Кэти, Кейли и Брейдену: любите и изучайте историю. Вы наше будущее.

И наконец, я бы хотела вспомнить человека, с которым мы никогда не встречались. Полковник Роберт Джон Уэлч, пилот военно-воздушных сил, был сбит во Вьетнаме и пропал без вести 16 января 1967 года. Полковник так и не вернулся домой. Я купила браслет с его именем, когда училась в начальной школе, и носила его много-много лет. Все эти годы мои мысли и молитвы были с его семьей.

«Соловей»

«С жизнью наедине»

«Четыре ветра»

«Зимний сад»

«Улица светлячков»

«Лети, светлячок»